Инспектор и «Соловей»

Посвящается 50-летию молдавской милиции

В предлагаемый читателям сборник вошли четыре рассказа. Автор книги — журналист, освещающий работу милиции на страницах газеты «Вечерний Кишинев». Он накопил богатый фактический материал о сотрудниках уголовного розыска, о раскрытых ими преступлениях. Два документальных рассказа, включенных в сборник, удостоены первых премий на республиканских конкурсах «Моя милиция».

Теперь о самих рассказах. Автор назвал их документальными. Такой жанр имеет право на жизнь. Они построены на фактическом материале, но в повествование привнесено и что-то авторское, событие проходит сквозь призму личного видения. И потому, порой обыденное для практических работников милиции происшествие под пером автора превращается в увлекательную историю. Но автор не ищет героических поступков своих героев — работников милиции. Напротив, он подчеркивает, что это повседневная их работа. Именно каждый день нужно проявлять мужество, обладать недюжинным умом, чтобы найти по едва заметным следам преступников.

Лейтмотив каждого рассказа: неотвратимость наказания. Как бы ни был хитер преступник, как бы ни заметал следы преступления — сотрудники уголовного розыска рано или поздно «выходят на него» и ему приходится держать ответ перед Законом.

Длительное время в Кишиневе орудовал неуловимый «потрошитель» сейфов. Проделав титаническую работу, инспектор уголовного розыска напал на след «медвежатника» и арестовал его. Эта операция легла в основу рассказа «Инспектор и «Соловей». Но автор на этом не закончил работу. На том же материале написан рассказ «Ошибка», являющийся продолжением первого. Легко прослеживается мысль о том, как одно, даже маленькое, преступление тянет за собой другое. В конце концов жизнь заставляет Калугина — преступника с многолетним «стажем» — понять, что он жестоко ошибся. Под старость наступает прозрение. Жизнь прожита напрасно. В этом ошибка. Но есть еще возможность уберечь других людей. И он обращается за помощью к своим «врагам» — работникам милиции.

Рассказ «Синяя куртка» ведется от имени заместителя начальника РОВД Ленинского района Кишинева. Сохранены подлинные фамилии действующих лиц. Но достоверность не только в этом. Достоверность — в описании кропотливого труда, направленного на раскрытие преступления.

Старшему инспектору уголовного розыска пришлось заняться поисками опасного преступника-рецидивиста, бежавшего из мест заключения. Хотя преступник был далеко от Молдавии, но его появления ждали. И здесь закончилось его турне. Этой операции посвящен рассказ «Побег».

Рассказы Г. Барбалата построены на запутанных ситуациях, острых конфликтах и поэтому читаются с интересом. Об этом свидетельствуют сотни читательских откликов, полученных редакцией газеты «Вечерний Кишинев». И мы надеемся, что этот сборник будет тепло встречен широким кругом читателей.

В. НИКОЛАЕВ,

полковник милиции,

начальник отдела политико-воспитательной работы МВД МССР

ИНСПЕКТОР И «СОЛОВЕЙ»

В доме шли последние приготовления к отъезду на море. Уложено в чемоданы все, что может понадобиться в отпуске. По квартире, не умолкая ни на минуту, носился пятилетний мальчуган и задавал один вопрос: когда приедет машина? Ему не терпелось быстрее отправиться на вокзал. После очередной пробежки на балкон он подошел к отцу и спросил:

— Если мы сегодня не уедем, лето кончится?

— Сынок, лето еще не кончится. Мы сегодня уедем. Давай посчитаем до десяти, и под балконом появится машина. Может быть, она даже посигналит нам.

— А шашечки на ней будут? — недоверчиво спросил мальчуган.

Он начал сбивчиво считать. Прошло несколько минут, и раздался резкий сигнал. Ребенок опрометью побежал на балкон и тут же вернулся:

— Она без шашек и там дядя милиционер, — разочарованно сказал он.

Отец и мать переглянулись и вышли на балкон. Во дворе действительно стояла знакомая машина из городского управления милиции. Улыбка моментально сбежала с лица хозяйки.

— Пропал отпуск, — помрачнела она. — Надо было вчера вечером уехать.

— Напрасно портишь себе настроение. Наверно, поручение, а может начальник решил нас проводить на вокзал…

Высокий, стройный человек уже выходил из машины. Это был начальник городского управления милиции. Он поднял голову и приветливо помахал рукой стоявшим на балконе:

— Гостей принимаете?

Пока он поднимался на третий этаж, женщина успела прибрать в комнате и сказать мужу:

— Нам всем нужно отдохнуть. Подумай о сыне. Он так мечтает увидеть море.

Муж молча пошел открывать дверь.

— Очень рад, что застал вас, — непринужденно проговорил гость и, поманив к себе малыша, спросил:

— К морю собрался? А плавать умеешь?

— Папа научит.

— Может быть, — и, обращаясь к родителям, сказал: — Вижу, вы уже настроились на отдых, но очень прошу вас, Нина Ивановна и Петр Павлович, выслушайте меня. Зря не стал бы вас тревожить.

Нина Ивановна только покивала головой: мол, такие дела каждый день случаются. Начальник поднял этот молчаливый упрек.

— Напрасно вы так думаете. Сейчас все расскажу.

Он подошел к балконной двери, притворил ее и позвал мальчика:

— Игорек, во дворе остановилась машина с шашечками. Сбегай вниз и скажи дяде, пусть едет в город. На вокзал вы поедете со мной.

Едва за мальчиком закрылась дверь, гость заговорил быстро и с заметным волнением:

— Этой ночью вскрыт сейф на автобазе. Четвертое ограбление. Швейная фабрика и три автобазы. Меньше чем за год. Три сотрудника не могут выйти на след. Пора кому-то более опытному браться за дело и по свежему следу. Вижу только одного человека — вас, Петр Павлович. Однако не принуждаю. В вашей воле отказаться. Но думаю, что через месяц вам будет труднее начинать поиск. У вас есть несколько минут, чтобы решить. Мы еще успеем на вокзал.

Нина Ивановна нарушила паузу:

— Ясно, что Петру нужно оставаться, а мы с Игорьком поедем.

— Спасибо, Нина Ивановна, — обрадовался гость. — Мы вас проводим на вокзал.

Петр Павлович тоже был рад столь быстрому решению вопроса. Как ни хотелось ему отправиться в долгожданный, отпуск на морское побережье, но когда он услышал об очередном налете, про себя принял решение немедленно включиться в расследование. Четвертое ограбление — это уже дерзость иди уверенность в безнаказанности. Где-то в глубине души закипала злость на преступника, и не только за то, что он ограбил предприятие, испортил ему отпуск, но и за то, что так долго и умело скрывался. Инспектор угрозыска готов был вступить с преступником в единоборство и поскорее. Поэтому он сразу отправился к месту происшествия.

На автобазе, где было совершено последнее ограбление, удалось выяснить немногое. Утром кассир, как обычно после выплаты зарплаты, пришла на работу пораньше. Войдя в помещение бухгалтерии, сразу увидела сломанную сургучную печать на сейфе. Сейчас же вызвали милицию. Сейф открыли в присутствии сотрудника угрозыска. На полках не обнаружили ни одной купюры. Исчезла изрядная сумма: выручка автобусного парка и зарплата шоферов, которые находились в дальних рейсах.

Инспектор долго осматривал кассу, сейф, изучал дверные замки, задвижки на окнах. Говорят, что каждый преступник оставляет свою «визитную карточку»: иногда это отпечаток обуви, окурок, забытый впопыхах инструмент. Петр Павлович много раз по таким «визитным карточкам» выходил на след, который вел к преступнику. Но на этот раз, сколько ни осматривал каждый уголок автобазы, не мог найти даже намека на след. Не помогла и служебно-розыскная собака: на полках сейфа и вокруг него преступник оставил тонкий слой порошка. Инспектору удалось наскрести немного этой смеси и отправить ее в лабораторию. Анализ состава порошка говорил о том, что здесь действовал тот же человек, который побывал на остальных базах. Было ясно: преступник опытный. И не зря, по-видимому, в управлении о нем говорили, как о «бесследном и неуловимом». Понял Петр Павлович, что дело это трудное и распутывать его придется не один день. На миг мелькнула мысль: мог ведь и отказаться…

Опрос сотрудников бухгалтерии ничего не прибавил к тому, что он уже знал. Сейф новый, ни разу не ремонтировался, ключи от бухгалтерии хранятся под замком у охранника. Присматриваясь к собеседникам, инспектор интуитивно чувствовал: никто из них не причастен к происшествию. Каждый удручен и старается помочь следователю.

Оставалась надежда, что, может быть, ночной сторож что-нибудь заметил, ведь он один был ночью в автопарке.

Сухопарый старик нервно теребил в руках поношенную кепку. Это непрерывное движение рук отвлекало, мешало сосредоточиться. В голове мелькали мысли о приморском доме отдыха, куда уже должны были приехать жена и сын. Игорек, наверно, будет бояться морского прибоя… А старик между тем говорил, перескакивая с украинского на русский язык:

— Ниченька була така тыхесенька. Далеко усе чуты. Очей ни на хвылыну не зимкнув. Може злодий по повитрю пролетив? Якбы по земли пройшов, я почув бы.

Инспектор машинально повторил:

— «Почув, не почув». А вот — прошел человек, открыл кассу и довольно долго возился. А вы «не бачилы и не чулы». Может, вздремнули пару часов?

— Цэ не можлыво, товарищу инспектор.

Петр Павлович понял, что нехотя обидел старика, И сразу переменил тон:

— А что же «можлыво», дедуся? Рассказывайте по порядку. Еще раз с самого начала.

— Прийняв я змину. Колы уси пишлы до дому, закрыв ворота. Электрыку усю включыв та й пишов на проходну. Газету читав.

Инспектор сразу уточнил, какую газету читал старик. Сторож довольно подробно пересказал содержание «Вечерки». Старик говорил, что еще он чистил берданку. Инспектор проверил оружие. Винтовка действительно была надраена до блеска.

— Во время дежурства запрещается чистить оружие. Так что нарушили вы инструкцию, — заметил инспектор. — Ну ладно, продолжайте.

Старик призадумался. Петр Павлович спросил:

— Припомните, вечером, ночью вас никуда не вызывали?

Охранник отрицательно покачал головой.

— А по телефону никто не звонил?

Старик покачал головой, а потом стал что-то бормотать, будто припоминая…

— Может, поделитесь своими мыслями со мной? Вдвоем легче разобраться, — сказал инспектор.

Сторож сразу перешел на русский язык, будто никогда и не говорил на украинском:

— Часов в двенадцать девушка прибегала.

— Откуда? Почему раньше ничего о ней не сказали?

— По соседству на именинах гуляла. Когда домой пошла, мужчина незнакомый к ней пристал. Вот она ко мне прятаться и прибежала. Так торопилась, что споткнулась и упала, колено до крови ободрала.

— Приметы?

— Что о ней говорить? Дитя еще. Худенькая, худенькая. Дрожала вся от испуга. Пришлось ей помощь оказать. Она долго сокрушалась: что теперь мама скажет? Я еще обещал зайти после дежурства и сказать ее матери, что дочь ни в чем не провинилась.

Инспектор сделал пометку в записной книжке и спросил:

— Еще что запомнили?

— Блондинка. Стрижка короткая. Глаза голубые, голубые. Платьице на ней было синенькое с белым горошком.

Рисуя портрет ночной гостьи, старик старался убедить инспектора в том, что эта девушка не может иметь отношения к происшествию. Но Петр Павлович каждый раз возвращался к непонятному визиту.

— Дедуся, а как вы ее успокаивали?

— Чайку вскипятил. Она с удовольствием откушала. Так ласково со мной говорила. Мне показалось будто это мое родное дитятко.

Инспектор посмотрел на подоконник. Два граненых стакана стояли рядом с большим чайником. Со двора автобазы выкатывался автобус, и стаканы тонко задребезжали.

— Из какого пила гостья?

Старик долго смотрел на стаканы, стараясь что-то припомнить.

— Боюсь перепутать, — наконец произнес он.

Инспектор упаковал оба стакана в газету и отправил их в лабораторию. Теплилась надежда, что на них есть отпечатки пальцев, знакомые по прежним делам.

На автобазе делать было больше нечего. Впервые за многие годы Петр Павлович уходил с места, где совершилось преступление, без единой улики, которая могла вывести на след. В управление пришел в плохом настроении. Сотрудники догадались: и его постигла неудача. Они охотно передали ему тощие папки с протоколами, документами предыдущих дел. До позднего вечера изучал он объяснительные записки кассиров, бухгалтеров, докладные сторожей и охранников, акты о хищении из сейфов. Украдено много денег. Преступники ловко прячут концы в воду… Профессиональное самолюбие, твердое решение во что бы то ни стало найти и обезвредить «медвежатников» побуждали инспектора еще и еще раз думать над каждым словом документов, сопоставлять все факты и детали.

Следователь без фантазии — в лучшем случае — добросовестный регистратор фактов. Тот, кто может домыслить картину преступления, хотя бы приблизительно «восстановить» события, чаще всего добивается успеха. Петр Павлович всегда следовал правилу: попробуй проникнуть в логику преступника, представить себя в тех обстоятельствах, в которых он действовал. Правда, не всегда удается предусмотреть все приемы, но в большинстве случаев подобная трансформация приносила успех.

Постепенно вырисовывалась картина: двери всех контор, сейфов были открыты особым ключом. Нигде нет следов излома, ни одной царапины. Никаких попыток применить силу. Четыре сейфа, четыре двери от касс не взломаны, а свободно открыты. Можно подобрать ключ к одному, двум замкам, а здесь несколько разных по конструкции запоров. Не обнаружены и отпечатки пальцев, они остались на этом загадочном ключе. И еще: на полках каждого опустошенного сейфа был насыпан какой-то порошок. Ни одна сыскная собака, понюхав эту смесь, не могла взять след и на несколько дней выходила из строя.

Было ясно, что это система и почерк опытного профессионала. Теперь предстояло узнать, чей это почерк. Он перебирал в памяти имена преступников, судебные дела, но ничего похожего не припомнил. А может быть, это «гастролер» — подумал инспектор…

Петр Павлович распахнул окно. Маленький кабинет сразу распух от теплой волны летнего воздуха. Мимо промчался ярко освещенный троллейбус, под окном остановилась шумная ватага молодежи. По обрывкам фраз Петр Павлович донял, что ребята идут из кино. Взглянул на часы и ахнул: полночь. Не успел ничего сделать, а уже день пробежал. Пора домой.

В коридоре его догнал начальник управления. Предложил:

— Давайте подвезу.

К полуночи город затихает. На улицах мало пешеходов, еще меньше машин. Можно спокойно ехать, отдыхать. Оба молчали. Не знали, с чего начать разговор, который в равной степени интересовал обоих. Когда проехали центральный проспект, начальник предложил:

— Давайте махнем к моим на дачу. Что вам одному дома делать? Отдохнете у нас. Через полчаса будем на берегу Днестра.

— Неудобно без предупреждения, — замялся инспектор.

— Все будет хорошо. Поехали.

«Волга» развернулась и, набирая скорость, вырвалась на пригородное шоссе. Как только машина оставила за собой последние кварталы города, оба почувствовали себя свободнее. И сразу завязался непринужденный разговор.

— Какая там картина прорисовывается? — спросил начальник. — Эти сейфы у меня в печенке сидят. Сами понимаете, Петр Павлович, за нераскрытые дела никто, не хвалит, а попрекают все. Хотел бы я видеть этих «медвежатников».

— Пока порадовать нечем — сплошной туман. Сработано чисто. Ни одной ниточки не удалось обнаружить.

Начальник помолчал, прижмурив глаза от яркого света фар встречной машины, а потом спросил:

— Может, пригласить криминалистов из Москвы?

— Давайте подождем несколько дней. Я должен проверить один ход.

— Значит, зацепка все-таки есть. А вы скромничаете, — улыбнулся начальник.

— Девушка приходила к сторожу. По времени совпадает с моментом совершения преступления. Надо узнать, кто она.

— Вот и хорошо. Отдохнете субботу и воскресенье на даче, а в понедельник со свежими силами — на поиски.

— Завтра мне нужно быть в городе. А в понедельник можно будет решить, понадобятся ли более опытные криминалисты.

— Быть по-вашему, — сказал начальник, останавливая машину у домика на берегу реки. В окнах тотчас вспыхнул свет.

* * *

…Утром инспектор первым делом зашел в дактилоскопическую лабораторию. Его ждала справка: на стаканах обнаружены следы пальцев. На крупных — остатки какого-то жира, возможно, ружейного масла. Вторые отпечатки, помельче, просматриваются хуже из-за множества мелких уколов.

Кому принадлежали отпечатки со следами ружейного масла, было понятно. Вторые отпечатки пришлось сверять в картотеке по прежним делам. И безрезультатно: аналогичных отпечатков не было. Мелкие уколы… Откуда они на пальцах девушки? Размышления навели его на мысль, что это могли быть следы от иголки на пальцах швеи. Да, иногда и такая малоприметная деталь может послужить зацепкой. Итак, снова проверка.

Вместе со сторожем автобазы инспектор отправился по адресу, который оставила девушка. Охранник так подробно рассказывал о ночной гостье, что должен был опознать ее с первого взгляда. Но опознавать ему никого не пришлось. Как и предполагал инспектор, в указанном доме жильцов с такой фамилией не оказалось, дворник тоже не знал девушки с такими приметами. Инспектор не удивился. К чему девушке лишние свидетели ночного происшествия? Ясно, что назван вымышленный адрес.

А дальше пришлось проверить, были ли именины в тот вечер вблизи автобазы и была ли на них эта девушка. Тогда станет понятно, случайно она попала в проходную или это соучастница преступления. Несколько дней ушло на опрос дворников. Нашлись добровольные помощники, которые обошли много домов, узнавая дни рождения жильцов. Когда инспектор сопоставил все полученные сведения, выяснилось, что в прилегающем к автобазе районе в тот вечер никто не справлял дня рождения. Напрашивался вывод: «медвежатник» действовал с помощницей. Девушка выполняла совершенно определенную роль — отвлекала внимание сторожа. Следовало искать сообщницу. Следы на стакане она оставила, а исследование показало, что это, возможно, пальцы швеи.

Начав поиск девушки-швеи, Петр Павлович пришел в хорошее настроение. Казалось, что найдет верный путь и дальнейший поиск займет несколько дней — ровно столько, сколько потребуется на обход швейных мастерских города. Старик-охранник сопровождал его, чтобы опознать свою гостью.

Нелегкое это оказалось дело: изучить личный состав нескольких швейных фабрик, трех десятков ателье, побеседовать с сотней мастеров, бригадиров, каждому описать приметы, обойти цеха в дневные и ночные смены. И все напрасно: у многих швей — на пальцах мелкие уколы, а ночной гостьи среди них не было.

— Может, она вам приснилась в ту ночь? — спросил инспектор сторожа после очередного безрезультатного обхода.

— Не спал я, — обиделся старик. — Своими глазами ее видел, своими руками чай ей наливал.

— Вы правы, отпечатки пальцев есть. Значит, и человек был. Но не могла же она испариться! Сколько времени ищем, а ваша ночная гостья будто в воду канула.

— А может, она приезжая? — спросил старик.

— Папаша, такую приметную девушку на вокзалах, автобусных станциях запомнили бы. Однако там ее никто не видел.

…Оборвался след, на который возлагал столько надежд инспектор. Прошло больше месяца с тех пор, как Петр Павлович начал расследование дела, а загадок в нем оставалось по-прежнему много: кто действует — группа или одиночка? Как «медвежатники» проникают в помещения, где находятся сейфы? Как им удается отмыкать их и бесследно исчезать?

На оперативном совещании в управлении Петр Павлович рассказал обо всех сведениях, которыми располагал. Скудные сведения. Пришлось произнести короткое и неприятное слово: тупик. Начальник управления несколько растерялся от этого заявления, но быстро нашелся:

— Мне думается, что Петр Павлович рано сложил оружие. Перед кем? Пусть это очень хитрые, опытные преступники. Пусть, пока не удается найти их следы. Но ведь рано или поздно этот круг разомкнется. Напрасно вы говорили, что не обладаете надежными ориентирами. Они есть. Установлено, что каждое ограбление совершалось с промежутком в два месяца. Истекает двухмесячный срок. Нужно быть начеку. Теперь о ночной посетительнице. Возможно, она случайный человек. Нужно срочно перепроверить предыдущие случаи. Не просматриваются ли и там подобные отвлекающие маневры? Видите, сколько еще работы. А вы говорите — тупик. Впрочем, о деталях, мы поговорим после совещания.

Когда все вышли из кабинета, начальник попросил инспектора остаться.

— Петр Павлович, я не узнаю вас. Настроение ваше не нравится. Вы не новичок, чтобы теряться. Не вышло сразу — повторим попытку. Времени, правда, мало. Преступников надо обезвредить. И мне, и вам хотелось бы сделать это сегодня, в крайнем случае, завтра. Но, видимо, не все зависит от наших желаний.

Инспектору стало легче от того, что его не ругают за неудачу.

— Насколько я помню, вы учились у полковника Коршунова?

— Это было давно.

— Он тогда занимался «медвежатниками»?

— Коршунов и сейчас самый крупный специалист в этой области.

— Наверное, в его практике есть подобные случаи, Установите с ним контакт, проконсультируйтесь. Давайте прикинем, сколько времени займет такая поездка.

— Успею вернуться к следующему визиту «медвежатника», если он и на этот раз явится по своему графику.

— Оформляйте командировку!

* * *

Бывший наставник Петра Павловича занимал высокий пост в столичном уголовном розыске. Он пользовался всеобщим уважением за отзывчивость и доброту к подчиненным, с которыми охотно делился богатым следственным опытом.

Полковник Коршунов почти не изменился. Как и прежде, энергичен, бодр. Рад перекинуться шуткой, рассказать и послушать свежий анекдот.

Своего ученика принял очень радушно. Поговорили о том, о сем. Вспомнили старое, общих знакомых. Потом полковник спросил напрямик:

— Выкладывай, зачем приехал? Вижу ведь — неприятности у тебя. На службе, в семье?

— Дело мне попалось — хуже некуда. Нет никакого подхода, хоть караул кричи.

Петр Павлович изложил суть дела.

— Да, дело не простое. Встречался и мне когда-то такой «медвежатник». Думаю, он еще отсиживает свой срок. Сейчас мы это проверим.

Сразу же отправились в архив. Подняли все дела по «медвежатникам». Как и предполагал полковник, заслуживали внимания материалы по делу рецидивиста Калугина — одного из самых матерых преступников, с которым долго не могли справиться работники уголовного розыска, хотя он действовал во многих городах. Полковник сличил все, что рассказал Петр Павлович, с имевшимися в архиве материалами и сказал:

— Почерк один и тот же. Все сходится — отмычка, состав порошка, умение замести следы, вообще вся система. Нужно проверить, где находится в настоящее время Калугин.

— Он работал в одиночку? — спросил Петр Павлович.

— Его помощницей была жена. Несколько лет назад я их взял на месте преступления.

Через несколько минут в кабинет полковника Коршунова был приглашен майор, который вел следствие после поимки Калугина.

— Вы помните «медвежатника» Калугина? — спросил полковник.

— Как не помнить? После его ареста мне пришлось с ним изрядно повозиться. Подлец он высшей марки. На следствии прибегал к разным уловкам. Придумал версию о мести. Но я все отбросил в сторону. Только факты. А их было достаточно. Получил по совокупности… Не скоро выйдет на волю.

Полковник полистал страницы архивного дела. А потом спросил:

— Куда девался его помощник? Не вижу ни одного слова о нем.

— Его настоящим помощником была жена. А третий — случайный наводчик. С ним произошла странная история. После ареста Калугина в реке выловили утопленника. По всем приметам он походил на того самого наводчика. Калугин его опознал. Экспертиза установила, что этому человеку ввели большую дозу снотворного. Купаясь, он уснул и сразу утонул.

Полковник и Петр Павлович переглянулись: значит, один сидит, а другого нет в живых.

— А может, Калугин или его жена сбежали? — спросил инспектор.

Майор немного подумал, потом решительно заявил:

— Это исключено. Но мы сейчас сделаем запрос.

Он тотчас позвонил, и пока ждали ответа, майор рассказывал о деле старого «медвежатника»:

— Калугин уверял, что открывает своей отмычкой любые сейфы.

— А почему вы не проверили показания по поводу мести? Кто убрал третьего? В чьи руки попала отмычка.

Майор понял, что разговор может принять неприятный для него оборот, и попытался его закончить:

— Это уводило следствие в сторону и не могло служить оправданием обвиняемому.

Коршунов перелистал несколько страниц дела, захлопнул папку и, вздохнув, сказал:

— Жена Калугина проходила по делу как соучастница. Какова ее судьба? У них был ребенок. Где он? Видите, сколько вопросов?

Разговор прервал продолжительный телефонный звонок. Трубку поднял майор.

— Я был прав, — сказал он. — Калугин из колонии не отлучался. Работает. Нарушений режима за ним нет. Следовательно, нет возможности установить связь между Калугиным и кишиневским преступником. Возможно, случайное совпадение.

— Абсолютно одинаковых почерков у преступников не бывает, — сказал полковник. — Можно сделать предположение, что Калугин или его жена на свободе, либо они кому-то передали секрет отмычки.

— Как мы можем проверить ваше предположение? — спросил майор.

— Очень просто. Поскольку Петр Павлович — самое заинтересованное лицо, он выедет в колонию и на месте все узнает.

Петр Павлович кивком головы выразил свое согласие. Полковник продолжал:

— Майор сейчас ознакомит тебя с фотографиями Калугина во всех ракурсах, отпечатками пальцев и другими данными. Попутно выполнишь и мое поручение. Я хочу о деле Калугина подробно написать в своей будущей книге. Постарайся поговорить с ним так, чтобы можно было понять, какой он человек.

Здесь же был разработан план встречи, беседы, опроса Калугина.

* * *

Колония, где отбывал наказание Калугин, была расположена в лесу. Заключенные прокладывали в тайге дорогу. Труд не из легких, но людям, преступившим закон, выбирать работу по своему вкусу не приходится.

Как и многие осужденные, старик Калугин старался на работе: за это сокращали сроки отбытия наказания. Жил надеждой, что еще удастся ему «погулять» на свободе.

Однажды в колонию прибыл новичок, молодой парень.

— Откуда прибыл, беленький? — спросил как-то новичка Калугин.

Парень тряхнул хохолком цвета спелой пшеницы и спокойно ответил:

— Разве не узнаешь, старик, одессита?

— За что спрятали и на сколько?

— На чужую машину позарился. Думал, перекрашу — моей станет. Теперь придется пару лет на казенных харчах побыть, — и он заливисто рассмеялся, будто прибыл не в тайгу, а на черноморский курорт.

Калугин внимательно пригляделся к парню. Чем-то понравился он ему.

— Разговорчивый ты, а мне говорили — грубиян, не уважаешь стариков.

— Если ко мне по-хорошему — я со всей душой. Закон моря знаю.

На том и расстались.

Вечером Калугин шел мимо барака, где жил новичок, и услышал песню. Звонкий голос выводил мелодию. Старик переступил порог барака и увидел поющего. Это был тот самый паренек, с которым он утром познакомился. Присел рядом и попросил повторить песню. Парень, польщенный вниманием, не заставил упрашивать себя.

— Хорошо поешь, — сказал старик. — А другие песни можешь играть?

— Если подскажете слова и мотив — спою.

— Пойдем в наш барак, найдется гитара, а слова ребята тебе перепишут.

Так новичок прижился на новом месте.

Однообразной чередой шли месяцы. Насупленный взгляд Калугина все чаще останавливался на парне. Все больше нравился он старику: прост, сообразителен, не боится работы, осторожен. А больше всего импонировало Калугину желание парня поскорее выйти на волю и жить на широкую ногу, иметь много денег, машину. Именно это натолкнуло старика на мысль привлечь парня к давно задуманному плану. Была у Калугина отменная приманка, знал, что на нее одессит клюнет, но долго не решался ее выставить. И лишь за несколько дней до того, как должен был истечь срок заключения одессита, старик заговорил о деле.

Морозным утром грелись они у костра на лесной делянке. Неподалеку стучали топоры, повизгивали пилы, изредка доносился пронзительный свист, и тотчас с глухим стоном падало подрубленное дерево. Обычная картина лесоповала. Калугин подбросил в костер охапку хвороста. Огонь на миг сник, а потом взметнулся, выбрасывая каскад искр. Старик потер озябшие руки, вытащил из костра уголек и прикурил сигарету, сделал несколько затяжек, потом передал окурок напарнику.

— Скоро на волю улетишь, — сказал Калугин. — Забудешь нас. Скучно нам будет без тебя. Привыкли к шуткам и песням твоим.

— Не оставаться же мне из-за этого здесь. Найдется другой весельчак. Придет время, и на воле встретимся.

— На это надежды мало. Срок большой мне дали, не поскупились. А я уже стар. Да и по правде говоря, боюсь я отсюда выходить.

— Может, я смогу чем помочь? — нерешительно проговорил парень.

— В этих делах уж никто не поможет. Но есть другое дело. Могу тебя осчастливить: и машину купишь, и денег кучу иметь будешь. Желаешь?

— Батя, графы Монте-Кристо нынче не в моде.

— Брось шуточки. Разговор серьезный. Но сначала должен ты дать мне слово, что попользуешься моим подарком только один раз и выполнишь одно мое поручение.

Теперь парень понял, что разговор действительно серьезный, и сразу насторожился. В его планы не входило еще раз отбывать наказание за нарушение закона, еще меньше ему хотелось подвергать свою жизнь опасности. Он знал: такой человек, как Калугин, не станет просить о пустяковом одолжении. Спросил:

— А это опасно?

— Риска никакого. Но помни: нарушишь слово — от моей мести не спрячешься и на дне морском. Подумай.

Оба молча смотрят на пылающий костер. Потом парень снял рукавицу и протянул руку к огню:

— На огне, на крови могу клятву дать.

Старик медленно отвел его руку от пламени:

— Поверю твоему слову. Побереги руки, они тебе еще пригодятся. Помни: обманешь — сам себя накажешь.

День за днем, как только выпадал удобный момент, старик потихоньку рассказывал о своих делах на воле, о том, сколько денег побывало в его руках. Каждый такой рассказ травил душу бывшего слесаря, ему казалось, что и он сможет вот так же приятно и беззаботно прожигать жизнь. И оттого еще громче звенели струны гитары. И чаще смеялись и плакали «коренные» постояльцы колонии. Здесь он получил кличку «Соловей». Так первым нарек его Калугин после памятного разговора на лесной делянке.

Незадолго до выхода на свободу «Соловья» старик нашел укромное место для последнего разговора. Он объяснил, как нужно делать универсальную отмычку. Показал схему, ход бороздок, размещение пружинок. Заставил заучить размеры каждой детали. Бывший слесарь оказался смышленым и прилежным учеником. Когда Калугин убедился, что урок выучен и «Соловей» сможет сам сделать отмычку, повел речь о другом:

— Есть еще и вторая часть нашего уговора. Не забыл?

— Все исполню, как велите.

— В Эстонии тайник у меня есть, А в нем пять тысяч рублей спрятано и револьвер. Деньги берег для дочери. Да все не было оказии, чтобы ей передать. Теперь ты это сделаешь. Себе возьмешь две тысячи — остальные отвезешь в Кишинев, найдешь Ольгу Калугину, которая в детдоме воспитывалась. В нынешнем году ей восемнадцать исполнится.

— Она знает о вашей судьбе?

— Думаю, что нет. И знать незачем. А ты не вздумай впутать ее в свои дела. Не дай бог пойти ей по родительскому пути. Денежки пригодятся дочке на обзаведение, чтобы не терпела нужды в самостоятельной жизни.

Старик разволновался.

— Скажу тебе о мечте сокровенной. Отбуду срок — поселюсь недалеко от Ольги и буду от души радоваться, что она рядом. А если не прогонит отца, буду возле нее, как пес дворовый.

На глаза старика набежали слезы. Он смахнул их, но заметив, что «Соловей» усмехнулся, тотчас схватил его за горло и зашипел:

— Ты чего смеешься? Смотри, таким сделаю — ни одна больница не отремонтирует. Бью только два раза: один по голове, второй — по крышке гроба. Понял, гаденыш?

Калугин еще ни разу не разговаривал с ним гак грубо. Видимо, дал понять: есть еще силенки, чтобы в случае чего рассчитаться за строптивость. Парень быстро ретировался.

В день выписки из колонии старик проводил «Соловья» до проходной.

— Не обижайся за прежнее, — говорил он. — Должен понимать — тебе первому открыл тайну. Это нелегко.

— Все будет хорошо, старик.

— Коль понадобится крыша в Кишиневе — пойдешь к врачу больницы.

Он назвал фамилию, написал на клочке бумаги домашний адрес и добавил:

— Отбывал он срок здесь. Лекарство какому-то дураку прописал, а тот сразу выпил и окочурился. Доктора и закрыли. Я этого хлюпика два раза из-под падающей сосны выдергивал. От верной смерти уберег. Не догляди я за ним — здесь и остался бы на веки веков. А так он под амнистию попал. Надеюсь, помнит он мое добро. И еще раз прошу — побереги Ольгу.

— За мной — как за каменной стеной.

На том и расстались «медвежатник» Калугин и Василий Соловьев, по кличке «Соловей».

* * *

Покинул колонию Василий Соловьев с твердым намерением сразу выполнить просьбу Калугина. А после заняться изготовлением заветной отмычки.

Дорога из Сибири длится не один день. Верхняя полка вагона — отличное место для размышлений. Несколько раз менял он свои планы. Все чаще думал: «Старик неизвестно когда выйдет на волю, а я должен нечестно добытые деньги передавать дочке, которая и пальцем не пошевелила, чтобы их заработать. И могу сказать, что не нашел ни денег, ни дочки. И делу конец». Но, вспоминая угрозы старика, возвращался к реальности. Уже подъезжая к Прибалтике, твердо решил не рисковать.

Без особых хлопот он пробрался на хутор, нашел в полуразрушенном лесном бункере закопанную кастрюлю. Достал пачки красненьких червонцев и рядом с ними завернутый в промасленную тряпку пистолет. Он понял — дело нешуточное. И еще раз решил выполнить обещание, данное Калугину. Но где-то в глубине души теплилась надежда — вдруг дочь Калугина не отыщется. Тогда у него будет полное право стать владельцем всей суммы и расходовать ее по своему усмотрению.

Едва забрезжил рассвет, Василий выбрался из бункера. Он снова посчитал деньги, уложил их в чемоданчик. Осмотрел пистолет. Мелькнула мысль: «А к чему он мне?» Но оставить его в лесу у него просто не хватало сил. Вдруг понадобится.

В тот же день в большом городе он обновил свой гардероб. Отправился на вокзал. Со стороны можно было подумать, что парень получил отпуск и едет на отдых.

Снова путь-дорога. И снова стучит на стыках пассажирский поезд. Он везет «Соловья» на юг. На этот раз Василий позволил себе небольшую роскошь: купил билет в купейный вагон. Попутчики попались неразговорчивые, и он мог вдоволь помечтать: «Старик явно примитивен. Чего ему хотелось? Собрать побольше купюр и вместо былых походов в рестораны купить под конец жизни домик у моря, огородничать, ловить рыбку. Ерунда. Это не для моего возраста. Я еще хочу с шиком пожить. Нужно быстрее отдать калугинской дочке ее долю и приняться за изготовление золотого ключика»…

В Кишиневе Василий без особых трудов нашел Ольгу Калугину. Он пришел в детский дом, где воспитывалась девушка, и попросил директора рассказать о судьбе Ольги.

— Вы кем ей приходитесь? Уж не родственник ли?

— Не родственник, но и не чужой, — ответил уклончиво Василий.

— Где же вы раньше были? Оленька прожила у нас долго, — рассказывала немолодая женщина. — Стала для нас родной. Сейчас я вам альбом покажу. Вот она рядом с воспитательницей сидит. Это на выпускном вечере.

Василий присмотрелся к фотоснимку. Палец директора остановился на девушке с аккуратными белыми косичками.

— Где же она теперь? — нетерпеливо спросил гость.

— Не волнуйтесь. Здесь в городе. После детдома она поступила в профтехучилище. Очень хорошо училась. Недавно ее направили на трикотажную фабрику. Живет в общежитии. Очень скромная и хорошая девочка. Мы ею гордимся. А все же почему вы ею раньше не поинтересовались?

У Василия был готовый ответ:

— Наши родители прежде дружили, а потом потеряли из виду друг друга.

— Вы знали их?

— Смутно помню.

— Будет лучше, если вы не будете говорить с Ольгой подробно о ее родителях. Она считает их совсем другими людьми.

— У меня нет оснований разубеждать ее, — ответил Василий.

Он получил адрес Ольги и очень любезно распрощался с добродушной женщиной.

Суровая по виду вахтерша сидела на крыльце общежития, куда пришел Василий, и быстро вязала. Казалось, что, кроме мотка шерсти, она ничего не видит. Но стоило незнакомцу появиться на пороге, как его сразу остановили.

— Вы к кому?

— Ольгу Калугину надо повидать.

— Посторонним запрещается.

— Ишь, как строго. Раньше даже в женский монастырь пускали.

— А к нам каждому встречному нельзя. Мы ее сюда позовем.

Строгая вахтерша велела проходившей мимо девушке вызвать Ольгу из 505 комнаты. И снова начала перебирать блестящие спицы. Попутно производила кое-какую разведку: выспрашивала, кем гость приходится Ольге, почему раньше не появлялся.

Василий увидел спускающуюся по широкой лестнице девушку. Сразу бросилось в глаза: одета со вкусом. Ладно скроенное платье подчеркивало стройную фигуру, удивительно синели глаза, по плечам рассыпались белокурые волосы. «Хороша», — подумал он. Девушка оглядела вестибюль и подошла к Василию.

— Вы ищете Калугину? Это я.

— Вот не думал, не гадал, что встречу здесь такую красивую девушку, — проговорил он, не сводя глаз с Ольги. — Мне нужно поговорить с вами по очень важному вопросу.

— Я слушаю.

— Разговор важный и не на пять минут. Может, пойдем посидим где-нибудь? Я привез вам привет от вашего отца.

Ольга сразу побледнела. В глазах ее мелькнула тревога и радость.

— Куда же нам пойти? — растерянно спросила она.

— Например, в какой-нибудь ресторан. Поужинаем и я вам расскажу обо всем, — предложил гость.

— Я ни разу не была в ресторане. Это не в моих правилах.

— Ради такого случая можно нарушить правила.

— Ладно, — согласилась Ольга. — Сбегаю скажу подругам, чтоб не ждали меня на репетиции. Давайте отнесу ваш чемоданчик в камеру хранения.

Старая вахтерша крикнула им вслед:

— Ольга, поздно не возвращайся. Дверь не открою.

Как только они устроились за столиком, Ольга спросила:

— Откуда вы приехали?

— Два года был отключен от всех этих благ, — сказал Василий, обводя взглядом зал ресторана. — А теперь снова начинаю вести нормальный образ жизни.

— Где вы встречались с моим отцом? — нетерпеливо спросила Ольга.

Василий отпил глоток вина, а затем сказал:

— Разве это имеет значение! Он жив, здоров. Просил меня выполнить его поручение. Теперь я считаю его приятным. Я должен вручить вам три тысячи рублей.

— Я не нуждаюсь в деньгах. Мне отец нужен.

— Напрасно отказываетесь. Он их заработал с большим риском. Судьба матери вам известна? Отец только чудом остался жив.

— О маме мне говорили в общих чертах. Я догадывалась, что мои родители на какой-то опасной работе. Скоро я смогу увидеть отца?

— Все зависит от обстоятельств. Но полагаю — не скоро.

— Понимаю. Я так истосковалась по родному человеку. Как он выглядит?

— Держится старик и других держит в руках.

Василий задумался. Выпил вина и сказал:

— Хороший человек ваш отец. Мечтает поселиться на морском берегу и развести огород.

— А вы сюда надолго? Можно, я буду с вами встречаться, расскажете мне все, что знаете о маме, об отце. Я так смутно помню родителей, что иногда мне кажется, что их вообще не было.

— Буду рад видеть вас. Не знаю, сколько здесь пробуду. Надо подлечиться и выполнить одно дело. Надеюсь, вы мне поможете? Нужна комната.

Ольга сразу ответила:

— Рядом с больницей живут мои знакомые. Они уезжают работать на Сахалин и сдают квартиру. Пойдемте к ним.

Так Василий еще раз переменил свой план и остался в Кишиневе. На этот раз из-за Ольги. Он влюбился с первого взгляда.

Прошло несколько месяцев. Василий и Ольга часто встречались. И она стала его женой. Сперва ее удивило, что он пошел работать на завод рядовым слесарем. Но он сказал: этого требует дело, и она поверила. Верила она и тому, что как только закончится дело, ради которого он приехал сюда, они уедут и может быть увидятся с Калугиным.

* * *

Петр Павлович добрался до колонии теплым летним утром. Начальника предупредили о цели приезда. Инспектора приняли любезно, помогли устроиться. В его распоряжение предоставили все материалы, имеющие отношение к Калугину. По сводкам оперативных работников за время пребывания в колонии Калугин не нарушал распорядка, на работу выходил регулярно.

Вечером инспектор беседовал с начальником колонии, Светлый, добротный костюм ладно сидел на инспекторе. Отутюженная сорочка была чиста как первый снег.

— Вы и впрямь похожи на писателя, — сказал начальник. — Вот что делает с людьми цивилизация, — пошутил он и продолжил: — Сейчас приведут Калугина. Мы его предупредили, что им интересуется писатель. Под столом сигнализация — если кто из нас понадобится, — нажмете кнопку. Желаю успеха.

Он удалился. Через несколько минут конвойный привел Калугина. Он был чисто выбрит. Изменился. Но похож на того человека, чью фотографию инспектор видел в Москве. Старик представился.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал инспектор, провожая взглядом уходящего солдата. — Знаете, для чего я вас пригласил?

Калугин кивнул.

— Сигареты на столе. Курите.

Калугин взял сигарету. Сделал глубокую затяжку.

— Хороши болгарские сигареты. А здесь только «Памир». Один курит — четверо кашляют. Так что вас интересует?

— Я собираю материал для книги. Мне посоветовал обратиться к вам полковник Коршунов. Помните его?

— Как же не помнить? Он нас на последнем деле взял. А следствие уж вел другой.

Помолчали, потом старик спросил:

— Роман будете писать? Значит, меня вроде бы в герои хотите произвести.

— Не совсем в герои и не в очень положительные. Сами понимаете.

Он рассчитывал расшевелить собеседника, направить разговор в желаемое русло. Калугин, докурив сигарету, погасил ее об стол и неожиданно зло сказал:

— Никакой ты не писатель. Я тебя в МУРе видел.

Петр Павлович и бровью не повел.

— Ошибаетесь. Я там никогда не бывал. Почему вы так подумали?

— Глаза уж больно цепкие. Смотришь, будто фотографируешь. Так все из вашего брата смотрят.

— Писатель тоже старается рассмотреть и запомнить любопытных людей. Если хотите рассказать о вашей жизни я готов выслушать. Нет — распрощаемся. Найдутся другие.

— А выйдет мне какое от этого облегчение? — спросил Калугин.

— Ничего не могу обещать.

— О моей жизни не один роман можно написать.

Настала очередь инспектора ответить колкостью:

— Но они не войдут в серию «Жизнь замечательных людей».

— Вы правы. В общем невезучий я. Еще на воле приметил: стоит мне надраить штиблеты — обязательно дождь пойдет. Грязные одену — на улице сухо и чисто. Так и жизнь моя пошла: не в жилу. Вот и сейчас: в кои веки удостоился с писателем поговорить, так он на сотрудника МУРа смахивает. Ладно, мне терять нечего. Где наше не пропадало! Да, не везет мне в жизни. Что ни задумаю, все наоборот получается. Хотел честно жить — нашелся гад, который на дело подбил. А полковник Коршунов тут как тут и повязал нас. Вот в таком ключе прошу понимать мой рассказ. Записывайте. Или у вас магнитофончик потайной имеется?

— У меня память лучше записной книжки и магнитофона.

— Вот и хорошо. А я уж многое забывать стал. Сами понимаете — не на курорте.

Калугин закурил. Он наслаждался сигаретой.

— Начну по порядку. Было это еще во времена нэпа. Работал я на небольшом заводе в Ленинграде. Слесарным делом занимался: ключи, отвертки, стамески разные мастерил. Все шло нормально, покуда хозяин не задумал сейф с каким-то секретным замком приобрести. Как-то случилось: захлопнул конторщик дверцу, а ключ внутри остался. Замок сработал автоматически. Ребята на скорую руку разные ключики пилят. Но ничего не берет — замок секретный. Подошел я к этому сундуку железному, осмотрел замочную фигуру и смекнул, что шестеренки там должны быть, как в часовом механизме, а шестеренку эту с места сдвинуть можно, если на зуб нажать. Выточил я быстро отмычку, добрался до шестеренки. Миллиметр за миллиметром прокручивал, и сдвинулась она с места. Сработал механизм, открылась дверца.

Потом приехал представитель фирмы. Поглядел на ключик мой, попробовал открыть им замок свой, и дверца запросто вышла из гнезда. Может, это и случайность. Но представитель потом долго со мной беседовал, приглашал на свою фирму. Я отказался. На прощанье он мне сказал:

— У нас вы можете сделать карьеру и немалые деньги заработать.

Заронил он мне в душу червоточинку. А потом, как назло, все покатилось кубарем. Хозяин обанкротился. Заводик этот прикрыли. Остался я без работы. Трудные пошли времена. Вспомнил я о своем ключике. Усовершенствовал его. Пригодился. Я не злоупотреблял. Только на пропитание добывал. Где кассу почищу, где дверь в квартиру открою.

Он посмотрел на гостя, пытаясь понять, какое впечатление производит рассказ, и продолжал:

— Прошу учесть — я этого никому еще не рассказывал. Познакомился с одной женщиной. Переводчицей работала. Что на французском, на немецком или английском — как пулемет шпарила. Из интеллигенции. Но подходящий для меня человек. Как и я — одинокая. Стали вместе жить. Денег понадобилось больше. Не потому, что Ирина требовала. Просто я не хотел, чтобы такая женщина нуждалась. Стал чаще ключик в ход пускать. Тайно от Ирины. Но она скоро обо всем догадалась. Думал, прогонит. Нет. Даже помогать стала. Вместе на «гастроли» выезжали в маленькие города.

Разоткровенничавшись, старик поведал затем длинную историю своего дальнейшего грехопадения, вплоть до ареста. Инспектор молчал. Он знал, что уголовники от скуки придумывают несусветные легенды, фантазируют. Но Калугин, казалось, говорил правду.

— Позвольте воды попить, совсем горло пересохло, — прервал его размышления охрипший голос старика. — Не привык я столько говорить.

Инспектор наполнил стакан. Старик выпил залпом, спросил:

— Надеюсь, вы не будете злоупотреблять моей доверчивостью?

— Совсем наоборот. Но я хотел бы узнать вашу историю до конца.

— Конец, к сожалению, печальный. После суда отправили нас с женой в разные колонии. Нашего ребенка определили в детдом. Через некоторое время мне официально сообщили, что жена умерла после болезни. Остались мы вдвоем с дочкой на белом свете. Но где дочка, где я?

— В самом деле, где она? — переспросил Петр Павлович.

— Не знаю точно. Говорили, будто после детдома работает где-то в Кишиневе.

…Утром Калугина по просьбе Петра Павловича освободили от работы. Беседа продолжалась.

— Кажется, я вчера много лишнего наболтал? — спросил старик.

— Ничего такого, что может вам повредить, — сказал Петр Павлович. И добавил: — Теперь, наверно, моя очередь рассказывать. Не обижайтесь на небольшую мистификацию. Вчера вы были близки к истине. Я не писатель. Но в самом деле помогаю собирать материал для книги, которую пишет полковник Коршунов. И о вашей судьбе, вероятно, будет в ней упомянуто.

Наступила пауза. Старик явно растерялся. Он смял недокуренную сигарету. Лицо окаменело. Кустистые брови накрыли глаза:

— Опять не повезло. Думал, попал к хорошему человеку, а вы…

Инспектор подхватил:

— А я из угрозыска. Скажу вам откровенно. Меня привело сюда очень сложное и запутанное дело. Вчера я хотел узнать, кто может работать по вашему исключительному методу. В Кишиневе за последний год вскрыто несколько сейфов. Способ в точности похож на ваш. Имейте в виду, что по многим приметам преступнику помогает ваша… дочь.

Калугин вскочил со стула, будто его подбросила невидимая пружина.

— Мерзавец, — гневно проговорил он. — Ведь я его богом молил не впутывать Ольгу. Нарушил и слово и клятву. Теперь я имею право с ним расквитаться.

Старик едва сдерживал глухие рыдания.

— Кому вы передали секрет отмычки? Я могу об этом и сам узнать. Но хочу, чтобы вы мне помогли. Это пойдет на пользу вам и вашей дочери.

— Василию Соловьеву. Он направлялся отсюда в Одессу.

Так инспектор получил приметы и все данные о «Соловье». В тот же день он вылетел в Кишинев.

* * *

Ольга была уверена что Василий приехал в Кишинев с каким-то специальным заданием по работе. Ей нравилось, что муж занят важным таинственным делом. Старалась не отвлекать его, чем могла помогала ему, выполняя мелкие поручения. Через два месяца после женитьбы он попросил:

— Оленька, сходи завтра на швейную фабрику. Посмотри, где там кабинет директора, бухгалтерия, касса, далеко ли пост охранника.

— Зачем? И почему сам не идешь?

— Дело там одно у меня. Связано с проверкой финансовой дисциплины. Не хочу, чтобы меня видели преждевременно. А ты представься… ну, например, контролером телефонной станции. Проверишь заодно свои артистические способности.

— Почему этого не делают твои сотрудники?

— У них работы по горло, моя дорогая.

Ольга выполнила поручение мужа. И вскоре Василий отправился на ночную операцию. Через несколько дней по городу поползли слухи о том, что на фабрике очистили кассу. Ольга спросила об этом мужа. Он подтвердил. Сказал, что воры оказались опытными и их не удалось задержать. Просил никому не говорить об этом.

Еще несколько раз уходил на ночные операции Василий. А потом она узнавала, что ограблена очередная касса. Не хотела думать, что это имеет отношение к ее мужу. Но после того, как он послал ее на автобазу отвлекать охранника, она поняла — дело не чистое. Решила поговорить с мужем.

— Василий, ходят слухи об ограблениях касс…

Он отложил в сторону гитару. Внимательно посмотрел на жену и понял, что разговор будет крупным.

— Почему тебя это волнует? Не твое крадут. А тебе волноваться вредно.

— Мне кажется, тебя это тоже должно волновать. Впрочем, я начинаю догадываться, кто ты!

— Пустые переживания. Но если хочешь обо всем знать — изволь. Только поклянись — никому ни слова.

Ольга промолчала. И Василия это вывело из терпения.

— Так слушай! Тебя, глупышку, прежде обманывали. И я тоже. Я — вор. Кассы чистил. Так легче заиметь большие деньги. А работать — это не для меня. Скоро и тебя сниму с фабрики, закатимся на юг. Плохо, что ребенка ждешь, лишняя обуза.

— Мерзавец! — крикнула Ольга и почувствовала, что силы покидают ее.

— В таком случае — твой отец еще больший мерзавец, — рассмеялся он, — Я с ним в одной тюряге сидел. Из одного котелка баланду хлебали. Я только продолжаю его дело. Вот его подарки.

Он вытащил из тумбочки отмычку и пистолет. Ольга испугалась направленного на нее пистолета.

— Мой отец… папа… — прошептала она и потеряла сознание.

То, что рассказал Василий, потрясло Ольгу. Она поняла, в какую трясину ее затянуло. Доверилась вору, грабителю. А ведь в детдоме ее воспитали совсем в ином духе, учили быть доброй и отзывчивой, приносить пользу людям. А этот человек воспользовался ее доверчивостью, чтобы вредить людям. Более того, он сделал ее сообщницей в грязных делах.

В этот же вечер она была доставлена в родильное отделение больницы. Роды были преждевременными. Ольгу долго не могли привести в сознание. Жизнь ее висела на волоске. Врачи делали все возможное, чтобы спасти молодую женщину. Через неделю Ольга пришла в себя, открыла глаза и увидела у постели заплаканное лицо бывшей своей наставницы — директора детдома. К койке приблизился еще один человек. Она его сразу узнала: Вадим. Она считала его своим старшим братом, и он всегда называл ее сестренкой.

Дело пошло на поправку, болезнь отступила. Через несколько дней Ольга обо всем рассказала Вадиму. Он успокоил ее.

— Я приехал за тобой. Поправишься — уедем в другой город. Поступишь в институт и кончится этот кошмарный сон.

— А этот… останется на свободе и будет творить свои дела?

— Не беспокойся, все будет, как надо.

— Вадим, если ты покажешься ему на глаза, он убьет тебя. У него — оружие.

В тот же день начальник управления милиции получил письмо, которое удивило и обрадовало его.

* * *

Вернулся из командировки Петр Павлович. Он доложил о проделанной работе. Полковник показал ему письмо, написанное торопливым почерком:

«Я все знаю о сейфах. Молчать не могу и не имею права. В преступлениях принимала участие моя любимая девушка. Невольно. Она не виновата. Я должен ее спасти. Она тяжело больна. Если вы дадите гарантию, что с ней ничего не случится, — все расскажу. Иначе я увезу ее. Знаю, ваши сотрудники будут дежурить на почте, у окна до востребования. Если меня арестуют — все равно ничего не скажу».

— Вероятно, человек многое знает и ищет справедливости. Надо ему написать: если не виновата — закон на ее стороне. Письмо он получит завтра утром, а вечером пусть придет на беседу, — сказал инспектор.

Полковник одобрительно кивнул. Мнения совпали.

— По рассказу Калугина, преступник обосновался в Одессе. Я послал в областное управление телеграмму с приметами Соловьева и просил начать розыск.

Полковник одобрил и это сообщение.

— По вашим расчетам, этими днями следует ждать гастролера. Его излюбленный интервал между грабежами в два месяца кончился.

— Надо приготовиться к встрече, — сказал инспектор.

— Распорядитесь, чтобы кассиру шестого объекта выдали вместо денег бутафорию. Нужно усилить охрану и наблюдение за другими объектами. Вам в помощь назначены опытные люди. До вечера.

* * *

Василий не ожидал, что разговор с Ольгой примет такой оборот. Думал, поплачет, как все женщины, и все останется по-прежнему. Тем более, что она беременна. Но после того, как Ольгу увезла машина скорой помощи, он растерялся, не знал, что предпринять. Бежать — значит сразу вызвать подозрения. А может, Ольга промолчит? Она, ведь, тоже виновата. Он решил переждать. Но где? Вспомнил о враче, которого рекомендовал ему Калугин, как своего знакомого. Утром Василий направился в приемный покой больницы. Нашел калугинского знакомого. Напомнил ему о старике. Попросил:

— Вот нервы сдали, помогите.

— Полечим, — ответил врач, неохотно выписывая направление в палату.

Василий быстро освоился с положением больного. Познакомился с соседями по палате, сделал несколько комплиментов старшей медицинской сестре, которая принесла ему лекарства.

В следующую ночь, когда больные в палате уснули, а потом задремала дежурная медсестра, Василий пробрался в кладовую, нашел чей-то костюм и вышел в сад. Переоделся. Спрятал под скамейкой больничный халат и перемахнул через ограду. Он пошел на операцию, которую давно подготовил. Знал, что сегодня кассир шестой автобазы должен получить большую сумму денег. Думал: если куш будет хорош — уедет в большой город и — поминай как звали.

Ночь темная, безлунная. Самое удобное время. Вот и автобаза. Приблизился к месту, где наметил себе проход. Но что-то подсказывает ему — не торопись, осмотрись, выжди. Василий прилег на теплую землю. И тут ясно услышал, как за оградой приглушенно взвизгнула собака, заскрипел гравий. Василий сообразил: что-то тут неладно. Вмиг поднялся и побежал в темноту. Кто-то крикнул: «Стой!» Побежал быстрее. Ударился об дерево. Почувствовал, в левую руку будто вонзилось раскаленное шило. Завертелся на месте волчком. Выхватил пакет с порошком и высыпал на землю. «Нюхай», — подумал и снова кинулся в спасительную темноту.

…Собака, шедшая по следу, довела проводника до места, где был рассыпан порошок и остановилась. Не могла взять след и другая собака. Василий добрался до больницы и незаметно пролез в сад, переоделся в свой халат, а костюм бросил в канализационный люк. Затем сломал ветку и смазал ее кровью из своей раны. Смело вошел в корпус и разбудил сестру.

— Перевяжите, пожалуйста. Вышел в сад покурить и наткнулся на обломанный куст.

Сестра поверила. Сделала укол, перевязку. И все приговаривала:

— Хорошо, что не в глаз. Вот бы беда была.

Василий ушел в палату. Раненая рука горела. Тревожился: не напали ли на его след. Лишь на рассвете забылся тяжелым сном.

Утром работники всех больниц, медпунктов были опрошены: не обращался ли человек с рваной раной. О том, что улизнувший грабитель получил травму, Петр Павлович знал. Он слышал приглушенный стон после того, как преследуемый наткнулся на дерево, видел кровь на месте, где был рассыпан порошок. Но ночной посетитель будто в воду канул.

Снова неудача! Казалось, все предусмотрели, все было готово для встречи гостя, а он почуял неладное и ушел из-под самого носа. Теперь начинай все сначала.

Инспектор задумался. Вспомнил о вчерашнем письме. Снова перебрал в памяти строчки. Автор — явно честный и к тому же заинтересованный человек. Он придет на почту за ответом рано утром. Нет никакого смысла дожидаться вечера.

До открытия почты оставалось несколько минут. Инспектор наметанным глазом оглядел всех, кто дожидался у входа. Группа молодых людей, видимо, студентов, обсуждала спортивные новости. Свежую газету читал старичок, шевеля рыжими от табака усами. Кто из них ждет важного письма? Кто волнуется? Усатый старик — отпадает. Ему уж влюбляться поздно. Студенты все спокойны.

В этот момент появился коренастый паренек. Он постарался первым протиснуться к окошку, протянул девушке свой паспорт. Девушка порылась в ящике и подала ему конверт, необычный, продолговатый, тот самый, который вчера инспектор лично надписывал и отправил. Парень отошел в сторону, вскрыл конверт, и глаза его побежали по строчкам. Видно было, что он обдумывает каждое слово. Инспектор тронул его за плечо.

— Вадим, мне нужно поговорить с вами.

— Я вас не знаю. Извините, тороплюсь.

Петр Павлович кивнул на конверт, представился.

— Мне нужны Соловьев и Ольга. Дело не терпит отлагательства.

— Василий либо на работе, либо дома. Я не знаю. Ни разу не видел его. А Ольга в больнице.

— Ранена? — испугался инспектор.

— Нет, нет, — успокоил его Вадим. — Если она и ранена, то только душевно.

— Вадим, вы должны проводить меня к Ольге.

…Через полчаса инспектор сидел у постели больной. День за днем перебирала она последний год жизни. Рассказывала все, что знала о Василии.

По вызову инспектора в больницу пришел старик-охранник. В накинутом на плечи белом халате он прошел в палату и прямо с порога направился к Ольге. Узнал ее.

— Здравствуй, доченька, — ласково поздоровался он. — Вижу, беда с тобой приключилась.

Ольга тоже узнала старика, смутилась, покраснела. А потом еле слышно проговорила:

— Виновата я перед вами, дедуся. Очень виновата. Но поверьте — если бы знала для чего послана — сама бы из вашей винтовки выстрелила по этому подлецу.

— Да уж какая твоя вина, — ответил старик. — Надо было мне самому лучше смотреть. Будет мне наука.

Помолчали. Ольга протянула старику руку и сказала:

— Вы уж простите, что так получилось.

— Разве можно на тебя злиться?

Старик отвернулся. Незаметно смахнул набежавшую слезу. Быстро закрутил кверху седые усы и довольно бодро заявил:

— Сменюсь с дежурства — принесу что-нибудь вкусненькое. А теперь мне пора. Крепись, доченька.

Инспектор со стороны наблюдал эту сцену. Все ясно. Формальное опознание состоялось.

Сотрудники, отправленные на мотороремонтный завод сообщили, что Василий Соловьев не является на работу. Дома его тоже не нашли. Петр Павлович расспрашивал Ольгу о знакомых, приятелях Василия, и она вспомнила: «В первый день приезда он просил найти комнату поблизости от больницы, жаловался на язву желудка, но ни разу не лечился. Может, он сейчас в больнице? Только надо быть осторожным с ним. У него — пистолет».

— Как же вы не раскусили его раньше?

— А он мне какое-то удостоверение показал. Я ему верила.

Инспектор попрощался. Обещал навестить, оказать содействие, если возникнет необходимость. Вадим догнал его в коридоре.

— А если он явится сюда. Что мне делать?

— Не волнуйся, Вадим, сюда он не войдет. Наши работники об этом побеспокоятся.

Еще по дороге сюда инспектор прикинул: Ольга слегла недавно, за это время в больницы, наверно, не так уж много людей поступило. Достаточно посмотреть все списки. Но и этого делать не пришлось. Старшая сестра первого же стационара сказала: «Василий Соловьев у нас, вот там его палата». Инспектор в палату не пошел. И сестру попросил хранить пока молчание. Через полчаса в больнице появились два новых санитара. Они безропотно выполняли любое указание сестры. А новый садовник во дворе старательно поливал цветочные клумбы, перебрасываясь шуточками с отдыхающими на свежем воздухе больными.

Это были меры предосторожности, предпринятые Петром Павловичем на всякий случай.

А в управлении планировали, как взять без шума «Соловья». Варианты один за другим отбрасывались: опасно, может повредить больным.

И наконец, начальник управления рассказал о своем плане. Он опасен для сотрудников милиции, но зато всем остальным ничего не угрожает.

…Утром дежурная сестра объявила больным, которые лежали в одной палате с Соловьевым:

— Сегодня Аркадий Борисович передает вас другому врачу. Уезжает наш доктор на специализацию. А вы, мои дорогие, покажитесь как следует новому. Уж он специалист, каких не бывало в нашей больнице. В институте преподает.

Она изрядно торопила нянечек. Они натирали полы, мыли подоконники, перетряхивали постели. Досталось и санитарам. Но к обходу в палате все блестело.

Аркадий Борисович обстоятельно передавал новому врачу своих бывших подопечных. Тот иногда задавал вопросы больным, производил тщательный осмотр. Остановились возле соседа Василия:

— Коллега, мое мнение — этого больного надо перевести в другую палату. Наверху он быстрее поправится.

Аркадий Борисович кивнул головой, соглашаясь. Новый врач направился к койке Василия, но остановился, позвал сестру:

— Голубушка, сбегайте на третий этаж и спросите, есть ли там свободная койка. А я пока другого больного послушаю.

Врач присел у койки Василия. Тому стало не по себе, Боялся — не найдут никакой болезни и выпишут. Доктор бегло посмотрел историю болезни, положил ладонь на лоб Василия.

— Голубчик, да у вас жар! С чего бы это? Сестра, подайте градусник и температурный лист.

Он молча изучал записи. Не проронил ни слова и Аркадий Борисович. А Василия било мелкой дрожью: вдруг обнаружат пистолет. Принесла нелегкая этого. Между тем новый врач обратился к Аркадию Борисовичу:

— Вы пишете — острый невроз. Это у такого молодца? Непонятно, отчего температура. Анализы, рентгеновский снимок делали?

— У нас второй день ремонтируют рентгеновский кабинет.

— Для начала собьем температуру. Я потом еще раз вас посмотрю, Соловьев. Вы, голубчик, не волнуйтесь. Мы вас быстро поправим.

И пошел в другую палату.

К концу обхода на место, освободившееся рядом с Василием, положили нового больного. Врач осмотрел его, потом снова подошел к Василию. Еще раз приложил к его груди стетоскоп. А рука Василия машинально потянулась к тому месту, где лежал пистолет. Врач долго слушал, а потом так задушевно посмотрел в глаза и сказал:

— Сердце надо подлечить. После этого за нервы возьмемся. Но без снимка нельзя.

Василию стало легче. А новый врач уже говорил сестре:

— Вызывайте машину. Василия Соловьева отправьте в институтскую экспресс-лабораторию. Там нужно на четвертый этаж подниматься. Пусть с ним санитары поедут. Они помогут больному.

Через пять минут к порогу корпуса подкатила машина с матовыми стеклами и красным крестом на борту.

Как только машина отъехала, новый врач вернулся в палату. Из-под подушки Соловьева вытащил пистолет.

…Василий не заметил, как оказался между здоровенными санитарами. На каждом повороте они все теснее и теснее прижимались к нему. Но вот машина въехала в какой-то двор, посигналила и остановилась. В руках у санитара оказались наручники. Не успел Василий подумать, откуда тут наручники, как они захлопнулись на его запястьях. Дверь машины отворили. Кто-то крикнул:

— Выходи, «Соловей».

Соловьева вывели. Машина стояла в тюремном дворе. На месте водителя он увидел человека, устало положившего голову на баранку. Это был инспектор Петр Павлович.

ОШИБКА

За окном густая мгла. Кажется, что ее можно пощупать, — так явственно она шуршит однотонным, заунывным осенним дождем, нагоняя грусть и тоску. Где-то на противоположной стороне площади на крыше большого дома вспыхивают неоновые буквы, а мгла приобретает ядовито зеленый оттенок и на отлакированном дождем асфальте можно прочитать расплывчатые слова: «Застраховали ли вы свою жизнь? Застраховали… Застраховали…» Ритмично, каждую минуту кричит, напоминает, вопрошает неон. Можно подумать, что каждому жителю этого города грозят неисчислимые беды и только госстрах с помощью полисов и неоновых вывесок принесет им избавление. Кажется, что у страховых агентов должно быть работы по горло — успевай только заполнять эти полисы. Интересно, решились бы они застраховать мою жизнь? Наверно, нет. Приняли бы за сумасшедшего. А почему…

Да какой же нормальный человек станет страховать жизнь вора-медвежатника, проведшего половику отпущенных ему природой лет в тюрьмах да колониях? Да, я Федор Калугин, бывший опасный преступник, год тому назад, по отбытии последнего срока, отпущен на волю и решил завязать — больше никогда не возвращаться к своему «ремеслу». Человек под старость становится на правильный путь. Но судьбе угодно предложить мне еще одно испытание, от которого зависит жизнь двух очень близких мне людей. Короче — до утра я должен принять очень важное решение.

Для того, чтобы вы могли понять, какое это решение, нужно хоть кое-что знать из моей биографии. У каждого человека, наверно, есть такой своеобразный кинематограф. Его можно включать когда захочешь, с любого кадра, иногда один эпизод прокручивать по нескольку раз. Вот и я прокручиваю частенько свой кинематограф-жизнь, пытаюсь найти тот эпизод, с которого все пошло вкривь и вкось.

…В годы нэпа работал я на небольшом заводике в Ленинграде. Хозяин хорошо зарабатывал на лопатах, стамесках, отвертках, которые мы мастерили в цеху. Задумал он еще больше загребать и решил выпускать на своем заводике сейфы с секретными замками. Вскоре выписал он из Германии железный шкаф с таким замком. Поставили эту зарубежную новинку в конторе. Хозяин, его домочадцы вокруг нее, как вокруг иконы ходят, только что не молятся.

И надо же было случиться такому: кто-то из них захлопнул дверцу, а ключи внутри остались.

Прибежал к нам в мастерскую хозяин. Молит: «Отоприте, озолочу, вещь дорогая и столько я с ней связывал планов». Стали ребята ключи разные соображать да в замочную скважину их совать. Но толку от этого мало. Замок сделан хорошо и не так уж просто его отомкнуть. Не знаю, с чего меня осенило, но понял я, что должна быть в том замке главная шестеренка. Если ее прокрутить — выйдут из пазов стержни и можно будет дверь открыть. Немало я помозговал у своего верстака, прежде чем смастерить отмычку. Но все же сделал. Завел ее в скважину и чувствую, что зацепил ту самую шестеренку. Миллиметр за миллиметром, зуб за зубом прокручивал ее, и она заставила сработать часовой механизм. Открылась дверь.

Хозяин никого не озолотил, но на угощение и закуску не поскупился. В этот день уж не работали, только пили водочку. Хозяин вместе с нами. По пьянке кто-то брякнул ему: «Грош цена этим сейфам, коль их такой отмычкой открывают». В нем и взыграло ретивое. Подумал он: кто станет покупать сейфы, которые имеют такой ненадежный замок. Через несколько дней приехал представитель немецкой фирмы. Долго изучал этот замок, искал в нем изъян, но не нашел. Говорил, что эту модель выставляли на конкурс специалистов-взломщиков, которых назвала полиция нескольких стран, но ни один из них не мог открыть сейф. Это фирма особо рекламировала.

Потом немец взял мой ключ и попробовал открыть сейф — получилось. У него чуть глаза на лоб не полезли: до того удивился. Потом он долго со мной наедине беседовал. Все расспрашивал, кто меня научил такие ключи делать, хотел, чтобы я ему секрет продал. Трудно было мне растолковать ему, что секрета здесь нет никакого, а сделалось все по наитию, без всякой подготовки. А он думал, что я цену себе набиваю. И наверно, поэтому, уже прощаясь, сделал предложение приехать для сотрудничества с фирмой:

— У нас вам будет обеспечена карьера, — говорил немец, обещая большие деньги.

Отказался я от этих посулов. Но заронил мне в душу этот человек какую-то недобрую мысль, что можно самой простой отмычкой попользоваться.

Через некоторое время все покатилось кубарем: нэпман со своей затеей обанкротился. Заводик этот прикрыли. Остался я без работы. Трудные пошли времена. Это очень часто наводило на мысль: напрасно не послушал немца, когда он приглашал к себе. Когда жрать нечего и не такие мысли приходят в голову. Одним словом, решил я изготовить себе ключик такой, чтобы им можно было потихоньку кассу открыть. Сделал. На первый раз в кинотеатр забрался после последнего сеанса. Выручки мне хватило на два месяца. Лиха беда — начало. А потом меня повело и на более крупные дела. Стал бывать в ресторанах и других злачных местах. Легко и просто все сделалось. Боялся я, правда, что поймают меня и кончится мое краденое счастье. Но беда проходила стороной.

А потом познакомился я с одной женщиной. Переводчицей она работала в порту. Что на немецком, французском или английском — как пулемет шпарила. Из бывших. Дворянка. Очень хорошим человеком оказалась. Видно, истосковалась в одиночестве. Какую я мог ей компанию составить, едва знающий грамоту? Однако она не пренебрегла мною, а многому научила и в первую очередь хорошим манерам, а потом приохотила меня книги читать. В одной из них я нашел рецепт порошка, который любую ищейку со следа собьет.

Разумеется, Ирину я полюбил от всей души. Только и радости, только и свету у меня было — она. Покуда была она со мной, казалось мне, что комната наша светится каким-то ярким теплом. А когда Ирина стала моей женой, не мог нарадоваться тому, что живу на белом свете рядом с ней. Радость радостью, а денег понадобилось побольше, чем прежде. Не потому, что Ирина требовала. Просто я не хотел, чтобы такая женщина хоть в чем-то была стеснена. Мне хотелось, чтобы она была одета и обута в самое лучшее, не нуждалась ни в чем. Пришлось чаще в ход пускать отмычку. А к тому времени я ее настолько усовершенствовал, что не было для нее препятствий. Любой замок от квартиры или сверхсекретный от банковской кассы открывался словно по мановению руки. Разумеется, действовал я тайно от Ирины. Боялся — узнает она, прогонит и слова в оправдание не даст вымолвить.

Как ни хоронился, но скоро она обо всем узнала. Застала меня в момент когда я доход после одной вылазки подсчитывал. Но она даже не разозлилась. Оказывается, давно обо всем догадалась. И в самом деле, откуда у портового грузчика, каким я был в то время, могли взяться такие крупные деньги, которые я отдавал своей дорогой женушке? Поняла она, что ради нее иду на риск. Стала даже помогать мне изредка. Вместе выезжали на «гастроли» в маленькие города, которых много вокруг Ленинграда. Мы и сами знали, что дело это грязное и все думали: возьмем крупную сумму и на том прекратим нашу игру в прятки с милицией. Да все не попадался этот крупный куш.

Где-то в году тридцать девятом пришвартовался в порту большой американский пароход с пассажирами-туристами на борту. Ирину направили на корабль переводчицей. Я уж, кажется, говорил, что красоты она была необыкновенной. Блондинка с голубыми-голубыми глазами, лицо румяное, зубы как жемчуг. Пожалуй, по сей день нет среди кинозвезд такой красавицы. Одним словом, сколько она там переводила, а перед отплытием пригласил ее капитан к себе к каюту на беседу. Она мне потом рассказывала, какая это беседа была. В постель он ее уложить хотел. Деньгами пытался соблазнить. Имел неосторожность при ней сейф свой открыть. Увидела Ирина на полках солидную стопку банкнот и поняла, что это тот самый куш, о котором мы давно мечтали. Ушла она от капитана…

А вечером на судне оказалось одним пассажиром больше, чем числилось по списку. Это я пришел в гости к капитану, правда, без приглашения. И старался я, чтобы никто меня не заметил. Пробрался в каюту капитанскую и осмотрел этот сейф. Ничего особенного: двойной часовой механизм. Весь секрет — две шестеренки провернуть, и деньги, сданные пассажирами на хранение капитану, попадут в мой чемоданчик, а потом мы им найдем применение в магазинах торгсина. В общем, завел я свою отмычку у устье замка и слышу: кто-то дверь капитанской каюты тормошит. «Пропал, думаю, сигнализацию Ирина не заметила. Сработала. По быстрому отвалил я от ящика и шмыгнул за ширму в темный уголок. Притаился. Думаю, как мне вырваться из западни. Каждый нерв напряжен, каждый мускул на взводе, как у тигра перед прыжком. Слышу: дверь отворилась, и два человека, совсем спокойно переговариваясь, вошли в каюту. Я сразу смекнул, что не за мной. Успокоился. Через щелочку вижу капитан с каким-то гостем. За столик уселись. Водочку русскую пьют, балычком закусывают. Ну, думаю, капитан либо спать уляжется, либо на вахту пойдет, а я свое дело сделаю.

Прошло некоторое время, уж третью бутылку распечатывают, а все болтают и у обоих — ни в одном глазу. Так они до утра могут прохлаждаться, а пароходу на рассвете отчаливать надо. Как бы он и меня не прихватил. Еще раз посмотрел и глазам своим не поверил: капитан, минуту назад трезвый, уткнул голову в тарелку с икрой и, тихо присвистывая, спит, а его гость обшаривает карманы капитанского кителя, но ничего не найдя в них, достает из своего портфеля связку ключей и прямым ходом к сейфу. Понял я, что он по моей специальности работает. Пробует он один ключ, другой, но не ладится у него. Всю связку перебрал, а дверку с места не может сдвинуть. Вижу, как перчатками взмокший лоб утирает. Бывало и у меня такое состояние: спешишь, а работа не идет, хоть караул кричи. Тут и вспотеешь и мурашки по коже побегут. Понял я, что самый удобный момент настал, чтобы мне отсюда уйти. Я пару раз так тихонько вздохнул, чтобы внимание привлечь. Если внезапно появиться, может, он с испугу глупость какую-нибудь сотворить: либо ножом пырнуть, либо пчелку из пистолета выпустить. И впрямь он пистолет выхватил. Однако я его опередил. Вышел из тайничка с поднятыми руками, мол, сдаюсь, не имею намерения предпринимать враждебных действий.

— Кто такой? — спрашивает.

— Человек такой же, как и ты, — киваю на сейф.

Он догадался, хоть и говорили мы на разных языках. Но он тотчас перешел на русский:

— Этот железный ящик невозможно открыть.

— Люди закрыли, люди и открыть смогут, — отвечаю и показываю свой ключик.

Он поглядел на мою отмычку и от удивления прищелкнул языком, мол, очень хороша. Сразу предложил:

— Продай. Сколько хочешь?

Я ответил, что вещь эта не продается. Она мне еще понадобится. Да к тому же — секрет фирмы. А сам подумал, что пора поторапливаться.

— Раз уж сошлись на одном деле — на каких условиях будем работать? — спрашиваю. — Меньше половины не беру.

Гость подумал и сказал:

— Поскольку ты открываешь — три четверти твои. Мне остальное и конверт. Там письмо имеется, которое мне нужно.

Условия мне понравились. Я не стал торговаться и приступил к делу. Завел свою отмычку в устье замка, нащупал свою старую знакомую шестеренку и начал ее потихоньку прокручивать. Смотрю на своего новоявленного напарника и удивляюсь: ничего не делает, а весь испариной покрылся. А дверца тем временем из гнезда медленно-медленно стала выходить и скоро совсем отворилась. Напарник мой одним прыжком подскочил к сейфу и давай из него зелененькие вытаскивать. Но вижу не они его интересуют, что-то другое ищет. Наконец, нашел он синенький конверт и прямо засиял от радости. Успокоился. Стал мне помогать деньги укладывать. Чемоданчик мы заполнили. Он сверху конверт положил и говорит:

— Все с собой заберешь. К тебе зайдет мой знакомый и спросит, готов ли примус. Отдашь ему мою долю и конверт.

Я назвал свой адрес. Он так пристально посмотрел на меня, будто собирался запомнить на всю жизнь, и спросил:

— Не обманываешь? Впрочем, тебе это все равно не поможет. Мои люди найдут тебя.

Я показал ему нашим жестом — истина. Он понял.

Хотел я с капитанского столика стопочку водки пропустить: переволновался да и устал изрядно. Однако напарник не разрешил:

— Выпьешь — уснешь и восемь часов не проснешься. Пора тебе на берег. И давай, мой друг, выбирайся за границу. Мы с тобой работать вместе будем. Большие деньги сделаем, а потом в Аргентину подадимся. Ранчо купим. Знаешь какие девочки в Аргентине?

Я промолчал. К чему аргентинские девочки, коль есть такой человек, как Ирина, которую не заменит и сотня заграничных? Видно, догадался он о моих мыслях и спросил:

— Марьяну имеешь? Возьми ее с собой. А может, ты патриот? Так это — ерунда. Для таких людей, как мы, — весь мир родина.

Пообещал я подумать над его предложением. Очень мне любопытно было, как он от себя подозрение отведет. Я то с добычей уйду, а он ведь на корабле останется. Спросил об этом. А он рассмеялся. Показал таблетку и сказал:

— Ты уйдешь, я дверь закрою и приму ее, чтобы заснуть рядом с капитаном. Кто подумает, что во сне я мог сейф открыть? К тому же, ищите, пожалуйста!

На том и закончилась наша встреча. Знал бы я тогда, какие беды и горести она мне принесет, удавил бы этого мерзавца там, в каюте. А зеленые бумажки по ветру пустил бы без всякого сожаления.

Однако судьба распорядилась по-другому. Ушел я с корабля без всяких происшествий. Здесь, в порту, мне все было знакомо. Пристроился в укромном местечке. Отдохнул. Добычу спрятал надежно.

На рассвете кораблик отвалил от стенки и вышел в море. Не задержался ни на минуту. И я спокойно пошел на работу.

Через несколько дней Ирина вынесла из порта чемоданчик, который я наполнил на корабле валютой. Так мы стали обладателями большого богатства. Правда, поволноваться пришлось, когда в порт нагрянули милиционеры и пограничники. Шарили они по всем закоулкам, искали долго и настырно. Многих вызывали, расспрашивали о том, кто и зачем ходил на американский пароход. Пригласили и меня на беседу, но я сумел доказать, что к пропаже денег не имею никакого отношения. Поверили. Больше меня не трогали.

Прошло некоторое время. Все улеглось. Однажды вечером явился на квартиру к нам человек незнакомый. Лицом на кувшин похож, а глаза так и бегают, на секунду остановиться не могут. Голос с хрипотцой, как у бывшего оперного артиста или постоянного клиента винных погребков. В один момент немигающие глаза обежали нашу комнату, оценили вещи, на долю секунды остановились на Ирине и уперлись в оранжевый абажур. Наконец, кувшин разомкнул тонкие губы и прошипел:

— Я насчет примуса. Он уже должен быть готов. Хочу забрать.

— Давно исправлен, — ответил я и вышел в кухню. Вернулся с завернутым в старую газету примусом и подаю его гостю. Он схватил пакет и сразу угадал — подвох.

— Я просил корабельный примус — довольно гневно сказал он, отодвинув принесенный пакет, — а вы, я вижу, шутник изрядный.

Ирина вмешалась в беседу. Со свойственной ей тактичностью она сумела остановить назревавшую перебранку:

— Мой муж боится провокации, поэтому очень осторожен, — сказала она гостю. — Вы ведь знаете поговорку «семь раз отмерь, а потом отрежь».

— Это очень хорошее правило, — смягчился гость, — если ваш любезный муж его придерживается — весьма похвально. — И глаза его снова побежали по стенам нашей комнаты. Будто это были не стены обыкновенной комнаты, а вертушка карусели. Мне казалось, что он старается увидеть сквозь стены чемоданчик с долларами или во всяком случае найти место, где он замурован. Мне надоела эта возня и я попросил Ирину запереть дверь на замок, а затем вытащил из-под дивана чемоданчик и положил его на стол прямо в золотистый круг под оранжевым абажуром. Щелкнул замок, откинулась крышка, и бегающие глазки гостя сразу остановились на зелененьких бумажках, будто попали в поле сильнодействующего магнита.

— Считали? — спросил он, вытирая лоб, покрывшийся испариной.

Мы сказали, что с той памятной ночи чемодан ни разу не открывали.

— Может быть, и не будет надобности считать, — проговорил кувшин. — Известный вам человек уполномочил меня сделать предложение — ваш ключ переходит в его собственность, а вся добыча станет вашей, кроме конверта. Гарантирую, что в России ключ применяться не будет. Ваша монополия не нарушится.

Но сделка не состоялась. Ирина отказалась. А мне казалось, что был смысл получить все деньги, покончить с этой отмычкой и уехать куда глаза глядят и начать новую жизнь. По правде говоря, нам пофартило. Так считал я. Но Ирина не согласилась. Позже, когда гость ушел со своим свертком, она объяснила причину отказа: «Не нужно с ними связываться — где-то набедокурят, провалятся, а след к нам приведет». Радовалась Ирина, что закончили благополучно такое трудное дело, строила планы нашей будущей жизни. Несколько раз повторяла: «Обеспечены и независимы» и кружилась, пританцовывая по комнате. А уж со мной была ласкова как восемнадцатилетняя девчонка. Прежде она как-то стеснялась пойти со мной в театр или филармонию, только изредка в кинотеатр, и то неохотно соглашалась зайти. Да я и не настаивал. Понимал, что она может оказаться в неприятному положении. А после этого дела сама купила билеты в филармонию, да самые лучшие. Правда, до этого мы побывали в магазине и обновили свой гардероб. Приоделись не хуже иностранных туристов. Доллары в то время были настоящими вездеходами, на них все можно было купить.

После концерта поехали в роскошный ресторан ужинать. Одним словом, хорошо скоротали вечерок. А потом то ли под влиянием выпитого вина, то ли от хорошего настроения, Ирина рассказала все о своей прошлой жизни. Одно могу сказать: хлебнула она горя изрядно и недаром потеряла веру в людей. Богатые родственники увезли пятнадцатилетнюю девчонку на юг, спасаясь от революции. А когда иссякли капиталы, заставили ее пойти на панель. Сколько она выстрадала только ради того, чтобы отблагодарить своих благодетелей. Но самое страшное случилось позже. Когда из Крыма стали уплывать корабли, родственники преспокойно эвакуировались, оставив Ирину в порту в одном платье. Конечно, им нужна была племянница, которая продавала свое тело, чтобы прокормить их в трудную минуту. А за границей она их могла скомпрометировать.

Вернулась Ирина в Петроград и будто онемела: людей не любила и себя человеком не считала. Можно только диву даваться, как она в ту пору на себя руки не наложила. Какой-то сердобольный человек пристроил ее на работу в портовую контору, а потом, когда узнали, что она несколько языков знает, назначили переводчицей. Так и жила. Что положено на работе — сделает и замкнется на невидимый замок. Немного она оттаяла после того, как познакомилась со мной.

Вот такая подруга жизни была у меня. Где-то я слышал строчки: «Она меня за муки полюбила, а я ее за сострадание к ним». Так это о нас написано. Только наоборот. Я бы этому человеку и сегодня за эти слова руки поцеловал.

Но, кажется, я отвлекся. Впрочем, вы поймете человека, у которого всех радостей — только воспоминания. Вернусь к тем дням. Нам казалось, что с долларами все шито-крыто и их ищут далеко от Ленинграда. Мы приняли кое-какие меры: жили скромно, чтобы не привлекать внимание, но ни в чем себе не отказывали. Правда, какой-то внутренний голос мне говорил, что нас могут нащупать. Несколько раз предлагал Ирине — давай сменим место, переедем в другой город. Но она не чувствовала опасности, а может не хотела расставаться с родным местом. Я заметил, что только у людей нашей профессии развито это подсознательное предвидение беды. Вроде хорошо заделано все и следов нет, а где-то под ложечкой сосет — тебя ищут, только тебя и никого другого, и любой встречный может остановить тебя и сказать: «Пойдем, голубчик, погулял на воле, пора и честь знать».

Ирина всеми доступными ей средствами старалась разогнать мои предчувствия. Иногда ей это удавалось. Но все же мы назначили срок: как только перевернем доллары в советские деньги — уедем на несколько лет. Ждали старого фарцовщика, который обещал провернуть это дело. Но он что-то долго не появлялся. Пришлось мне пойти на квартиру к одним знакомым, где я прежде обменивал небольшие суммы для повседневных нужд.

Отправился мглистым осенним вечером, похожим на нынешний. Мерзкая была погода. Поднялся на третий этаж. Звоню. Открывает мне незнакомый мужчина. Я хотел было назад. Мол, не в ту квартиру попал. А за моей спиной уже другой появился. Руки в карманах держит и довольно неприветливо предлагает:

— Проходи в комнаты, нечего на лестнице торчать.

Едва я переступил порог, первый спрашивает:

— Бриллиантики принес?

Я сразу понял — не на того попали. А хозяева сидят будто по рукам и ногам связаны и только глазами туда-сюда водят. Решил притвориться непомнящим родства. Спрашиваю, о, каких бриллиантах речь идет? Я их сроду в руках не держал. По мне, осколок стекла и камешек — одно и то же. Впрочем, оно так и было.

— Зачем же ты в ювелирном прошлой ночью стеклышки оставил, а камушки унес?

— Вы меня с кем-то путаете, — настаиваю на своем.

— Сейчас проверим, — отвечают. И начинают меня обыскивать. Нашли под подкладкой зелененькие бумажки. Зашелестели. А гости совсем разозлились:

— Успел продать. Теперь придется за границей их искать.

— Не имел я никаких бриллиантов, — пытаюсь оправдаться.

— Откуда доллары?

— Пиджак на толкучке куплен.

— Моя хата с краю, — усмехнулся один из них. — Этот номер не пройдет. Поедем в отделение — там разберемся.

Так началось дело о похищенных долларах. Случайно попался. На пустяке. Разумеется, на следствии и суде я всю вину взял на себя. Ирина к этому делу никакого отношения не имела, она не знала, чем я промышляю… денег она в глаза не видела. Может быть, мне поверили, а может, не хотели раздувать большую историю, но ее даже в качестве свидетельницы не вызвали в суд. Срок мне дали небольшой. Два года. И отправили в тюрьму неподалеку от Новгорода.

Впрочем, какая это была тюрьма? Дом общественно-полезных работ — назывался. По нынешним временам это дом отдыха. Немного работы и очень много бесед. Их проводили и начальники и десятка два воспитатели. Все хотели из нас сознательных граждан сделать.

Меня, как слесаря, определили на работу в мастерскую. Разрешили и в город выезжать на поиски материалов. Частенько ко мне наведывалась Ирина. Не оставила меня в беде. Все каялась, что не послушала меня и медлила с отъездом. Привязалась ко мне пуще прежнего, да и я в ней души не чаял. Считали мы дни, сколько мне еще осталось в заключении быть. В общем, казалось, что все пойдет на лад и к старому возврата не будет.

Однако нашим мечтам не суждено было сбыться. Все обернулось как дурной сон.

Мне оставалось отбывать наказание около трех месяцев, и тут обитатели исправительного дома узнали, что началась война. Через несколько дней город бомбили и мы увидели, что и без того немногочисленная охрана оставила нас в полном безвластии. Город опустел. Прикатившие к нашему дому немецкие мотоциклисты заняли все входы и выходы, но сами в тюрьму не заходили. Видимо, боялись или ждали особых распоряжений. Так продолжалось несколько дней, пока не прибыл какой-то немецкий офицер. Под его руководством началась поголовная проверка всех заключенных. Мы не боялись. С прежней властью состояли в контрах, от нее пострадали. Немцы каждого расспрашивали, за что отбывает наказание, на какой срок осужден. И мы без зазрения совести врали, что кому в голову взбредет. Кое-кому немецкий офицер предлагал поступить на службу к новой власти, но большинство отвечало на такие предложения уклончиво, ссылаясь на то, что нужно это дело обдумать, приглядеться. Короче — почти всех заключенных выпустили на волю. Дошла и до меня очередь предстать перед немецким начальником. Он спросил:

— За чего тебя присудил?

— Хотел границу перейти, в свободный мир попасть, — соврал я, не моргнув глазом. К такому ответу я подготовился заранее.

Немец расплылся в улыбке. Понравился мой ответ.

— А теперь свобода и новый порядок пришел к тебе. Будешь сотрудник?

— Герр офицер, рад бы стать сотрудником, — говорю, — да вот беда — жена у меня в Ленинграде. Надо бы с ней посоветоваться.

Немец недовольно повел головой и проговорил:

— Нету город Ленинград, есть Питербург. Унзер армее через два неделя забирайт город. Я тебе давал аусвайс, поехал свой жена и приходил на наша служба. Гут?

— А может, вы мне сейчас дадите пропуск? — спросил на всякий случай.

— Невозможно. Город ми окружайт, но еще нет генеральный штурм. Пока иди работай.

Так мне стало известно, что путь в Ленинград закрыт. Да и не знал я, осталась ли моя Ирина в городе или эвакуировалась. Надо было переждать некоторое время. Может, и впрямь немцы займут Ленинград. Взяли они ведь многие города. Тогда и я вслед за ними подамся в город. Узнаю о судьбе Ирины. С такими мыслями я вышел из дома, в котором провел почти два года.

Город я знал хорошо, но куда ни приходил всюду меня преследовали неудачи — не то что работой негде было разжиться, в куске хлеба отказывали, когда говорил, что меня из тюрьмы немцы выпустили. Несколько дней скитался без крова и пищи. Совсем одичал. Тогда я переменил тактику. Стал говорить, что вышел из окружения и пробираюсь на восток к своим, и представьте себе — находилось немало сердобольных женщин, которые украдкой подкармливали меня. А одна даже позвала меня к себе на житье. На окраине города жила с двумя малыми детками. Боялась лихих людей. Помог я ей по хозяйству управиться, дровишек на зиму заготовил, сена накосил для коровы. Рассчитывал я здесь зазимовать или хотя бы дождаться пока смогу об Ирине разузнать. Сидели мы как-то поздним вечером с хозяйкой в теплой горнице и вспоминали довоенную жизнь. Расслабился я и не в пору разоткровенничался. Рассказал ей, кто я таков откуда в этих местах появился. Вижу моя собеседница побледнела и волнуется, а потом тихо проговорила:

— А я думала ты от войска нашего отбился. Ну, значит не жить нам в этом дому. Либо я детишек возьму и подамся в белый свет, либо тебе надо отсюда уходить.

Утром я ушел. И больше на этой улице не появлялся.

Уйти-то ушел, а куда? Где найти пристанище? Живому человеку есть-пить надо. Направился к начальнику тюрьмы, думал просить, чтобы взяли меня снова за колючую проволоку. Только я вышел на тюремную улицу, вижу переполнена моя обитель: пленных здесь разместили.

К тому времени немцы в городе разные конторы открыли, магазины, рестораны. Тыкался-мыкался я — нигде работы не дают. Заколдованный круг и только. Как мимо ресторана идешь, зло берет: едят, пьют, а у тебя уж несколько дней во рту и маковой росинки не было. И вспомнил о своем райском довоенном житье. А ведь и здесь контор немало. Немецкие сейфы мне знакомы. Добуду на пропитание. Хоть отмычки надежной под рукой не было — приспособил какую-то железку. Присмотрел контору побогаче. Охраны никакой. Надеялись немцы на свои приказы: за воровство — расстрел. По хрустящему снегу зашел с тыльной стороны дома и без особых трудов открыл оконную створку. Нашел комнату, в которой сейф стоял. Боялся, что этот немецкий шкафчик будет с каким-нибудь секретом или сюрпризом и с ним придется повозиться. Но мои опасения не оправдались. Обычный ящик — я такие запросто гнутым гвоздем открываю. Через несколько минут растолкал по карманам пачки с оккупационными марками, потом прикрыл за собой окно и смотался от этой конторы подальше. Ночной снег прикрыл следы.

План у меня был: с этими марками уйти подальше от этого города. Но сперва нужно было запастись продуктами, ксивы, надежные добыть. Пришлось одну пачку марок распечатать и отправиться на городской рынок. Не стану вам рассказывать об этих базарах времен войны. Наверно, они все были похожи друг на друга. Все здесь продавалось, точнее, обменивалось. Деньги цены не имели. Только вещи и продукты. Сапоги менялись на мешок картошки, ведро муки на пять коробков спичек. На человека, предлагавшего за товар деньги, смотрели как на свалившегося с луны. Только одна пожилая женщина, торговавшая пирожками и кислым молоком, бойко предлагала:

— Отпускаем товар на любую иностранную валюту. Несите марки, пфенниги, кроны, леи — берите пирожки, запивайте молочком.

Пристроился я возле ее самодеятельного ресторана. Наелся досыта, рассчитался, а потом спросил:

— Может, знаете, где можно сухарей, сала немного купить? За ценой не постоим.

— Эх, милай, был бы у меня такой товар — даром отдала бы, — из-под мохнатого платка приветливо мелькнули голубые глаза. — Много возьмете?

— Сколько будет.

— А как же из города унесете? На всех дорогах патрули.

— Это уж моя забота.

— И то правда. Приходи через часок. Что-нибудь сообразим.

Не успел я от женщины отойти, как на базаре поднялась паника. Облава. Солдаты окружили рынок и не давали никому возможности выйти. Всех мужчин, не спрашивая документов, тут же сажали в крытые брезентом автофургоны и увозили. Попал в такой фургон и я. Пристроившийся на лавочке рядом со мной старик в фетровой шляпе сказал тихонько:

— Партизан вылавливают. Они ограбили банк, а теперь скупают продукты. Нам, лояльным гражданам, ничего не грозит. Нас отпустят с миром.

Я подумал: «Кого отпустят, а кого и нет». Нужно было срочно и незаметно избавиться от марок. Хотел переложить их в оттопыренные карманы лояльного гражданина, выбросить под сиденье, но сидевший в кузове конвоир не спускал с нас глаз, а наведенный автомат мог в любую минуту выплеснуть смерть. Казалось, что выхода нет и остается смиренно ждать своей участи. Но вот на ухабе грузовик встряхнуло, и в этот момент наш конвоир глухо вскрикнул, автомат, звякнув, упал на металлическое дно кузова. Один из парней, сидевших рядом с конвоиром, подхватил автомат и, направив его в сторону кабины, начал стрелять длинной очередью по тем местам, где находились шофер и второй конвоир. Машина вильнула вправо, затем влево и уткнулась носом в придорожный сугроб. Парень повернул к нам разгоряченное лицо и крикнул:

— Разбегайтесь, пока остальные машины не подошли.

Вмиг машина опустела. Все бросились на проселочную дорогу, которая вела в пригородную деревню. Только два парня — стрелявший из автомата и еще один остались возле машины. Я поотстал от беглецов и видел, как ребята стараются завести машину. Мотор давал полные обороты, но автомобиль не двигался с места. Из-за поворота шоссе показались мотоциклисты. Они на малой скорости приближались к неподвижному грузовику. А с другой стороны по дороге двигался второй фургон о арестованными. Метрах в двухстах от дороги я прилег на снег, чтобы освободить свои карманы от пачек с марками. Теперь они могли принести только вред. Едва успел зарыть в снег бумажки, услышал стрельбу. Три мотоцикла перегородили шоссе. Пулеметы, установленные на их колясках, били по машине длинными очередями. Оттуда никто не отвечал. Казалось, что там никого нет. «Отчаянные ребята, — подумал я, — если они уцелеют и пойдут в мою сторону — подамся вместе с ними и будь что будет». Но вот заплясали огоньки из-под машины. Но стреляли не по мотоциклистам. Видно было, как пули вспороли капот шедшего по дороге грузовика, рассыпалось лобовое стекло и фургон остановился как вкопанный. Из кузова выскакивали люди и быстро убегали подальше от дробного перестука пулеметов и автоматов. Только один человек побежал вперед. За спиной у него болтались два коротких немецких автомата. Из-под машины перестали стрелять, а человек все больше пригибался и бежал. Мне казалось, что эта гонка никогда не кончится. Но вот из-под грузовика снова брызнул огонь. Теперь били по мотоциклистам, остановившимся на повороте. Один из них как-то неуклюже склонился над рулем, второй вывалился на дорогу из коляски. По крайнему стреляли из трех автоматов. Сидевшие в нем сникли, будто их кто-то подрубил одной косой.

«Значит и третий добежал, — подумал я, когда все стихло. — А ведь мне было ближе, чем ему. Я мог быстрее добраться до машины. Может быть, стоит сейчас попытаться», — размышлял я, уткнувшись головой в снег. Но на эти несколько шагов не хватило смелости.

Теперь, после стольких лет, я ясно понимаю, что совершил величайшую ошибку, не присоединившись к тем отчаянным парням. Может быть, я погиб бы в этом или в другом бою. Но прожитое имело бы совсем иной смысл, не мучила бы совесть и не пришлось бы решать такие трудные проблемы, как сейчас.

Когда я поднял голову, увидел, что трое уходят по снежной целине в сторону видневшегося вдалеке леса. Они уже были далеко и догнать их не могли ни я, ни кто-нибудь другой.

Весь эпизод длился минут пятнадцать, хотя мне казалось, что с тех пор, как я выпрыгнул из грузовика, прошло несколько часов. На проселочной дороге за моей спиной я услышал натужный вой моторов. Ко мне приближалась машина на гусеничном ходу, следом за ней шли еще две. Выскочившие из танкеток солдаты тотчас взяли меня на прицел.

— Где партизан? — заорал офицер, высунувшись из люка.

Я махнул рукой в сторону леса. Офицер смачно выругался по-немецки, затем попробовал по-русски, но запутался. Он приказал солдатам осмотреть дорогу. Пока они осматривали убитых, офицер допрашивал меня.

— Вер бист ду?

Я показал бумажку, которой меня снабдили в тюрьме.

— Партизан? — спросил он.

И в этот миг меня кто-то сильно ударил по голове. Старая ушанка слетела на снег. Из-под оторвавшейся подкладки высыпались бумажные марки, которые я позабыл спрятать вместе с остальными. Офицер поглядел на бумажки, а затем поднял на меня водянистые выпуклые глаза и третий черный глаз — дуло пистолета — уже смотрел мне прямо в переносицу. Я почувствовал, что голова моя раскалывается, и еще раз услышал крик «партизан» и провалился в бездну. Не помню, сколько я пробыл в этой бездне, но очнулся в грязной тюремной камере. Перед глазами плывут и плывут круги, будто рядом со мной кто-то беспрерывно надувает мыльные пузыри, и они чуть ли не садятся на кончик моего носа. Попробовал пошевелить руками, ногами — двигаются, значит, целы. Потрогал голову и почувствовал, что тысяча иголок вонзилась в череп. Бинты мокрые, на пальцах — кровь. Значит, этот гад стрелял в голову, но не убил. Теперь они меня добьют. Прощай, мой добрый свет, Ирина. Не суждено нам больше с тобой свидеться.

Хоть и больно и сил никаких нет терпеть, а мысли всякие лезут. Думаю. Коль они меня добивать собираются, то могли это сделать там на дороге. Зачем было привозить в тюрьму? Так одна загадка за другой и тянулась. Когда окно под потолком затянулось синевой, в камере появился врач. Русский. Осмотрел меня, поправил повязку. Я спросил:

— Глубоко ли застряла пуля?

— Нет никакой пули, голубчик. Это вас прикладом оглушили. Неужели не помните? Вы в самом деле партизан?

Я промолчал. Он посидел на нарах, считая мой пульс. Потом сказал:

— Может, было бы лучше, если бы по вас стреляли. Говорю, как человек, заведомо нарушая медицинскую этику.

Как только врач ушел, меня повели по коридорам тюрьмы. Привели в большой кабинет. В глубине за письменным столом сидел офицер в черном мундире. Он ласково пригласил меня присесть к столу. По-русски говорил довольно хорошо, хотя иногда сбивался на немецкий.

— Я не буду формалист. По справка знай твоя фамилия, откуда ты прибывал. Справка настоящий, ты настоящий, комендант подтверждал. Здесь — алиби. Но ты есть бандит.

Я отрицательно покачал головой. Немец заметил.

— Ну хорошо. Будем говорить по-русски — партизан. Ты опять не есть согласен.

И после паузы:

— Ну посмотри на себя в зеркал. Разве честный человек бывает такой ферфлюхтер? Кто это, — паршивый.

Он поднес к моим глазам зеркало. Я взглянул и не узнал себя. За несколько дней выросла густая борода, щеки и глаза ввалились. Я отшатнулся.

— За это тебя били. Но это грубая работ. Я старый полицейски комиссар такой метод не признавай. Я уважай человек.

Он быстро подвинул ко мне столик, на котором стояли открытые банки с консервами, дымилась поджаренная картошка, а при виде соленых огурчиков я просто облизнулся.

— Голодный? Сейчас мы вместе кушать, — с усмешкой проговорил мой мучитель. — Голод — вот майн главный тактик. Как у вас говорят, голод не тетка, заставляет калач кушать. Все выйдут из лес за калач. Партизан не будет.

И он стал цеплять вилкой румяные ломтики картофеля и медленно отправлять их в свой громадный рот. Каждый ломтик картофеля он закусывал огурчиком, смачно разгрызая его. Все мое тело свело судорогой от этого демонстративного чревоугодия, я не выдержал и крикнул:

— К партизанам не имею никакого отношения.

— Откуда у тебя марки? — спросил он, вытирая рот салфеткой.

— Я их украл.

— Где?

— В вашей конторе.

— Тебе это не помогайт. Как бандит мы тебя повесить, за воровство — расстрелять. А жареную картошку будут есть другие, и вина тебе не достанется. Скажешь всю правда — стол твой и жизнь спасен. Мне только городские адреса нужны и место, где бандитская, извиняюсь — партизанская, база находится. А остальное мы без тебя будем сделать.

— Но я ничего не знаю. Поверьте мне.

— Заливай, но знай мерка — так у вас говорят? Как ты докажешь, что ты только вор?

— Покажу, где и как украл.

— Что же, если это правда, — ты избавлен от тяжелой процедуры. И потом воров в партизаны не берут. Как следователь, я должен проверять твой версий. Если все окажется правдой — ты не избавлен от расстрела. Подумай до утра. Вот тебе немного картофеля с доброй немецкой колбасой. Знай, как хороша жизнь.

Но мне совсем уж не хотелось есть и я отвернулся. Меня снова отправили в камеру. А утром в сопровождении четырех конвоиров меня повели по городу. Я привел офицера к той конторе, где побывал недавно. Показал, как отворил створку окна и проник в помещение кассы. Я видел, как он злорадно улыбнулся, когда я нерешительно остановился у закрытого сейфа! Наверно, думал, что здесь я и споткнусь. Попросил я гвоздь. Принесли. На глазах у собравшихся немцев согнул его и завел в скважину. Замок щелкнул, и дверца сейфа отворилась. Потом сейф несколько раз закрывали и я его каждый раз открывал. Повели в другую контору и там мой гвоздь действовал безотказно.

— Теперь я убедился, что ты большой мастер, — сказал офицер. — Но ты и опасный человек, а потому по законам военного времени будешь расстрелян.

На следующий день ко мне в камеру снова явился врач. Как и в прошлый раз, он перебинтовал меня. Спросил, на что жалуюсь, но мне было не до него. Знал, что настает мой смертный час. А он посидел, а потом тихо спросил:

— Не хотите чего-нибудь на волю передать?

Подумал, что со временем будет меня разыскивать Ирина, и попросил его, коль встретится с ней, пусть расскажет о моих последних днях. За мной пришел конвоир. Еще два солдата ждали нас у ворот тюрьмы. И повели они меня за город.

Слегка мела поземка, прикрывая белой пеленой придорожные сугробы. Шел я между тремя солдатами и думал свою грустную думу: у ближайшего оврага выстрелят мне в спину и охнуть не успею. И в самом деле чего-то конвоиры стали подталкивать меня к обочине дороги. Гляжу, навстречу нам катит легковая машина. Солдаты враз взяли под козырек. Автомобиль проехал, а потом заскрипел тормозами и задним ходом подкатил к нам. Офицер, сидевший за рулем, спросил:

— Кого ведете?

— Бандит, приговорен к расстрелу, — ответил фельдфебель.

— Интересно посмотреть на партизана, — сказал другой офицер, выходя из машины. Он направился ко мне. Я поднял глаза и чуть не обомлел: передо мной стоял мой «напарник» с ленинградского парохода. Он узнал меня и подмигнул, воровским жестом украдкой показал: «молчи».

— Этот человек не может быть партизаном, — сказал он старшему конвоиру.

— Но, господин полковник, есть приказ, — попытался возразить фельдфебель.

— Сейчас вы должны выполнять мой приказ, — строго сказал полковник. — Возвращайтесь в город. Арестованный и один солдат пусть сядут в мою машину.

Мы едем в город. Есть время подумать. И до сих пор не пойму случайная это встреча или все было заранее подстроено. Все же мне кажется, что это совпадение. Сразу по приезде в город полковник вызвал на беседу офицера, который отправил меня на расстрел. Я присутствовал во время их разговора. Поэтому, видно, он состоялся на русском языке.

— Этот человек недавно оказал неоценимую услугу рейху, — говорил полковник. — Вам не простят столь грозного приказа.

— Но, господин полковник…

— Никаких, «но». Этот человек нам еще понадобится. Властью коменданта города я отменяю ваш приказ. И вы мне больше не нужны. Теперь, господин старший лейтенант, я понял, почему вы не поднимаетесь в звании — вам не хватает широты взгляда на некоторые приказы и инструкции. А это существенный недостаток для офицера вермахта. Надеюсь, вы меня поняли?

Когда за офицером закрылась дверь, полковник расхохотался, а потом сказал:

— Будет строчить на меня доносы во все инстанции. Так что ты натворил?

Я рассказал обо всем. Он слушал внимательно и даже сочувственно. А потом подвел итог:

— Хлебнул горя по моей вине. Но теперь все позади. Будем вместе работать. Не отпущу тебя. Мы еще большие дела будем проворачивать.

Сразу стало понятно, к чему он клонит, но я попытался уклониться от ответа. Однако, подумал, что пожалуй, лучше работать с немцем, чем быть казненным. Но полковник не дал мне додумать эту печальную думу до конца.

— Ради такого случая надо выпить, а потом обговорим все детали.

Он вызвал своего шофера и приказал принести побольше еды и хорошей выпивки из офицерской столовой. Через полчаса стол был уставлен разными яствами, над ними возвышалась бутылка коньяка. У меня даже голова закружилась от такого обилия пищи. Думал, не выдержу и сейчас что-то со стола схвачу. Но вот хозяин пригласил к столу. Этак торжественно, будто совершал самое важное дело в своей жизни. Умеют они такими ритуалами пыль в глаза пускать. Ну вот налил он мне большую стопку коньяка, себе — поменьше. Выпили. Приналег я на закуску. Легче мне стало. А он еще по одной наливает да приговаривает:

— Первую за удачу на пароходе. Тогда не успели. Теперь за удачу в нашем общем деле…

Я отставил стопку, не стал пить.

— Это какие общие дела? — спрашиваю. — Вроде я таких не знаю.

— Пей, пей, закусывай, не волнуйся. Сейчас мы все обговорим и джентльменское соглашение заключим. Ты ведь настоящий джентльмен, только об этом сам не догадался еще.

Напугал он меня этим джентльменом. Думал я, что из огня да в полымя попал. Немец тут же спохватился и перевел разговор на другое:

— Нужен мне хороший специалист, можно сказать, помощник. Вот о таком, как ты, человеке мечтаю. Давай вместе будем работать.

— Какая работа?

— По твоей специальности. Сейф открыть, документы взять, будут деньги и их можно прихватить, но лучше документы. За них большие деньги платят.

— Значит — шпионаж?

— Ну, какой шпионаж. Американцы называют это — бизнес. Кто больше заплатит — тому и документы достанутся.

Теперь я понял, какой ему помощник нужен. Знаю, чем такие дела заканчиваются, и поэтому сразу ему ответил:

— Напрасно вы меня от казни увели. Не могу я стать вашим помощником. Несподручно мне в такую компанию входить. Вам нужны люди тонкие, образованные, а я простой рабочий.

— Не прикидывайся Ванькой-дурачком, знаю я твою простоту. И могу тебя снова по дороге с конвоирами пустить, если не хочешь по-хорошему понять. Второй раз тебе счастье в руки даю, а ты его отпихиваешь. Может ведь и у меня терпение кончится. Ну, не сердись, давай еще выпьем. Коньяк хорош.

Он пил маленькими глотками, смакуя коричневую влагу. А мне это зелье показалось горше отравы. Да что поделаешь? Не в своей власти. А он продолжает развивать свои планы:

— Не хочешь сейчас со мной работать, ладно, я подожду. Могу тебя переправить в Швейцарию. Новые паспорта, денег много дам. Живи. Кончится война, снова за дело возьмемся. На наш век работы и дураков хватит.

— Не могу я в Швейцарию. И вообще никуда не хочу. Мне только в Ленинград нужно. Самого дорогого человека вызволить, помочь ему.

— Кто? Женщина? Ты будешь иметь десяток самых красивых девочек.

— Девочек, возможно. Такого человека — никогда.

Собеседник мой был человеком умным и понял, что никакими посулами меня не сможет взять. Оно и в самом деле так было. Он мог снова отправить меня в тюрьму, пытать и даже отправить на расстрел, ко убить во мне желание быть снова рядом с Ириной было не в его силах. Он подумал. Выпил еще рюмку, вытер салфеткой губы и потом сказал:

— Ну хорошо, я сделаю как ты хочешь. Мы дадим тебе шанс побывать в этом городе. Но идешь ты на смерть. Если уцелеешь и мы там встретимся — ты мой сотрудник до конца твоих или моих дней. По рукам?

Я пожал его мягкую и неприятно влажную руку. Договор был заключен. Полковник сказал, как он собирается его выполнить:

— Я отвезу тебя к линии фронта под этот город. Ты поживешь там. Через две недели мы оттуда уйдем. Выравниваем линию фронта перед решительным штурмом. Как только мы отступим — придут советские, ты окажешься на той стороне фронта. А уж там находи сам путь к твоей жене.

Меня это вполне устраивало. А он предложил и другой вариант:

— Подожди еще месяц здесь. Мы возьмем этот город и ты сможешь искать Ирину, но среди развалин.

— Неизвестно, когда вы еще возьмете город. Лучше я уж сам буду добираться.

— Ты сомневаешься, что мы будем в Ленинграде?

— И вы тоже, господин полковник.

— Почему ты так решил?

— Вы ведь предложили Швейцарию.

В прифронтовое село меня привезли на следующий день. Вернее, высадили неподалеку от околицы, предупредив наряды. Устроился у какой-то бабки в землянке под видом выходящего из окружения. И все произошло точно так, как предсказывал мой напарник. Через недельку после моего прибытия немцы в одночасье покинули село, успев порушить и поджечь несколько уцелевших изб. А через некоторое время по снежной целине примчались лыжники, потом уж пришли другие части. Начали наводить справки о жителях. И меня взяли в оборот. Майор меня допрашивал. Все сомневался, ленинградец ли я. Но я ему это легко доказал. А потом рассказал, что я вор, сидел в тюрьме, а сейчас хочу честным трудом искупить свою вину. О встрече с немцем умолчал. И об этом страшно жалею. Надо было мне тогда все выложить этому майору, и может, совсем по иному руслу потекла бы моя жизнь и не приключилось бы столько бед на моем пути. Молод был и боялся, что прямо на месте расстреляют меня за связь с противником. Был бы майор чуть понастойчивее, не удержался бы я. Но он без долгих проволочек отправил меня в Ленинград. Мол, там больше начальства — пусть разбираются. А там определили меня на большой завод работать. Слесари позарез нужны были.

Нашел я Ирину. От голода уж ходить не могла. Только глаза ее, большие и добрые, еще светились. Увидев меня, прошептала:

— Спаситель мой явился, — и потеряла сознание.

Одним словом, выходил ее, поднял на ноги. Свой паек на двоих делил. А потом и она на завод пошла работать.

Вот так, держась друг друга, мы пережили блокаду, войну. Поверили, что станем настоящими людьми. И казалось нам, что все беды позади, а на горизонте ни одного облачка.

А уж после войны дела совсем пошли на поправку. Я перешел на другой завод. Ирина снова устроилась переводчицей в туристской организации. Стали довольно прилично жить.

Года через два после окончания войны сообщила Ирина радостную весть: скоро у нас будет ребенок. У меня от счастья голова вскружилась, давно мечтал, да все боялся Ирине об этом сказать. Трудно в таком возрасте решаться на такой шаг. Но, наверно, не бывает так, чтобы человек мог быть только счастливым. Неспроста говорят о бочке меда и маленькой ложке дегтя. Досталась и мне такая небольшая порция.

Кончил как-то смену, за проходной меня окликает незнакомый человек. По наружности вроде наш, рабочий человек. Зовет в сторону на разговор, предлагает в буфет зайти. Однако я торопился домой, билеты у нас на тот вечер в филармонию были взяты. Прошу его сразу сказать, что ему надо. Но он мнется, глаза по сторонам бегают, присматривается, нет ли за нами наблюдения. Знаю эти повадки. И потому сразу догадался, что нечистый разговор должен состояться. Поверите или нет, но в этот момент хотелось мне сквозь землю провалиться, превратиться в былинку, лишь бы от этого человека отвязаться. Но куда денешься? Отошли мы в сторонку, и он мне привет передает с той стороны, от благодетеля моего. Мол, с моего разрешения он в скором времени приедет как турист и хочет со мной поговорить об интересующем нас двоих деле. Подчеркивает: все касается только нас двоих и только.

— Так что передать вашему другу? — спрашивает. — Мне не очень приятно стоять здесь у всех на виду.

— А вы кто?

— Турист. Сегодня улетаю. Не вздумайте меня выдавать. Жду ответа.

— Езжайте с богом, а вашему другу передайте, что я завязал и больше никакими делами не занимаюсь.

— Ну что же, это тоже ответ, — сказал незнакомец и пошел к трамвайной остановке.

Домой приехал я ни жив ни мертв. Чует мое сердце, что настало время держать ответ за мои прежние грехи.

Рассказал обо всем Ирине. Не хотел ее волновать, но что поделаешь, к кому пойдешь со своим горем, у кого спросишь доброго совета? В тот вечер уж не до концерта было. И у меня и у жены на душе кошки скребли.

— Может, пойти к чекистам и обо всем рассказать? — спросил я после долгих раздумий Ирину.

— Какая разница, где тебя убьют, — ответила она. Чекистов она боялась еще со времен гражданской, хотя по сути дела они ей никакого вреда не причинили.

— Я вот что надумала, — говорит она. — Попробуем еще раз от твоего благодетеля отвязаться. Давай квартиру сменяем да в Подмосковье переедем на жительство.

Совет мне показался дельным. Вокруг Москвы народу много живет, может так и затеряемся. А работу всегда можно найти. На том и порешили. С того же вечера и стали готовиться к переезду. Удалось нам найти обмен. В общем все обошлось удачно. Сперва я на работу устроился в подмосковном городке, а затем Ирину взяли в институт на переводы иностранной технической литературы. Правда, ей приходилось ездить на электричке в Москву. Уставала. Но не жаловалась. В общем, проделанной операцией мы остались довольны. Считали, что избавились от большой беды.

Подошло время Ирине рожать. Отвез я ее в один из столичных домов, где оказывают помощь роженицам. Через несколько дней сообщили мне, что родилась в нашей небольшой семье дочурка, и жена решила наречь ее Ольгой, в память своей матушки. Что вам сказать, радости нашей не было предела, жизнь приобрела совсем другие краски, смысл. Все мне хотелось хорошего побольше сделать для жены и дочки. Работал, не жалея сил, не считаясь со временем. Ради лишних нескольких целковых. Не гнушался и на стороне подработать, если позовут что подремонтировать. И сейчас, по прошествии многих лет, понимаю, что это были самые лучшие годы жизни.

А потом все пошло через пень-колоду. Но опять же надо все по порядку рассказывать. Не думайте, что это все вам ради забавы или от нечего делать злоключения своей жизни обрисовываю. Речь идет не о хорошей или плохой погоде, а о судьбе человека…

В ту пору Оленьке шел одиннадцатый месяц. Красотой — вылитая мать. Уж я и сам терялся, кого больше люблю — жену или дочь. Очень они мне дороги были и вместе и порознь. Так вот однажды, осенним промозглым вечером прихожу с работы, а у нас в комнате человек незнакомый меня дожидается. С Ириной о всяких пустяках переговаривается. Я подумал, что кто-то пришел меня на ремонт звать. Он тут же представился и глазом подмаргивает, мол, переговорить надо наедине. Улыбнулся он, полон рот золотых зубов показал. И я понял, кто этот человек. Надо бы ему сразу на порог показать да еще доброго пинка в одно место дать. Но у меня уж на это сил не было. Сказал ему:

— Говорите, что надо, здесь. У меня от жены секретов нет.

— Приятно слышать, что в мире и согласии живете, — отвечает золотозубый, и хоть разговор у него русский, а как-то слова выговаривает не по-нашему.

— Помните ли вы человека, который вам жизнь на войне спас? — спрашивает, а сам на Ирину поглядывает.

— Век его не забуду, — отвечаю. — Да и он обо мне не хочет забыть, а пора бы. Мы уже с ним расквитались.

— Мне кажется, что вы еще в долгу. Вот нужно вам встретиться и подвести итог.

— Лучше бы меня тогда расстреляли и делу конец, — говорю ему.

— Зачем такие крайности, молодой человек, — стал он меня успокаивать. — Кто бы был мужем такой прекрасной женщины, отцом прекрасной дочки! Напрасно у вас такое плохое настроение. Мы ведь вам можем устроить очень хорошую жизнь, обеспечить семью. А вы нам — небольшую услугу. Последнюю. Подчеркиваю — последнюю.

— Выкладывайте, какая вам нужна от меня услуга.

— Это уже деловой разговор. Вам обеспечат проход в одно посольство. Позже скажу, в какое. Нужно открыть один сейф. Только открыть. Ничего не брать, не выносить. Следом за вами пойдет другой человек и сфотографирует документ. Опасности для вас никакой. Посольство капиталистической страны. Идет?

Я посмотрел на Ирину, склонившуюся над колыбелью. Она подняла голову, и по ее взгляду мне стало ясно, что она не одобряет этого дела. Но этот же взгляд перехватил и золотозубый. Он уже знал, каким будет ответ.

— Это же политика, а мы ею никогда не занимались. Кроме того, и отмычки у меня нет. Давно не занимаюсь такими делами.

Золотозубый совсем расстроился. Он как-то обмяк, потерял интерес к продолжению беседы. На самом пороге сказал:

— Мадам, надеюсь, вы достаточно благоразумны, чтобы не выдать меня. И прошу вас запомнить: такие поступки, как ваш, не прощаются.

Ответил я ему грубо и надо полагать, он испугался:

— Вали отсюда. Еще раз придешь — на лезвие наколю.

Больше я его не видел. Не знаю, что на них подействовало. Моя угроза подрезать посланца или разговор, который показал им мою решительность. Надеялись, что отстанут они от нас. Но зря надеялись. Прошло некоторое время, я нашел хорошее место на большом заводе в Москве. Работа нравилась, и все тревоги стали забываться, отходить на второй план. После смены на пути к электричке догоняет меня паренек такой тщедушный и приглашает «на троих». Водку-то я никогда не любил и редко ею баловался. Предложение отверг. А он мне довольно нагло говорит:

— Чего это ты от друзей отказываешься? Ведь мы с тобой еще до войны на одних нарах спали.

— Что-то я такого не припомню, — отвечаю.

— В соседнем корпусе я был. О твоих делах много наслышан.

— Уж давно я завязал, — отвечаю.

— Жаль, жаль. А я как тебя увидел — обрадовался: вместе дело сработаем.

— И не подумаю, — говорю ему и прощаюсь. А он не отстает. Прилип.

— Может, инструмент продашь?

— Нет его у меня.

— Свистишь. А ведь я могу стукнуть куда следует о твоих прошлых делах. Срок свой ты не отсидел. Давай лучше сундук откроем. Выручка пополам. И больше мы не знаем друг друга. Иначе не развязаться нам.

— Да пойми ты, не занимаюсь и отмычки той нет. Человек ты или…

— Понимаю. Но и мне жить-пить надо. Такой случай не упущу. Ты ключик изготовь. Я через недельку опять тебя повстречаю или домой к тебе забегу.

На том и закончился наш разговор. Домой ехал с таким настроением, что в пору в петлю лезть. Попадись мне этот нэпман проклятый, который меня надоумил отмычку сделать, я бы его в клочья разорвал. Всю жизнь мне эта отмычка покорежила. Тому документы добудь, другому чужие деньги покоя не дают, а ты из-за этого рисковать должен.

Дома Ирина сразу догадалась, что у меня опять неприятности. Спросила:

— Золотозубый?

— Нет.

— А все остальное — ерунда, — рассмеялась она и стала накрывать на стол. — Не горюй, переживем.

— Ириша, мне ничего не страшно. О тебе и ребенке думаю. Как вы без меня жить будете?

Рассказал я ей о встрече с этим плюгавеньким, о его условиях. Решил их принять, чтобы отвязаться. Другого выхода нет… Есть один, но он, пожалуй, опасный. Можно его выдать милиции.

— Нельзя, Федя… Если пойдешь в милицию — с нами всеми рассчитаются… Феденька, на это дело мы вместе пойдем. Что с тобой будет, то и со мной. Если все пройдет ладно, мотнем отсюда на юг. Новые документы добудем, спрячемся.

Вскоре мне удалось незаметно сделать новую отмычку. Через несколько дней явился ко мне этот наводчик и мы вместе с Ириной отправились на дело. В городок, о котором он прежде говорил, прибыли около полуночи. Время было летнее, и мы с Ириной пристроились в небольшом привокзальном скверике, а плюгавый пошел смотреть место. Долго его не слышно и не видно было. Наверно, у нас в ту ночь была одна мысль: хоть он бы голову себе там сломал или под машину попал. К сожалению, с ним ничего не случилось. Было самое конокрадово время, когда он появился и спокойно сказал:

— Полный порядок. Сторож дрыхнет. Ход к бумагам открыт. Пошли.

Мы поплелись по переулкам, петляли из одного в другой, пока совсем не потеряли ориентиры. Мелькнула у меня мысль: если придется бежать, то и знать не будешь, в какую сторону. Наконец, мы уткнулись в высокий тесовый забор. Проводник пошел вдоль него, считая доски. Вот он остановился и потянул на себя одну. Она, скрипнув, отошла со своего места, образовав проход в заборе. Мы пролезли во двор. В тусклом свете далекого фонаря видны были штабеля ящиков и между ними узенькие коридоры-проходы. Проводник увлек нас в один из них. Ирина шепотом спросила:

— Это овощная база. Откуда здесь деньгам быть?

— Сам видел, как в банке их получали. У них сезон заготовок начинается.

Вскоре мы увидели небольшое здание.

— Контора там, — прошептал проводник. — Третье окно слева — касса. Зарешечено. Надо входную дверь отпереть и по коридорчику пройти.

— А сторож где? — поинтересовалась Ирина. — Собак здесь нет?

— Старик спит в будке возле автовесов, собаку я вчера отравил. Будет тихо. Идите смело. А я на стреме постою. Если сторож зашебуршится — я его успокою, — в руке у него сверкнул финский нож. Проводник, крадучись, ушел по направлению к будке. А мы стояли и смотрели на темные окна конторы. Я и говорю Ирине:

— Давай откроем кассу, но ничего не возьмем. Скажем — пусто.

Но она сходу отвергла это предложение:

— Догадается или заставит на другое дело пойти. А здесь мы почти у цели.

Пошли мы на цыпочках к парадному ходу. В те времена еще не было таких хитроумных приборов сигнализации, какие сейчас везде понаставили. Вся надежда была только на сторожа. А мы знали, что он спит. Смело открыли первую, а затем и вторую дверь. Вот и окошечко с надписью «Касса». Снова поворот отмычки, и мы в комнате, где стоит сейф. От уличного фонаря на него падает свет. Хорошо вижу этот железный шкаф. Можно приступать к делу. Пускаю в ход отмычку, и дверка без сопротивления, будто ждала моего прикосновения, отворилась. На полках — аж дух захватило — множество пачек со сторублевыми купюрами. Ирина осторожно уложила их в два мешочка, которые мы прихватили с собой.

— Хорош куш, — прошептала она. — Хватит нам от всех бед откупиться.

Я присыпал полки своим порошком, затем закрыл сейф. Ирина пошла вперед, а я наши следы снова этой отравой побелил, чтобы завтра собака след не могла взять. Открыла входную дверь Ирина, и слышу застонала она, глянул: перед дверью милиционеры с пистолетами стоят, зыркнул назад: по коридору на нас еще пара идет. Один из них командует:

— Калугин, положите мешочки перед собой, а руки поднимите кверху.

Раз уж по фамилии называют, значит все знают. Продали нас и сопротивляться бесполезно. Слышу старший командует:

— Третьего не упустите. Берите без шума.

Нас уже обыскали, все из карманов вытряхнули, опись делают. Через пару минут прибежал милиционер и докладывает:

— Нет третьего, как сквозь землю провалился.

— Куда он мог спрятаться? — спрашивает старший. Теперь я видел, что он в форме полковника милиции. — Бежать он не мог, все входы перекрыты. Продолжайте поиск.

Нас посадили в милицейский фургон и повезли к нашему дому. На Ирине лица не было. Она закусила нижнюю губу и уставилась в одну точку. Казалось, все, что происходит вокруг, ее не интересует. Но как только мы подъехали к нашему дому, Ирина оживилась:

— Ничего, Федя, не страшно, — говорит. — Только одна забота, что теперь с Оленькой будет?

— Будем говорить правду — может, сделают снисхождение и разрешат дочку пристроить.

Как только открыли дверь комнаты, Оленька проснулась и заплакала. Ирина тотчас подхватила ее на руки и не спускала, пока продолжался обыск. Подошло время отъезда на казенную квартиру. Полковник подошел к Ирине и спросил:

— Дочку с собой возьмете?

Ирина отрицательно покрутила головой.

— Правильно, комнаты матери и ребенка у нас нет. А разговор у нас будет долгий. Может, родственники или хорошие знакомые примут?

— Нет у нас никого, — отвечает.

— Худо дело. Ну ладно, есть у меня знакомый директор детского комбината, упрошу его принять девочку на месяц, а там видно будет, как дело пойдет.

Больше этого полковника я не видел. А жаль. Мне он показался человеком умным и добрым. Если бы он вел следствие по нашему делу, может быть, все пошло бы совсем по другому направлению. А допрашивал нас вечно раздраженный майор. Всегда он торопился, не знаю куда, не давал лишнего слова вымолвить, записывал в протокол допроса только те показания, которые объясняли, где и когда были совершены вскрытия сейфов. Правда, одну поблажку он сделал — под расписку отпустил Ирину домой и довольно часто вызывал ее на очные ставки.

А чего эти ставки делать, коль я во всем признался? Не отрицала своей вины и Ирина. И обо всех прошлых, довоенных грехах милиция знала. Кто-то им выложил все прямо как на блюдечке. Однако дело затягивалось только потому, что никак не могли найти третьего соучастника грабежа — наводчика. Следователю все казалось, что мы стараемся его выгородить и не даем о нем чистосердечных показаний. А какие могут быть показания, если видели мы его два раза и почти мельком. Уж его искали всякими способами, а он будто в воду канул. И впрямь его вытащили из воды. Об этом, пожалуй, стоит рассказать подробнее.

Видимо, в ту ночь, когда нас накрыли, он почуял опасность и сумел скрыться. Куда бежал? Где скрывался? Понятия не имею. Через несколько дней на пригородном пляже утонул человек. Его одежда осталась на берегу. Когда утопленника вытащили, участковому милиционеру показалось, что он напоминает человека, на которого объявлен всесоюзный розыск. В общем нас повезли в морг, и мы, разумеется, сразу же узнали наводчика. Без всякого сомнения, это был тот самый человек, который угрозой заставил нас нарушить обет. Позже следователь сказал нам, что экспертиза установила причину смерти наводчика. Ему была введена в организм большая доза снотворного. Оно начало действовать как раз в то время, когда он находился в воде. Он уснул и пошел ко дну.

Следователь все время пытался узнать у нас, какими сведениями мы располагаем по этому случаю. Но мы ему об этом ничего не могли сказать, потому что и сами терялись в догадках: кому понадобилось убрать этого человека? Кое-какие предположения у меня были, но стоило ли говорить о них следователю? Я предпочел умолчать.

Вскоре состоялся суд. Мне дали изрядный срок, как рецидивисту. Ирине меньше на три года. А девочку нашу определили в детский дом в Кишиневе. В общем, мы почувствовали руку золотозубого, и не придерешься — все сделано по закону. Можно только догадываться, откуда ниточки тянуться. А с другой стороны, я был даже рад, что так все закончилось. Хоть и расстроилась моя семейная жизнь и немало бед пало на наши головы, но где-то в глубине души теплилась надежда — теперь уж отвяжутся от меня и Ирины самозваные друзья. Что им может понадобиться от нас? Отмычку отобрали, сроки нам дали большие.

После суда отправили Ирину в колонию в таежный край, а мне определили жесткие нары неподалеку от нее. Хоть и близко находились друг от друга, а видеться не могли, но жили надеждой, что скоро снова сведет нас судьба.

Однако надеждам нашим не суждено было сбыться. Расскажу о самом страшном. Я сам узнал об этом, когда ничем не мог помочь, не говоря уже о том, чтобы предотвратить беду. Получила Ирина по воровской эстафете дурную весточку — будто дочь наша тяжело больна и без материнского глаза вряд ли поднимется на ноги. Ну, вы сами представляете, как должно подействовать на любящую мать такое сообщение. С горя на стену можно полезть.

И вдруг блеснул луч надежды: кто-то ей шепнул в такой-то день постарайся незаметно остаться на месте разработок, не возвращайся в колонию, а потом пройди в распадок, что в десяти километрах. Там будет охотничий транспорт. Тебя доставят на железную дорогу. А оттуда пробраться в Кишинев — проще пареной репы. Поверила Ирина. Не подумала о том, с какой радости будут ей устраивать побег. Кому она нужна на воле? Удалось ей в тот метельный вечер обмануть охрану и выйти из зоны. Пошла она к этому злополучному распадку. Конечно, никакого транспорта на этом месте не оказалось. Блуждала она по тайге. Кружила ее метель по лесу, пока силы не кончились. На двенадцатый день нашли ее замерзшую. Так покончил счеты с жизнью самый дорогой мне человек. Что со мной было после того, как я получил это печальное известие! По колонии ходил как помешанный, руки хотел на себя наложить. В любые драки ввязывался, то на стороне друзей, то со своими врагами руку держал. Ожесточился. А потом немного успокоился, прошла боль.

Решил все свои силы отдать воспитанию дочери. Нет, не помышлял больше об этой отмычке, будь она трижды проклята. Не мыслил о легких чужих деньгах. Ведь руки-то у меня остались, а я мастеровой. Многие даже признавали, что башковитый. Неужели на воле я своими руками на двоих не заработаю? Как-то разговорился я с воспитателем на эту тему. Хороший был мужик. Добрый, внимательный. Беседа была у нас неофициальная, вроде перекура. Однако после нее я почувствовал совсем другое отношение к себе. Меньше стало придирок со стороны начальства. Не думайте — поблажек. Их-то, наверно, я не принял бы. Просто почувствовал, что меня понимают, а это так нужно в тех местах. Порой мне даже хотелось раскрыть всю тайну своей злополучной судьбы воспитателю. Казалось, что он подскажет правильный выход. Но осуществить это намерение мне помешало следующее событие.

Однажды в нашу колонию прибыла новая партия заключенных. Люди, как люди. Были среди них и такие, кто считал колонию своим постоянным домом, а время, проведенное на воле, — отпуском. Но были и такие, кто считал колонию величайшим позором, черным пятном с своей биографии. Короче — новички. Они трудно привыкают к здешним порядкам, считают дни, которые им придется еще находиться под наблюдением охраны. Среди новичков были два человека, с которыми я через несколько дней познакомился и, можно сказать, подружился. Хочу сразу пояснить почему. Старший — Семен Борисович — врач из Кишинева. Именно поэтому он меня очень заинтересовал. Ведь в этом городе находилась моя дочь Ольга. Срок у него был небольшой. Надеялся, что когда он отправится домой, сможет помочь Ольге.

В первый же вечер мне удалось побеседовать с ним. И как обычно, легче всего начать разговор с расспросов, за что осужден. Семен Борисович нехотя рассказал о своем горе. Работал он в городской больнице. Все шло по давно заведенному кругу, пока не поступил в его палату довольно придурковатый больной. Лечили его от нескольких болезней. В один из воскресных дней, когда в отделении оставалась только дежурная сестра, этот старик пробрался к шкафу, где хранились медикаменты, и залпом выпил сильнодействующее лекарство. Через несколько минут ему стало плохо. Отравление. И никакие усилия врачей уже не могли его спасти. За недосмотр Семена Борисовича осудили. Вот и пришлось этому неприспособленному человеку отбывать срок в колонии. Работал он вместе со всеми на лесоповале. Трудно ему приходилось.

Второй новичок, с которым я подружился, был другого сорта человек. Молодой, всегда веселый. Тертый калач, — говорят о таких. И в самом деле, в Одессе он был заводилой в большой команде, которая чистила портовые склады. Он уже два раза побывал в колониях. Знал все законы и быстро находил друзей, Не помню, каким образом он оказался в моей бригаде. Но работал без волынки, не старался спрятаться за спины других. Умел он подбодрить товарищей шуткой, залихватской песней. И может быть, этой чертой характера он быстро завоевал расположение нашей бригады.

Работали мы зимним днем на новой лесной делянке. Для обогрева развели большой костер из валежника, неприметно от конвоиров пекли в золе кем-то добытую картошку. Отогреемся и снова пилы в руки и к соснам. Со мной рядом работали врач и одессит. Я валил сосну, а им нужно было хлысты обрубать. Одну, вторую, третью — и все дальше от пылающего костра уходим в тайгу. Остановились на краю овражка под старой раскидистой елью. Нужно было поразмыслить, как свалить это дерево, чтобы упало оно не в овраг, а на расчищенную площадку. Приспособился, я завел свою бензопилу и стал ствол подрезать. Дерево старое, крепкое. Чувствую, как оно сопротивляется. Но все же сталь сильнее: зубья кромсают древесину, все глубже уходят в неподатливый ствол, Ель начинает клониться в одну сторону. Сейчас верхушка опишет дугу. Надо быстро уходить, как бы комлем не ударило. За многие годы я научился чутьем угадывать этот единственный момент, когда нужно выскочить из-под падающего дерева. И в этот раз чутье не обмануло меня. Только я напрягся для прыжка, но споткнулся, а дерево уже неслось на меня стремительно и неотвратимо, быстрее чем скорый поезд. Все. Конец. И все же произошло чудо. Видно, на роду мне записана другая смерть. Падающий ствол ткнулся толстой веткой в глубокий сугроб. На секунду задержался стремительный полет. И в этот момент ко мне подскочил доктор, не знаю откуда у этого тщедушного человека взялись силы, но он успел оттащить меня на несколько метров и упал рядом со мной. Неподалеку от нас грохнулась громада дерева. Все же одной веткой меня изрядно помяло. Когда я пришел в сознание, увидел склонившихся надо мной ребят и конвоира, неподалеку кипятил воду врач. Я почувствовал на себе напряженный, изучающий взгляд одессита. В голубых его глазах был молчаливый вопрос: все ли я помню?

А помнить было что. Позже, когда я оправился от удара, врач мне сказал:

— Одессит выдернул из-под ног ветку, на которой ты стоял.

— Показалось тебе, пора очки менять.

— Я все видел очень хорошо.

И в самом деле, если бы он не видел этого момента — не мог бы за долю секунды оказаться рядом: со мной. Просто не хватило бы времени. Но с другой стороны, зачем было одесситу выдергивать ветку, заведомо обрекая меня на верную гибель? Кажется, я его ничем не обидел. И вспомнил я этот напряженный взгляд. В его глазах не было тревоги. Только вопрос, оправлюсь после удара или нет? Вот что его беспокоило после того случая. Мелькнула догадка: золотозубый. Но я не мог себе представить, что и здесь со мной могут сводить старые счеты. Эта догадка требовала проверки. Если завести разговор на эту тему с одесситом, он все поймет и станет осторожнее. Пусть думает, что обманул меня. Я еще пуще прежнего оказывал ему дружеское внимание. Благо для этого был повод — он считался одним из моих спасителей. Но сам-то я был все время настороже.

Прошло некоторое время и меня снова отправили на работу в лес. Опять рядом со мной врач и одессит. Пока я болел, они работали порознь. Все идет нормально несколько дней подряд. Ничем не выдает себя мой дружок. Кончали мы уж свою просеку. К нам навстречу выходила другая бригада. Осталось повалить несколько деревьев. И вот на последних шагах снова произошло непонятное. Мы остановились на перекур, ждем, пока свалят сосну. Стоим на безопасном расстоянии втроем. Дерево клонится кроной в нашу сторону. Вот-вот начнет стремительно падать на снег, и вдруг мой доктор кубарем катится с пригорка прямо под сосну. Не раздумывая, бегу за ним, подхватываю его и вместе откатываемся подальше от того места, где должна упасть сосна. Через секунду на том месте, где мы только что были, лежит громада изломанных веток.

Гляжу на Семена Борисовича и глазам своим не верю: он разъярен.

— За что он меня толкнул? Да я его сейчас в порошок сотру.

— Кого? Разве вас толкали? Он ведь рядом со мной стоял.

— Он толкнул. Я это почувствовал.

Мы поднялись на пригорок. Одессит стоял с топором в руке. Изготовился к бою. Но мы не стали затевать драку. Я только спросил его, зачем он так поступил, чем ему мешает доктор. Одессит угрюмо ответил:

— А чего этот очкарик на меня смотрит, как на пустое место? Презирает нас. А сам с нами баланду хлебает. А ты, если будешь его защищать, — тоже получишь.

— Вот оно. Ну я с тобой в другой раз сквитаюсь. А его оставь в покое.

В этот же вечер я поговорил с воспитателем. Рассказал ему о возникшей между одесситом и врачом вражде и чем она может кончиться. Нужно было немедленно их развести в разные концы колонии. Семена Борисовича перевели на работу в лазарет. Можно было и одессита определить в другую бригаду. Но не было смысла это делать. Издалека он мог мне неожиданно повредить больше. А когда он рядом со мной, я всегда жду удара в спину. Готов к ответному удару. Впрочем, долго ждать не пришлось. До конца срока одесситу оставалось несколько месяцев. Но близкая воля не радовала его. С каждым днем он становился все печальнее. Время близилось к весне. По проложенной нами просеке уже шли тракторы, вывозя на берег реки сваленный лес. Днем довольно часто пригревало солнышко и снег подтаивал. Но по ночам морозы брали свое и к утру подтаявший снег затвердевал, превращаясь в наст, по которому мог ходить, не проваливаясь, даже трактор.

Работали мы на обочине дороги, по которой шли тракторы. К тому времени я уж, можно сказать, сполна раскусил своего напарника, знал, что в колонию он прибыл с заданием — отомстить мне, как отомстили в свое время Ирине. Только знали они, что меня голыми руками не взять. И грусть одессита мне была понятна. Не мог он меня одолеть, а на воле за это его не погладят по голове. Знал, а вернее предчувствовал, что должен он решиться на самый рискованный шаг. В этот весенний день случай ему представился самый удобный. По скату холма спускался трактор. Когда он был в нескольких шагах от нас, я почувствовал, как мой напарник, тяжело дыша, уперся мне в спину. Я сразу смекнул, что он использует свой старый прием. Но теперь он уже не мог застать меня врасплох. На предательство нужно отвечать предательством. Я сделал шаг в сторону. Парень, потеряв точку опоры, упал и покатился на дорогу, прямо под гусеницы машины. На скате тракторист уже не мог ее остановить. Несчастный случай. То, что несколько раз пытались устроить мне, — случилось с моим врагом. Совесть моя была чиста, никто не мог ни в чем меня упрекнуть.

— А Семен Борисович оказал мне неоценимую услугу после того, как вышел на волю. Он разыскал мою дочь. Передал мне весточку о том, что она жива-здорова, живет в детском доме. Заканчивает школу и скоро пойдет на работу. Больше мне ничего знать и не нужно было. Есть человек, которому я пригожусь, который не выгонит меня на старости лет. Что же, ради этого стоит поработать, чтобы скостили срок. Надо быстрее выходить на волю.

Прошло еще два года. Добрейший Семен Борисович сообщил мне, что Ольга пережила большую беду, но оправилась и теперь дела ее пошли на поправку. Драма у нее душевная была. Полюбила человека, которому я передал секрет отмычки. Просил его Ольгу к таким делам не привлекать. А он ослушался. Нашлись добрые люди, спасли ее. И кто вы думаете этот добрый человек? Полковник, который нас — меня и Ирину — взял на овощной базе. Да, тот самый.

Когда я освободился и приехал в этот город, все уже стало на свои места. Ольга вышла замуж за хорошего парня — Вадима. Она и прежде его любила. Но когда он уехал в институт, мой «приятель» сумел вскружить ей голову. Все прошло, как кошмарный сон. Теперь Ольга работает и учится в вечернем институте. Живут дружно. Меня, старика, не обижают. Да и я стараюсь им во всем помогать. Работаю в слесарной мастерской. На жизнь хватает. Иногда и детям подбрасываю подарочки. Так шло до сегодняшнего дня.

Да, утром пришел в мастерскую этот человек. Заказчик, как многие другие. Замок ему надо было исправить. Я починил. А он заказывает к нему еще и ключ. Я посмотрел на него более внимательно. И почудилось мне, что видел где-то этого человека. Какое-то знакомое выражение глаз. Он понял, что его изучают, и проговорил:

— Не старайтесь припомнить. Вы меня никогда не видели, но у нас общее дело. Мне нужна ваша отмычка.

Как обухом по голове ударил. Так вот какое общее дело… Это старая песня ко мне вернулась. Цепко держит меня паутина.

— Вы и ваш хозяин отлично знаете, что отмычка умерла и никогда не воскреснет. Хватит. Побаловался на свою голову.

— Подумайте, прежде чем дать решительный ответ. Один отказ дорого вам обошелся. У вас ведь есть дочь и зять. Мало ли какие несчастья могут приключиться с ними. Не беспокоитесь о себе — подумайте о других.

Такую угрозу я стерпеть не мог. Разозлился и показал непрошеному гостю, где находится дверь мастерской. Вылетел он кубарем. Но вернулся и прошипел:

— Донесешь на меня чекистам — трех дней не проживешь. Есть люди, которые за меня отомстят.

Вот и приходится мне решать одну из самых трудных задач. Но теперь я должен найти самое верное решение. Не хочу допустить ошибку, как в молодости, чтобы потом за нее пришлось расплачиваться мне или моим близким. Всю жизнь я уклонялся от этой мысли и ни разу не осмелился вступить в борьбу со своими «напарником» и его подручными. Может быть, нужно сейчас это сделать. Получат по зубам — перестанут соваться. Пожалуй, напрасно турнул я этого посыльного. Через него можно было и остальных найти.

Звонят. Ну, слава богу, приехали Ольга и Вадим. Вернулись из отпуска.

* * *

Федору Калугину не пришлось открывать дверь. На полу прихожей он обнаружил письмо. Содержание весьма краткое:

«Завтра будьте на вокзале с чертежами ключа. К вам подойдет человек и спросит, взяли ли вы билет до Риги. Ему отдайте конверт. Вознаграждение получите по почте. Не вздумайте сделать задуманную вами глупость. Не поможет. И это не в ваших интересах».

С тяжелым сердцем перечитывал строчки этого письма старик, будто это были строчки смертного приговора. И до сих пор он был в полной растерянности, не зная на что решиться. В глубине души он понимал, что если отдаст секрет отмычки, то это ему добра не принесет. Но и его упорное сопротивление нисколько не облегчило положения и пока приносило только беды.

На что же решиться? Предпринять ответные меры можно только с помощью милиции, а с ней-то он всю жизнь враждовал. Да и кто поверит старому рецидивисту? Пожалуй, лучше покориться судьбе и отдать им этот проклятый чертеж. Может быть, отвяжутся и оставят в покое его и детей? Пользу отмычка им не принесет. Теперь на сейфах такая секретная сигнализация устанавливается, что только дотронешься к нему, а уж охранники к тебе бегут. «Нарисую, пусть попробуют ею орудовать», — такое решение принял под утро Федор Калугин.

На рассвете приехали Ольга и Вадим. Они сразу догадались, что с отцом происходит что-то неладное. Вадим стал расспрашивать обо всем, и старик открылся. Сказал, какое принял решение. Однако Ольга и Вадим сразу его отвергли.

— Ничего они не получат. Надо их раз и навсегда отвадить от нас, — заявил Вадим, — а защиту я знаю где найти. Мне уже помогли спасти Ольгу. Помогут и сейчас.

— Так что мне сейчас делать? — взмолился старик.

— Вам на вокзале вечером надо быть.

— Пойдешь в милицию? — спросил отец. — Не за себя боюсь. Как бы они вам беды не придумали.

— Идите на работу как всегда, — спокойно наставлял старика Вадим, — я переговорю со знакомым инспектором и до вечера картина прояснится.

Утром Федор Калугин, как обычно, отправился в свою слесарную мастерскую. За несколько минут до обеденного перерыва зашел в мастерскую незнакомый человек и сказал:

— Я от Вадима. Он обо всем нам рассказал. Не будем терять время. В условленное время отнесете на вокзал чертеж.

— Фальшивый? — обрадовался старик.

— Самый настоящий. Если будет в нем даже маленький изъян, они могут заподозрить ловушку.

— Но настоящей отмычкой они могут натворить немало бед.

— А нам нужно знать, где они ее собираются применить.

— Деньги они собираются переслать по почте. Как быть?

— Примите. Если пришлют — значит, поверили.

— Значит, отдать секрет отмычки? Снова она пойдет гулять по свету.

— Не волнуйтесь. Нам нужно только увидеть этого «рижанина», а потом и до остальных доберемся.

Вечером Федор Калугин отправился на вокзал. Когда он вручал свой конверт человеку, спросившему у него, купил ли он билет до Риги, в зале, кроме обычных пассажиров, никого не заметил, но был уверен, что за ним наблюдают.

Домой он шел спокойно и легко, будто сбросил с плеч добрый десяток лет. Как и накануне, однотонно шуршал осенний дождь, а на крыше вспыхивали неоновые вывески. Но буквы, отражающиеся на отлакированном дождем асфальте, уже не казались такими ядовитыми, как прежде.

СИНЯЯ КУРТКА

Нынешним летом я провел свой отпуск в приморском доме отдыха. В один из знойных дней моим соседом на пляже оказался плечистый черноволосый человек. Он довольно долго лежал, подставляя палящим лучам солнца то спину, то грудь. Я успел уже несколько раз побывать в теплой воде, а он все загорал.

— Так можно обжечься, — предупредил я соседа.

Он взглянул на золотые часы, поблескивающие на его руке, и, мягко улыбнувшись, сказал:

— Пробую загорать по расписанию. Но чувствую, что скоро обуглюсь. Пора в воду.

Он снял с руки часы, положил их рядом со мной и попросил:

— Через полчаса — махните мне полотенцем. Это будет мне сигналом. Хоть часики водонепроницаемые — пусть лучше побудут на берегу.

И он побежал, припрыгивая, к морю, которое лениво плескалось рядом с нами, через несколько минут я увидел белую шапочку моего соседа далеко от берега. Он плыл размашисто, крупными саженками.

Прошло немного времени, и я вспомнил о просьбе соседа. Вытащил из-под махрового полотенца часы и увидел на крышке выгравированную надпись: «Подполковнику милиции Ю. Б. Зинкевичу от министра внутренних дел».

Так я познакомился с заместителем начальника Ленинского районного отдела внутренних дел города Кишинева Юрием Борисовичем Зинкевичем.

Я попросил его рассказать, за что он награжден именными часами. Он долго отнекивался, не хотел вспоминать. Но все же удалось уговорить Юрия Борисовича, и он поведал о трагическом происшествии, которое произошло недавно.

Весь рассказ передаю без изменений.

— Город наш южный. Зима мягкая, но вы и сами, наверно, заметили, что иногда в марте бывают обильные снегопады, порой и метель на несколько дней закружит. Говорят «баба Евдокия шубы перетряхивает».

Шестого марта вечером был я дежурным по отделу. Сидел в теплом кабинете, просматривал какие-то дела, а больше думал о том, что скоро праздник, и все прикидывал, какой подарок купить своей женушке, чем обрадовать дочурок. А за окном — падают и падают крупные хлопья снега. Ветер навевает снежинки на стекла и кажется, что там на улице уже намело по самые окна. Очень мне хотелось, чтобы ночь прошла спокойно и не нужно было мчаться в белую метель на происшествие. В общем, расслабился. Позабыл о своей службе. А она тотчас напомнила о себе. Прибежал дежурный сержант и взволнованно скороговоркой доложил:

— Позвонил неизвестный человек. В проходном дворе, недалеко от центральной площади, лежит мужчина. Вокруг него кровь. Возможно, убийство.

«Этого еще не хватало», — подумал я. Но сообщение есть — нужно проверить сигнал.

— Передайте по рации — дежурному патрулю немедленно следовать по адресу. Вызывайте карету скорой помощи, эксперта, представителя прокуратуры.

Прошло минут десять пока сержант обзванивал всех, кто обычно выезжает на происшествия подобного рода. Я прикинул, из кого можно создать оперативную группу, если сигнал подтвердится. А уж я понимал, что он подтвердится. И в самом деле — мотопатруль сообщил, что в проходном дворе обнаружен труп. Поблизости никого из очевидцев нет.

Через десять минут наша оперативная группа была на месте.

Первым начал осмотр судебно-медицинский эксперт. Пульса нет. Снежинки, падающие на лицо распростертого человека, не тают… Ножевые ранения в области брюшной полости и сердца.

Какая трагедия разыгралась в пустынном темном дворе? Кто ее участники? Где они? Теперь эту задачу предстояло решать мне и моим помощникам — членам оперативной группы.

Положение тела и ножевые раны давали основания полагать, что человек убит с целью ограбления. Пока это предположение. Я осматривал место, двор, пытался найти следы. Но что можно найти под таким обильным снегопадом? Шагнешь — и через минуту твой след засыпан снегом и не узнаешь, по какому месту только что сам прошел.

Из кармана пиджака убитого извлекли документы — паспорт, пенсионную книжку, военный билет. Укрывшись от снега, мы прочитали: Палий Николай Константинович, бывший летчик, работает на заводе. Я подумал, что теперь придется писать — работал. Для этого человека уже все в прошлом времени. Настоящего и будущего нет. И все мучила меня мысль, заставляя до предела напрягаться, кто мог остановить время этого человека.

Двор одними воротами выходит в переулок, другими на площадь. Отсюда, из центра, можно уехать в любом направлении в троллейбусе, автобусе, такси. Хоть дома и далеко от места трагедии, но должны же были жильцы слышать шум, возню, крики — все, что сопровождает убийство. Ведь это произошло где-то в девять часов. В это время не спят. Впрочем, жильцов мы успеем опросить.

Чувствую, что меня трясет озноб. Не от холода. Наверно, от волнения. Мелкая дрожь не дает возможности сконцентрироваться.

— Давайте перекурим и подумаем, что нужно предпринять, — предложил мой помощник, инспектор угрозыска Валентин Матковский, недавно окончивший Кишиневскую школу милиции.

Посидели в кузове машины. У водителя нашелся термос с горячим кофе.

— Я думаю, что нам теперь надо на две группы разбиться, — сказал инспектор, прихлебывая кофе из пластмассового стаканчика. — Одна поедет на завод, где работал Палий, а вторая — по домашнему адресу.

План был правильным, и я одобрил его. Мне не хотелось ехать на завод — рыться в личном деле, опрашивать сотрудников. Мне нужно услышать живое слово о погибшем от близких ему людей. Интуитивно я проникся чувством симпатии к бывшему военному летчику. А может, это было только сострадание! Не знаю. О том, что он был женат, я видел по отметке в паспорте.

Инспектор поехал на завод.

…Квартира Палия в одном из новых микрорайонов города. Дверь нам открыла остроносая, белесая женщина в нарядном платье. Глаза ее быстро перебегали с одного на другого посетителя. Она явно смутилась и, пытаясь скрыть это, резко спросила:

— Чем обязана? У меня гости. Не могу вам много времени уделить.

Из комнаты доносился перезвон гитары. Густой баритон пел старинный романс, ему подпевали женские голоса. Я бросил взгляд на обувь в передней. Она была сухая, а из-под наших сапог уже начали растекаться струйки воды. Значит, гости пришли давно. Успела обувь просушиться.

— Мы по поводу вашего мужа. Хотели бы знать…

Она не дала договорить:

— Муж еще не приходил с завода. Он теперь часто задерживается. Жить не может без коллектива.

Как видно, по нашим лицам она о чем-то догадалась. И тотчас переменила тему:

— Может, он что-то натворил? Украл? Избил? Его будут судить? Пусть! Туда ему дорога.

И опять поняла — не то.

— Пройдите, пожалуйста, на кухню. Не хочется, чтобы гости видели, кто пришел. Я им скажу, что соседка зашла.

Эта женщина была явно настроена против Николая Константиновича. И это раздражало. Мне уже представлялось, как она примет известие о гибели мужа. Но подождем, узнаем. Может быть, я ошибаюсь.

На кухонном столике — объедки сыра, колбасы, коробки из-под шпрот, пустые винные и коньячные бутылки. Видимо, не скучает супруга. Развлекается.

Она прибежала из столовой, постукивая толстыми каблуками лакированных туфель, плотно притворила дверь кухни. Я попросил рассказать подробно все, что она знает о Палие, и добавил, что сейчас это имеет большое значение для многих людей.

Она начала так:

— Мой муж — неудачник.

Об этом мы уже знали, к великому сожалению.

— Он был военным летчиком. Летал на каких-то сложных машинах. Однажды что-то случилось. Ему приказали катапультироваться. А он этого не сделал. И сам пострадал. Получил тяжелые травмы, спасая самолет. А потом его отчислили из летного состава. Я ему говорила, чтобы он просился в наземные службы. Ему должны были сохранить оклад. А он меня не послушал. Теперь получает пенсию наполовину меньше оклада. Разве так можно жить по-настоящему?

Этот вопрос был адресован нам. Мы промолчали. Она снова побежала в столовую. Я подумал, что она помчалась выпить стопку коньяка. Она быстро вернулась, и продолжала:

— Когда он демобилизовался, я предложила купить автомашину. Можно подрабатывать. Один рейс с пассажирами в Одессу и обратно — ведь нетрудное дело для бывшего летчика. Так ведь делают. Но он отказался. Пошел на завод работать. И кем работает? Стыдно сказать — механиком! Хоть бы директором или заместителем. Он сгубил мои лучшие годы.

Она передохнула. Ждала, что мы посочувствуем ей. И будто спохватилась:

— В последнее время он совсем изменился. Дома все молчит. На заводе подолгу задерживается. Иногда приходит нетрезвым. Ну, что мне оставалось делать? Естественно, что я рада каждому живому человеку, который заглянет к нам. Надеюсь, что вы не осудите меня за это?

Она кивнула в сторону столовой.

— У него было много денег?

— Нет. Сбережения на книжке. Я ее держу под контролем. Но по вашим вопросам я чувствую, что-то произошло. Скажите что?

Я подумал: видимо, несладкую жизнь прожил Палий. И сообщение о его смерти не вызовет большого горя у супруги. Сказал:

— Ваш муж убит сегодня в девять часов. Вам нужно опознать его.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Только подкрашенные брови изогнулись дугой. Ничего не изменилось в ее поведении. После непродолжительной паузы она спросила:

— Его увезли в морг? Я приду туда утром. Надеюсь, похороны — за счет государства!

Ни слезинки, ни вопроса: где убит, кем, за что? Когда мы вышли на лестницу, сотрудник почти простонал:

— Железо, а не человек.

А из-за неплотно прикрытой двери все доносился перезвон гитарных струн…

Всю дорогу я думал об этой женщине. Разумеется, что к убийству мужа она не имела отношения, но, может быть, толкнула его под нож.

Было уже за полночь, когда мы приехали в отдел. Нас уже ждал инспектор, вернувшийся с завода, Возвращались и другие члены оперативной группы, которым было поручено опросить работников магазинов, кафе, жильцов в районе, места происшествия. Самые ценные сведения принес инспектор Валентин Матковский. Ему удалось установить, что Палий получил первую зарплату. И не желая нарушать традицию — пригласил сотрудников обмыть ее. Торжество состоялось в маленькой забегаловке неподалеку от завода. Компания из шести человек выпила два литра водки. Никто не спорил. За столом вели себя спокойно. Палий пил меньше всех, но сотрудников потчевал усердно.

В двадцать часов вся компания доехала в троллейбусе до центра. Здесь все разошлись и больше Палия никто из сотрудников не видел.

По мнению инспектора, опрошенные им участники выпивки к происшествию не имеют отношения. Убедительные алиби. Если не найдутся другие следы, можно будет вернуться к проверке каждого доказательства.

Он был прав.

Сразу мелькнула мысль: в двадцать часов Палий остался один. Убит между 21 и 21.30. Где же он был час с лишним? Куда, к кому заходил? Кто видел его в это время? Расстояние от остановки троллейбуса до проходного двора — 400 метров. Не мог же он на этот переход потратить час, даже в такую непогоду, которая была в тот вечер?

Только узнав это, мы могли выйти на след.

Однако позднее время не позволяло продолжить опросы. Приближалось утро нового дня. Метельное, пасмурное. Что оно принесет нам? Членам оперативной группы нужно было дать несколько часов на отдых. Прилег и я на диван в своем кабинете.

Наверно, задремал под завывание ветра за окном. Почудилось мне, что дверь кабинета отворилась и неслышно вошла жена Палия. На лице у нее ни кровинки, все также изогнуты подкрашенные брови… Она присела на край стола и, не пошевелив губами, сказала:

— Я ведь ему не жена. У него есть другая женщина. У нее все узнаете.

Я открыл глаза. В кабинете — никого. Дверь изнутри заперта. Приснилось. Уже рассвело. Время писать рапорт о происшествии. Начался новый рабочий день.

Вскоре члены оперативной группы снова отправились в кафе, магазины, киоски опрашивать людей: кто мог вчера вечером видеть человека в сером ратиновом пальто?

Судебно-медицинская экспертиза подтвердила вчерашние данные, уточнила толщину и длину ножа, которым был убит Палий. На правой руке сильный порез. Вероятно, он оборонялся, старался отвести удар ножа.

Инспектор уголовного розыска позвонил по телефону и попросил срочно приехать в подвальчик, который находится под одним из центральных ресторанов, неподалеку от площади. Это в районе, где свершилось ночное происшествие. Буфетчица видела вчера после 20 часов Палия в обществе двух мужчин в подвальчике. Они пили водку и о чем-то спорили. Ей были показаны фотографии Николая Константиновича, которые я вечером попросил у его супруги. Буфетчица опознала его. В подтверждение своих слов она сказала:

— Посетителей вечером было мало. А этот гражданин все время курил и бросал окурки на пол. Заходил погреться милиционер и он тоже сделал этому человеку замечание.

Срочно был вызван милиционер, несший патрульную службу на этом участке. По фотографии он опознал убитого. Более того, одного из троих он знал, как постоянного клиента близлежащих забегаловок и приблизительно мог указать его адрес.

Можно себе представить нашу радость. Найти человека, который был с Палием, может быть рядом с ним, в тот злополучный час. Нам показалось, что свет начинает проливаться на это темное дело. Инспектор угрозыска вместе с милиционером немедленно отправились на поиски. Я с нетерпением ждал их возвращения. Уже готовился вести допрос, начать следствие. Через два часа инспектор доставил ко мне в кабинет трех человек. Да они вчера были в подвальчике. Выпивали. Но никакого Палия в глаза не видели. На одном из них было серое ратиновое пальто и такая же меховая шапка бельцкой фабрики. Какое-то отдаленное сходство с Николаем Константиновичем было. И оно, видимо, ввело в заблуждение буфетчицу и милиционера. Во всяком случае, она сразу узнала всех. Пришлось перед ними извиниться и отвезти домой, на работу.

Казалось, что этот заколдованный круг невозможно разорвать. Снова вся группа в сборе, сидим, думаем, а дело с места не движется. И, наконец, инспектор проговорил:

— Но ведь был очевидец. Кто-то позвонил. Звонок был через десять минут после происшествия. Этот человек звонил из близлежащего автомата. Можно попытаться найти его.

— Дельно. Там на площади — несколько автоматов, несколько учреждений. Возможно, дворники, сторожа видели человека, звонившего в этот час. Действуйте.

Инспектор ушел. Видно было, что ему нравятся такие поручения. Он любил трудные дела, над которыми нужно было поломать голову. Этот человек мне пришелся по душе. Он легко схватывал любое задание, пробовал необычные методы поиска. Ну в самом деле — попробуйте вы найти среди четырехсот тысяч жителей города человека, который вчера звонил в милицию в 21 час вечера. Я уверен, что вы посмотрите на дающего такое задание с желанием узнать, в своем ли он уме. Но инспектор принял поручение, как самое обыкновенное задание, будто ему предстояло полистать телефонный справочник и записать адрес. Я знал, что мой помощник раздобудет необходимые сведения.

Через несколько минут ко мне зашел начальник отдела и положил на стол сводку ночных происшествий. Красным карандашом на листке были подчеркнуты какие-то сообщения. Я прочитал их и оторопел. Рядом с местом убийства Палия, в то время когда мы осматривали труп, на площади действовали грабители. Они избивали прохожих, забирали у них деньги, снимали меховые шапки, дорогие шарфы. Неужели преступники настолько обнаглели, что даже не пытались уйти подальше от места убийства? Странно.

На поиски этих грабителей были брошены остальные члены оперативной группы.

Четыре дня мы охотились за грабителями. Но они каждый раз появлялись на новом месте. То на привокзальной площади, то в отдаленном микрорайоне. Сводка происшествий пестрила сообщениями о ночных ограблениях.

На пятый день в больницу была доставлена девушка с легким ножевым ранением. Вызванный сотрудник угрозыска допросил ее. Она сообщила приметы одного грабителя, утверждая, что он учится в городском профтехучилище. Она его знала лично. Утром он был в наших руках, а следом за ним и его соучастники.

Расследование, было недолгим. Они быстро во всем сознались. Действительно, вечером 6 марта мальчишки занимались грабежом. Но к убийству ни один из них не имел отношения. Палия никто из них не видел в этот вечер. В этом мы убедились в тот же день, когда задержали всю группу.

Пришлось вернуться к варианту с телефонным звонком. Все эти дни инспектор угрозыска занимался только этой шарадой. И вот настала очередь его доклада. Он разложил на столе схему района, где был обнаружен труп Палия. Ближайший от проходного двора автомат находился возле здания музея. Мы уже знали, что звонили в милицию через десять минут после смерти Палия.

Инспектор попробовал пробежать расстояние от двора до автомата. Мало ушло времени. Попробовал путь к другому автомату: не успел за 10 минут. Снова к музею, но теперь уже медленно. Все равно оставалось время. И все же он решил, что звонили только из кабины, расположенной неподалеку от музея. Остальные автоматы не работали. Их исправили седьмого. Теперь оставалось спросить у сторожа, приметил ли он кого-нибудь в тот снежный вечер.

Удача. Интуиция. Расчет. Назовите, как хотите. Но инспектор добился своего и вышел на цель. Сторож музея Матвей Курган оказался словоохотливым стариком.

Причем инспектор услышал от него такое, что подумал: уж не мерещится ли ему старик и все, что он рассказывает:

— Иду на дежурство вечером через проходной двор. Помнишь, какая снежная каша была. Гляжу, в темном кутке возле сарая парень мужика с земли поднимает. А тот, видать пьяный, голову свесил и ноги подкосил. Другой парень в сторонке стоял. Я спросил: «Может, помощь требуется?» А он мне в ответ: «Иди, старик, своей дорогой. Без тебя обойдется». Грубо так сказал. Дерзко. Я и пошел. Что с ними связываться.

— Помните их? — нетерпеливо спросил инспектор. — Какие они были?

— Не упомню. Может, если увижу — по фигуре узнаю. На том, который поднимал мужчину, была синяя спортивная куртка. Это уж знаю точно.

Больше старик не мог ничего сообщить о приметах этих людей.

— Дедушка, а из автомата никто не звонил вечером?

— Звонил, звонил, сынок.

— Кто-то из тех двоих?

— Нет. Другой. Он где-то здесь рядом живет. Часто звонит. Я ему иногда менял двухкопеечные.

— Может, знаете, где живет?

— Не знаю. Он по утрам на работу вон к той остановке ходит. Утром я тебе его в миг укажу. Я его и вчерась видел. А скажи ты мне, сынок, правда, что в том дворе человека убили?

— Правда, дедушка. Ищем, кто это сделал. Ты уж, пожалуйста, никому не говори об этом. И помоги мне с этим парнем поговорить.

— Можешь быть спокоен. Матвей Курган умеет язык за зубами держать.

Утром инспектор беседовал с Валентином Мрыщаком возле троллейбусной остановки. А потом пригласил его в милицию.

* * *

…На следующий день, как это часто бывает у моря, погода изменилась. Вода стала холодной, солнце скрылось за обложными тучами. Ни искупаешься, ни позагораешь.

Юрий Борисович предложил:

— Чем сидеть и скучать на балконе — пойдем на рыбалку. В такой день должны хорошо бычки ловиться. Поймаем — ухи наварим.

У соседей по дому отдыха мы одолжили снасти и отправились на канал. Он был в нескольких километрах от дома отдыха. Канал этот когда-то соединял море с большим лиманом. Но беспокойное море намывало на берег песок. И образовалась перемычка. Море отделилось от лимана. А в лимане осталось много рыбы. Особенно много было прожорливых бычков. Они хватали любую наживку — червяков, креветок, кусочки мяса. И ловили их все, кто только мог держать удочку в руках.

Мы расположились в безлюдном месте на берегу канала. Забросили удочки. Сразу поймали пару довольно крупных бычков. А потом — будто все они из канала исчезли. Ни одной рыбки не могли поймать.

Юрий Борисович махнул рукой на снасти. Задумался. Я спросил, был ли этот парень — Валентин Мрыщак — причастен к мартовскому происшествию и на этом ли кончилось дело.

— До конца еще далеко, — ответил Юрий Борисович. — В тот вечер, когда со сторожем музея разговаривал инспектор, ко мне явилась неожиданная посетительница. Молодая интересная женщина. Чуть удлиненное лицо, светлые живые глаза под высоким лбом. По всему чувствовалось, что чем-то удручена. Какое-то горе. Одета во все черное.

Она представилась:

— Ася Кремнева, работаю на заводе. Имею отношение к убийству Николай Константиновича, — она исподлобья посмотрела на меня. Мне показалось, что я подпрыгнул со своего стула. Такие заявления в нашей практике — редкое явление. Я пригляделся еще раз к этой женщине: в здравом ли она уме? Как будто все в порядке.

Словно разгадав мои мысли, она сказала:

— Я пришла к вам по зову совести.

— Давно вы знакомы с Николаем Константиновичем?

— Три года. Я была на последнем курсе института. В составе комсомольской делегации поехала в подшефную авиачасть. Нас очень хорошо приняли, познакомили с очень храбрыми летчиками. Среди них был и Николай Константинович. А в день отъезда офицеры устроили прощальный ужин. За столом я сидела рядом с Николаем. Мы весело и непринужденно болтали. А потом перешли и к более серьезному разговору. Он почти ничего не пил, хотя на столе были коньяк, водка, вино. Не буду от вас скрывать — Николай Константинович мне очень понравился. Да и как мог не понравиться студентке блестящий офицер, остроумный и красивый человек?

— Но разница в возрасте!

— Для меня это не имело значения. Да и увлечение было чисто платоническим. Мы расстались. И даже не переписывались.

Она сделала паузу. Видимо, ей трудно было ворошить прошлое. Я налил ей стакан воды. Она его залпом выпила. И продолжала:

— По окончании института я получила назначение в этот город. Как молодому специалисту мне дали однокомнатную квартиру в новом доме. Жила, как говорится, припеваючи. Познакомилась в кино с одним человеком — Юрием. Не скажу, что он мне нравился. Но все-таки есть знакомый, с которым можно пойти в кино, театр, просто погулять. Однажды, провожая меня после концерта Юра попросил взять его на квартиру. Я отказала.

Через некоторое время, а точнее — прошлой осенью я увидела на улице Николая Константиновича. Он шел, опираясь на палочку. Я поняла, что у него какое-то несчастье. Подошла к нему. Но он меня не узнал, забыл о нашей встрече в авиачасти. Я постаралась ему рассказать некоторые детали. И он стал припоминать. Я пригласила его к себе. Он пришел через несколько дней. С удовольствием провел вечер. Стал бывать чаще. Я видела, что в моем присутствии у него пропадает озабоченность, он становится веселее, разговорчивее. Только не подумайте, что между нами что-то было такое. Нет. Можете мне поверить. С Николаем Константиновичем мы просто стали настоящими друзьями. Я знаю, что вы сейчас спросите — рассчитывала ли я стать его женой. Отвечаю: да.

— Почему?

— Он рассказал мне, что́ с ним произошло на службе. Во время одного из тренировочных полетов вышел из строя один из двигателей, второй стал барахлить. Он попытался дотянуть до аэродрома. Но на пути к нему находился большой поселок. Если второй двигатель откажет — машина врежется в жилые дома. Чем это кончится — каждому понятно. Поэтому решил сажать самолет немедленно, на скошенное поле. Даже исправную машину трудно приземлить на небетонированную полосу, а такую и подавно. Машину он посадил, но сам пострадал: переломы ног, перебиты ребра. После лечения уже не мог продолжать дальнейшую службу в летной части. Ушел в запас. И пошли семейные нелады. Они и прежде были. Жена считала, что на такую пенсию невозможно будет прожить. И настаивала на том, чтобы Николай Константинович просился в наземные части.

Она, можно сказать, отвернулась от него, проводила время в обществе других людей. А Николай Константинович все более замыкался в себе. Он жалел, что так сложились их отношения. И просто не хватало силы воли разорвать семейные узы, ставшие, по сути дела, весьма условными. Но я знала, что он готовится к этому, как он сам его называл, «постыдному» шагу.

Она передохнула, а затем продолжила печальную исповедь.

— Теперь я перейду, наверно, к самому главному, — сказала она, тяжело вздохнув. — Иногда я встречалась с Юрой. Однажды он сделал мне официальное предложение стать его женой. Сказала ему прямо, что не готова принять решение по той причине, что недостаточно хорошо его знаю. Короче — деликатно ему отказала. Теперь мне никто не был нужен, кроме Николая Константиновича.

Юра воспринял отказ, как оскорбление. Лишь сейчас я поняла смысл слов, сказанных им: «Я знаю, кто к тебе ходит. Я его отважу».

— Вы полагаете, что он убил? — спросил я.

Она посмотрела на меня исподлобья. Помолчала. Спокойно ответила:

— Нет, он не мог этого сделать. Труслив. Но он мне говорил, что у него есть друзья — железные парни. Они могут на любое дело пойти.

— Пожалуй, вы правильно рассудили. За этим, может, что-то крыться. Можете вы более подробно узнать о Юре и его дружках? Хотите нам помочь?

— Пришла, чтобы хоть этим искупить свою вину. И очень хочу, чтобы убийца не остался безнаказанным.

Я попытался ее успокоить и потому сказал:

— Не вижу вашей вины. Теперь у нас общая цель. Считайте, что мы заключили договор во имя человека, которого вы любили. Да, как вы узнали об этом трагическом случае?

— Я уговорила Николая Константиновича пойти работать механиком на наш завод. Шестого марта, в день первой своей получки, он сказал, мне, что зайдет вечером отметить это событие и поздравить с наступающим праздником. Я ждала его весь вечер. Он не пришел. Такого никогда не случалось. Сердцем я поняла, что с ним приключилась беда. А утром на заводе мне сказали, что Николая Константиновича нет в живых. Я заболела. И только сегодня поднялась, чтобы пойти в милицию.

Совсем неожиданный оборот дела. Эта девушка должна стать нашим союзником. Когда она ушла, у меня мелькнула мысль — не предпринимает ли кто-то отвлекающий маневр. Но мне не верилось, что она могла пойти на такой шаг. Очень искренне говорила. Такое горе даже самая талантливая актриса не смогла бы сыграть. И вскоре я убедился, что чутье не обмануло меня. Ася помогла нам добыть такие сведения, без которых мы могли бы долго и безуспешно искать преступников.

…Поплавок удочки Юрия Борисовича давно скрылся под водой, а он не обращал на него внимания. И только заметив мой взгляд, он почти автоматически подсек. И в тот же миг над водой затрепыхался бычок. Вскоре и мне удалось вытащить бычка. Начался клев. Беседа прервалась. Но я знал, что она продолжится после лова.

В дом отдыха мы возвращались довольные. Полное ведерко рыбы и предвкушение наваристой ухи были причиной хорошего настроения.

К вечеру разразилась гроза. Вспышки молнии освежали бушевавшую морскую лагуну. Волны вздымались, словно стремились раздвинуть своими вершинами низко нависшие тучи. Но не достигнув туч, со страшным грохотом обрушивались они на песчаный берег и снова с ревом скатывались в море.

Мы сидели на террасе, наблюдая грозу над морем. И Юрий Борисович продолжал свой рассказ:

— Инспектор угрозыска пригласил на беседу Валентина Мрыщака. Парень недавно вернулся из армии. Работал на экспериментальном заводе. Пока инспектор с ним разговаривал, я по телефону навел о нем справки. Никаких компрометирующих данных, На заводе числится в середняках. Не очень активен, но и в отстающих не ходит. В общем, эти предварительные сведения давали какое-то направление для разговора. Но ведь за такой неяркостью могло скрываться что-то более серьезное. Едва я вошел в кабинет, Мрыщак по-армейски встал, а инспектор доложил:

— Этот гражданин — Валентин Мрыщак. Он звонил нам шестого марта.

По тону доклада было ясно, что с парнем можно вести спокойный разговор.

Мы сели на диван. Мне очень хотелось, чтобы наша встреча перешла в непринужденную беседу и не носила характера допроса. Протоколы настораживают партнера, не дают возможности установить контакт, вызвать взаимное доверие. Я спросил у него:

— Почему же вы в тот вечер не назвали свою фамилию, адрес?

— У меня никто об этом не спрашивал. Но даже если бы и спросили, не сказал бы. Во-первых, я не хочу быть свидетелем, во-вторых, очень торопился, а самое главное — не был уверен, что этот человек был мертв.

— Кто еще видел убитого? Куда вы торопились? Как вы попали в проходной двор?

Я специально задавал ему но нескольку вопросов одновременно. Рассчитывал — пока он ответит на один, не успеет подготовиться к следующему. Но Валентин отвечал вразумительно и без утайки:

— У меня была назначена встреча с приятелями. Я немного опаздывал и чтобы выиграть время решил сократить путь. Мы торопились на вечер в кооперативный техникум.

— С кем?

— С Леней Ломачевским и Женей Мурзыкаевым.

Инспектор поднялся с дивана и попросил разрешения выйти. Мне было ясно, что он отправился наводить справки о тех, кого назвал Валентин. Если он назвал вымышленные имена — мы на месте уличим его во лжи. А пока я старался узнать побольше деталей.

— Значит, эти ребята долго ждали вас на площади?

— Да. Когда я пришел, они были недовольны. Но я им сказал, что во дворе убили человека. Они не поверили. И пошли сами посмотреть.

— А вы остались?

— Нет. Я пошел к автомату возле музея и позвонил сюда.

Теперь мне было понятно, почему расстояние в 400 метров он преодолел за 10 минут. — Что было потом?

— Женя и Леня пришли со двора и сказали, что это пьяный, наверно, разбил бутылку красного вина. Могло быть и так, потому что снег все укрывал. Мы решили, что от холода он отрезвеет и сам пойдет домой. Но все же позвонили уже из другого автомата в вытрезвитель.

— Из какого?

— Рядом с техникумом. Мы купили бутылку вина, немного печенья, конфет и отправились на вечер. Вот и все, что я знаю.

— Вы сказали ребятам, что звонили в милицию?

— Нет. Думал, что они будут меня ругать за это.

В его ответах все было логично. Вызывало некоторое недоумение, что трое молодых парней равнодушно оставили на снегу человека. Пусть даже пьяного.

— Кто-нибудь может подтвердить, что вы были в магазине? На вечере?

— Девушки могут сказать, когда мы приехали в техникум. А насчет магазина — не знаю. Прошло ведь много дней. Может быть, продавщица или кассир. Она слишком долго давала сдачу с двадцатипятирублевки. Я ее поторопил. Она так косо на меня посмотрела.

В кабинет вошел инспектор. По выражению его лица можно было сразу догадаться, что фамилии названы правильно. Он включился в беседу:

— Скажите, пожалуйста, Валентин, какая одежда была на вас и ваших приятелях в тот вечер. Постарайтесь вспомнить.

Парень описал, свой наряд — зимнее пальто, шапка-ушанка, черный костюм.

— А на других какие были пальто? — нетерпеливо спросил инспектор.

— Женя всегда ходил в коричневом пальто, а Леня в нейлоновой спортивной куртке.

— Какого цвета куртка? — вырвалось у инспектора. В глазах его заиграли зайчики. Я знал, что теперь решающие значение имеет, какой цвет назовет Валентин.

— Куртка у него была зеленая, — ничего не подозревая, ответил Валентин.

Зайчики в глазах инспектора погасли. Он как-то обмяк. И еще раз почти равнодушно переспросил:

— Вспомните цвет куртки. Может быть, синяя? Это имеет большое значение.

Но парень стоял на своем:

— Зеленая. Она, наверно, еще хранится у его матери.

— А что Лени разве нет? — удивился я.

— Через несколько дней после этого случая Леню и Женю призвали в армию, — ответил Валентин.

Мельком взглянув на инспектора, я понял, что он об этом уже знает.

— Вы с ними переписываетесь? Знаете, где они служат?

— Не переписываюсь, но знаю где служат.

Мы дали ему отдохнуть. Покурили. А потом я обратился к Валентину:

— Понимаю, что вы не имеете отношения к тому трагическому происшествию. Вы пришли в проходной двор после того, как произошло убийство. Но ваши друзья были у ворот этого двора раньше, когда этот человек был еще жив. Подозрение, разумеется, падает на них. Мы вынуждены их допросить. Вспомните, быть может они о чем-то говорили по поводу убийства, может быть видели кого-нибудь. Подумайте. Вспомните. Прошу, Валентин, учесть, что это имеет важное значение для вас, ваших друзей и для нас. Скажу вам прямо — убийца до сих пор не задержан. И еще: были ли у ваших друзей ножи?

— Не маленький. Все понял. Могу дать голову на отсечение, что Женя и Леня никогда на такое дело не пошли бы. Не такие ребята. Ножа у них никогда не видел.

Он говорил искренне. Трудно было ему не поверить.

— Нам придется все проверить, — сказал инспектор.

— Кое-что я припоминаю. Тогда я на это не обратил внимания. Но сейчас мне кажется, что Леня сказал: «Со двора выбежали два человека».

— Кажется или точно? — переспросил я.

— Да, он это сказал! — уже уверенно ответил Валентин.

На этом наша беседа закончилась. Мы попросили его никому ничего не говорить, не писать о нашем разговоре друзьям.

Едва за ним закрылась дверь кабинета, я спросил инспектора, какого цвета куртка ему нужна. Он рассказал мне о беседе со сторожем музея Матвеем Курганом. А я ему — о посещении Аси Кремневой. На душе стало как-то спокойнее: хоть и не вышли на след, но уже были на подступах к нему. Теперь нужно было срочно побеседовать с Ломачевским и Мурзыкаевым.

* * *

В первые дни апреля ветер разогнал тучи. Повеяло настоящим теплом. Весна взяла свое. Снег быстро таял и буквально на глазах превращался в ручьи. А как только снег сошел, мы стали обладателями совершенно неожиданного сюрприза. Матвей Курган, сторож музея, утром шел с дежурства через проходной двор. Ковылял между лужами и в одной из них увидел нож с наборной рукояткой из цветной пластмассы. Ой лежал метрах в двадцати от того места, где был обнаружен труп Палия. Старик осторожно поднял нож, бережно завернул в газету и пошел в милицию. Самодельная финка была отправлена на экспертизу. Криминалисты нашли на основании клинка, у самой рукоятки, ворсинки шерсти. Они были из ткани, из которой было сшито пальто Николая Константиновича.

Это давало основания полагать, что именно этим ножом были нанесены смертельные раны Палию.

Уж как мы благодарили старика за его бесценную находку. Он был доволен, что оказал нам услугу.

Но когда он ушел, мы призадумались. Нож есть, но кто его хозяин? Не выставлять же эту финку в столе находок и ждать пока за ней придет владелец.

К этому времени по нашей просьбе Леониду Ломачевскому и Евгению Мурзыкаеву предоставили краткосрочный отпуск. Мы встретили их на вокзале и прямо там, в линейном отделении милиции, взяли у них показания. Беседовали с ними поочередно. У них были доказательства весьма убедительные. Когда мы спросили у них, видели ли они кого-нибудь вечером 6 марта выходящими со двора, получили важный ответ: не выходили, а выбегали двое. На одном действительно была нейлоновая куртка, прошитая подобно ватному одеялу. Цвет запомнили: синий. И того, кто выбежал первым, Леонид знал. Это был Семен Крицкер. Он проживает недалеко от центральной площади.

— Вы с ним знакомы?

— Нет. Но я его видел в обществе нечистоплотных людей. Слышал, что его зовут Сэм.

— Как вы понимаете нечистоплотность?

— Нечестность. Такие люди сразу узнаются.

Мы проверили, есть ли в нашем городе Семен Крицкер. Вскоре получили о нем более подробные сведения. Он недавно вернулся из мест заключения, где отбывал срок за карманные кражи. «Сэм» — воровская кличка. Он и сейчас занимается своим промыслом. В хулиганстве, пьяных дебошах не замечен. Перед нами встала задача заполучить этого карманника в свои руки. А это можно было сделать, только поймав его на месте преступления, с поличным. Если вызвать его по другому вопросу, он может разгадать наши истинные замыслы и увильнуть от ответа.

Десять дней продолжалось наблюдение сотрудников угрозыска и дружинников за этим скользким типом. И, наконец, на центральном рынке он был схвачен через полминуты после того, как вытащил бумажник у одного человека.

* * *

А в это время Ася Кремнева, по нашей просьбе, снова стала встречаться со своим старым знакомым Юрой. Встретились они будто случайно. Ася даже была обижена, что он ее перестал навещать.

— Прикончили твоего друга — заскучала, — с ухмылкой проговорил Юра. — Знал я, что так будет.

Ася проглотила пилюлю.

Они стали встречаться довольно часто. Вероятно, этот парень думал, что настал момент сближения. В один вечер он открыл ей душу. Рассказал, что зовут его не Юрой, а Василием. Работает на химзаводе. Раньше бывал в разных компаниях. Но теперь решил остепениться. А может быть, и жениться. Очень хочет, чтобы Ася ему в этом помогла.

— Откуда ты знал, что моя дружба с Палием закончится трагично? — задала она неожиданный вопрос.

По тому, как он растерялся и невнятно ответил, Ася решила: ему что-то известно.

— К чему была эта маскировка с именем? Кто твои дружки? — продолжала задавать вопросы Ася.

Василий рассвирепел. Он стал что-то подозревать.

— Почему ты об этом спрашиваешь? Захотела к своему другу? — спросил он грозно.

— Ну не сердись, Василий-Юрий, — ответила, как могла ласково Ася. — Ведь ты второй раз делаешь мне предложение. Должна я знать о тебе, твоих друзьях, чтобы на что-то решиться. Скажи, кто твой друг и я скажу кто ты — это древняя истина.

Ответ был логичным. Но собеседник решил ее проверить:

— Я тебя недавно видел выходящей из милиции.

— Вызывали по делу Палия. До сих пор не могут поймать убийцу. А ты, случайно, не знаешь, кто это мог сделать?

Вася промолчал. И Ася вновь подсознательно подумала, что он знает, знает о многом.

— Может быть, ты меня познакомишь со своими друзьями?

— Вряд ли ты найдешь с ними общий язык. Они люди другого круга.

— С тобой мы ведь находим. А ты тоже не моего круга.

— Я больше с ними не общаюсь и не хочу видеться.

— Как ты, однако, легко бросаешь друзей. В один день ты так же легко и от меня откажешься.

— Просто я считаю, что они больше не нужны.

— А прежде были нужны? «Мавр сделал свое дело, мавр может уйти». Впрочем, ты этого не знаешь. Я забыла.

— Не знаю никакого мавра. Так какой ответ ты мне даешь?

— Я сказала. Хочу прежде узнать твоих друзей. Чтобы лучше понять тебя. Потом буду решать.

— Я тебе расскажу о них и ты сама поймешь, что с такими людьми не следует знакомиться порядочной женщине. Но боюсь, что ты и со мной после этого не захочешь знаться.

— Думаю, что не это может быть главной причиной! — дразнила она Василия.

— Ну, так слушай. Несколько лет назад я был осужден за соучастие в краже. Не думай, что я крал. Меня попросили постоять ну, допустим, на страже: и если кто-нибудь появится — свистнуть. Это дело провалилось. Всех, и в том числе меня, осудили.

В лагере я подружился с другими ребятами. Они были настоящими сорвиголовами. Один имел две судимости, другой три. У каждого за плечами было по мокрому делу.

— Час от часу не легче. Отличные друзья, — иронически заметила Ася. — Пожалуй, ты прав. Не стоит с ними знакомиться. Во всяком случае у меня уже нет никакого желания.

— А я о чем тебе говорил? Малютка, слушайся меня — в накладе не будешь.

— Я сварю кофе. А ты пока подумай, как можно от них избавиться, — сказала Ася и вышла в кухню.

Когда она вернулась с двумя чашечками кофе, Василий полулежал на диване.

— Может, выпьешь чего-нибудь крепче?

— Не откажусь. Сегодня у меня трудный вечер.

— Ты, кажется, назвал фамилии этих рецидивистов? — спросила Ася, налив бокал водки.

Не говорил. Зачем тебе их фамилии знать?

— Чтобы остерегаться при случае, А чем они теперь занимаются?

— Их условно освободили. Они работают. Изредка выходят на добычу. Пожалуйста, не проговорись. Будь здорова.

Он залпом осушил бокал.

— Если с тобой будут знакомиться Владимир Басюк или Валерий Акименко — остерегайся.

— Можешь не сомневаться. За сто верст таких людей буду обходить.

Утром мы получили записку, в которой были три фамилии — Юрия-Василия, Владимира Басюка, Валерия Акименко. За ними было установлено тщательное наблюдение. Сведения о том, что Владимир Басюк, Валерий Акименко занимаются грабежами пьяных граждан подтвердились.

Поскольку они были освобождены условно, уроков не извлекли, нетрудно было их водворить снова в исправительно-трудовую колонию. Но нужно прежде с ними поговорить. Важно было знать, знакомы ли они с Сэмом. Мы не хотели преждевременным арестом настораживать их. Послали обыкновенную повестку, мол, пожалуйте в такое-то время к нам для уточнения данных. Юра-Вася, Владимир Басюк явились в назначенный срок. Валерий Акименко — отсутствовал. Посланный по адресу оперативный сотрудник установил, что Акименко бежал. Тотчас был объявлен всесоюзный розыск. На станции Чернигов Акименко был снят с поезда и на следующий день мы могли с ним говорить.

Предварительные допросы Басюка и Юры-Васи не пролили света на все это дело. Во всяком случае на все наши вопросы они отвечали так, что ничего нельзя было вменить им в вину. Об убийстве Палия повторили общие сведения, которые в те дни циркулировали по городу.

Инспектор угрозыска показал им нож с наборной рукояткой. Но оба прикинулись такими простаками, которые никогда в глаза не видели ножей, а с малолетства пользуются только резиновыми сосками. А когда мы попросили их описать одежду, в которой ходил Акименко зимой, весной, то получилось, что одевался только в рубище. Между тем, от соседей по дому, где проживал Акименко, мы уже знали, что зимой он носил синюю нейлоновую куртку. Это было установлено сразу после его побега. Только потому, что они не упомянули о ней, нетрудно было догадаться, что эти ребята решили играть с нами в прятки.

Ну что же, оставим их уверенными, что они нас провели. Пусть отдохнут. Подумают.

Попробуем узнать, знакомы ли, связаны ли общим делом Сэм и Акименко. Ведь нам уже известно, что Сэм был в проходном дворе в момент убийства. На втором человеке была синяя куртка. Такая куртка была у Акименко. Но в такой одежде ходят многие в городе. Мог быть и другой человек. Если Сэм Крицкер и Акименко чем-то связаны, можно вести дальнейший поиск в этом направлении. Хотя Акименко был в наших руках, но веских доказательств его вины мы не имели. Только предположения.

Решено было начать с Сэма. После ареста на центральном рынке следователь вел дело только о кражах. Его предупредили, чтобы он ни единым словом не обмолвился об убийстве. Нужно было усыпить внимание Крицкера. Пусть думает, что мы идем только по этому пути и ничего другого не знаем, ничто другое нас не интересует. За это время я довольно тщательно изучил биографию карманника. Знал многое о его характере. Мне было известно, что не пьет даже пива. Ни разу не участвовал в драках. Вероятно, это была трусливость. Мне сообщили, что он долгое время встречался с одной довольно порядочной женщиной. Так что я был подготовлен к беседе. Кроме того, в моих руках были еще кое-какие козыри, которые я мог в любой момент пустить в ход.

Настало время решительного разговора. Сэма Крицкера привели в кабинет. Смуглый парень осторожно присел на край стула.

— Послушайте, Семен Крицкер, не пойму, что происходит. Вы арестованы, как вор-карманник, а наши сотрудники утверждают, что вы соучастник убийства, которое произошло шестого марта в проходном дворе. Помните такое?

Подняв голову от бумаг, я увидел, как Сэм побледнел, капельки пота покрыли его лоб. Удар был нанесен неожиданно и попал в цель. К такому разговору Сэм явно не был готов. И поэтому, наверно, у него, инстинктивно вырвалось:

— Не я убивал!

Ответ прозвучал — убивал другой. Сказанного не воротишь. Теперь нужно было развивать успех, пока Сэм не опомнился.

— Я тоже говорю, что Семен Крицкер никогда не возьмет в руки нож. А мне не верят.

Достал из ящика стола нож с наборной рукояткой.

— Это не ваш нож?

Наблюдаю, как у него расширились зрачки, будто он увидел на столе гремучую змею, а не самодельный финский нож.

Вижу, что узнал. Но упавшим голосом ответил:

— У меня никогда не было ножа.

— И я так думал. Но тогда чей же? Ведь вы были в проходном дворе вечером шестого марта? А эту вещь мы нашли там, на месте преступления.

Но он все-таки опомнился. Я это почувствовал с первых его слов:

— Я стоял недалеко от ворот проходного двора. Видел, как подошла машина «Москвич» и два человека вытащили третьего, видимо, пьяного и повели его во двор. Я подумал, что он живет в этом доме, а друзья привезли его после пьянки. Через некоторое время они выбежали со двора, сели в машину и уехали.

— Запомнили номер машины?

— Падал снег. Я не заметил.

— Каким же образом вы оказались во дворе?

— Подумал, что пьяный еще там. Решил пошарить у него в карманах. Может, что-то осталось после попойки. Он лежал недалеко от сарая. Когда я приблизился, увидел лужу крови. Испугался и убежал. Вот все, что я знаю.

— В общем, это звучит правдоподобно. Но поймите меня правильно. Опровергнуть доводы тех, кто утверждает, что вы соучастник убийства, можно только очень убедительными доказательствами контрдоводами. Подумайте над такими вопросами, которые возникли у меня. Почему вы не вызвали милицию? Не обратились к постовому? Кто был вместе с вами во дворе? Проходившему старику кто-то из вас сказал: «Иди, папаша, своей дорогой». Кто прогнал старика — вы или другой человек? И кто этот человек.

Мой собеседник снова побледнел. Он понял, что у нас немало улик. Но он сделал последнюю попытку увильнуть, Ведь доказать, что он убийца, никто не мог. А раз так — значит он — в безопасности, а от второго — нужно отводить подозрения.

— Со мной никого не было. Может, старику померещилось.

— Вы знакомы с Валерием Акименко?

Смуглое лицо стало совсем бледным. Дрожали длинные пальцы.

— Впервые слышу эту фамилию, — на его лице написано недоумение.

Все эти детали не запишешь в протокол. Это не доказательства.

— Нехорошо, Сэм. Я вас беру под свою защиту, задаю наводящие вопросы. А вы виляете. Если понадобится, мы можем все доказать и иными путями. Могу вам прочитать показания Ломачевского, Мрыщака, Мурзыкаева. Они видели вас вдвоем. Опознали ваши фотографии. Хотите очную ставку?

Он не хотел очной ставки.

— Когда вам стало известно, что в изолятор доставлен Акименко, — вы передали ему два слова: «Будь спок». Как это нужно понимать?

— Я дал ему знать, чтобы он не волновался напрасно.

— Значит — вы знакомы? И в тот вечер он тоже был в проходном дворе? Вы действовали вместе? Следовательно, правы наши сотрудники, утверждая, что вы — соучастник убийства!

И снова я слышу почти утробный крик:

— Я не убивал.

— Верю. Во что был одет Акименко в тот вечер?

— На нем была стеганая куртка.

— Цвет?

— Синий.

Так замкнулась цепь. Но это еще не было доказательством.

Этот допрос дался нелегко. Крицкер совсем издергался и под конец занял позицию «больше ничего не знаю». Продолжать разговор не имело смысла. Когда его уводили в камеру, я посоветовал ему хорошо подумать над своим положением. И быть в дальнейшем правдивым. Он ответил.

— Я связан словом.

— Поймите, что правда дороже слова, данного преступнику.

* * *

Несколько раз ко мне приходила Татьяна Тарасова с просьбой разрешить ей свидание с Семеном Крицкером. Это было сразу после его ареста на центральном рынке. Она сперва называла себя его подругой, потом женой. Мы не имеем права разрешать свидания во время предварительного следствия. Я расспросил Тарасову — хорошо ли она знает Семена, известно ли ей, какими делами он занимался. Она ничего не знала. И я ей рассказал, за что арестован Сэм. Она была очень расстроена, удивлена.

Она работала провизором в одной из аптек в центре города. Круг знакомых весьма ограничен. Что связывало ее с таким человеком? Общие дела? С первого разговора можно было понять, что она не имеет представления о том, какими путями добывает деньги Семен Крицкер.

Ей он всегда говорил, что работает в мастерских научно-исследовательского института. Делает очень важные вещи для экспериментов и ему отваливают каждый раз большие премии. Не обижают его и если приборы, которые он монтирует, работают безотказно.

Частые вечерние отлучки он объясняет тем, что в институте иногда работают по ночам и без его помощи экспериментаторы не могут обойтись. Татьяна верила. У нее не было повода сомневаться в правдивости его слов.

А он умел увлечь, пообещать. Перед ней он рисовал довольно радужную картину: как только получит крупную премию — внесет пай на кооперативную квартиру, и они смогут пожениться. И сама Татьяна старалась вести скромный образ жизни, ограничивала свои расходы, чтобы иметь возможность внести свою долю в будущее семейное гнездышко.

Врал или говорил правду? Татьяна уверяла меня, что это — сокровенная мечта Семена. И эта уверенность передалась мне. Возможно, что Крицкер и намеревался покончить с преступными делами. Возможно, что это влияние любимой женщины. Тогда Татьяна — наш союзник. Тем более, что она не намерена отказаться от этого человека и хочет сделать все, что в ее силах, чтобы перевоспитать его.

В тот день, когда я начал допрос Крицкера, была приглашена к инспектору уголовного розыска и Татьяна Тарасова. Он должен был установить точно, где, в какое время виделись шестого марта Татьяна и Сэм. Эти сведения должны были дополнить картину. Ей тоже предъявили для опознания нож. Она решительно заявила, что ножа у Сэма никогда не видела.

После допроса она снова попросила свидания:

— Завтра у него день рождения. Разрешите хоть два слова ему сказать.

Инспектор разрешил принести передачу.

— Это и будет вашим поздравлением. На большее не имею права.

На следующий день Тарасова принесла торт, пирожки, колбасу, бутылку коньяка. Я попросил ее поменять коньяк на ситро. Столик накрыли в моем кабинете. А через некоторое время привели на допрос Сэма.

Пригласили его прямо к столу:

— Вас поздравила с днем рождения очень интересная женщина — Татьяна Тарасова. И я присоединяюсь к ней. Видите, есть люди, которые вас любят. Поешьте. Приятного аппетита.

Он с жадностью набросился на еду.

Пока он уминал колбасу и другую еду, я по выражению его лица старался угадать, о чем он сейчас думает. Упоминание о Тарасовой, о старике в проходном дворе и ребятах, которые его видели в тот вечер, наконец, — нож — все это свидетельствовало о том, что мы имеем очень много улик и доказательств, которые можем предъявить суду. Интересно, понял он, что проиграл?..

Вот он насытился. Начал шарить по карманам, Привычка курильщика — после еды сделать хоть несколько затяжек. Предложил ему свои сигареты. Покурили.

— Ну, Сэм, будем говорить правду или опять вертеться вокруг да около? Между прочим, Татьяна просила передать, что будет вас ждать, если станете честным человеком.

Он промолчал. Задумался. Видимо, нужно было что-то решить важное для себя.

— Еще раз повторяю, Крицкер, сейчас правдивые показания и истинная картина происшествия нужнее всего вам. Все сходится на том, что в проходном дворе было два человека. Один из них действовал ножом. Если вы из ложного чувства долга выгородите своего друга — значит вы убили. Третьего — нет. Если вы настаиваете на версии с автомобилем — мы будем продолжать поиски. Но ведь они ни к чему не приведут. Вы отлично это понимаете. Ненужная затяжка. Итак — правда. Только правда.

Он зажал голову руками, уперев локти о колени. Я молчал. Знал, что наступил решительный момент. Кризис. Если он сейчас сумеет преодолеть барьер воровского закона — расскажет всю правду.

— Если выложу все начистоту — следствие и суд учтут это? Будет мне снисхождение?

— Безусловно. Помните, что вас ждет Татьяна. Очень хороший человек.

Было ясно, что лед тронулся.

— Если вы решили говорить правду — я включу магнитофон.

— Включайте. Ваша взяла.

— Меня интересуют все подробности, как вы провели вечер шестого марта. Сейчас я приглашу своего помощника и мы выслушаем вас.

Вошел инспектор угрозыска. Он понял, что нужно включить запись.

— Шестое марта — день рождения женщины, которую я люблю, Танюхи. Наверно, и она меня любит. Видите, Татьяна не отказалась от меня и сейчас, — он кивнул на столик, где еще были остатки еды. — Мы решили отпраздновать именины на квартире Виты Чижевской. Это — подруга Тани. Я дал денег Вите, чтобы она купила еды, вина.

— Зачем вино, ведь сами вы не пьете?

— Для остальных. Где-то часов в семь вечера я забежал на квартиру. Вижу стол отменный. Вскоре явился и Акименко. Он тоже остался доволен столом. Выпил стакан водки. И спросил у меня — какой подарок приготовил имениннице. Я показал ему парфюмерный набор. «Эх ты, нашел, что дарить. Через месяц все выветрится и она о твоем подарке забудет. Надо какую-нибудь дорогую вещь. Пойдем, сейчас по-быстрому сообразим. Есть у меня на примете один кулак. У него всегда — денег куча».

Мы сказали девушкам, что идем кое-что прикупить к столу, и ушли. Поехали на привокзальную площадь. Там есть небольшая забегаловка. Зашли, присмотрелись. Акименко показал на компанию, примостившуюся в углу, и шепнул мне: «Того в сером пальто возьмем на крюк. Будет добыча».

Для отвода глаз мы заказали пива, салат какой-то и пристроились неподалеку от этой компании.

— Вы лично этого человека знали прежде?

— Мне его показал Акименко в забегаловке. Значит, он его знал.

— Откуда?

— Понятия не имею.

— Продолжайте.

— Было без четверти восемь, когда официантка и буфетчица начали торопить посетителей: «Закрываем». Наши соседи, их было человек шесть, поднялись из-за стола. Тот, в сером пальто, пошел к стойке рассчитываться, я стал за ним: думал незаметно потяну бумажник и дело с концом. Но мне не удалось этого сделать.

Они пошли на троллейбусную остановку. Мы за ними. Доехали до центра. И здесь человек в сером пальто остался один. Мы облегченно вздохнули. Были уверены, что сможем отцепить его от бумажника. Он постоял на углу, видимо, прикидывая, куда ему пойти. Больше всего мы боялись, что он сядет в другой троллейбус и поедет домой. Но он двинулся к универмагу. Вы, наверно, знаете, что творится в магазинах накануне женского праздника — всюду одни мужчины в очередях стоят. Раскупают все подряд. Попробуй без очереди что-то взять — вытолкнут, а если руку в чужой карман сунешь, наверно, на месте прикончат. В такие дни я не работал, не хотел рисковать. В общем, шли мы следом за этим бумажником в сером пальто. А он как назло — самые людные места выбирал, переходя из отдела в отдел. Обошел все этажи универмага, потом в соседний магазин подался, затем в кондитерский направился. Хоть бы где в очередь стал, мы бы за ним пристроились. Уж начали терпение терять. Я еще сказал Валере: «Давай другого возьмем». А он отмахнулся: «Только этого!»

Больше часа мы за этим человеком мотались. Потом он в проходной двор повернул. По естественной надобности пристроился возле сарайчика. Спиной к нам стал. Самая удобная позиция. Валера сзади подошел и по голове кулаком его ударил. Видно, шапка смягчила удар. Этот человек развернулся и со всего размаху Валере в челюсть въехал. Он отскочил и выхватил нож. Я стоял поодаль — боялся, что в воротах кто-то появится. Крикнул: «Не надо, Валера». Он выругался и пошел с ножом на него. Но и этот человек был неробкого десятка, он схватил Валеру за руку. За правую. Откуда ему было знать, что Валера левша? И он ударил изо всей силы ножом. Потом еще несколько раз. Человек упал.

Именно в это время со стороны переулка показался старик. Я свистнул потихоньку. Это был наш условный сигнал. Валера сделал вид будто помогает пьяному подняться на ноги. Когда старик вышел за ворота, я подошел ближе и увидел лужу крови на снегу. Меня чуть не стошнило и я бросился бежать, сам не зная куда. Валера догнал меня на улице. Мы немного пришли в себя. Куртка Акименко была облеплена снегом, но сквозь него виднелись пятна крови. Он передал мне бумажник, снял куртку и пытался снегом стереть кровь. Но сколько ни тер, нам казалось, что пятна снова проступают.

— Придется с курткой расстаться, — сказал я Валере. — Заскочим ко мне. Я тебе свою ватную фуфайку дам.

— А куртку куда? — спросил он.

— В котельную сунем.

Однако кочегар на этот раз оказался трезвым, и мы не могли подойти к котлу. После этого Валера предложил:

— Поедем на озеро. В прорубь спустим. Никто не найдет ее.

Мы завернули куртку в газету и поехали на озеро. Недалеко от парка ремонтировали какой-то дом. Мы взяли два кирпича и обернули их курткой. Нашли лунку, возле которой днем рыбаки занимались подледным ловом, и опустили в нее куртку. Времени на эту операцию ушло много. Когда мы вернулись в город, магазины уже были закрыты. Ведь мы за подарком вышли. Но случилась вот какая история.

— Куда девался бумажник? — задал вопрос инспектор.

— Деньги я вынул, а бумажник — в карман куртки сунул.

— Что было после того, как вы вернулись в город?

— Без подарка возвращаться неудобно. Мы присмотрели недалеко от площади одинокую женщину. Подошли к ней и предложили снять шубу. Она запротестовала. И сама отдала нам золотые часики, квадратные. Как подарок для Тани они нам подходили. По дороге мы поклялись, что все происшедшее останется нашей тайной навечно. Потом мы пришли на именины и преподнесли Тане подарок. Она была очень обижена столь долгим отсутствием. Но часы ее обрадовали.

— А судьба человека в сером пальто вас не тревожила?

— Я не знал, что он умер. Рассчитывал, что кто-то натолкнется на него и вызовет скорую помощь.

— Какие приметы синей куртки?

— Обычная, фабричная.

— Может быть порезана, порвана, латки?

— Не присматривался.

Мы прокрутили всю запись показаний Семена Крицкера. Он внимательно прослушал и сказал:

— Так было. Все, что сказано — правда. Отвечаю головой.

Остановились кассеты магнитофона. Сидим втроем молча. Каждый думает о своем. Сэм бледен. Видим, нелегко ему далось признание. Вот он останавливает на мне свои большие, похожие на черносливы, глаза и спрашивает:

— Что теперь со мной будет?

— Это суд определит.

— Я не об этом. Там, в колонии, — ведь узнают, что я раскололся.

— Ну, положим, деваться все равно некуда было.

— Может, это примут в расчет.

— Ну теперь, Семен, скажи не для протокола. По совести. Знали вы этого человека прежде?

— Клянусь, гражданин начальник, я его впервые увидел в забегаловке.

— А дружок твой?

— Наверно, его кто-то навел. Но я прошу учесть, что мы и в помыслах не имели подрезать его. Только бумажник. Не ударь он Валеру — все было бы чин-чинарем.

— Много денег взяли?

— Акименко говорил, что у него с собой должно быть более трех тысяч.

— А оказалось?

— Сотня с мелочью.

Говорил он хладнокровно, будто рассказывал о самом обычном деле, которое кончилось небольшим недоразумением. И это было противно.

Теперь все, что произошло вечером шестого марта стало нам известно. В наших руках находятся и виновники трагедии. Но к разговору с Акименко мы еще не были готовы. Нужно было попытаться сперва найти синюю куртку. И нам очень хотелось узнать, почему Акименко избрал своей жертвой именно Николая Константиновича. В этот вечер он мог ограбить любого человека без особого риска. Ведь очень легко они добыли золотые часики. Кстати, надо поинтересоваться, сохранились ли они у Татьяны Тарасовой. Она наверно, не знает, каким путем к ней попал подарок, А для нас часы — еще одно вещественное доказательство.

По поступившим заявлениям о грабежах мы нашли женщину, которая жаловалась на то, что у нее хулиганы отобрали квадратные золотые часы.

Время было летнее. По нашей просьбе группа аквалангистов начала поиски синей куртки на дне озера. Несколько дней они метр за метром, квадрат за квадратом исследовали дно озера. И нашли ее. Куртка самая стандартная. Но на внутренней стороне был пришит из другой ткани длинный карман. По форме он напоминал ножны кинжала. Нетрудно было догадаться, что здесь Акименко прятал нож. Примерили. Нож свободно входил. Сэм тоже подтвердил, что эта куртка принадлежала Валерию Акименко.

Мы пригласили Татьяну Тарасову. Еще раз попросили рассказать об именинах. Повели разговор о подарках. Она показала часы — подарок Сэма. Квадратные золотые часы с браслетом.

— А вы знаете, где Валерий и Сэм взяли эти часы? — спросил инспектор.

— Наверно, купили, — ответила Татьяна.

— Увы, они ограбили женщину, чтобы сделать вам подарок в день рождения.

Он вышел и пригласил в кабинет женщину.

— Прошу вас рассказать еще раз, что произошло недалеко от троллейбусной остановки вечером шестого марта, — обратился он к этой женщине.

Она слово в слово повторила рассказ Сэма.

— Можете чем-то подтвердить, что у вас были такие часы?

Женщина порылась в сумочке и положила на стон технический паспорт.

Татьяна Тарасова молча сняла с руки часы и положила их на стол. Она нервно потирала запястье, словно смывала невидимую грязь. Инспектор осторожно открыл корпус. Это был паспорт тех самых часов — заводские номера совпали.

* * *

К разговору с Валерием Акименко мы тщательно готовились. Изучали его биографию год за годом. Человек прошел нелегкий путь. Он рано лишился родителей. В трудные послевоенные годы воспитывался у дальней родственницы. Она посылала мальчишку попрошайничать. И если он ничего не приносил — оставляла его без еды. И ничего удивительного нет, что вскоре он подружился с преступниками. Но ему удавалось после каждого проступка выходить сухим из воды. Друзья называли его — «Везучий». И постепенно он сам уверовал, что все ему сойдет с рук.

В девятнадцать лет он участвовал в крупном ограблении. Оказал сопротивление милиции, прибывшей на место преступления. После этого Валерий на несколько лет отправился в исправительно-трудовую колонию. По имевшимся у нас сведениям, он вел себя в колонии очень плохо. И после отбытия срока не собирался менять образ жизни. Устроился на работу грузчиком. Был обозлен на весь мир. По любому поводу мог учинить дебош. На руку был нечист даже в мелочах. Понятно, что такие люди подолгу не держатся на работе. Под всякими предлогами от него старались избавиться. Это и многие другие неурядицы ожесточили его. Он стал вспыльчивым, по любому поводу мог броситься в драку. А поскольку собственных силенок было мало, завел себе нож.

Несколько лет тому назад Валерий Акименко был участником ограбления кассира крупного предприятия. Он нанес человеку девять ножевых ран. Но не успел скрыться с места преступления. От высшей меры наказания его спасло только одно обстоятельство — кассир выжил.

Отбыв половину назначенного срока, он начал просить об освобождении. Писал во многие инстанции. Обещал сжечь все мосты к прошлому — жить честным трудом. Ему поверили, условно освободили. Он недаром носил кличку «Везучий».

Вот с таким рецидивистом нам предстояло вести разговор. Знали, что он будет изворачиваться. Не захочет признаться в содеянном.

Несколько раз мы проверяли себя — не относимся ли мы предвзято к Валерию Акименко. Может быть, он не таков, как его рисуют протоколы, другие документы. Все покажет следствие.

И вот Валерий Акименко перед нами. Начался один из сложнейших эпизодов борьбы следователя и преступника. Один — имеет право все отрицать, от всего отказываться, лгать и плести всевозможные небылицы. Второй — имеет право говорить только правду, сличать факты, поступки, показания очевидцев с тем, чтобы доказать первому его вину.

Еще прежде мы решили, что начнем разговор с фактов. Только фактами мы можем сразу дать понять Акименко, что нам все известно и этот допрос — простая формальность. Петляй, изворачивайся, но от фактов не уйдешь.

Он выслушал наши обвинения совершенно спокойно. Даже улыбался. Но вот на стол ложатся золотые часы. Улыбка с его лица исчезает.

Допрос ведет инспектор. Я сижу в стороне. Перебираю бумаги, делаю вид, что занят другим делом. Слышу инспектор говорит:

— Эти часы вы и Семен Крицкер подарили Татьяне Тарасовой. Она сама их принесла.

— Не знаю.

На стол ложится нож с пластмассовой ручкой. Вижу, что в глазах Валерия — ужас. Зрачки страшно расширились.

Инспектор произносит:

— А этим ножом вы убили человека.

Словно звериный рык вырвался из глотки:

— Нет!

Пауза.

— Нет так нет, — включаюсь в разговор я. — Расскажите, как вы были одеты вечером шестого марта.

— Черный костюм, чехословацкие ботинки, белый свитер и ватная фуфайка.

— Совершенно верно, — повторяю я.

— Непонятно. Отличный костюм и вдруг простая фуфайка, — удивляется инспектор.

— А что тут непонятного — метель была, — говорит Валерий.

— Тоже правильно, — поддакиваю и тут же добавляю: — Фуфайка появилась позже. После убийства. Потому что курточку испачкал кровью, а ее не смоешь. Правильно?

Валерий понял, что попал в ловушку. Догадался и уже почти безразлично говорит:

— Не знаю.

— А свою синюю куртку, нейлоновую, можешь узнать?

— Какую куртку? Не было у меня никакой куртки.

— Была, только ты ее в озере спрятал.

— А вы видели?

— Не видели, но знаем.

Инспектор распахивает дверку шкафа и достает синюю куртку.

— Ну-ка, примерь, Валерий. Вот видишь и боковой карманчик имеется. И твой нож так хорошо в него садится. Так твоя это куртка?

— Моя, — и он опускает голову.

— А ты говорил, что куртки не было. Хотел обмануть?

— А теперь слушай, откуда мы все знаем, — я включил магнитофон. И Сэм, будто он находился рядом с нами, начал: «Я буду говорить только правду»…

Кажется, показания Крицкера совсем доконали Валерия Акименко. Больше он не мог сопротивляться. Можно задать вопрос, который меня давно интересует.

— Человека, которого убил, знал прежде?

— Нет.

Показываю фотографию. На ней Николай Константинович Палий в форме военного летчика. Лицо Валерия перекашивается от страха:

— Если бы я знал…

— Почему именно его ты выбрал?

— Мне его показал Вася Шекель, по кличке «Шакал». Он сказал, что этот человек должен скоро получить машину и у него всегда с собой деньги.

— Юра-Вася… Так вот кто тебя навел? — вскрикнул инспектор. — Не повезло тебе, «Везучий».

Я и раньше думал, что здесь должен быть еще один человек. Мстительный наводчик. Он рассчитывал остаться в стороне от этого дела.

В тот же день Юра-Вася Шекель был арестован.

* * *

В Кишиневе Юрий Борисович Зинкевич познакомил меня с приговором суда по этому делу. Суд приговорил Валерия Акименко к высшей мере наказания. На различные сроки осуждены Юра-Вася Шекель, Семен Крицкер.

А что с остальными? Ася Кремнева приходила к Юрию Борисовичу. Она просила помочь ей ускорить изготовление памятника на могилу Николая Константиновича Палия. Ускорить потому, что она переводится в другой город. В другой город уехала и вдова Николая Константиновича. Татьяна Тарасова ждет Семена Крицкера.

ПОБЕГ

Солнце клонилось к закату. Теплый апрельский денек разморил уставших людей. Многие сбросили ватники, куртки, шапки, подставив ласковым лучам стриженые головы. Работа шла ни шатко ни валко. И люди, работавшие в карьере, и те, кто стоял на сторожевых вышках, чутко прислушивались к неугомонному весеннему шуму березового колка.

Там, за колючей проволокой, за вышками, была воля: можно было поваляться на зеленой травке, разжечь костер и спечь в горячей золе картошку, а потом с наслаждением съесть ее. Можно было делать что угодно. Именно делать что угодно. Об этом мечтают все, кто находится в пространстве, ограниченном колючей проволокой и сторожевыми вышками.

Владимира Броницкого и Вячеслава Канарейкина судьба свела в колонии строгого режима. Первому предстояло пробыть здесь десять лет, а второму — пятнадцать. Броницкий осужден за грабежи и насилие, Канарейкин в пьяном виде убил человека, который помешал ему спрятать украденное добро.

Жесткие нары по ночам натужно скрипели. Приятели, переворачиваясь с боку на бок, тайком обсуждали планы выхода на волю. Очень им хотелось еще покуражиться на свободе, допить недопитое, отомстить тем, кто упрятал их за колючую проволоку. Варианты один смелее другого составлялись на скрипучих нарах, но тотчас отбрасывались, как невыполнимые. Ни днем, ни ночью не дремлет охрана, три ряда колючей проволоки, сторожевые псы… Такой заслон пройти невозможно. Нужно придумать какой-то способ… Рыжеватый Броницкий, здоровенный Канарейкин — опытные преступники. На воле после каждого дела им ничего не стоило обмануть, перехитрить преследователей, повести их по ложному следу, подолгу скрываться от возмездия. И только случайность или преждевременная самоуспокоенность приводили к провалу. А в колонии вся их изворотливость, уменье маскироваться пока не давали возможности осуществить задуманный побег.

И все же мысль о воле не давала покоя. Все, что они делали в колонии — каждый шаг на работе, выход на медосмотр, — все было связано с мыслью о побеге. Между ними и охранниками шла незримая война. Осужденные, как волки, следили за вооруженными людьми, в глазах была мольба: зазевайся на минутку, оступись на один шаг и я вцеплюсь тебе в горло, использую твою оплошность, и вырвусь отсюда. И эта обоюдная настороженность не прекращалась ни на одну секунду.

…В тот апрельский день работа в карьере уже подходила к концу. Как обычно, многие уже перекуривали на обочине дороги, ожидая команду к построению. На железнодорожной ветке показался маневровый паровоз с двумя товарными вагонами.

Паровоз отцепили, и он, попыхивая облачками пара, укатил в глубь зоны. Появившийся в карьере начальник скомандовал:

— Все на разгрузку.

Послышались робкие возражения, что пора заканчивать работу, а разгрузка займет несколько часов.

— Быстрее закончите разгрузку и вернетесь в бараки. Предупреждаю, паровоз вернется через час.

Броницкий и Канарейкин вместе с другими начали выгружать ящики. Когда вагоны уже были почти пусты, Броницкий заметил под потолком металлические перекладины. Только глазами показал своему напарнику. Тот без слов все понял.

— Выдержат двоих? — спросил шепотом.

Броницкий повис на одной. Затем тихонько спустился к Канарейкину.

— Как только подойдет паровоз, надо пробраться в вагон. Оставь здесь фуфайку. Если спросят, — забыли в вагоне.

— А если на пропускной задержат?

— Скажем: не могли с полок слезть. Кореш, считай дело сделано. На воле стопочку поставишь мне.

Паровоз подкатил, когда уже наступили сумерки. Броницкий и Канарейкин сумели незаметно залезть в вагон. Подставлена спина Канарейкина, и Броницкий примостился на железной перекладине, а потом подтянул Канарейкина. Едва они пристроились, с грохотом отошла дверь вагона и луч фонарика начал обшаривать вагон. Вот он медленно движется вдоль стен, задерживается в углу, ползет по другой стене. А приятели там, под потолком, замерли, затаив дыхание. Если бы они могли в этот миг слиться с досками, раствориться в них, то сделали бы это с радостью. Видимо, охранник не знал о перекладинах под потолком. Осмотрев вагон, он спрыгнул на насыпь, толкнул дверь, и она с металлическим визгом захлопнулась. Паровоз торопливо пробасил, и маленький состав, почти с места набрав скорость, удалился.

Пустой вагон довольно сильно раскачивало. На перекладине сидеть было неудобно. Затекли ноги, ныли спины, и Канарейкин уже собрался спрыгнуть на пол, но Броницкий навалился на него корпусом, прокричал в самое ухо:

— Будет еще одна проверка. Сиди не дыши.

И в самом деле поезд замедлил ход. А вскоре совсем остановился. Кто-то отворил дверь. И по вагону опять пошел гулять луч фонаря. Броницкому и Канарейкину этот маленький снопик света сейчас казался страшнее приставленного к горлу ножа. И снова как завороженные провожают две пары глаз красноватый лучик — уткнется он в них или мимо пройдет? Страх им неведом. На карту поставлена давняя мечта о воле. С насыпи послышался голос:

— Не возись. Проверяли уж. Пусто там.

Дверь снова затворилась. Застучали на стыках колеса. Дробный стук этот отдавался в душе беглецов, как дивная музыка. Через несколько минут они спрыгнули на пол и закружились в диком танце. Разрядка. От усталости свалились на пол и долго лежали, блаженно отдыхая. Затем на ощупь отыскали дверь и слегка отворили. К ним ворвалась ночная свежесть, Поезд мчался на большой скорости. Вдоль железнодорожной насыпи можно было различить большие деревья. Отличное место, чтобы скрыться, — подумали оба. Но прыгать на ходу было опасно. И теперь, после столь удачного побега, решили не рисковать. Когда паровоз втянул вагоны на один из запасных путей, Броницкий и Канарейкин выпрыгнули.

Два дня сряду они пересаживались с одного пригородного поезда на другой, все время меняя направления. Знали, что их ищут. И им удалось замести следы. На станции Дорогобуж, далеко от места побега, они немного успокоились.

— Кажется, пронесло, паря, — сказал Броницкий и, сплюнув сквозь зубы, выругался.

— Надо прибарахлиться, — ответил Канарейкин. — Больно приметна наша роба.

— Ксивы будем добывать. Без паспортов нет дороги, — сказал Броницкий.

— Не тужи, возьмем…

Началась эта история далеко от Кишинева, и, наверно, никто из сотрудников кишиневского угрозыска не предполагал, что им придется через некоторое время сразиться с одним из участников дерзкого побега.

…На вокзале в Дорогобуже беглецы составили новый план. Истосковавшийся по деньгам, водке, Канарейкин предложил сразу же приступить к делу:

— Постоим у ресторана. Припугнем гуляку, прихватим, что у него будет, и дальше двинем.

Однако Броницкий не одобрил этого:

— Шум может подняться. А нам надо тихо, без лишних глаз. Пойдем в город.

Из ресторанной кухни неслись запахи жареного мяса и картофеля. Но Броницкий и Канарейкин только глотали слюнки.

— Пойдем, пойдем отсюда, — сказал Броницкий. — А то ты, паря, чего-то сотворишь. Скоро будет жратва.

Ночью в одном из магазинов на окраине города Броницкий и Канарейкин высадили окно. Колбаса, консервы, шоколад — все, что может пригодиться в пути, было вынесено. В одном из дворов увидели мотоцикл. Потихоньку вывели на улицу, погрузили в него добычу и помчались по автостраде.

На рассвете подъезжали к Вязьме. Свернули с большой дороги в березовую рощу. Спрятались в кустах. Видимо, хозяин мотоцикла собирался на рыбалку. В коляске были приготовлены удочки и другие рыболовные снасти. Броницкий и Канарейкин воспользовались и этим. Понатыкали в глинистый берег удилища, неподалеку развели костер. Кто мимо пройдет и впрямь подумает: приехали люди на отдых.

Ловко орудуя ножом, Канарейкин вскрывает банки с тушенкой, крупными ломтями нарезает хлеб, распечатывает бутылки «Московской». Впервые со дня выхода из колонии Броницкий и Канарейкин без опаски поели досыта. Разморенные водочкой, друзья блаженствуют, настроение мечтательное. Броницкий прилег у костра, подбрасывает в огонь охапки хвороста. Говорит:

— Добуду правильный паспорт, подамся в Молдавию.

— Места там хорошие — ребята рассказывали, — поддерживает беседу Канарейкин.

— Лопухи твои друзья. Больно нужны эти места. Дело там можно сделать.

— Я всегда готов на дело! — решительно заявляет собеседник.

Броницкий покосился на упругие бицепсы дружка и отрицательно покачал головой.

— В таком деле не кулаки нужны, а мозги. Серый ты человек.

— Не томи душу, говори, что задумал.

— Явимся в заготовительную контору и скажем: в проводники, мол, желаем вступить. Давайте нам вагон с вином, мы его хоть на Камчатку, хоть на Северный полюс в целости и сохранности доставим. Им такие люди всегда нужны.

— Ну, а дальше что будет?

— Оформляют нас. Дают вагон. Мы по дороге найдем купца. Он у нас за полцены все заберет. Денег куча. Гуляй, пей смело. Живи душе на утеху.

— А искать-то будут растяп, которые нам паспорта подсунули, — догадался Канарейкин. — Во голова, министр.

Вечером «рыбаки» отправились в город. Мотоцикл оставили в лесу. Бродили по Вязьме, выбирали улицы потемнее. На окраине набрели на промтоварный магазин. Сторожа поблизости не оказалось. Вмиг пущена в ход отмычка, и створки окна магазина растворились. Минуты не прошло, как Броницкий и Канарейкин оказались в магазине. Вошли туда оборванцами, а вышли одетыми по последней моде — отличные костюмы, нейлоновые рубашки, плащи. Позаботились и о сменном гардеробе. Все аккуратно уложили в чемоданы — и были таковы.

Честным людям за такую покупку пришлось бы выложить около трех тысяч рублей, а Броницкому и Канарейкину всех трудов стоило — отворить окно магазина.

…В колонии исчезновение Броницкого и Канарейкина обнаружили в тот же вечер. Патрули, посланные в карьер, на железнодорожную станцию, в окрестные села, беглецов не обнаружили. Поиски продолжались несколько дней, но результатов не дали.

Стало ясно, что преступников поблизости нет. Немедленно был объявлен всесоюзный розыск. Во все отделения милиции были разосланы портреты Броницкого и Канарейкина, описания примет. Словом, о них было сообщено все, чтобы их можно было опознать и задержать.

* * *

Начальник Кишиневского уголовного розыска Геннадий Петрович Донченко просматривал почту. За несколько дней праздников накопилась изрядная стопка писем, сообщений. Самые важные, срочные он, не медля, вскрывал и внимательно прочитывал, делал на полях пометки. И вот письмо о всесоюзном розыске. К таким документам он всегда относился с особым вниманием. Бежавший преступник. Это опасно. В любую минуту такой человек может появиться в городе и натворить немало бед. А потом ищи ветра в поле.

Геннадий Петрович пригласил к себе всех сотрудников. Вот они рассаживаются в кабинете, покуривают, смеются, обмениваются впечатлениями. Начальник спрятал улыбку. Он был доволен своими работниками.

— Я должен вас ознакомить с весьма важным сообщением. Из колонии строгого режима бежали два рецидивиста. Путь их следования не просмотрен. Можно ждать их у нас.

Затем он перечислил все приметы Канарейкина и Броницкого. Показал фотоснимки беглецов.

— Прошу обратить внимание на особые приметы Владимира Броницкого — на левой руке вытатуировано имя — ТОЛЯ. — И, заканчивая совещание, добавил: — Прошу представить личные соображения по розыску.

Вскоре он смог изучить все планы, составленные сотрудниками. В основном это были профилактические меры, которые всегда применялись, когда объявлялся всесоюзный розыск. Где-то между строк угадывалась нотка самоуспокоенности: бежали в Смоленской области. Далеко от наших мест. К нам не доберутся. В дороге десять раз изловят преступников.

Геннадий Петрович привык прислушиваться к мнению своих сотрудников, верил их чутью и на этот раз как-то заразился их спокойствием. Подумал: и впрямь без документов даже самые опытные конспираторы не смогут долго пробыть на вале.

А потом сегодняшние, сиюминутные дела захлестнули Геннадия Петровича и его сотрудников. Сообщение о беглецах как-то отодвинулось на второй план. В угрозыске сочли меры предосторожности вполне достаточными.

* * *

…Между тем Броницкий и Канарейкин спокойно покинули магазин в Вязьме и направились на автобусную станцию. Взяли билеты на Иваново. До рейса оставалось минут сорок, и они решили перекусить в соседнем буфете.

— В Иванове барахлишко толкнем, — шепотом проговорил Канарейкин, — и мотнем в теплые края. Бросим свои кости на морской песок.

Броницкий одернул напарника:

— Ксив нет никаких! Пора добывать. И никакого базара не устраивай. Мы теперь туристы-отпускники. Разъезжаем ради собственного удовольствия. Понял?

— Чего тут не понять.

— В Иванове надобно мне с одной чувихой повидаться. После этого все прояснится.

— К чему эти ходы-переходы, — проговорил Канарейкин, оглядывая посетителей буфета. — Я бы сейчас любого чудака припугнул и забрал документы.

— И тебя тут же сцапают. Прощай, воля. Принимай, тюрьма, своего вечного постояльца, — рассмеялся Броницкий. — Все надо делать с умом.

Автобус доставил беглецов в Иваново под вечер. Броницкий со своим дружком отправился в район камвольного комбината. У подъезда многоэтажного дома остановился и сказал:

— Ты, Канарейкин, побудь здесь и посмотри, нет ли хвоста. Я тебя скоро кликну.

Дверь квартиры на втором этаже открыла миловидная женщина. Увидела Броницкого и обомлела:

— Ты откуда? Проходи… Сейчас чай вскипячу…

Броницкий прошел в комнату, оглянулся. Все блестело. Чистота и аккуратность. По всему чувствовалось, что хозяйка домовитая женщина.

— Не хлопочи, дорогуша. Знаешь, ведь не любитель я чаи гонять. Посиди со мной.

По тому, как женщина растерялась, увидев его, как поспешно убежала на кухню, чтобы скрыть волнение, Броницкий понял — с этим человеком связь потеряна.

— Ты в законе? — спросил он.

— В полном. Попала под амнистию. Теперь работаю на комбинате. Комнату дали, помогли обставить. Наладилось все. Алешка и мать со мной. А с прошлым — завязала.

— Сына покажешь?

— Мать пошла за ним в детский сад.

— Меня никто не спрашивал?

— Приходил дружок один из Смоленска. Хотел с тебя какой-то должок получить. Что-то вы не по совести поделили.

Броницкий понял, что его ищут. Не было у него долгов, не было дружка, который знает, где живет его бывшая жена и напарница.

— Ну, мне пора, — заторопился гость. — Может еще зайду, а может много денег пришлю на воспитание сына. Обо мне никому ни слова.

— Попутного ветра. Не нужны мне твои деньги.

— Жаль, времени нет. Я бы с тобой поговорил, — пригрозил Броницкий.

— Давай проваливай. Сейчас крикну соседей — каюк тебе будет.

Броницкий в один миг скатился по лестнице и выскочил на улицу. Оглянулся. Канарейкин стоял с каким-то парнем и поплевывал шелухой подсолнечника. Увидев Броницкого, потянулся следом за ним.

— Кто был? — спросил Броницкий.

— Парень из этого дома. Хотел на троих сообразить.

— А может, он…

— Да нет, сопляк еще. Хочешь, я кликну его.

Броницкий махнул рукой и в глубоком волнении быстро зашагал прочь. Разговор с бывшей женой не давал покоя. Укрепил в мысли, что нужно остерегаться. Видимо, уже прощупывают все дороги, по которым может пойти беглец.

В эту же ночь в нескольких школьных буфетах были совершены кражи. Школьные здания по ночам не охраняются. Забраться в них легко. Выручка, продукты — все пригодилось Броницкому и Канарейкину.

Утром путешественники отправились в Ярославль. Вечером снова пошли на обход школьных зданий. Отмычка работала безотказно.

Подсчитывая «выручку», Канарейкин благодушно говорил:

— А ты здорово придумал — школьные буфеты. Учителя даже милицию звать не станут. Подумают, свои сорванцы почистили.

— Это старый ход. Меня в тюряге один корешок надоумил — он всю жизнь этим занимался. Жил припеваючи.

— А как же застукали?

— Выследили, — угрюмо ответил Броницкий.

Канарейкин задумался. Видимо, короткое «выследили» навело на мысль, что и их каждую минуту ждет такая же судьба.

— Послушай, Владимир, — нерешительно проговорил он. — Давно хочу тебе сказать. Может, бросим все это и пойдем в отделение. Погуляли и хватит.

Броницкий встрепенулся.

— Надоела тебе воля. Смотри, сколько натерпелись. Ведь нас запросто убить могли. Но проскочили. А сейчас на самом пороге свободы… Нет, нет, ни в коем разе. Сегодня добудем документы. Другими людьми станем. Никакая милиция под нас не подкопается.

Пробираясь по тихой улице, вдоль высоких домов осторожно идут двое мужчин. Их профессия, вечная настороженность выработали особую походку, чем-то напоминающую охотничьи повадки кошки. Словно завороженные остановились они перед открытым и освещенным окном квартиры на первом этаже. Свет люстры мягко падал на круглый столик в центре комнаты. На спинку стула наброшен пиджак. Постояли минуту, другую — в комнате ни души. Еще подождали — пусто. Заглянули во двор. А там, под навесом, при свете лампочки стучали костяшками домино азартные игроки.

— Пойдем сыграем, — предложил Канарейкин. Соскучился по людям. Как волки прячемся от каждого встречного и поперечного.

— Я тебе сыграю, — пригрозил Броницкий. — Самый момент добыть документ. Пошли.

Снова пришли к освещенному окну.

— Полезай, — скомандовал Броницкий.

— Никогда не домушничал, — попытался отказаться Канарейкин.

— Надо ради дела. Подашь мне руку. Я следом пойду.

Залезли. Вывернули карманы пиджака. Пусто. Погасили свет и начали в шкафу перетряхивать одежду. В темноте копошились долго. А в это время парень из соседней квартиры возвращался из кино. Проходил мимо окна, услышал какой-то шум в квартире. Подошел к доминошникам и удивленно спросил:

— Дядя Коля, кто в вашей комнате ходит? Никак гости приехали?

— Вчера гости уехали, — ответил игрок. И тут же смекнул: — Может, кто залез? Пойдемте, проучим.

Через несколько минут участковый инспектор слушал захлебывающийся в телефонной трубке голос:

— Приезжайте скорей… Мы их захлопнули в квартире Твердохлебова. Может, у них оружие есть.

Немолодой инспектор нехотя снял со стола планшет, проверил свой пистолет и отправился по указанному адресу. Он устал. Несколько дней праздника вконец измотали его. Все время вызовы. В одном доме пьяная драка, в другом — семейный скандал. И каждый раз ему приходилось разбирать жалобы, писать протоколы, опрашивать свидетелей. И сейчас ему было неприятно, что в этот теплый вечер придется снова заниматься какими-то протоколами.

И как только он увидел Канарейкина и Броницкого, подумал — пустяки. А бумаги придется извести немало.

— Кто такие? — спросил он, усаживаясь за круглый стол в квартире Твердохлебова.

Броницкий и Канарейкин молча переминались с ноги на ногу. Не волновались, не суетились. Наконец, Броницкий, не скрывая улыбки, проговорил:

— Даже стыдно говорить, товарищ старший лейтенант. Гостим у своего приятеля. Сами мы из Сибири. Были в кино. Заблудились. Дома здесь все одинаковые. Квартиры и мебель одинаковая. Бродили, бродили, никак попасть не можем. Увидели открытое окно. Вроде — наше. Зашли. Показалось, — к чужим попали. Решили проверить по документам, а они, наверно, в шкафу.

Участковый подумал: «И впрямь, дома все одинаковые. Могло такое случиться».

— Гражданин Твердохлебов проверьте все. Если есть пропажа, говорите сразу. А вы, сибиряки, предъявите свои документы.

К инспектору приблизился Канарейкин.

— Документы и вещички остались на квартире нашего друга, товарищ старший лейтенант, — сказал он и поправил на голове кепку. Только сейчас инспектор заметил, что гости острижены наголо.

— А где живет ваш приятель?

Броницкий назвал первую пришедшую в голову улицу.

— Да ведь это совсем в другом районе города, — сказал кто-то из присутствующих. — Забрели.

— Вот и я говорю — блуждаем. Места незнакомые, — обрадовался Броницкий.

«Вполне возможное дело», — подумал инспектор. Вынул пачку сигарет, поднес Канарейкину, а затем Броницкому. Тот взял сигарету правой рукой, хотя ему ближе было протянуть левую.

— В каком кинотеатре были, какую картину смотрели?

Они назвали кинотеатр, расположенный на привокзальной площади, и фильм, который шел на экранах несколько лет назад. Однако инспектор виду не подал, что заметил оплошность.

— Ну ладно. Пора заканчивать, — сказал он добродушно. — Вы, товарищ Твердохлебов, напишите объяснительную и завтра передадите мне. А вас, сибиряки, прошу пройти со мной. Сейчас мы вас отправим к вашему другу или пригласим его в отделение. Как уж вам покажется удобнее.

Втроем они пошли по ночным притихшим улицам. Инспектор думал, почему они острижены, почему не сходится название фильма. И очень ему хотелось узнать, кто эти странные люди. Усталость как рукой сняло.

А Канарейкин и Броницкий думали о том, как им без шума избавиться от этого инспектора, которого они так легко обвели вокруг пальца. Попасть в отделение милиции им совсем не хотелось. Это было равносильно концу. Сразу же раскроется, что никакого приятеля не существует.

Вышли на широкую улицу. Пустынно. Броницкий произносит условную фразу: «Нас ждут». Через несколько шагов Канарейкин с деланной осторожностью, так, чтобы инспектор заметил, роняет на землю белый пакетик.

Инспектор встрепенулся:

— Что выбросил?

Нагнулся за пакетиком. В этот миг сознание у него помутилось от страшного удара. Уже не ведая, что делает, он обхватил руками ноги Канарейкина. Броницкий рассчитывал, что Канарейкин без труда убежит, и потому, не оглядываясь, спокойно отправился в соседний темный переулок. Еще в квартире Твердохлебова они разработали этот вариант. Условились утром встретиться у входа в трест похоронного обслуживания. Однако, инспектор мертвой хваткой сцепил ноги Канарейкина. Бандиту казалось, что он попал в капкан. Хоть бы камень добыть, чтобы ударить по этим одеревеневшим рукам. Да где его найдешь на гладком асфальте? В таком положении обнаружил их мотопатруль. Судьба Канарейкина решилась.

Неделю он гнул свое. Сибиряк. Гостил у приятеля.

В названной им деревне не оказалось ни одного жителя с такой фамилией. И лишь после того, как ему предъявили фотографии, копию дела, по которому был осужден, он во всем признался. Неделю он вилял, тянул время, чтобы дать возможность своему напарнику уйти подальше.

Броницкий уходил с места происшествия спокойно. Со стороны никто бы не сказал, что он только несколько минут назад нанес человеку смертельный удар. И думал он не о том, что случилось, а как спрятаться, притаиться. Почти в центре города он видел светящуюся вывеску с красным крестом. Пункт скорой помощи. И сразу — за угол. Достал нож и довольно сильно резанул по пальцам левой руки. Хлынула кровь, заливая буквы татуировки. Перехватив руку носовым платком, он побежал к пункту скорой помощи. Его сразу взяли на перевязку. Осмотрев рану, врач спросил:

— Где это вас так?

— Рядом с вами. Иду с ночной смены, а они вдвоем и на меня. Документы велели отдать. Я достал. А он меня кулаком в грудь. Я в ответ. А второй ножом резанул.

— Может, милицию позвать? — засуетился врач.

— Не нужно, отец. Все равно завтра заявлять о краже паспорта. Я их сам найду.

И в этот момент Броницкий побледнел и потерял сознание. Он эти номера довольно ловко проделывал и в тюрьме, когда хотел увильнуть от тяжелой работы. Ему тотчас сделали укол, уложили на койку. И весь остаток ночи у его постели дежурила сиделка. А поутру, собираясь уходить, он подмигнул сиделке и с улыбкой сказал:

— Мы еще повоюем, сестрица. Сейчас иду в милицию и не успокоюсь, пока не найду головорезов.

Ему снова сделали перевязку. Прощаясь, он сказал:

— С удовольствием написал бы вам благодарность. Поправлюсь, зайду к вам.

На условленное место Канарейкин не явился. Броницкий подождал немного у входа. Перешел на другую сторону улицы. Но Канарейкин не появлялся. Оставаться здесь было опасно. И Броницкий понял, что сейчас важно смешаться с толпой, стать как можно незаметнее. А где больше всего людей в утренние часы? На рынке. Туда и отправился Броницкий. Громаден центральный рынок Ярославля. Чем здесь только не торгуют. А сколько подвальчиков, в которых с утра толкутся любители выпить. Из одного в другой переходит Броницкий, нигде подолгу не задерживается. Из-под козырька кепки глаза настороженно ощупывают каждого посетителя. Высматривал, высматривал и пристроился возле одного:

— Помоги, друг, бутылку откупорить. Рука не действует. Из больницы я, операцию делали. Хотели совсем оттяпать руку, но я не дался этим коновалам.

Сосед налил стаканчик. Броницкий его угостил. Потом распили еще бутылочку. И стали они друзьями. Весь день провели вместе, кочуя по злачным местам. А вечером Броницкий сказал своему новому знакомому:

— Пойду на вокзал ночевать. Коновалы проклятые из больницы выписали, а мне еще неделю на перевязки ходить надо.

— Какой разговор, у меня поживешь. Для хорошего человека… — говорил ярославец, еле ворочая языком.

Утром, когда Алфеев проснулся, Броницкого уже не было. Вместе с ним исчезли паспорт, командировочное удостоверение, деньги, добротный костюм.

А в это время вчерашний корешок в зале ожидания Ярославского аэропорта, примостившись на мягком диване и держа на весу перевязанную руку, жаловался молодому человеку, по всей видимости студенту:

— Не успел выздороветь, а меня уж в командировку отправляют. Будто больше некому слетать. Но я сказал, что использую командировку и для лечения.

— Да, в Одессе есть хорошие врачи. Дядя мой там лечился, — поддержал беседу молодой человек.

— Дорогой мой, сходите возьмите мне билет в кассе. Очередь не велика, но могут толкнуть.

Юноша взял деньги, паспорт Алфеева и отправился в кассу. Через несколько минут он вернулся и сказал:

— Вам явно не везет. На Одессу, Симферополь продажа билетов прекращена. Придется поездом.

— Тогда возьмите на Кишинев. Я оттуда к морю на машине доберусь. Знаю эти места.

Через час лайнер взял курс на юг. Среди пассажиров на борту самолета находился и Броницкий. Правда, в списки он был внесен под фамилией Алфеев.

* * *

В Кишиневском управлении внутренних дел все утро шло совещание работников уголовного розыска.

Геннадий Петрович ознакомил сотрудников с показаниями Канарейкина, сообщениями сотрудников ярославской милиции о том, что Броницкий с паспортом Алфеева вылетел в Кишинев.

— Итак, мы имеем очень многое, — суммирует начальник уголовного розыска. — И в то же время почти ничего.

Каждый сотрудник высказался, внес свое предложение. Один о фотографиях, другой о предприятиях, занимающихся отгрузкой вина, третий о паспортах.

Когда совещание закончилось, Геннадий Петрович попросил Керницкого задержаться.

— Вы говорили, что имеете особые соображения. Прошу их изложить.

— В общих чертах я уже говорил. Могу конкретнее. Давайте проанализируем имеющиеся сведения, Ярославль сообщает, что, по показаниям Алфеева, паспорт украл человек, похожий на Броницкого. Проверкой установлено, что в аэропорту был выдан билет до Кишинева на имя Алфеева. Не думаю, чтобы такой опытный «конспиратор» и дальше скрывался под этой фамилией. Этот паспорт уже использован и теперь выброшен или уничтожен.

— Вы полагаете, что он будет искать другой паспорт?

— Уверен. Ему нужен документ с кишиневской пропиской, и это продиктует дальнейшие действия преступника. Поэтому нам необходимо получить о Броницком полные сведения. Надо запросить Ярославль, чтобы Канарейкин обрисовал портрет своего напарника во всех деталях: как ест, что пьет, какие словечки употребляет. Без этих подробностей мы не сможем его опознать.

— Ваша просьба будет выполнена, Орест Павлович. Но нам нужно в первую очередь знать, здесь ли Броницкий.

— Я разговаривал с экипажем самолета, который выполнял рейс в тот день. Похоже, Броницкий был на борту. Стюардесса подавала лимонад и обратила внимание на пассажира с забинтованной рукой.

— А может быть, он из Кишинева подался в Бельцы, Тирасполь, Бендеры?

— Возможно. Но в этих местах он долго не задержится. Новый человек в маленьком городе сразу заметен. Ему нужно побольше вокруг людей, чтобы быть среди них неприметней. Считаю целесообразным взять под контроль питейные заведения, предупредить всех кадровиков на винзаводах. Надо переговорить с работниками фотоателье, где делают фотоснимки для документов. Если Броницкий добудет паспорт — наверняка захочет вклеить в него свою фотокарточку…

Суммируя все предложения, Геннадий Петрович уже имел четкое представление о том, какую трудную работу надо выполнить, чтобы обнаружить и поймать беглеца. Понимал он, что преступник хитер, изворотлив и только хитростью его можно заманить в ловушку. И предложение Ореста Павловича в этом отношении вполне приемлемо.

Едва эта картина вырисовалась, отправился на доклад начальнику управления.

— Товарищ полковник, хочу доложить план операции «Беглец».

— Отлично. Я собирался через пять минут пригласить вас, Геннадий Петрович. По этому делу мне уж звонили из министерства, из Ярославля. Торопят. Видимо, матерый… Итак, я слушаю, Геннадий Петрович.

— Просматривается четкая линия. Преступник ищет документы, подходящие ему по возрасту и с кишиневской пропиской. Если он здесь, в ближайшие дни начнут поступать заявления о пропаже паспортов. Это один путь…

Доклад затянулся. Полковник остался доволен всем планом. Заканчивая беседу, сказал:

— Операцию одобряю. Особенно вторую половину. Держите меня в курсе дела.

На следующее утро в кабинет Геннадия Петровича стали стекаться сведения обо всех пропавших, утерянных, украденных в последние дни паспортах.

Сотрудники отправились выполнять задания. Георгий Войку побывал во всех отделах кадров винзаводов, изучал дела каждого человека, оформленного на должность проводника вагона. И каждого сотрудника отдела кадров предупреждал, коль появится человек с приметами Броницкого, не вызывая подозрений, сообщить в уголовный розыск.

Орест Павлович Керницкий пошел в фотомастерские, которые делают снимки для паспортов. В одну, другую, третью. Дни у него уходили на просмотр негативов, готовых отпечатков. И все безрезультатно. В последнюю мастерскую, ту, что на Армянской улице, шел без веры в успех. Думал: «В чем-то я ошибся. Только напрасно уйму времени потерял». Зашел в павильон. Попросил фотографа на пару минут оторваться от дела. А когда тот подошел к нему, поглаживая сверкавшую в свете юпитеров лысую голову, спросил без всякой подготовки:

— Вы помните людей, которых фотографировали? Говорят, у вас замечательная профессиональная память.

— Что вы, товарищ капитан, — смущенно ответил фотограф. — Вот раньше было. Один раз увижу человека — на всю жизнь запомню. А теперь уже не то. Совсем не то. Старею.

Орест Павлович обрисовал приметы Броницкого. Напомнил, что на пальцах левой руки должна быть татуировка — ТОЛЯ. Фотограф задумался и провел рукой по голому черепу. А потом сказал:

— Кажется, такой клиент у меня был. Вот только, что на пальцах у него было, не прочитал. Они зеленкой замазаны.

У капитана сразу мелькнула мысль: вывел, подлец, татуировку. Он спросил:

— Можете найти негатив?

Фотограф тотчас начал просматривать пачку негативов. Не отвлекаясь от дела, говорил:

— Но мне кажется, что это порядочный человек. А вот его приятель — настоящий жулик.

— Какой приятель? Разве он не один приходил?

— Конечно, товарищ капитан. Второй все время крутился возле кассира, спрашивал, большая ли у нее выручка, когда закрываем мастерскую. После таких клиентов обязательно бывают кражи со взломом. Это уж как пить дать…

Он еще раз перетасовал пачку негативов. Повернул кусок пленки к свету и воскликнул:

— Попался, голубчик!

Побежал в кассу, перелистал несколько страниц. Сверил какие-то номера. И после этого сказал уверенно:

— Филимонов, адрес: Балановская, 20. Заказ выдан два дня назад.

— Пожалуйста, сделайте отпечаток. Немедленно.

Через пять минут на полоске бумаги в неярком красном свете фотолаборатории капитан увидел лицо Броницкого. Точно такой снимок был прислан из колонии.

Из фотомастерской Орест Павлович сразу направился по указанному в квитанции адресу. Однако он вскоре убедился, что и адрес и фамилия вымышлены. Но это не обозлило, не огорчило капитана. Какой беглец станет оставлять свой адрес? Лишь укрепилось его предположение: Броницкий в Кишиневе.

К концу дня Орест Павлович пришел в управление. Лицо его сияло, каждое движение выражало энергию, он не мог удержаться на одном месте. Геннадий Петрович даже удивился переменам. Он привык видеть своего помощника спокойным, уравновешенным.

— Что с вами, Орест Павлович? Крупный выигрыш? — пошутил Донченко.

— Выигрыш ждет всех нас, — ответил Орест Павлович.

— Что-то вы заговорили загадками. Выкладывайте, что там у вас.

— Я принес Броницкого! — доложил он. И достал из кармана маленькую фотографию.

Геннадий Петрович как-то удивленно посмотрел на инспектора, протер носовым платком очки. Сравнил фотографию, прибывшую издалека, с кишиневской. Изучал внимательно, долго. И наконец, произнес:

— Да. Это один и тот же человек. Я уверен. Но, пожалуй, пусть подтвердят специалисты из лаборатории.

Не дожидаясь ответа лаборантов, поздравил Ореста Павловича с удачей.

— Половина дела сделана, — заключил он. — Теперь предстоит вторая — самая опасная.

По селектору прозвучала команда:

— Все приглашаются в кабинет начальника.

Геннадий Петрович объяснил ситуацию:

— Установлено, что Броницкий в Кишиневе. Имеется даже его фотография. Он не один. Нашел приятеля. По словесному портрету второй мне кого-то напоминает. Через пару часов я назову его имя и адрес. Проверим и этот вариант. Прошу всех запомнить, преступник хитер и опасен. Любой неосторожный шаг и он снимется с места, пойдет на риск. Терять ему нечего. Хочу вам пояснить детали второй части нашего плана, задачу каждого…

Свет в кабинете Донченко горел до поздней ночи. Видимо, и после совещания начальник долго работал. Далеко за полночь Геннадий Петрович Донченко позволил себе немножко расслабиться. Подошел к открытому настежь окну. Город спал спокойно. Ничто не тревожило тишины. Даже листья на застывших деревьях не шелестели. И все же эта тишина не давала успокоения. Геннадий Петрович знал, что в этом спокойном городе бродит опасный человек, преступник. Броницкого он сейчас представлял как своего личного врага.

И еще он думал о том, что перекрыл многие пути своему врагу. «Если он уже добыл документ, пойдет на винзаводы — его опознают, пойдет на кражу, грабеж — мы немедленно узнаем. Орест Павлович предложил отличную приманку».

Июньские ночи коротки. Но эта казалась Геннадию Петровичу очень длинной: хотелось быстрее начать операцию…

* * *

Недаром говорится: «рыбак рыбака видит издалека». Как только Броницкий прибыл в Кишинев, он совершил свой обычный рейс по забегаловкам. В одной он приметил Эдуарда Фригина. Тот с утра был навеселе. Подсел. Угостил его стаканом вина. Разговорились. Нескольких слов было достаточно, чтобы убедиться — Эдуард побывал в местах заключения. Знает законы тюрьмы.

Броницкий раскрылся:

— Братва крупное дело затеяла. Войдешь в долю?

— Могу поработать.

— Помоги ксивы добыть. Хата нужна.

— Поживешь у меня. А насчет паспорта подумаем.

Броницкий прищелкнул языком. Потрепал Эдуарда по плечу:

— Правду мне ребята говорили: Эдик свой в доску, за друга на плаху пойдет.

Фригин растаял от похвалы. Забыл, что в колонии братва над ним издевалась, как могла. И никто его своим никогда не считал. Нередко ему приходилось пускать в ход увесистые кулаки, чтобы отбиться от недоброжелателей. Но сейчас, слушая льстивые слова, Эдуард забыл прежние обиды.

Так Броницкий нашел не только пристанище, но и преданного помощника.

* * *

В дом, где проживал Эдуард Фригин, Орест Павлович зашел под видом человека, который ищет комнату. Вот он в соседней квартире беседует с миловидной хозяйкой:

— Я бы с удовольствием вам сдала угол. Такого обаятельного квартиранта трудно найти, — говорит она. — Но вы опоздали.

— Кто же мой соперник? — шутливо спрашивает гость. — Это не секрет?

— Какой уж секрет. Весь двор знает. К Эдику, моему соседу, приехал друг из Сибири. Геолог. Отлично зарабатывает. Холостяк. Воспитанный человек. Устраивается на работу. Временно будет жить у меня. Ему обещают ведомственную квартиру.

Женщина характеризовала своего будущего квартиранта с самой лучшей стороны. А перед глазами Ореста Павловича вырисовывался портрет совсем другого человека.

— Где же ночует гость? — спросил Орест Павлович.

— А вот на веранде раскладушка стоит.

— Видимо, вам повезло на квартиранта, — проговорил Орест Павлович. — Хотелось бы с ним познакомиться. Не знаете, где его можно встретить?

— Днем я его ни разу не видела. А по вечерам они с Эдуардом заходят в винную лавку, недалеко отсюда, на улице Александри. Но сам Анатолий не пьет. Эдуарда угощает.

Квартира Фригина была взята под наблюдение, Через час после ухода Ореста Павловича во двор явился водопроводчик, а потом самосвалы начали завозить песок, щебенку. ЖЭК начал асфальтировать двор.

* * *

В ларьке «Воды-соки» на улице Александри никогда соками и водой не торгуют. Главный товар — разливное вино. В тесном помещении едва могут разместиться десять человек. Многие располагаются на цементных ступеньках со стаканами вина. Одни коротают время, другие пропускают стаканчик-другой и уходят по своим делам. Буфетчик знает многих постоянных клиентов в лицо. А сегодня после обеда появился новый человек. Пьет немного. Но шумлив, ко всем пристает. Буфетчик попытался урезонить гуляку:

— Мешаешь. Выпил на копейку, а шумишь на рубль.

— Имею право. Я обмываю новый паспорт. Бессрочный, только что получил. Хочешь, покажу?

— Не нужен мне паспорт. Отойди в сторонку.

Гуляка проворчал что-то невразумительное и, покачиваясь, вышел из магазина. Присел на ступеньку рядом со стариком. Пьяным взглядом обвел клиентуру, прислонился к стенке и задремал. Проснулся когда смеркалось. Снова ринулся к прилавку:

— Налей, налей. Обмываю. — Вынул из пиджака паспорт, в нем лежала трехрублевка. Протянул продавцу: — Угощаю всех.

Два человека, словно очарованные, провожали взглядами паспорт, только что спрятанный в боковой карман пиджака. Придвинулись к гуляке.

— Милый человек, ты нас угостил, позволь ответный стакан выставить, — сказал один из них.

И пошла дружеская беседа, прерываемая стаканами вина. Уже совсем опьяневший владелец паспорта рассказывал:

— Потерял я свой документ. Мытарили, мытарили меня. Не давали паспорт. А мне без него, как без рук, потому что на работу не берут. Надоело мне. Пошел к самому главному. Он всех бюрократов вчера расчихвостил. А сегодня в четыре руки заполняли новый паспорт.

— Какого года, друг? — спросил один из собутыльников.

Гуляка ответил.

— Значит, мы одногодки. Давай, еще по стаканчику. Да разойдемся.

Выпили.

На город опустился тихий вечер. Ларек закрылся. Трое гуляк уходили, напевая каждый на свой лад: «Шумел камыш, деревня гнулась…» Завернув на тихую улицу, собутыльники прижали владельца паспорта, который еле держался на ногах, сняли с него пиджак, часы и уложили на ночлег под забором.

Через полчаса Геннадий Петрович получил сообщение: «На улице Александри ограблен человек. Украдены часы, пиджак, паспорт». Начальник уголовного розыска облегченно вздохнул. А через несколько минут снова сообщение:

— Говорит водопроводчик. Они здесь.

О. Керницкий, Г. Войку, А. Патрикеос, В. Лысый двинулись к дому Эдуарда Фригина. Поставлено оцепление, перекрыты все выходы из двора. Подъехал Геннадий Петрович Донченко. Из калитки видна освещенная изнутри веранда. Издали она похожа на большой аквариум. И подвижные тени, падающие на занавески, напоминают каких-то диковинных рыб.

Геннадий Петрович подозвал Керницкого. Спросил:

— Ужинают?

— Нет, к чему-то готовятся.

— Пора начинать. Будьте осторожны и внимательны.

Керницкий бесшумно миновал насыпь из песка и щебня. Подошел к самой веранде. Из темноты вынырнул «водопроводчик». Тронул за руку и шепнул: «Здесь отличная щель». Керницкий ответил: «Зовите соседку». В щель он видел, как Броницкий разложил на столе циркуль, флакон чернил, вынул паспорт и осторожно действуя лезвием, стал отклеивать фотокарточку. Фригин уселся на краю стола и внимательно следит за каждым его движением. Вот карточка, будто на пружинке, подскочила. Броницкий густо смазал клеем другую. В этот момент раздался стук в дверь и голос соседки:

— Эдуард, вас ищет какой-то водопроводчик. Просит выйти.

Фригин двинулся к двери. А Броницкий накрыл стол газетой. Едва дверь приотворилась, «водопроводчик» ворвался на веранду, следом за ним в проеме встал Керницкий.

Броницкий оглянулся и увидел два направленных на него пистолета.

— Вы арестованы, Броницкий.

Он повернул голову к двери в комнату, но и там уже стоял человек с пистолетом. Поднял руки, и все увидели на пальцах левой руки размытые буквы «ТОЛЯ».

Последними с веранды уходили Фригин и Керницкий.

— Захватите пиджачок, — сказал Орест Павлович. — Он ведь имеет другого хозяина.

Фригин нехотя перекинул через руку пиджак.

Броницкого и Фригина усадили в машину. Подошла удивленная соседка. Керницкий коротко сказал ей:

— Вот, тетя, вам и геолог.

Content

Инспектор и «Соловей»

ИНСПЕКТОР И «СОЛОВЕЙ»

ОШИБКА

СИНЯЯ КУРТКА

ПОБЕГ