В. Л. Айрапетян, П. В. Крусанов, А. С. Пелевин, Г. У. Садулаев, Р. В. Семашков

Карантин по-питерски

© В. Айрапетян, П. Крусанов, А. Пелевин, Г. Садулаев, Р. Семашков, 2021

© ИД «Городец», 2021

От составителя

Как мы все уже поняли, 2020-й оказался, мягко говоря, необычным годом: войны, природные катаклизмы, ну и коронавирус, конечно. Понятно, что не все испугались новой жизни в застенках, которая была обусловлена эпидемией. Некоторые даже приняли её с воодушевлением.

Сложно не заметить, что в словах «писатель» и «карантин» количество букв одинаковое. Я и подумал: почему бы не создать первый в мире писательский карантинный чат? Все условия для этого были: отличные русские писатели, скоростной интернет и куча свободного времени.

Более того, всех участников чата объединил прекрасный город Санкт-Петербург.

Кто поучаствовал в моём хулиганском проекте?

Молодой и перспективный Александр Пелевин, который выделяется среди остальных своей активной деятельностью в социальных сетях: замечательный поэт, известный человек в «Твиттере», писатель, который работает в жанре мистического советского трэша. Эмоциональный парень – самый молодой писатель в этой книге.

Тонкий русский прозаик родом из Баку Валерий Айрапетян, которого многие знают как прекрасного рассказчика. Вот и в этой книге он проявил себя как мастер малой прозы, чьи письма больше напоминали литературные зарисовки, которыми он вряд ли поделился бы, если бы не наша переписка.

Маститый писатель и публицист Герман Садулаев, который вряд ли нуждается в представлении, так же легко и непринужденно вписался в этот чат. Без его ироничных текстов и откровенных мыслей у нас ничего бы не получилось, ну или как минимум вышло бы гораздо скучнее.

Один из отцов современной русской литературы Павел Крусанов тоже не побрезговал нашей перепиской и не без удовольствия рассказал, как проводит карантин в псковских лесах. Благодаря его имени в копии писем мы вели себя немного скромнее, чем могли, стараясь следить за словами, впрочем, это далеко не всегда получалось.

У всех нас разница примерно в десять лет, тем интереснее было понять, как мы можем существовать в рамках чата. Все мы так или иначе пересекались в любимом Питере, но никогда в рамках общей переписки.

Теперь мы знаем, что это такое – сидеть безвылазно дома и рассказывать друг другу о своей жизни. Иногда с фигой в кармане, иногда что-то приукрашивая или наоборот недоговаривая, порой со смехом, бывало, что и со слезами, честно и безжалостно, а порой мило и застенчиво.

Такие мы. А вы какие?

У вас есть возможность узнать, что такое карантин по-питерски. Завидуйте себе!

Ричард Семашков

27.03.2020

Ричард Семашков:

Всем привет.

Эту зиму я провёл в кировской деревне. Жизнь там размеренная и уютная: позавтракал, снег почистил, сына выгулял, почитал, пообедал, и дел больше нет. Приходилось раньше обычного выдвигаться в магазин за каким-нибудь горячительным напитком. На одной из таких прогулок мне пришла идея собрать нескольких писателей в чат. Общаться в этой деревне было особо не с кем, и, видимо, из-за этого подсознание подкинуло мне эту увеселительную идею.

Сейчас наступили занятные времена, когда из-за новой пандемии людям не рекомендуется выходить из дома. Сначала отменили концерты, кино и театр, а с завтрашнего дня нельзя будет даже зайти в бар. В Санкт-Петербурге стало примерно так же скучно, как в той кировской деревне, поэтому предлагаю вам, друзья, затеять переписку, чтобы скрасить наши деньки и, может быть, договориться до каких-то интересных тем.

Печатный разговор двух людей, несмотря на всю прелесть этого явления, явно успел устареть к 2020 году. Время требует больше собеседников, больше слов, больше диалоговых окон. Не будем говорить о том, хорошо это или плохо, просто примем как факт и создадим свою чат-книгу.

Было бы здорово, если бы вы рассказали, как проводите время на карантине. Что вы делаете? о чём думаете? что и во сколько вы пьёте? что читаете перед сном? курите?

Ваши письма не должны быть слишком большими или маленькими. Очередность может быть любой. Частота ответов тоже произвольная, но я надеюсь, что общение будет постоянным и не тягостным.

Мы будем первыми, кто создал подобное виртуальное место встречи в интернете и от души на нём потоптался такой славной питерской компанией:

Александр Пелевин

Валерий Айрапетян

Герман Садулаев

Павел Крусанов

27.03.2020

Александр Пелевин:

Спасибо, Рич, за отличную идею. Ты очень здорово придумал. Немного волнительно оказаться в такой компании крутых писателей, но, наверное, это чувство, отразившись в письме, добавит интереса происходящему.

Странное ощущение: ты начинаешь писать книгу, совершенно не зная заранее, о чем она будет, что в ней случится и к чему мы в итоге придем. Получится ли у нас документ нашей вздорной развеселой эпохи? Хроники происходящего вокруг безумия? Богословская беседа средневековых монахов во время чумы? Приятельское застолье? Все вместе?

Черт его знает, но будет интересно! Особенно интересно начать это именно сейчас. Сегодня 27 марта 2020 года, завтра в Петербурге на неделю закрываются все общественные заведения, бары и рестораны. Я выпил «последнюю пинту старого мира»: определенно, теперь долгое время все будет совсем иначе. Навсегда – не навсегда, кто мы такие, чтобы предсказывать, но это уже происходит.

Тут, по идее, надо задать какой-то тон повествованию. Сложно! С одной стороны, мы на то и писатели, чтобы контролировать и направлять процесс, с другой – сама идея предусматривает, что мы ведем разговор – а он, как правило, возникает и продолжается сам, по своим несказанным канонам.

О, у нас же книга-чат. Можно начать с простого, что спрашивают обычно в дурацких чатах при знакомстве – «привет-как-дела-что-делаете».

Привет, как дела, что делаете?

Я вот сижу дома. Глажу кота. Пишу этот текст. Пью чай. Курю и слегка покашливаю – ничего страшного, я все время кашляю, я родился с кашлем, прямо сразу с папиросиной в зубах: ну что, молодежь, кхе-кхе.

Перемены в окружающем мире интересным образом совпали и с внутренними переменами: я ушел из журналистики и занялся сценарной работой. Продолжаю писать книгу, она наполовину готова, и действие в ней происходит – смешно – тоже в некоторой карантинной зоне. В этом совпадении вряд ли есть какая-то мистика, просто совпало.

Как вовремя расстался с журналистикой! Хочется отвлечься от новостей о происходящем, оградиться жесткой колючкой, чтобы не лилось в уши 24/7 все это лающее, кричащее, харкающее черной слюной, паникующее, циничное, все вот это, замотанное в тысячи масок, шумно дышащее, как Дарт Вейдер, но нет же, льется и льется. Работа в журналистике научила некоторой доле здорового цинизма, научила ограждаться от всего этого, но сейчас как-то с трудом получается беречь свою маленькую миллениальскую кукушечку.

Ну да прорвемся.

За этим интересно наблюдать. В твиттере один умный человек написал: оказавшись в центре извержения вулкана, можно обосраться от ужаса и умереть в собственном дерьме, а можно прочувствовать мощь природы и насладиться величием момента. Вот второй вариант, думается, куда приятнее.

Как вы там?

P. S. Рич, послушал «Есенина», очень круто, спасибо.

28.03.2020

Павел Крусанов:

Привет, Рич.

Я сегодня на неделю уезжаю в псковские леса – буду, как описано в Вашем послании, жить от завтрака до обеда. А если 4 апреля откроют весеннюю охоту, то задержусь еще на неделю. Утка, гусь, вальдшнеп – те еще бестии, с ними не заскучаешь. Одна беда – с интернетом там проблемы, едва качает, так что полноценного собеседника из меня не получится.

Пять дней назад отдал Левенталю[1] новую книгу рассказов, теперь в голове пусто – редкое состояние, когда думаешь не о тексте, а о чем угодно, и черт знает до чего можешь додуматься. Вот взять искусство – очевидно, что это форма консервации энергии, и мы это прекрасно чувствуем, слушая хорошую музыку и читая талантливый текст. И как мы этим пользуемся на деле? Писатель сочиняет истории – читатель платит за это деньги. Происходит трогательный обмен одного обмана на другой. Кто же в нынешние времена будет спорить, что деньги – один из самых великих обманов.

Читаю «Старшую Эдду». Оказывается, шестнадцатое заклинание Одина помогает соблазнять дев – овладеть их чистыми душами и покорить их помыслы. Семнадцатое окутывает девичью душу как паутиной. А восемнадцатое заклятие есть тайна для всех.

28.03.2020

Герман Садулаев:

Читаю Апастамба-йаджньа-парибхаса-сутры в переводе Макса Мюллера, с комментариями бенгальского учёного, каковые комментарии Макс Мюллер тоже выборочно перевёл. Так вот, сутра 8 утверждает, что Риг-веду и Сама-веду следует петь во весь голос. В комментарии поясняется, что даже строки Йаджур-веды, если они содержатся также и в Риг-веде и в Сама-веде, должны воспеваться громко. Далее в сутре 9 говорится, что Яджур-веду следует повторять тихо. В комментарии поясняется, что если стихи из Риг-веды и Сама-веды попадаются в Яджур-веде, они тоже должны шептаться.

Налицо коллизия правил. Риг-веда и Сама-веда предписывают всем своим стихам воспеваться громко. А Яджур-веда предписывает всем своим стихам воспеваться тихо. Но что делать, если один и тот же стих присутствует и в Риг-веде, и в Яджур-веде? Какая юрисдикция сильнее? А никакая не сильнее. Комментатор просто констатирует два противоположных установления. И никак не комментирует их противоположность.

Но что же делать правоприменителю? Воспевать ли такой стих громко или шептать?

Для наших европейских умов это неразрешимая загадка. Бенгальский учёный вполне спокоен на этот счёт.

В древнейшей Айтарейа-брахмане написано, что солнце на самом деле никуда не «заходит», что земля типа круглая, и когда солнце в нашем полушарии «заходит», оно «восходит» в другом полушарии, а вообще оно никуда не заходит, и нигде не восходит, и вообще не движется, и это всё происходит только в наших глазах, якобы оно «путешествует по небосклону». Но так принято говорить, это такой поэтический образ, и всё нормально.

Через пару строк будет процитирован гимн, где в лучших традициях шаманизма солнце на колеснице с золотыми колёсами катится по синему океану небес, и весь вот этот пророк Илья с громыхающими телегами облаков, и прочая мифология.

Как сочетались прагматическое знание и поэтический миф в древнем уме?

Да так же, как и всегда сочеталось и сочетается. И свет одновременно волна и поток частиц. И вообще в мире совершенно нет никакой линейной логики. Логику придумал Аристотель. И вывел он её не из мира, а из языка. Но потом Витгенштейн увидел, что и язык тот ещё безграничный хаос, опрокинутый в наш ум. Или это был не Витгенштейн, а Лакан?

Ничего не надо пытаться понять своим умом, и языком своим ничего не надо пытаться рассказать или объяснить.

Но сегодня над Питером вышло солнышко. А завтра будет опять снег и минус четыре.

Хорошего карантина всем.

28.03.2020

Валерий Айрапетян:

Герман в письме говорит о языке и солнце, о правилах и хаосе, о логике и её отсутствии, о мирном сосуществовании противоположностей.

Этот ряд подтолкнул меня поприветствовать вас, друзья, по-армянски.

«Барев дзес!» – восклицают армяне, приветствуя друг друга. Дословный перевод сего приветствия на русский таков: «Доброго солнца вам!» или даже «Добросолнца вам!», поскольку «бари» (добро) и «арев» (солнце) образуют здесь одно слово – «ба-рев». Этому словослиянию, вероятно, поспособствовало наличие «ар» в корнях слов, что, в свою очередь, не объясняет – почему утреннее приветствие «Бари аравот!» (Доброе утро!), имея тот же «ар» в составе слов, не сделалось одним словом «Баравот». И если предположить, что в первом случае язык, стремясь к экономии, объединил два слова в одно, то почему во втором случае не произвёл словослияния, следуя этой же логике? И если бы Язык существовал не через нас, странных и суетливых созданий, мечущихся между заполнением договора на получение потребительского кредита и вопрошанием о бытии, а был бы представлен в собственном теле, то что бы он ответил на этот вопрос и на многие другие?

– Язык Армянович, почему сократив «бари» и «арев» до «барев», ты не сократил «бари аравот» до «баравот»? – спросили бы его с интонацией, с какой работяги предъявили б посланному за водкой и купившему ноль пять, когда по акции выходил немногим дороже целый литр.

Краснел бы он, растирая носком ботинка несуществующий плевок на полу, или рассмеялся б нам в лицо, или, разодрав на груди футболку, воскликнул нечто вроде: «Да я за вас, суки, кровь проливал, пока вы тут!..»?

Александр во вчерашнем письме ошибся в дате, переместив день вчерашний из действующего календаря в прошлогодний. И эта опечатка вполне органично вписалась в первый день пока ещё не обязательного, но рекомендательного домоседства. Опечатка эта, точно греза, находящая на нас в минуты тревожных ожиданий (тревожиданий?), спасительное воспоминание о лёгких и светлых днях, которые, надеемся мы, ещё вернутся.

Спал я около полутора часов, так что день сегодняшний разделён с днём вчерашним посредством настолько узкой полосы, что язык не поворачивается назвать это разделение разделением.

Вчера ездил к пациенту во Всеволожск, армейскому полковнику в отставке, а ныне – владельцу крупного производства. Проезжая на электричке мимо раскинувшегося на возвышенности большого кладбища, обратил внимание на полосу рыжеватой стоячей воды в низине. Налетавший ветер пускал по воде какую-то вязкую рябь, словно не по воде, а по киселю. И тут я вспомнил из прочитанного ещё в студенчестве учебника по судебной медицине, что части человеческого трупа (мышцы, кожа, мозг, молочные железы) во влажной среде без доступа кислорода вследствие омыления превращаются постепенно в жировоск, в то время как остальные мягкие органы сгнивают. И подумалось, что обильные в наших краях дожди, напитывая собой кладбищенскую землю, после стекают, образуя вот такие ржавые жирные топи. После мыслей об омылении пришёл на ум недавно прочитанный роман Миши Елизарова «Земля». И вот эта кисельная болотина, пролёгшая между вечным движением и вечным покоем, каким-то образом дополнила впечатление от романа, прибавила впечатлению веса. И тут же вспомнилось, как в учебном морге профессор Крикун попросил меня, второкурсника, достать из бака с 25 % раствором формалина препарат пищеварительной системы человека. И я, надев на обычные хирургические перчатки прозекторские (толстая резина, длинный рукав), опустил руку в бак и шуровал в нём, пока не ухватился за пищевод, вытянув весь ЖКТ (килограмм двадцать, не меньше). Еле дотащил органы этого почившего Гаргантюа до прозекторского стола к вящему удовольствию профессора и польстившему мне ужасу, застывшему в глазах однокурсниц. Весь этот ряд образов, мыслей, впечатлений и воспоминаний длился секунды три-четыре, под стук колёс, несших состав вдоль кладбищенской ограды.

На всеволожской платформе невольно прильнул к решётке: на хорошо просматриваемом отсюда дворе лежали в свалку две горки: слева – обрубленные стволы в коре, а справа – свежеобтёсанные, срубленные в чашу, брёвна, пронумерованные на спилах. Голая древесина болезненно походила на человеческую плоть; заходящее солнце, смешивая розовое с жёлтым, только усиливало это впечатление. Словно одетые и голые покойники, сваленные в две кучи. Когда отпрянул от решётки, увидел, что по левую и правую руку от меня стоит дюжина сошедших пассажиров, зачарованно уставившихся на брёвна.

Работая с коленом пациента (несколько раз покалеченным на горнолыжных трассах), снова подумал о сходстве тела человека и тела дерева.

Сегодня во время обеда настойчиво звонили в дверь. Приём пищи в выходной день для всякого постящегося – праздник. Приготовил салат: нарезал кружочками стебли сельдерея, свежие огурцы-корнишоны, свежие шампиньоны, приправил сванской солью, ложкой соевого соуса и ложкой нерафинированного подсолнечного, перемешал. Сварил спагетти al dente, добавил острой аджики. Откупорил бутылку прекрасного, сильного, сухого вина из винограда Бобаль. Не успел сделать глоток, как трижды, с нажимом, позвонили в дверь. Жена встревожилась: «Не открывай!», и за интонацией этой просьбы таилось невысказанное: «Чума свирепствует, это, должно быть, пришли грабители – за едой, за золотом, за нами…» Уставился в глазок – сосед дядя Коля, отец Серёги. Серёге под пятьдесят, владелец двух машин, которые он, если не чинит, то тщательно намывает, если не намывает и не чинит, то разбирает и снова собирает. Машины стоят во дворе под моими окнами, и я часто становлюсь свидетелем этой страстной любви человека и техники. Серёга простой и надёжный, как уазик, но ездит на «вольво» и микроавтобусе «фольксваген». Четыре года не курил, а пару месяцев назад закурил, и закурил яростно, со страстью. Мы здороваемся, иногда обращаемся друг к другу за помощью.

Открыл дверь. Дядя Коля, морщась, будто проглатывал морского ежа, сообщил, что у Серёги инфаркт и через пятнадцать минут потребуется моя помощь – спустить сына на носилках (живут на четвёртом этаже). Выпил два бокала, поднялся к соседям. Подошли ещё мужчины. Врач кардиореанимации, молодой кавказец, расставил нас по периметру мягких носилок. Серёга лежал весь серый, точно осыпанный пеплом, и держал в руке пакет капельницы. Мы взялись и понесли. Пока спускались, врач давал Серёге команды: «Ножкамы пашэвэли!», «Глаза нэ закрэвай!» Вернулся домой и позвонил маме.

«Алло», – сказала мама.

«Барев дзес, мам!» – ответил я.

29.03.2020

Павел Крусанов:

Перед отъездом в псковские леса позвольте поделиться впечатлением от книги, которую вы, дорогие собеседники, вряд ли когда-то возьмёте в руки. Я и сам прочитал её лишь по долгу службы. А прочитав, испытал двойственные чувства, которые всегда испытываешь, знакомясь с сочинением европейского автора, посвящённого России и российской жизни, независимо от того, какая именно историческая эпоха жизни нашего отечества интересует сочинителя. Чувства эти – добродушное веселье и недоумение. В своё время у меня в голове даже сложилось присловье: врёт, как француз, путешествующий по России. Однако к делу.

Речь о книге итальянской журналистки Ританны Армени «В бой идут ночные ведьмы». Этот автор вообще имеет стойкий и своеобразный интерес к России – прошлая её книга была посвящена отношениям Ленина и Арманд. Так вот, приступая к чтению книги («В бой идут ночные ведьмы»), повествующей о жизни, мечтах и подвигах советских девушек, сражавшихся во время Великой Отечественной войны с нацистами в составе 588-го ночного легкобомбардировочного авиационного полка, надо иметь в виду следующее:

1) автор – не военный историк, специализирующийся на Второй мировой войне, и вообще не историк;

2) автор – итальянская журналистка, сообщающая своим соотечественникам неизвестные им исторические сведения невероятного характера;

3) автор – идейная феминистка, воспринимающая мир традиции как сугубо мужской и враждебный по отношению к порабощённой женщине, роль главной пружины социального прогресса в этом мире, разумеется, отводится эмансипации.

Отсюда следует, что перед нами не сухой научный труд – плод многолетних архивных изысканий, а непосредственная история, рассказанная живым пером, не чуждым эмоциональных всплесков и лирических отступлений. Ведь в Италии, как и во всём мире, журналистов не учат обретать знания, их учат работать с!информацией.

Ританне Армени повезло – ей удалось встретиться с последней оставшейся на тот момент в живых «ночной ведьмой» (так немцы называли пилотов и штурманов 588-го авиаполка, бомбивших ночами на своих тихоходных У-2 вражеские позиции, армейские склады и скопления техники) – Ириной Ракомбольской. На основании материалов бесед с девяностошестилетним ветераном, легендой Великой Отечественной войны Ириной Ракомбольской и написана эта книга. Использованы здесь и публиковавшиеся ранее воспоминания других «ночных ведьм» – где-то в форме цитат, где-то в раскавыченном авторском пересказе. Есть здесь и цифры – количество боевых вылетов и сброшенных бомб, число не вернувшихся самолётов, – но не цифры тут главное. Главное – не отпускающее автора удивление перед очевидным фактом: во время Второй мировой войны в рядах советских военно-воздушных сил принимали активное участие в боях целых три авиационных полка, сформированных исключительно из женщин – от пилотов до техников. Невероятно! Нигде в мире такого больше не было. Оживший миф. Воскресшие амазонки. Все достижения западного феминизма вплоть до нынешнего дня в сравнении с этим фактом блекнут, как свеча на солнце полдня. Разумеется, поражаясь этой необычной истории, автор не делает вывода о небывалом торжестве эмансипации в СССР. Как можно – Сталин, репрессии, ГУЛАГ… Да и сами «ночные ведьмы», вероятно, удивились бы, узнав, что их стремление во что бы то ни стало бить фашиста и гнать его с родной земли кем-то интерпретируется всего лишь как этап борьбы советских девушек за равноправие с мужчинами. В частности, за «несравненное право – самому выбирать свою смерть».

Как и всякая журналистика, эта книга не претендует на глубину и в части военной хроники оперирует в основном известными фактами – впрочем, известными нам, а не итальянским читателям, на которых книга изначально была рассчитана. Кроме того, автор находится в плену расхожих представлений и штампов относительно как советской, так и российской истории и действительности. Запад из поколения в поколение использует их, чтобы обрести комфортную иллюзию понимания того, что на самом деле происходило и происходит в совершенно непонятной им стране. Ведь разбираться по существу не хочется, некогда, да и нет нужды.

В этой книге, слава богу, мы не найдем балалаек и медведей, но штампы о сталинской и путинской России тут и там на страницах оттиснуты. Без этого – никак. Что до нас, то российского читателя, как уже было выше отмечено, эта чепуха только забавляет. Как забавляло бы итальянского читателя сочинение русского автора об Италии, в котором все представления о ней сводились бы к тому, что вандалы, готы (привет Герману) и прочие лангобарды, по очереди натянув на свою ногу италийский сапог, обрекли этим страну на вековечную дичь. Потому и римский папа испанских кровей Александр VI Борджиа, засучив рукава, предавался разврату и травил кардиналов, а кровавый режим диктатора Бенито Муссолини погряз в политических репрессиях во имя восстановления величия Римской империи. Да что там Борджиа и Муссолини: такова по сути вся многовековая политическая традиция Италии, которая наложила неизгладимый след на национальный характер итальянцев – они сделались скрытны и боязливы, оставив на виду лишь свое жизнелюбие и проворство. Ведь демонстративный гедонизм и ироничность вкуса – одна из утончённых форм защиты своей приватности, благодаря которым человек ограждается от печалей, страданий и вообще всего трагичного, серьёзного, глубокого. Итальянцы, эти весёлые остряки, пользуются иронией как театральным гримом. Они хотят, чтобы в них ошибались и не тревожили попытками добраться до нежной сердцевины.

Впрочем, оставим Италию, ей сейчас несладко. А автор, по-своему, всё же сделал полезное дело: европейский феминизм поставил в своей кумирне несколько новых изваяний родом из неведомой России. Возможно, после этого кто-то решится на следующий шаг – от простодушного идиотизма к живому интересу.

29.03.2020

Ричард Семашков:

«Ночные ведьмы» Павла Васильевича мне напомнили недавно прочитанную книгу-переписку французов Уэльбека и Леви. Купил я её из-за Уэльбека, к которому отношусь с большой симпатией, но и о Леви тоже кое-что слышал – он, типа, политический журналист и модный писатель.

Когда речь зашла о России, в которую Уэльбек мечтает вернуться, Леви порвался. «А я, – пишет он Уэльбеку, – ни в коей мере не хочу стать русским и вернуться в Россию».

Раньше он якобы чтил русскую духовность и защищал русскую культуру: в семидесятые-восьмидесятые годы, когда ее (в смысле нашими) символами были Солженицын и Сахаров, славянофилы и западники, последователи Достоевского и Пушкина, диссиденты правого и левого толка, а также те, кто, по выражению знаменитого математика Леонида Плюща, не принадлежал ни к одному лагерю, но оказался в лагере за колючей проволокой.

Ну а дальше он во всех подробностях рассказывает о войне в Чечне; про Анну Политковскую; про банды расистов в Москве; про избиение китайцев в Иркутске и дагестанцев в Ростове; про партию «Наши» («сборище сталинистов и фашистов»); про Ирину Аллегрову в форме надзирательницы (съемка в журнале); про «Список замаскированных евреев», где свалены в одну кучу Сахаров, Троцкий, де Голль, Саркози и Юлия Тимошенко, деятельница украинской великой «оранжевой революции».

И так до бесконечности.

Уэльбек, как профессиональный тролль (уступающий разве что Герману Садулаеву), немного попытался сбить пыл с земляка и кроме всего прочего настоял на том, что Чечня – это всё-таки личное дело России, а не Леви. На что Бернар ответил: если президент страны говорит, что готов лично мочить в сортире каждого подвернувшегося чеченца, то это становится его личным делом.

На этом моменте я наконец-то понял, для чего читаю эту книгу. Чтобы смеяться!

Что же касается моего бутерброда с колбасой, который я сейчас ем, то он вкусен, но даже им бы не стали лакомиться кошки, которые живут в нашем дворе.

Когда мы с женой и сыном заселились в пожарную башню (говорят, что она аж в 1823 году была построена), где этаж – это одна полноценная квартира, то обнаружили, что в нашем закрытом дворе живёт более десяти кошек. В первый день я купил им кошачьего корма и, когда высыпал его в миску, увидел, как три толстых существа максимально вальяжно двинулись к ней, а один даже понюхал то, что я ему предложил. Есть он это, конечно же, не стал.

Оказалось, что они питаются молоком, рыбой и свежей куриной печенью, а кормильцев у них столько, что лучше в эту очередь не вставать.

Валера в своём письме поднял тему смерти. Так вот, я совершенно уверен, что коты, которые хорошо вели себя при жизни, после смерти попадают в наш двор.

Павлу Васильевичу желаю доброй охоты. Надеюсь, что до псковских лесов будут доходить наши письма, и, может быть, даже на ответ хватит интернета.

Сашу благодарю за отзыв на «Есенина».

Пока писал, в плейлисте зазвучала песня Гаврилы Лубнина, который как раз сделал совершенно очаровательную обложку для этого альбома.

29.03.2020

Александр Пелевин:

Очень стыдно, но сейчас не читаю почти ничего нового. Перечитываю «Дневник неудачника» Лимонова и смотрю запоем кино – прямо потоком, фильм за фильмом. Три раза ходил на «Джентльменов», это какой-то удивительный визуальный кайф, теперь хочу купить кожаный пиджак, как у персонажа Хью Гранта.

Надо больше читать, а то появляется ощущение, будто потихоньку тупею и деградирую. Это чувство подкрепляется тем, что уже полгода не пишу стихи. Это вот совсем грустно. Да, были такие периоды, но сейчас четкое ощущение, когда ловишь себя на мысли: «Я больше не поэт». Вот такого не было. Хочется верить, что это не так. Это грустно. Ловлю в стихах какое-то удовольствие, которое можно назвать нарциссическим, но вообще, наверное, нет. То есть нарциссическое удовольствие тут действительно есть, но ты еще и ловишь кайф от того, как это воспринимают люди и как это действительно влияет на их чувства. Вспомнил, как читали с Аней Долгаревой[2] для бойцов батальона «Призрак» под Луганском, и ребятам тогда очень здорово зашли именно смешные матерные стихи. Про голубя там, про кота. Потом на обратном пути парень с автоматом долго смеялся над стихотворением, посвященным Иосифу Бродскому и его анекдоту про Антонио. Он рассказывал его в одном из своих последних видеоинтервью. А еще кайф – когда ты пишешь что-то, ходишь кругами, думаешь, откладываешь в долгий ящик, забываешь, вспоминаешь, чешешь затылок, а потом вдруг р-р-раз – и у тебя ПОЛУЧАЕТСЯ. Прямо вот что-то такое, от чего сам до потолка прыгаешь. Провел вчера четырехчасовой поэтический вечер в онлайне, через сервис Twitch. Хотел часа два, но публика подобралась совершенно замечательная. Со мной была бутылка Джим Бима. Все восторгались котом, который внезапно запрыгивал на стол и терся об меня мордой. Играл на гитаре (очень плохо играл) Веню Дркина и Олега Медведева. Кота зовут Мелкий. Он любит скакать и тереться мордой. Вру, что не читал ничего нового. Вспомнил, что как раз на неделе прочитал «Смерть замечательных людей. Сделано в СССР» Алексея Паевского и Анны Хоружей. Очень страшно читать о смерти Ленина. Там есть одна из последних фотографий вождя с совершенно обезумевшим взглядом.

Интересно, что Ленин, состояние которого стремительно ухудшалось в последние годы, после каждого припадка и инсульта почти всякий раз восстанавливался: снова мог ходить, читать и даже учился писать левой рукой. Вот что он сказал после одного из припадков с полной потерей речи и параличом: «Сразу почувствовал, что в меня вошла новая сила. Чувствую себя совсем хорошо… Странная болезнь, – что бы это могло быть? Хотелось бы об этом почитать».

29.03.2020

Герман Садулаев:

СИЛЬНО ГРОМЧЕ

Хоронили недавно бабушку моей дочери, мать моей бывшей супруги. В Великом Новгороде, на старом кладбище. Отпевали в церквушке XIV века. Батюшка был добрый, внимательный. Не только в церкви отпел, но и на кладбище поехал, и над могилой стоял. По ходу обрядов всё объяснял. Говорил про вечную душу. А земля была сырая, тяжёлая. Липла к башмакам кладбищенская земля. И ведь плохая примета, надо смыть, обязательно смыть, нельзя кладбищенскую домой нести. Но негде. Обещали ещё и дождь, но дождя не было, небо смилостивилось. Солнышко светило. Но земля была всё равно мокрая. Здесь всегда земля мокрая. Места такие. Чудь белоглазая, болота, палая листва да мох по кочкам. Погост перенаселён, как узбекская дворницкая, но люди всё русские: Смирновы да Соболевы. У каждой семьи участочек в три могилки, а похоронено девять, одиннадцать или пятнадцать. Друг над другом, этажами. Надгробие или ставят другое, с новой фамилией, после каждых похорон либо на старом надгробии добавляют строчку. Бабушку тоже положили в родовой склеп, в могилу матери, сверху. Говорят, копщики докопали до крышки гроба и на том встали. Опустили гроб в яму, стали привезённый сухой песок горстями кидать. Я вместе с песком листочки священного дерева со Святой земли в могилу опустил. До конца стоять не стал, ушёл. Батюшка пел, рассказывал. У ворот сторожа повстречал, говорю ему: как же так? Сторож рассказал. Кладбище старое. Старые люди знали, где устроить погост. Не то что нынешние. Нынешние как кладбище делают? Землеотвод. Какой вам отвод, если земля не кладбищенская? А какая кладбищенская? – говорю. А он: ты разве не слышал? Мать сыра земля. Вот это она и есть. Сыра земля, тяжела земля, такая нужна для кладбища, не зыбун-песок перекати-поле. Почему? – говорю. Потому. Гроб закопанный на своём месте никогда не лежит. В ином грунте его наверх толкает, ты гроб закопал, а он наружу лезет, всплывает. В ином его в сторону несёт. Закопал своего деда, а через полвека он под чужим крестом, а того, кто под этим крестом был закопан, вообще за ограду вынесло, будто он самоубийца! А приходят канаву рыть, телефонный кабель класть или газовую трубу, а там домовина истлевшая и костяк. Что, кто копал? Никто не копал. Принесло. Потому что под землёй тоже идут движения, и воды движут, и сама земля не ровно лежит. А сыра земля тяжела. В ней гроб идёт прямо вниз. На полметра за год, бывает, уходит. Ровно вниз. Вот! В глубину идёт на своём участке. А потом сверху можно подзахоронить кого, особенно если родной. У нас тут верное кладбище, потому родня в пять этажей лежит. И долго? – спрашиваю. А не долго. Двадцать лет, и можно новую могилу копать, до крышки старого гроба как раз дойдёшь, и хватит. А, говорю, те, которые двести лет назад похоронены, они где? А от них ни крестов, ни памятников не осталось. Однако они тут же все и лежат на глубокой глубине. А над ними семья, потому что здесь фамилии есть, которые веками на одном кусочке кладбища хоронят, главное, чтобы хоть один остался, который помнит: где наша сыра земля. Вашу-то бабушку тут знают. И ждут уже. Старая фамилия, известная. А сам откуда будешь?

Тут только понял, что такое родина. Мать сыра земля. Грязь тяжёлая, в которую вмесят твой прах. К праху щуров и пращуров. Стало тоскливо, захотелось вылететь в трубу и стать пеплом над синей водой.

Но сторож утешил. Говорит: учёные открыли, что под всякой землёй есть подземное море. Вот ты говоришь, двести лет. Двести не знаю, но, может, триста или четыреста лет от нашего ильинского кладбища кости падают с подземного потолка в подземный мировой океан. А там, говорят, течение, уносит кости подземной рекой прямо в Святую землю. Под холм Голгофы, который с крестом. Видел икону? Там под холмом череп и кости. Вот это они и есть, наши кости, с древней России, с Новгородской земли. Там все вместе и упокоимся. Пока трубы не протрубят. Но не те трубы, по которым нефть или газ. А те, которые как пионерские горны. Только громче. Сильно громче.

30.03.2020

Павел Крусанов:

Жизнь – такая бестия, её хлебом не корми, дай только посрамить наши планы. Вчера мой план с отъездом в псковские леса был жизнью посрамлён: позвонил Сергей Коровин[3] и попросил помочь ему перевезти на съёмную дачу складной теннисный стол – госпожа хозяйка велела исполнить, а в его машину стол не влезает. Не то чтобы меня часто используют в качестве ездового животного, но бывает. Именно тот случай. Долетели по Скандинавии до Кирпичного и даже дальше, потом вернулись. А день в самом разгаре – не расставаться же. Иначе с какой стати нам называться друзьями. Поставил машину и пошёл к Коровину в гости – мы живём неподалёку, в соседстве. Тем более, что госпожа хозяйка после нашего возвращения оставила вахту и сама усвистала на дачу. А вахта – потому что чёрная, как смерть Вселенной, скотчиха Ром-ми, чемпион породы, у Коровина недавно родила, и в квартире – детский сад. Три щеночка: два вороных парня и рыжая деваха – так чудит природа, нам это Мендель на горохе объяснил. Смешные – уже прозрели, но ещё ползают, задницу от пола не оторвать. Поумилялись, потом пошли за стол – Коровин сварил постные щи, а я принёс виноград и кумкват в надежде на фруктовую пестринку. У Коровина всегда наготове стоит в углу пятилитровая канистра водки – какого-то сказочного свойства, поскольку никогда не заканчивается. Словом, погневили Бога. Хозяин – прекрасный собеседник, рыбак по призванию, филолог по судьбе. И чувство юмора у него своеобразное: уверял, что в армии (он служил в десантной бригаде на самоходке) с двухсот метров мог сбить снарядом спичечный коробок, поставленный на плечо солдата. Вечер был хорош, расходиться не хотелось, но всё же разошлись после того, как я припомнил назидательную историю о вреде пьянства. Однажды в начале нулевых иркутского писателя, публиковавшегося под псевдонимом Шаманов, в числе других отечественных авторов пригласили в Париж на гоголевскую литературную тусню. Из самолёта в аэропорту его буквально вынесли – то ли он запил накануне, то ли в самолёте – мы летели разными рейсами: Шаманов – из Иркутска через Москву. На паспортном контроле он начал задирать негра, а когда подоспели жандармы, затеял с ними драку. Его приняли за террориста, скрутили и пристегнули наручниками в жандармском отделе. А дорожную сумку Шаманова, брошенную на контроле, на всякий случай расстрелял робот. На гоголевской тусне он так и не появился, говорят, так и просидел пристёгнутым три дня, пока не подали самолёт, на который у него был обратный билет.

Сегодня отдыхаю. Завтра – вторая попытка добраться до леса.

30.03.2020

Александр Пелевин:

Вспомнил, как жизнь однажды очень мощно посрамила мои планы. Долгое время я занимался военно-исторической реконструкцией: это когда взрослые мужики наряжаются в форму – в данном случае Второй мировой, – бегают по лесам и стреляют из охолощенных винтовок. Давно уже, к сожалению, не выхожу на мероприятия, а недавно примерил свои красноармейские штаны и с ужасом заметил, что не влезаю в них. Надо худеть. Хотя бы ради возвращения в реконструкцию.

В 2012 году мы поехали в Брест на реконструкцию битвы 22 июня. Это было долгое трехдневное мероприятие. Мы встали двумя лагерями возле крепости – РККА и немцы. Все было как надо: шлагбаум, грузовики, построения, выдача винтовок (через границу провозить нельзя, и нам выдали свежие охолощенные мосинки от Минобороны Белоруссии).

Вечером 21 июня гуляли в форме по Бресту. По РККА, разумеется. Немцам в форме по Бресту гулять не очень.

На этой прогулке был еще смешной случай. Возле крепости мне приспичило посетить сортир. Забежал в общественный туалет недалеко от крепости и с ужасом заметил, что ни в одной из кабинок нет туалетной бумаги. Вот это беда. Что делать? Вышел из кабинки, оправил ремень, поправил нквдешную фуражку, прямо во всем этом подошел к такому типичному белорусу – будто из группы «Песняры», с седыми усами.

– Извините, – говорю. – Но у меня к вам очень глупый вопрос. У вас совершенно случайно нет туалетной бумаги? Или, может, рядом есть магазин?

Напоминаю: я в форме внутренних войск НКВД.

Белорус улыбается и отвечает совершенно спокойно:

– Да, конечно, есть!

Подводит меня к багажнику своей машины и дарит два рулона.

А потом была страшная история.

Сам бой был назначен, кажется, на 5 часов утра. Ночью перед мероприятием не спалось – при том, что я даже и не пил. Долго пытался уснуть на неудобном вещмешке, в конце концов вроде бы смог. Сквозь сон услышал голос: «Застава, в ружье!»

Значит, началось мероприятие. Я встал, надел фуражку, взвалил на плечо винтовку, сделал шаг из палатки и…

И ничего не помню. Чернота.

Я пришел в себя, сидя на пеньке посреди леса. Вокруг стояли солдаты, а прямо передо мной – человек в форме СС. Он светил мне фонариком в лицо и спрашивал, кто я.

А я не помнил, кто я. Вообще не понимал, что произошло.

– Я из Бреста, – говорю первое, что пришло в голову.

Приходит врач, вкалывает в жопку аминазин. Меня увозят. В машине рассказывают, что я вышел из палатки, потерял сознание, упал и забился в судорогах.

После МРТ в больнице врач пришел к выводу, что эпилепсии у меня, скорее всего, нет, просто я пережал синокаридный нервный узел, пока лежал на вещмешке.

Мероприятие, в которое было вложено столько сил, денег и времени, я, разумеется, пропустил, пока сидел в больнице.

Берегите здоровье!

30.03.2020

Павел Крусанов:

Что меня всегда удивляло в отношении человеческих привязанностей и пристрастий, так это внутренняя невозможность выстроить свои собственные по ранжиру (охота, литература, жуковедение, дружеская пирушка и т. д., включая даже и влюблённости). В постороннем человеке всё вроде бы просто разложить по полочкам – сила побудительных мотивов поддаётся измерению. Так, во всяком случае, мнится. Да и у себя можно разумом постичь: это – столбовой хайвэй, а это – тропинка для одиноких мечтаний. Однако градус эмоциональной значимости изнутри принципиально неизмеряем – всё дорого, всё важно. Долго полагал, что причина в малодушии, моём собственном малодушии, но потом в голову пришло такое соображение: вот у меня две руки… Нет, лучше не так. Вот у меня на руке пять пальцев (не только у меня) – какие-то из них более значимы для повседневности, какие-то менее. Большой, указательный и средний, определённо, более важны для любого рукоделия, нежели безымянный и мизинец. Но вот дошло дело до членовредительства – если попробовать оттяпать себе любой из них, то боль будет неотличима. Боли всё равно, могу я в обыденности легко обойтись без того или иного пальца или это будет затруднительно – телу, защищающему их обещанием равного страдания, они милы одинаково. Я очень живо себе это представил, и с тех пор пристрастия уживаются внутри относительно мирно.

31.03.2020

Валерий Айрапетян:

А мне ночью приснился кошмар: в чужом старом доме смотрюсь в большое зеркало, а позади меня тоже зеркало, в котором отражается мой затылок. И вдруг в зеркале, что позади, голова начинает медленно поворачиваться, совершенно игнорируя тот факт, что сам я стою недвижно перед зеркалом, уставившись на своё отражение. Когда явь и так множит кошмары, а вирус подбирается к тебе со скоростью снаряда, пущенного «саушкой» Сергея Ивановича по спичечному коробку, страшиться во сне собственных, пусть и живущих каждое своей жизнью, отражений – непозволительная роскошь. Вот я и проснулся. Но осадок остался. Написал «осадок» и вспомнил вот что: как-то пациент угостил морсом из красники – сахалинского эндемика. Морс тот имел богатый и сложный вкус, оставлявший после глотка, на выдохе, какую-то до боли знакомую нотку, немного приторную, но не противную. И вот я пил его всякий раз, когда приезжал на адрес, и дивился его вкусу и ещё тому, что это кладезь витаминов и почти что эликсир бессмертия (со слов пациента). Но разгадать финальную ноту всё же не удавалось. До тех, правда, пор, пока угощавший вскользь не обронил, что в народе краснику называют ещё «клоповкой». Тут всё сразу и прояснилось и остаточный привкус из приторно-приемлемого мгновенно обратился в тошнотворный, потому как отдавал раздавленными клопами. Угощаться им на некоторое время я перестал. Спустя пару месяцев решили с пациентом после процедуры распить ноль семь вискаря, и за неимением обильной закуски развели водой краснику под запивон. И будто заново её распробовал! Даже имея в мыслях клопов, уже не так противился послевкусию, а в следующие разы уже и не замечал его.

Каждое утро, после умывания, имею привычку растирать всё тело по методу Бадюка; растёршись, надавливанием запускаю активные точки. Называю это «вторым пробуждением», потому как остатки сна разлетаются быстрее, чем от трёх, выпитых одна за другой, чашек ристретто.

Жена сраженного инфарктом Серёги прислала смс, что тому провели операцию стентирования и состояние соседа теперь стабильное. Слава богу! Операция эта, помимо высокой эффективности, удивительна ещё тем, что стент продвигают катетером к сердцу через бедренную артерию.

Прочитал на «Фонтанке» поразившее меня большое интервью со священником-протоиереем по фамилии Анцибор. Священник этот, настоятель храма, спустя четверть века служения Господу заявил, что больше в Бога не верит, уходит из Церкви и подал в епархию заявление о самоличном сложении с себя сана священника в связи с изменением мировоззрения. Мол, вы там без меня рассудите по вашим понятиям, главное, человека пришлите, ключи от храма передать некому. Анцибор рассказывает, что после того, как ознакомился с трудами учёных-материалистов (в основном – психологов), в числе которых Доккинз, Фрейд, Кандел, Эриксон и др., а также пообщался с представителями других сект (и православие, и иные религии он именует в интервью сектами), туман в его голове рассеялся, пелена спала с очей и он сделался убеждённым материалистом и, наконец, счастливым человеком: «В церкви все грустные, все одинаковые», – жалуется он журналистке. На сопровождающих интервью фотографиях – упитанный человек средних лет. Он взирает уверенно и как бы радостно, но нечто бессмысленное в этом взгляде побеждает эту уверенность и эту радость. Как улыбка умирающего от онкологии старика, впервые посетившего Диснейленд. Чем-то нехорошим повеяло от этого интервью, обдало гадким каким-то ветром. Чем он будет теперь заниматься? Неужели, думалось мне, отслужив четверть века жрецом, призывая на литургиях Святый Дух сойти на Святые Дары, дабы свершилось преложение, молясь о спасении живых и упокоении мёртвых, венчая и крестя, исповедуя и отпевая, он, осознав себя атеистом, пойдёт работать в компанию по продаже соков, картона, гвоздей, сотовых телефонов? Помнится, год назад некий московский психолог либерального исповедания написал в фейсбуке пост о том, что в моменты объятий со своей пятилетней дочкой испытывает сексуальное возбуждение и эрекцию и не считает это отклонением, а вполне себе естественной реакцией. А тем, кто за это его осудит – стыд и срам, ибо лицемеры, ватники, мракобесы и путинисты. И под постом много одобрительных, сродни похлопыванию по плечу, отзывов, типа: «Странно, что в 21 веке живут ещё люди, которые не понимают таких очевидных вещей. Спасибо Вам за Вашу свободу и искренность!» Испытал тогда нечто схожее с тем, когда двенадцатилетним юнцом, в Армении, раздавил забежавшего в помещение большого тарантула и тот звучно хрустнул под тонкой подошвой кед всеми своими мохнатыми конечностями: побежали вдоль позвоночника мурашки, и нестерпимо захотелось под горячий душ. После интервью священника ощутил – нет, не оттенок отвращения, – а именно что холодок, как от встречи с отделившимся от меня отражением в том кошмарном сне. Ещё один тайный (а тайный ли?) знак, свидетельствующий о быстром и необратимом изменении (исчезновении) мира.

Днём жена созвонилась по делу со знакомой заведующей хирургическим отделением в крупной городской больнице. Та, не скрывая растерянности, поведала, что врачи отказываются выходить на дежурства из-за страха перед заражением. Говорит, что ничего уже не понимает, прежде представить такое было невозможно.

Приготовил на обед тушёные овощи с соевым мясом. Мясо сие чистой воды симулякр, не такой, конечно, как безалкогольное пиво, хотя и недалеко от него ушло. Получилось, тем не менее, вкусно. Долго тушил лук, морковь, сладкий перец, томаты, чеснок. Параллельно варил, а после поджаривал шницели из лжемяса. Сделал соус из томатной пасты, соевого соуса, сахарного песка, сванской соли и чёрного молотого перца. Всё перемешал, потушил минут пятнадцать, столько же дал настояться. Женя Алехин[4], веган всея Руси, заценил бы.

01.04.2020

Герман Садулаев:

Соевое мясо да, именно так и надо готовить. Другого мяса я не ем, потому соевое помогает, когда хочется чего-то животного, зверского. Вот, например, всему миру давно и сильно хотелось третьей мировой войны. Но подошла и пандемия летучемышачьего гриппа, как заменитель, или, говоря по-научному, субститут. Теперь по поводу субститута. Раньше человеки делали человеческие жертвоприношения, что логично. Потом человека в качестве жертвы стали заменять животным, как правило козлом. Поэтому женщины, когда хотят обидно назвать своего мужчину, называют того «козёл». Хотя сам по себе козёл, в общем-то, вполне безобидное животное. Потом субститутом животного в жертвоприношении стал хлеб. Иисус преломил хлеб и сказал: вот вам моя плоть, жрите, это на всех. Чего вам ещё надо? Однако Иисуса всё же распяли.

Мой друг написал мне сегодня в вотсапе. Говорит, все десятые годы Россия была беременна революцией. Ходила с большим животом. Но роды не состоялись. Оказалось, это было просто вздутие. Закончилось всё пердежом и поносом.

Мы хотели штурмовать Зимний. А там музей.

Посмотрел два фильма про вампиров. «Гордость и предубеждение и зомби»: мелодрама по классическому роману с сохранением мелодраматической линии и диалогов из книги, просто добавлены зомби. Очень смешно. И «Натуральные упыри», в оригинале «Eat local» – «Ешь местное» (проводилась такая кампания в Америке-Европе, чтобы супермаркеты закупали, а люди потребляли продукцию местных фермеров). Тоже очень смешно.

А утром под окнами у нас громкоговорители орут: граждане, сохраняйте спокойствие, не выходите из дома, каждый вышедший из дома приравнивается к вурдалаку и согласно новому закону будет убит казачьими патрулями осиновым колом в сердце или серебряными пулями Росгвардии. Вот не думал я, что доживу до массового безумия и воплощения в жизнь сценариев зомби-апокалипсиса. Дожил, слава богам. Теперь другая задача: пережить.

01.04.2020

Валерий Айрапетян:

Странно, но замечательное «кладбищенское» письмо Германа каким-то образом ушло в папку «спам» – в своего рода чистилище Почтового ящика. В этой аналогии папку «корзина» можно рассматривать как могилу, куда закапывают мёртвые письма, но с функцией возможного воскрешения к жизни (в зависимости от ценности содержания – «души» письма): быть перемещённым в папку «входящие» и даже помеченным флажком избранности. Есть у «корзины» и функция повторной (или как говорит Писание – «второй») смерти, когда удаление (из числа уже удалённых) является актом окончательного и необратимого выдворения за пределы самой возможности быть помилованным и возвращённым в жизнь.

01.04.2020

Герман Садулаев:

Несколько различных групп аборигенов от Африки до Полинезии считают, что умершие бывают в двух или более статусах. Первые умершие – это «живые мёртвые» – те, кто умерли недавно или даже давно, но которых помнят, регулярно поминают, чьи черепа держат у себя дома и так далее. Они рядом и участвуют в жизни живых. К ним можно обращаться за помощью и советами, как к соплеменникам. Но рано или поздно каждый «живой мёртвый» переходит порог в смертную смерть и становится по-настоящему мёртвым. Это не значит, что покойный исчезает из жизни племени. К нему по-прежнему можно обращаться. И обращаются, если он был великим. Только теперь к нему уже не придёшь как к соплеменнику, ныне он с предками и богами и ему следует поклоняться как богу.

Некоторые наши соплеменники очень хотят Ленина похоронить, закопать его череп в землю. Сталина они уже похоронили. В результате Сталин стал предком и богом. Давайте Ленина тоже закопаем. Они там встретятся. Будет сразу два мёртвых бога у нашего племени – Ленин и Сталин. Один череп хорошо, а два лучше. Давайте, рискните. Посмотрим, что получится.

03.04.2020

Ричард Семашков:

Поставил турку на огонь. Уже второй раз за день.

За последние пять часов послушал песни следующих музыкантов: Benjamin Clementine, Rabbit Rabbit, Lykke Li, Charles Wright, Franz Ferdinand, King Pima Wolf & Big Medicine, Blonde Redhead, Michelle Gurevich, Tom Waits, King Crimson, Anna Calvi, The Raconteurs, Carla Bruni, Joy Division, Yukno, Hot Shooters, Childish Gambino, Fun Lovin’ Criminals, Skip Marley, Bob Marley, Daya, Tyga, Graham Coxon, Anderson.Paak, AWOLNATION, Die Antwoord, Iggy Pop и даже Земфиру (она выпустила новую песню «Крым»).

Пока перечислял, чуть не сбежал кофе. Я его поймал. И кинул в него дольку лимона. Сахар, конечно же, в него не добавил – никогда не добавляю. Как и соль. Люди говорят, что мёд в кипятке теряет свои полезные свойства, поэтому его я ем вприкуску. Мёд гречишный.

Поскольку у меня нет своего жилья и перевозить вещи в каждую новую арендованную квартиру напряжно, я давно продал свой ламповый усилитель с двумя большими колонками и теперь слушаю музыку из небольшой беспроводной колонки Marshall, которая стоит на широком кухонном подоконнике. Она лучшая в мире беспроводных колонок.

Не подумайте, что я сидел пять часов на диване и, закрыв глаза, слушал музыку. Музыка почти всегда играет в доме, чем бы я ни занимался. Каждое утро я шарюсь по разнообразным пабликам и смотрю, какие новые альбомы вышли. Если ничего интересного не попадается, то я возвращаюсь к своим плейлистам и любимым исполнителям или включаю радио («Серебряный дождь», «Джаз» или «Рокфм»). Писать и читать я тоже люблю под музыку (бывает по-разному, но если звучит иностранная музыка, то она не мешает сконцентрироваться на тексте).

Моему сыну два с половиной года, и за свою короткую жизнь он успел выработать отличное чувство ритма, и, если он украл со стола ложку и долбит ей по полу, то, как правило, это не сильно отвлекает от самой песни, скорее дополняет её.

Если жена начинает напоминать о своём существовании, прося тишины, я ловко переключаюсь на что-то спокойное и уступаю ей пару децибелов. Она однолюб и если по собственной инициативе слушает музыку, то, скорее всего, будет звучать голос Леонида Фёдорова.

Сейчас она сидит рядом и читает вторую подряд книгу Саши Пелевина. Когда я выходил покурить в парадную, она сразу же выключила звук, но вот я вернулся и прибавил его обратно – она хмыкнула, зато теперь на кухне звучит мой любимый King Krule.

Что касается сегодняшнего чтения, то я прочитал эссе Павла Крусанова и Германа Садулаева из книги «Как мы пишем».

Получается, что в мыслях моей маленькой семьи так или иначе присутствуют все обитатели этого чата (Валера никем сегодня прочитан не был, но я всегда держу его в уме).

Час назад было чистейшее голубое небо, а сейчас хлопьями валит снег.

07.04.2020

Валерий Айрапетян:

Музыку слушаю всё реже. Ещё несколько лет назад слушал каждый день и помногу, запросто читал и писал под музыку, искал новых исполнителей. Большинство не впечатляли, кто-то нравился, в кого-то влюблялся, и если такое случалось, то любовь эта тянулась на годы: я из тех, кто больше любит перечитывать, переслушивать, пересматривать. К тому же, то внутреннее существо, чувственное и нежное, злое и решительное, пробуждаемое к жизни посредством музыки и проносящимися образами – памяти ли, мечтаний ли, – стало всё реже пробуждаться музыкой и всё чаще чтением и иной работой ума. Много прослушиваю лекций по медицине, астрономии и астрофизике (любовь детства: вместо сказок отец рассказывал на ночь истории (на самом деле настоящие лекции), посвящённые рождению звёзд и планет, чёрным дырам, квазарам, скорости света и законам гравитации). Но и музло, конечно, слушаю. Последнее открытие – Бенджамин Клементин. Легко перехожу с моцартовского «Реквиема» (фон-караяновский вариант) на Билли Айлиш, с неё на Анну Герман, с Герман на Летова, с Летова на армянские народные. Люблю хор братии Валаамского монастыря, псалмы Давида, исполненные на арамейском схиархимандритом Серафимом Бит-Хариби. Люблю барабанные соло – будь то соло на установке или на армянском дооле. Радуюсь новым открытиям и не печалюсь, если что-то не дослушал, не прослушал и не посмотрел (сериалы почти не смотрю, но те, что смотрел, нравились все). Ещё вот о музыке. Недавно битый день искал наушники, не нашёл и уже смирился с потерей. Основные версии: либо потерял, либо сынок припрятал в один из своих тайников. Поставил стирку – быструю, сорок градусов, плюс полоскание и отжим. Когда принялся развешивать, вытянул из постиранного вороха белую раздваивающуюся нить, утяжелённую на концах пластиковыми каплями. Подключил к телефону. Вдел капли в уши. Включил первый попавшийся трек (Дэвид Грей, «Кэтрин»). Наушники, вопреки всяким ожиданиям, выдали отличный звук. Хотел подколоть жену, предупреждавшую меня на днях, что умываться в наушниках не стоит, ибо одна капля воды убивает пятьсот наушников. С таким ещё видом сказала, мол, странно, что ты, о мой муж, не в курсе. Жена у меня актриса, в интонациях разбирается. Заготовил ответ и вошёл с постиранными наушниками в комнату, чтобы торжественно разоблачить её заблуждение, но ничего не сказал и не разоблачил: укладывая сына, жена уснула тоже.

В соцсети наткнулся на пост знакомой. Мать двоих детей. Пропагандирует самоизоляцию. Мол, люди – милые, дорогие, родимые, – не выходите, умоляю вас, из комнаты! Ведь месяц просидеть дома, когда можно заказать еду из любого ресторана и продукты из любого магазина – это так просто и радостно! Разве не этого мы всегда хотели, не к этому ли стремились?! Знакомая не понимает, как можно выходить из дому – на работу ли, в магазин ли, – когда все блага цивилизации предоставлены на радость потребителю, да ещё с доставкой на дом. Идеальный вариант: изолируйся и лишь потребляй, и этим ты спасёшься и спасёшь остальных. Спасение – в потреблении на дому.

Вроде бы верно пишет, чем меньше контактов, тем лучше, но есть, как в том анекдоте, нюансы. Знакомая эта забыла упомянуть о своём свёкре, купившем их молодому семейству не то третью, не то четвёртую квартиру. Оплатил он, конечно же, и ремонт, и покупку мебели и техники, застраховал всю семью на год, приобрёл под Барселоной особняк и взял своего сына себе же в заместители с начальным окладом в 850 тысяч рублей. Видимо, чтоб не зазнавался парень и вообще – знал цену деньгам. Знакомая же эта прибыла в Петербург из Ижевска лет десять назад, замужем – три года. Сама – из простой рабочей семьи. Как быстро, однако, переформатируется (а иногда и переписывается) в человечьей голове архив прожитого. И укладывается новыми рядками новый порядок, целый мир, в котором всякий, не выходя из комнаты, может месяц заказывать устриц, гребешков, мраморную говядину и бургундское с доставкой. И в новой этой голове папа, едва вернувшись с какого-нибудь Ижмаша, ест уже не сосиски с макаронами под майонезом, а заказанный через приложение шашлык из осетра под Бароло. Это ведь доступно всем, разве не? Только захоти! Здорово же.

Соседа Серёгу выписывают послезавтра. Стоял днём у окна, глядел во двор. Подозвал жену. Смотри, говорю, на машины. Оля смотрит и понимает, о чём я (молчит и кивает). Машины стоят мокрые и словно приболевшие. Фары, будто заплаканные, покрылись испариной. «Нам так плохо без тебя, хозяин!» – вопят они немо. Избаловал их Серёжа.

Давным-давно жил я с девушкой, которая не сомневалась, что всё неодушевлённое – одушевлённо, живо. Если я швырял тапок в угол, она тут же вскрикивала: «Зачем ты так! Ему же больно!» Я смеялся и предлагал найти ей хорошего психиатра. А теперь вот: стою с женой у окна, гляжу на приунывшие, покинутые машины соседа и едва сдерживаю слезу. Видимо, так приходит старость.

07.04.2020

Павел Крусанов:

Всем привет. Вчера вернулся в СПб. Когда выезжал в леса, опасался – доберусь ли. Но чёрт в лице мобильных полицейских групп, организовавших посты на трассе, оказался не так страшен и суров, как невольно представляет нам наше коллективное бессознательное. У меня с собой был документ, подтверждающий наличие собственности в Псковской области, и паспорт, подтверждающий, что я – это я. Никаких справок о служебной необходимости поездки я не заготовил, но и того, что было, оказалось достаточно. Остановили в трёх местах офицеры в медицинских масках (не по форме), отдали честь и пожелали счастливого пути. Причём все посты – уже в Псковской области, в Ленинградской не было ни одного. Впрочем, выехал я рано, перед рассветом, и к Луге подъезжал уже в восемь часов утра – возможно, график дежурства у них только об эту пору и начинается.

Народ русский оказался на удивление законопослушным – такой пустой трассы я не видел никогда. До Луги ещё было что-то похожее на движение транспорта, но после в моей полосе ни одной машины до горизонта, лишь редкие встречные фуры из Белоруссии и Литвы. В Феофиловой пустыни стоит патрульная машина у поворота на Шимск, однако меня не остановили, должно быть, прикрывают дорогу на Новгород. В Лудонях повернул на Порхов (Порхов, как и Струги Красные, называвшиеся до революции Белыми, – это бывшая новгородская Шелонская пятина, теперь – Псковская область), и вот тут, когда съехал с федеральной трассы, собственно говоря, и начались строгости. На перекрёстках ключевых дорог, соединяющих районы области (Порховский и Дедовичский, Дедовичский и Бежаницкий, Бежаницкий и Новоржевский), патрули останавливают всех подряд и выясняют обстоятельства. Меня, как уже говорил, пропустили спокойно (мне как раз в Новоржевский), а с местными у них строгости – районы, как и сам Псков, закрыты, и без каких-то специальных справок местным жителям из района в район проехать нельзя.

Словом, добрался до места (в деревне из десяти изб зимой обитаемы только две), протопил стылый дом и поехал в Новоржев, заклеймённый Пушкиным как самый никудышный городишко (что на сегодняшний день неправда – видывали и похуже), на разведку и за продуктами. Пушкин в Новоржеве бывал не раз – отсюда до Святогорского монастыря, а следовательно, и до Михайловского – 27 километров, а до Алтуна, усадьбы князей Львовых, и вовсе 15. Открыты только продуктовые магазины, жизнь замерла, народа мало. На дверях магазинов объявление – просят по возможности приходить в масках, и, действительно, на улицах и в магазинах многие местные – в масках. Тут ни одного заражения и даже подозрения на заражение, но напуганы люди, кажется, больше, чем в СПб.

Заехал в Новоржеве к Сан Санычу, с которым вместе ходим на охоту – забавный мужичок, он у меня в нескольких рассказах выведен героем (если Господь попустит, сборник этих и других рассказов выйдет в «Городце»). Сан Саныч сразу взял меня в оборот, и мы, не теряя времени, поехали смотреть новые угодья в Ашевское охотхозяйство. То есть угодья старые – просто мы там ещё не охотились. Сан Саныч охотник универсальный, а я – только по перу, поэтому и поехали на поля, где садится гусь, чтобы на месте присмотреться и понять обстановку…

Мои извинения – жена сварила кофе и зовёт к столу. Продолжение следует.

07.04.2020

Валерий Айрапетян:

Индонезийский народ тораджи не ведает секретов бальзамирования тела, чтит предков, не смотрит на смерть как на смерть и поэтому раз в несколько лет устраивает обряд «Манене»: живые выкапывают из могил умерших родственников – детей, родителей, сестёр и братьев, чтобы очистить их, переодеть, заменить гробы, придать максимально живой облик. Тем, кто при жизни курил, дают покурить: пристраивают меж челюстей зажжённую цыгарку. Та дымит себе – на радость покойнику и живым. Наряженные полуистлевшие трупы выносятся ликующими родственниками на всеобщее обозрение, молодёжь делает с ними селфи. В воздухе царит атмосфера праздника и аммонификации. И чем ухоженней почивший, тем больше уважения семье. Наш Ильич уделал бы любого покойника-тораджийца на раз-два. А нам – родившимся в большой советской семье – респект и уважуха.

07.04.2020

Александр Пелевин:

Любопытно, что как раз прямо сегодня читал о культуре Чинчорро. Это такие очень древние южноамериканские чуваки, которые придумали мумифицировать тела за две тысячи лет до египтян. Правда, делали они это весьма примитивно. Есть теория, что это пошло от самого примитивного понимания смерти как таковой. Увидев, что человек уснул и не проснулся, они приходили к выводу, что он не обидится, если употребить его тело в пищу. Время было суровое, условия жизни тоже такие себе. Но вот беда: а если человек проснется и сильно разозлится из-за того, что соплеменники съели его мясо? Надо компенсировать. Поэтому они залепляли отсутствующее мясо глиной, набивали череп всякими травами и золой, делали глиняное лицо. На это глиняное тельце они натягивали кожу покойного, а где не хватало человеческой – использовали кожу животных. На лицо они накладывали деревянную маску. Затем они поклонялись этим мумиям, устраивали вокруг них танцы, усаживали их вместе с живыми на посиделках у костра, просили совета.

У моей любимой группы «Красные звезды» есть песня «Смерть на моей стороне». Очень люблю эту фразу. В ней бездна смыслов на любое настроение и состояние.

07.04.2020

Валерий Айрапетян:

Павел Васильевич, с возвращением!

Как прошла охота? Полон ли ваш ягдташ? Что там вальдшнеп? Кого добыли? Была ли тяга? Как готовите дичь? Очень всё интересно.

Одно из любимых мест в «Анне Карениной» – сцена охоты на вальдшнепов. Прошлым летом, в Ясной Поляне, устав пировать, решили с писателем Снегирёвым[5] спуститься к речке Воронке и искупаться. Шли через пышный влажный душистый лес. Взбодрённый встречей с друзьями, выпитой бутылкой водки, предвкушением купания, красотой, звуками, запахами леса, я принялся заводить разговор с каждым встреченным на тропе рыбаком и охотником (память, чертовка, выдаёт именно так: этот был охотник с зачехлённым ружьём, а этот, со спиннингом – точно рыбак). Задавал вопросы: «А где охотился граф?», «А где Левин добывал вальдшнепов?» И все охотно отвечали, указывая в одном и том же направлении: «Там, там… Километра два отсюда, ну и туда дальше…»

Вода в Воронке была претёплой, дно жирным и илистым. Мы долго шли, цепляясь ногами за коряги, а потом поплыли к зарослям камышей. Постояли там, отдышались. После внезапной и сильной нагрузки, глубоко дыша, помимо дыхания и сердечного боя в висках, начинаешь слышать каким-то внутренним ухом тишину: тишину воды, тишину леса, пространства. Постояли так минуты три, потом налетели слепни и мы поплыли обратно. На берегу нас ждали жёны писателей, они же жёны-писатели: Ольга[6] и Аглая[7]. Выбравшись из воды по скользкому пологому склону, выжали труселя (попросив перед сим дам отвернуться), надели на мокрое тело джинсы и футболки и пошли обратно – продолжать пир.

07.04.2020

Павел Крусанов:

Валера, летом в Ясной Поляне (если дело было не в августе) с ружьём могли быть только браконьеры – осенняя охота открывается во второй половине августа и то только на птицу, на зайца и на копытных ещё позже, а уж после копытных, с 19 февраля, охотники идут на волка, если тот расплодился и шалит. Барская охота, которая была заведена до исторического материализма, велась по другим правилам – тогда не ждали специального распоряжения, а смотрели на погоду: выдался в апреле тёплый пасмурный (но без дождя) вечер, идёшь на вальдшнепа – тот в тёплых облачных сумерках хорошо тянет, и пролётный, и местовой. И гуся с уткой не по календарю поджидали, а по погоде. Ну да это прописи.

Однако продолжаю. Сан Саныч, с которым я охочусь на Псковщине, природный философ, про таких говорят: «самоклад». Пока мы ехали до ашевских полей, а это километров 40–45, он рассуждал о слабости и силе. Разумеется, о внутренней, о силе духа. Мол, зачастую показную силу предъявляет слабейший, тот, кому некуда деваться, кто на краю бездны – шаг назад, и тогда окончательное, безвозвратное поражение. Такой будет настаивать на своём до последнего, как капризное дитя, и в итоге вынудит более сильного (если тот ещё и мудр) уступить – пусть, мол, в этот раз будет по-твоему. И вообще, все споры силы идут большей частью по каким-то пустячным вопросам, а действительно важных разногласий, где уступить никак нельзя, довольно мало и они редки. Возможно, для сильнейшего таких тяжб нет и вовсе. Я возражал Сан Санычу, что сильный не должен без конца уступать маленькому человеку, потому что тогда из маленького человека вырастет маленькая гадина, а все беды мира исходят от них, от маленьких гадин – и в быту, и в мировой политике. Так и ехали.

Под Ашево есть большая молочная ферма – коровы там по голландской технологии круглый год стоят без выгула и дают по 40 литров молока. Коровам для полного вымени нужен питательный корм, поэтому близлежащие поля от реки Сороти до речки Уды засеяны кукурузой. Кукуруза, конечно, здесь не вызревает, её высаживают ради зелёной массы – на силос. Поэтому при уборке на початки внимания не обращают и многие из них остаются на поле. Раньше гуси по весне кормились на полях озимыми зеленями, но теперь озимых здесь что-то не видно – вместо них кукуруза, и гуси щиплют оставшиеся на полях с осени початки. Очень это им нравится. Приехали мы на эти поля, осмотрелись – туда сходили, сюда. Надо понять, где в засидки садиться с вечера (дело было в четверг 2 апреля, а в субботу 4 апреля открывается весенняя охота, с вечера пятницы нужно быть на месте), тут ведь ещё и угадать надо – полей много, они большие, гусь на зорьке с разлившейся Сороти полетит на поля, а где сядет – поди угадай. Присмотрели несколько мест у лесополосы, и тут, как на заказ, в высоком уже весеннем небе пошли гусиные стада – не перелётные клинья, а кормящиеся тут стаи, кружат, высматривают, на какое поле сесть. Их сотни и сотни – красота!

Но жизнь снова посрамила наши планы – в четверг вышел указ псковского губернатора об ужесточении мер самоизоляции и запрещении перемещений из волости в волость. В пятницу утром Сан Саныч поехал смотреть сетки на озере в соседнюю волость, а его полицейские на дороге развернули – никакие уговоры не помогли, приказ. Сети не вынуть, рыба в них сгниёт. На обратном пути в ручье увидел чирков. Остановился, расчехлил ружьё, взял с подхода двух штук.

Вечером в пятницу на гуся так и не поехали – Ашево не то что другая волость, другой район, меня с пропиской в СПб пропустят, как возвращающегося по месту жительства, а Сан Саныча завернут. А тут ещ

07.04.2020

Павел Крусанов:

Письмо без спроса само отправилось – на полуслове. Бунт техники против человека. Заканчиваю.

А тут ещё похолодало, заряд снежный долбанул, так что и вальдшнеп не полетел. Вот и вся охота. Зато после снежного заряда, когда ночное небо расчистилось, в нём повисла мастерски отрезанная половина сияющей луны. Так рекламные самураи своими вострыми сабельками рубят летящий в воздухе апельсин – только сочные капли звёзд брызжут в стороны.

Теперь всё.

07.04.2020

Валерий Айрапетян:

Павел Васильевич, сомневаюсь, что посреди бела дня браконьер вольготно разгуливал бы по столь поднадзорной территории. Недаром сослался на память-чертовку, чья линза, под воздействием этанола и пасторального пейзажа, выдала встреченного почти что год назад мужика в камуфляже с торчащим из-за спины чем-то длинным и зачехлённым – за охотника. Скорее, рыбак или дачник, с какой-нибудь ерундой в чехле. Возможно – киллер. (смайлик)

В Благовещенье – солнечный и тёплый день. Какая ещё самоизоляция, когда впечатанное в синий небосвод солнце лупит с интенсивностью тысячи лун, а народ петербуржский кормлен таким сочащимся апельсином последний раз в октябре.

Прикупил малосольной рыбки (форели и масляной), консервы из скумбрии, гадов морских в масле и бутылку сухого шардоне. Погулял с сыном. Встретили человека в чёрном плаще и чёрной маске. Сынок мой остановился, глянул на него хитро́, улыбнулся и пошёл дальше.

Сын моего пациента поругался с женой. Жена сына пациента взяла ребёнка и укатила к родителям. Приехал сын пациента к отцу-пациенту – поговорить. Отец достал себе вина, а сыну водки. У сына был перерыв в употреблении – три месяца. Для опытного молодого выпивохи – срок солидный. Жертву эту сын пациента принёс во имя карьерного роста, каким-то образом обосновав себе, что офисные боги воздадут ему за воздержание. А рост карьерный сыну пациента был необходим во имя семьи, во имя достатка и во имя статуса. И даже не необходим, нет, ибо пациент обеспечил семью сына жильём, автомобилем, загородным домом, отдыхом за границей, наличными и электронными деньгами, и т. д. и т. п., но модное стремление быть успешным и самостоятельным не обошло и сына пациента тоже. Типа – вот я трудяга, не пью, помышляю о карьере и как бы все дары от отца своего заслужил, и не надо на меня смотреть как на мажора. Сели за стол, но оказалось тут, что у сына пациента развилась на фоне вирусной эпидемии фобия заражения и он никак не может взять бутылку в руки, дабы наполнить себе рюмку. Просит отца налить рюмку, а сам в это время бежит мыть руки, вероятно опасаясь, что вирус может передаться от отца к сыну, словно перевод с отцовской карты на сыновью. Так и пили до утра: отец наливал и заражал сына всяческим оптимизмом, а тот бегал в ванную и с усердием намывал ладони.

09.04.2020

Ричард Семашков:

Пока наш чат не перерос в переписку между Павлом Васильевичем и Валерием Леонидовичем, позволю себе поделиться с вами коротким письмом, которое мне послал Саша Пелевин несколько дней назад во время наших возлияний. Письмо он это хотел отправить нам всем, но, поскольку состояние его было ангельским, если не сказать «архангельским», он забыл, кого надо поставить в копию.

Что ж (простите меня), вот оно:

«Прямо сейчас я пью с Ричем. Я угрожаю ему, что, если выпью еще водки, то начну дрочить вприсядку под Дэвида Боуи. Это страшно. Лучше пойдем курить.

Еще я спьяну написал что-то Захару Прилепину.

У Рича офигенный ребенок, он похож на моего кота.

Короче, друзья. У меня к вам такое предложение. А давайте одно из писем вы напишете пьяными в говно?»

Никакой художественной ценности, как вы успели заметить, оно не несёт, однако передаёт настроение и прямым текстом доказывает Сашины симпатии к Дэвиду Боуи.

Мне никогда не был близок Дэвид Боуи. Его музыка не совпадала с моим эмоциональным фоном, а его альбомы я считал надуманными и немелодичными. Сам же он мне казался кичливым попсарём. Но послушав его последний альбом Blackstar и посмотрев его предсмертные клипы, я был ошарашен и по-мальчишески влюбился в него. Настолько он был настоящим и пронзительным. Оказалось, что всё это время он не притворялся. После этого альбома, который он писал, уже точно зная, что скоро умрёт от рака, я сумел должным образом оценить всё, что он делал ранее.

Давно не было письма от Германа, зато я видел его сегодня в передаче на «Фонтанке» в гостях у прекрасной супруги Валеры[8]. Ну как видел… Оля поблагодарила Германа за то, что тот пришёл к ней на программу и помог посмотреть на ситуацию с другого ракурса, и всё закончилось. Также периодически читаю посты Германа на Фейсбуке и всякий раз печалюсь, что эти тексты отправляются в социальную сеть, а не к нам в «карантинник».

10.04.2020

Павел Крусанов:

В одном из своих эссе Саша Секацкий[9] пишет, что, мол, уничтожить произведение искусства можно двумя способами: или стереть его с лица земли (из памяти), или растиражировать. Поначалу это соображение показалось мне весьма спорным в своей второй части (первая не обсуждается). Действительно, что касается архитектуры или пластических искусств – тут грех не согласиться. Кому понравится город, составленный из одинаковых зданий, пусть даже здания эти – парфенон на парфеноне и парфеноном подпираются (Брунеллески на Брунеллески и Перуцци на Перуцци). И на фронтонах у них одно и то же – Пракситель, Фидий или Донателло под копирку. В таких обстоятельствах наши чувства притупляются – соль и сахар придают пище вкус, но нельзя питаться одной солью и одним сахаром. То же и с дивной музыкой, когда она повсюду – и в наушниках, и в будильнике, и в качестве телефонного рингтона. Однако в прямом смысле растиражированные «Герой нашего времени» или «Мёртвые души», стоящие на книжной полке в каждом доме, ничуть не теряют для нас своего невероятного очарования. В чем дело? В том, что к гармонии и пластике здесь добавлен смысл? Неубедительно. Какое-то время я думал в эту сторону и в конце концов пришёл к заключению, что с мыслью Секацкого можно без оговорок согласиться лишь в том случае, если придать понятию «тиражирование» расширенное толкование и иметь в виду, что тиражированию поддаётся не только произведение, но и его автор. Как это? Очень просто: избыточно плодовитый автор, творя в горячке вдохновения шедевр за шедевром, обесценивает уникальность каждого из них в отдельности – мы пресыщаемся гениальностью, мы утомлены восхищением, источник нашего восторга оскудевает. Что мы помним из Лопе де Веги? «Собака на сене» и «Учитель танцев», а вот прекрасная во всех смыслах «Звезда Севильи» и ещё четыреста с лишним его дошедших до неблагодарных потомков пьес (из двух тысяч написанных) уже за гранью нашего взыскующего внимания. Увы, Лопе де Вега не один такой, есть и новейшие примеры.

Смиряйте своё перо, господа авторы, – избыток прекрасного чреват оскоминой.

10.04.2020

Александр Пелевин:

Но знает ли автор сам, насколько хорош и хорош ли вообще его текст? Да, это должно быть одним из умений автора, но оценить свое творение со стороны – действительно сложно.

Вчера сдал сценарий к одному интересному проекту. Когда перечитывал, он казался отличным. Однако ж мне перезвонил ведущий сценарист и сообщил, что текст абсолютно никуда не годится, в нем плохо почти все, его надо не доделывать, а переписывать начисто. Потом получил текст с комментариями: вижу, что это не докапывание на пустом месте, а действительно убийственный разбор по фактам, не оставляющий от текста камня на камне.

В чем я ошибся? Неправильно подошел к работе? Мало работал? Брал нахрапом тогда, когда нужно было сесть и качественно все продумать? Пожалуй, и в том и в другом.

Но я ужасно и невероятно расстроен собой, очень давно не было такого краха, все теперь валится из рук, настроение отвратительное.

Понятно, что на ошибках учатся, у всех бывают косяки, и это нормальная рабочая АААААА Я НИКЧЕМНОЕ НИЧТОЖЕСТВО ситуация, и сейчас надо собраться и сделать хороший текст.

Но расстройства это не отменяет. Пойду включу Дэвида Боуи…

10.04.2020

Валерий Айрапетян:

Александр Куприянович (крупный русский философ), растиражировавший свою мысль так широко, что ваш покорный слуга однажды наткнулся на эссе философа, посвящённое красоте и моде, в глянцевом профессиональном журнале для парикмахеров и косметологов, пишет о погибельном влиянии тиражирования. Павел Васильевич (большой русский писатель), написавший двадцать книг, призывает пишущего смирить перо. Задумался: если ретивость, скажем, моего пера и так выдаёт едва ли пару-тройку рассказов в год, то как усмирить его более?

Александр Пелевин в письме задаёт важный вопрос: «Знает ли автор, насколько хорош написанный им текст?», а Павел Васильевич, в письме предыдущем, упоминает томик растиражированного, но не потерявшего очарования «Героя нашего времени». Вопрос и утверждение как бы сплелись и давай дальше, уже в моей голове, плести косицу из образов и мыслей.

В Баку, ранним майским утром, отец выходил во двор и поливал из шланга цветущие кусты роз, а я стоял рядом и поглощал это действо всем своим единым, не отягощённым рефлексиями, детским существом. Тогда, кажется, я впервые проникся настолько тонким и прозрачным благоуханием, исходившим от мокрых кустов роз, что аромат этот всякий раз воскресал в памяти, стоило мне соприкоснуться с чем-то цельным, ясным, близким к совершенству. Впервые благоухание это распустилось во время чтения «Героя нашего времени». Читаешь, а будто стоишь, окутанный ранним южным утром, в саду и тянешь воздушную струйку из умытой холодной водицей розы. «Капитанская дочка», «Детство. Отрочество. Юность», некоторые рассказы Бунина и Шукшина – производили подобный же эффект. Почему-то никогда – высокочтимые Достоевский, Чехов, Бабель. С ними связаны иные ароматы, вспышки, погружения. Но да: Лермонтов. Ошеломлённый «Героем», бросился читать все его представленные в синем двухтомнике тексты. Неоконченный роман «Вадим» – какие там розы, скука и тягомотина! «Маскарад» – чистый восторг, неиссякаемый бенгальский огонь, счастье. «Тамбовская казначейша» – неужели автор этого недоразумения Лермонтов? И так далее. Не ведаю, что думал сам Лермонтов о «Казначейше» или «Вадиме». Возможно, Андронников осветил этот вопрос в своих книгах, по крайней мере, знал ответ, а в интернете рыться лень. Не исключено, что сам Михаил Юрьевич был высокого мнения об этих, показавшихся мне, читателю, недостаточно убедительными, произведениях. Это всё к вопросу Саши.

Или вот. Классик (несомненный гений, прозревавший миры), разделённый от нас всего-то столетием, с задокументированной, выставленной самому себе оценкой в дневнике. Что по первому прочтению, что перечитывая (сегодня специально перечитал), утвердился во мнении: какая же проходная и напыщенная поэма «Двенадцать» у Блока. Будто написанная чужим духом, ко времени, под грохот Революции, и ею же, победившей, вознесённая и разнесённая по всем городам и весям нашей социалистической Родины. И как соотнести мой читательский отклик с известной каждому советскому школьнику авторской записью в дневнике, сделанной по окончании работы над поэмой: «Сегодня я гений»?

У меня нет ответа на этот вопрос.

10.04.2020

Павел Крусанов:

Творческий самоотчёт – дело тёмное. Пожалуй, прав Пастернак, и «пораженье от победы ты сам не должен отличать». Так что история со сценарием Александра – в пределах авторской нормы.

А вот Валера наступил на больную мозоль: фитилёк надо вовремя прикручивать. Полка сочинений – это лишнее, без жеманства. Крут Гончаров – четыре книги и все в яблочко. Это то, к чему хотелось бы прийти, тем более что перо – не источник существования. Жаль, что в моём случае уже поздно.

10.04.2020

Ричард Семашков:

Тема, о которой вы говорите, меня чрезвычайно волнует.

Расскажу немного о себе.

Раз в году, в свой день рождения 11.11, я выпускаю мини-альбом из пяти треков – этой традиции уже 4 года.

Недавно я записал мини-альбом на стихи Есенина.

У меня есть альбом на стихи молодого Захара Прилепина и даже один совместный с ним рэп-альбом – совместный музыкальный альбом с писателем казался мне крайне оригинальным явлением. Оказалось, что это практически никому неинтересно, кроме нас самих.

Также у меня есть совместный мини-альбом с одним самобытным рэпером из Улан-Удэ.

Два с половиной года назад мне пришла идея как-то сформулировать русский трип-хоп. Так я его и назвал – «Мой трип-хоп». Уже существуют две части по пять треков. Одна посвящена жизни в Москве, другая – в Питере.

Есть и полноценные пластинки «Метан» и «Литий» – в них по девять треков. Сейчас я вновь занят полноценным альбомом, который будет называться «Рутений».

На протяжении последних семи лет я раз в год обязательно выпускаю трек на какое-нибудь стихотворение моего любимого поэта Бориса Рыжего. Были у меня также песни на стихи Бориса Корнилова, Владимира Луговского, Павла Васильева и Анатолия Мариенгофа – благо они по стечению обстоятельств исчезли с моего компьютера.

Я ничего не могу с собой поделать, и в день смерти Бориса Рыжего (поэт покончил с собой в 2001 году), 7 мая, я выложу новый трек на его стихотворение. Пока что я в полном восторге от того, что получается. Завтра поеду в студию.

Ещё в этом году я выпущу трэп-мелодекламацию на стихи имажинистов.

Я, может, и хотел, но уже просто не могу остановиться.

Как же я завидовал тем ребятам, которые выпускали дебютный альбом, ехали в тур по городам, затем выпускали второй – гениальный, потом третий послабее и умирали.

Некоторые свои песни я бы с удовольствием материализовал и сжёг, некоторые пластинки вообще не должны были существовать, но всё это есть, и я тяну этот позор за собой, как репинский бурлак трос.

Конечно, есть Игги Поп со своими 22 номерными альбомами или тот же Дэвид Боуи с 27 пластинками, до сих пор жив курилка Боб Дилан, у которого 38 номерных альбомов и 58 синглов, но они хотя бы гении. Им такие объемы прощаются.

К чему это я? Было бы очень любопытно узнать, какие и сколько ваших литературных произведений вы бы сегодня оставили в ящике стола.

10.04.2020

Александр Пелевин:

С одной стороны, вы правы: очень важно понимать, когда именно стоит прикрутить фитилек.

С другой стороны: но как быть с желанием, в общем-то, благородным и правильным, с каждой новой вещью делать что-то лучше, больше, качественнее, прыгать выше головы дальше и дальше, постигать всю эту веселую науку? Как пел тот же Игги Поп, и на эту фразу потом ссылался Летов – I need more!

Вот первая моя книга, «Здесь живу только я» – корявая, с кучей недоработок и ошибок, с прыгающим стилем, неровная, ученическая. Но я не хотел бы, чтобы ее не было, она отражает вот эти первые шаги, это неровное состояние, и она нравится тем, кто в момент прочтения испытывает то же состояние.

Читатель ведь растет вместе с нами, он тоже испытывает чувства, характерные для определенного периода жизни.

Сейчас пишу четвертую книгу и руководствуюсь именно этим желанием прыгнуть дальше, сделать больше и лучше. Не факт, что получится, но должно!

Со стихами, впрочем, несколько иначе: несколько десятков старых своих стихов я стараюсь при случае убирать из общественного пространства, нигде их не выкладываю, они объективно очень плохи.

И, возвращаясь к начальной мысли, тоже, конечно, вопрос: когда ты перестаешь прыгать выше головы и топчешься на одном месте? Как это понять? Нужное ли это вообще чувство – хотеть еще и еще, больше, выше, сильнее? Или оно приведет в итоге к самообману и самозакапыванию?

Только читатель, наверное, решит.

11.04.2020

Валерий Айрапетян:

Боуи уже третий раз упомянули, выскажусь и я.

У нас с Ричем история принятия Боуи схожа.

Музыкант, похожий на дитя обитающей в тёмных глубинах океана рыбины и пришельца, раздражал меня вычурностью, экспериментами с внешним видом, кричащей бисексуальностью, вампирической бледностью, какой-то во всём манерной, ледяной, декадансной изломанностью. Возьмёшь такого на руки, начнёшь разглядывать, систематизировать, а он порежет, отморозит, растает, утечёт, примет новую форму и с безопасного расстояния примется над тобой хохотать и показывать неприличные жесты.

После смерти Боуи прослушал финальный его альбом Blackstar (релиз которого состоялся за несколько дней до смерти музыканта) и был сражён наповал. Вроде бы всё тот же Боуи, которого слушал и сторонился, но проявленный в свете нового обстоятельства: сейчас он пел, зная, что умирает. Влияние этого обстоятельства на весь альбом переоценить невозможно, потому как всякое умирание есть лишение сначала наносного, а потом и сущностного. Написал «всё тот же Боуи, но…» и понял, что мало к кому, как к Боуи, подошла бы сентенция Льва Шестова: «Постоянство есть предикат величайшего несовершенства» – настолько в своём стремлении к совершенству он был изменчив. Или искрящийся задором – не то фокуса, не то игры в прятки – афоризм Фейербаха: «Ты хочешь знать, что я такое? Погоди, пока я перестану быть тем, что я теперь». Вечно изменяющийся, переходящий из одной формы в другую, обманывающий себя и других, этот служитель «Ничто» в последнем своём альбоме как бы говорит: «Ладно, всё. Теперь начистоту». Но и тут – никаких тебе инсайтов, откровений, а просто факт: стою у могилы и делаю своё дело – пою свою песню.

Удивительны интонационные переходы альбома и составляющих его тем, совершенно отчетливо доносящие до слушателя заложенный в композициях смысловой ряд. В случае с Боуи погружение в тексты песен может помешать «входу», оставив въедливого слушателя за порогом – разгадывать несуществующие кроссворды. Увлечённый мистицизмом, ницшеанством, символизмом, каббалистическими гематриями, музыкант заводит в текстах свою игру, бессмысленную для интерпретатора, лишённого ключей. Попадание будет всегда случайным, как, например, вынутая наугад карта из «Обходных стратегий», к которым при работе над альбомами обращался и сам музыкант.

Но никакого попадания и не требуется, потому что мы слышим голос, мы знаем, кому он принадлежит, дом нашим впечатлениям выстроит музыка, а о переживании героя расскажут интонации, паузы, смены ритмов, вдохи и выдохи.

Blackstar – это песни умирающего тела, не источающего при этом ни капли страха, ни тени ужаса перед встречей с бездной; лишь лёгкая тень умиротворённой улыбки, как бы прощающей телу это умирание, это неизбежное предательство сложного органического скафандра, к которому привыкаешь настолько, что начинаешь невольно отождествлять себя с ним.

Иногда Боуи словно воет, но это завывание не имеет уже никакого отношения к выражению страстей, сильных чувств, а как бы обрисовывает контур их теней. Прощальный переучёт прожитого. О, этот вдох/выдох на десятой минуте альбома, предваряющий второй трек! Он стоит многих песен, такой в нём замес чувств.

Смерть для Боуи как выращенная им же кобыла: он непринуждённо подходит к ней, поглаживает гриву, прижимается щекой, она фыркает в ответ, кокетливо бьёт копытом, готовая в любой момент унести хозяина в иной мир.

Помимо прочего, альбом этот имел совершенно магическое воздействие на моего (тогда ещё девятимесячного) сына. Едва первые аккорды вступления (ток нездешнего эфира, голос из недосмотренного сна) покидали колонку смартфона, как малыш бросал своё нехитрое занятие, замирал, сосредоточенно вслушивался в звуки и засыпал. Довольно продолжительный период укладывали младенца под «Blackstar», до тех пор, пока волшебная сила убаюкивания не перешла к «Back to black» горластой Эми Уайнхаус (ох уж эти британские фрики-покойники со своими «блэками» в названиях композиций).

Дочь моя ярая его обожательница. Собирает комиксы о Боуи, слушала-переслушала бесчисленные его альбомы и синглы, сходит с ума от его нарядов и непроницаемой маски застывшего прококаиненного лица. Не может поверить, что до «Blackstar» я был к нему холоден: «Как же так, падре?! Он ведь всегда был просто супер!»

(Да нет. Ну не знаю. Может быть. Наверное, так.)

Да, ты права.

11.04.2020

Герман Садулаев:

В этом письме я буду цитировать свои стихи. Понимаю, что так нельзя. Очень старался избежать. Но не получилось. В данном случае стихи как иллюстративный материал. Без цитирования стихов моя мысль останется непрояснённой.

У меня есть пара стихотворений, написанных, когда мне было 15 (сейчас мне 47). Я спокойно включаю их в современные подборки и читаю на публике. И не стесняюсь. В 15 лет я написал много стихов, но все остальные сжёг. Эти я тоже сжёг, но потом, много лет спустя, легко воспроизвёл по памяти. Остальные забылись. Следовательно, остальные были правильно сожжены, а эти всё равно не сгорели. Поэтому: жгите рукописи.

Вот одно стихотворение меня 15-летнего:

Никто ни в чём не виноват,

И мы ни в чём не виноваты.

Я присягал на газават,

Но жизнь дороже всякой клятвы.

Не полумесяц и седло,

А кресло и ночная лампа,

И кот, которому тепло

Держать меня в мохнатых лапах.

Можно ли сказать, что это гениальное стихотворение? Нет. Что оно талантливое или хотя бы сделано мастеровито? Тоже нет. Однако у него есть два качества, делающие его таким, что у читателя и слушателя никогда не возникнет чувства, известного как «испанский стыд». Это 1) аутентичность и 2) герметичность.

Кажется, об этом говорит и Александр Пелевин, отстаивая право на существование своей первой книжки про «Здесь живу только я».

Примерно в 35 лет я написал второе такое же герметичное стихотворение:

В ручейке бежит вода,

Жизнь и смерть не навсегда.

Вырастем, состаримся,

А потом расстанемся.

Если встретимся опять,

Как смогу тебя узнать?

Каждый в новом облике,

А душа на облаке.

Я прочитал его впервые на встрече с читателями в библиотеке завода электрических турбин, и читатели восприняли его нормально: окей, такие стихи.

У меня есть один рассказ из сборника «Я – чеченец!», который совсем не про Чечню, а про старушку-блокадницу и современный Санкт-Петербург. Много лет спустя его где-то кто-то периодически опять читает, по нему делали театральную постановку, а одна художница подарила мне написанный под впечатлением от рассказа портрет героини. У меня есть проза и ярче, и громче, и заковыристей, и популярнее, и, может быть, лучше написанная. Но этот рассказ, «Блокада», он самый герметичный.

Остаётся не лучшее, остаётся не совершенное, остаётся аутентичное и герметичное. Человек чувствует.

В бытность свою рок-музыкантом я записал то ли три, то ли семь альбомов. Моя младшая дочь (7 лет) ставит в жёсткую ротацию (по 12 или 20 раз подряд) всегда только один трек:

Наше прошлое, всё, что было, сгорело давно,

Оно было не с нами, мы просто видели это в кино.

Однажды ты проснёшься, и в комнате будет темно,

И никого не будет рядом с тобою, но

Бэйби, подумай о том,

Бэйби, что мы скоро умрём,

Бэйби, и куда мы пойдём,

Когда придёт наше время покинуть свой дом.

Дочь говорит: эх, папа, жаль, что ты сейчас поёшь плохо (и сочиняешь плохо). Но ничего. Записи же остались!

Я не знаю, сколько я написал книг. Может, пять или пятнадцать. Я не считал. Ещё две или три у меня лежат в жёстких дисках неопубликованные. Пора ли по совету Павла Васильевича прикрутить фитилёк, чтобы не коптило? Видимо, да. Но даже если не прикручивать специально, очень скоро он сам прикрутится.

Ведь жизнь уходит от нас гораздо раньше, чем мы уходим от жизни. Так говорил Селин. И литература. Литература тоже уйдёт от нас раньше, чем мы решим уйти из литературы.

12.04.2020

Павел Крусанов:

Видимо, я неточно сформулировал свою мысль, вызвавшую столь живой отклик. Когда я говорил о тиражировании, я вовсе не имел в виду творческие неудачи или какие-либо ещё побочные продукты творческой жизнедеятельности. Скорее наоборот. Дело в том, что автор – целый мир (в случае нашей метафоры – город), входя в который мы удивляемся простору, воздуху, свету, сумраку, бархатной тьме и нескольким прекрасным зданиям, бросающим нам в глаза своё великолепие, так что взор не отвести. Но если этот город весь застроен равнопрекрасными парфенонами, мы там начнём невольно тосковать и задыхаться. Зайдём в один храм, потом в другой – всё прекрасно, талантливо, умно, но в следующий заходить уже не хочется, поскольку количество великолепия превосходит возможности человеческого восприятия, мы становимся слепы на красоту, капризны и придирчивы. Или великодушно холодны: «Спасибо, мы сыты». Можно восхититься изумрудом – даже извлечённым из навозной кучи, – но невозможно восхититься грудой изумрудов, как нельзя питаться одной солью (уже говорилось).

Что мы имеем в итоге? Рич подставился, а все остальные – белые и пушистые.

Что ещё сказать в поддержку разговора? В 1982–1984 гг. я со своими гениальными друзьями-музыкантами подпольно записал три альбома на студии звукозаписи Большого театра кукол, что на улице Некрасова, и в студии звукозаписи Театрального института. Тогда писали на плёнку, на такие здоровые бобины – сантиметров сорок в диаметре. Сделали штук десять копий, потом оригиналы загубила девушка по имени Алла Соловей, а копии со временем разбрелись и осыпались, так и не дождавшись эпохи оцифровки. Сегодня я рад, что это случилось. Если бы они и сохранились, интерес к этим записям всё равно был бы исключительно внутрисемейный. Плюс близкий дружеский круг. Факт личной истории – не более. Своего рода дембельский альбом – были когда-то и мы рысаками. В середине девяностых мы с Лёшей Рыбиным, первым гитаристом «Кино», собрались было перепеть кое-что из утраченного наследия, но подумали и не стали. И правильно. Не потому, что это были плохие песни, а потому, что поменялась эпоха и песни эти уже были никому не интересны, кроме нас. Они сделали своё дело, хотя бы и в отношении нас самих – это уже немало. «То, что было, – живёт, только то, что ещё не родилось, можно мёртвым назвать».

13.04.2020

Александр Пелевин:

В 2009 году с товарищами решили заняться музыкой, вдохновившись «Гражданской обороной», «Красными звездами» и в особенности – проектом «Коммунизм». Записывали дома у друга – из инструментов у нас была акустика, электрогитара, пластиковые контейнеры вместо барабанов и уйма всяких напильников, молотков, консервных банок и прочих подручных средств для извлечения нойза. Это был очень хреновый гаражный панк на мои стихи с медитативным зачитыванием «советских сказок», которые затем вошли в книгу «Здесь живу только я».

Я даже успел показать их Владимиру Селиванову из «Красных звезд» (ныне «Черная ленточка»), с которым имею честь дружить – чисто поржать. Он поржал и сказал, что они в 90-х начинали точно так же.

А пока писал это письмо, решил вдруг найти эти записи. Залез в «отправленные» на Gmail, отсортировал письма по принципу «сначала старые» и вдруг нашел!

Послушал пару минут, очень сильно смеялся. Тоже своеобразный документ – не то чтобы эпохи, скорее, отрезка собственной жизни.

Сейчас время от времени просто играю на гитаре для себя и друзей. Как-то раз играл женщине песню «Такого, как Путин» в три часа ночи. Даже попробовал недавно вернуться к музыкальным опытам, записал под акустику песню «Эх, дороги», добавив туда как можно больше шума и попытавшись сделать этакий мрачный неофолк. Вышло тоже скорее смешно. Так что решил я по итогу, что играть и петь – это так, чисто для души. А вообще было бы круто сделать рэпчик. Йоу.

14.04.2020

Герман Садулаев:

Боже меня упаси с кем-нибудь спорить. Тем паче отстаивать свою точку зрения. Всем известно, что хорошо отстоянная точка зрения превращается в отстой. Я заранее со всеми согласен, признаю свою неправоту и приношу свои извинения.

Нонешнее время даёт творцу, писателю-поэту или музыканту, невиданную и немыслимую ранее свободу. Поскольку, с одной стороны, цензуры нет, а с другой стороны, рынку твои творения и даром не нать, и с доплатой не нать, то ты можешь творить как бог на душу положит. И это буквально. Правильно было замечено, что искусство нас не кормит. За исключением очень немногих профессиональных авторов, живущих на гонорары, мы, все остальные, с точки зрения средства прокорма дилетанты, любители, а творчество есть наше хобби. То есть мы как бы собираем марки или выращиваем аквариумных рыбок. Смешно даже предполагать, что кто-то будет оплачивать наше хобби. Внутренний круг рыбоводов-любителей и есть наша аудитория. Ближний круг для нас не только ближний, но и единственный. Все наши читатели вполне сводимы к друзьям. Благодаря социальным сетям мы легко можем узнать каждого своего читателя по имени и в лицо. И часто мы становимся взаимными читателями, потому что он тоже что-то пишет, а ты из благодарности читаешь.

Поэтому, увы, нет особой разницы между нашим творчеством «для друзей и знакомых» и «для широкой публики».

Нету никакой широкой публики.

Только знакомые и есть.

Поэтому пишем легко и свободно. Никто не заплатит, но и на Колыму никто не сошлёт, а если пара-тройка знакомых рыбоводов похвалят, то жизнь удалась.

И это уже давно не бесит и не грустно, а просто безразлично давно уже всё.

15.04.2020

Ричард Семашков:

Сегодня за завтраком включил альбом Ultra группы Depeche Mode. Это их девятый студийный альбом, и вышел он ровно в этот день в 1997 году. Вот я и решил его переслушать. Ближе к седьмой песне он мне надоел, и я переключился на радио «Серебряный дождь», где немедленно включили группу Depeche Mode – песню с их девятого альбома.

Вчера, чтобы развлечь себя и заработать немного денег, написал колонку про пандемические песни.

Вспомнил А. Северного с его «Бациллой и чумой»; В. Высоцкого с «Карантином» и «Балладой об уходе в рай»; В. Цоя с «Мама, мы все тяжело больны», «Когда твоя девушка больна» и, конечно же, «Время есть, а денег нет и в гости некуда пойти». «Человек и кошка» «Ноля» тоже хорошо подошла под ситуацию.

Но это всё знакомые вам ребята, а вот, к примеру, есть совершенно очаровательный молодой коллектив «Хадн дадн». Солистка с очень тонким (практически детским) голосом поёт песни собственного сочинения и аккомпанирует себе на синтезаторе, ей помогают несколько парней с гитарами и барабанами. Три года назад они сочинили песню «Мы сегодня дома», и этой весной она стала гимном изоляции.

Недавно Герман говорил про аутентичность и герметичность стиха, эта песня как раз тот самый случай.

Текст песни выглядит так:

Мы сегодня дома

Завтра тоже дома

Послезавтра дома

Послепослезавтра тоже дома

Выезжайте там без нас, погуляйте там без нас

Хорошенько погуляйте, всем привет передавайте

Мы сегодня дома

Потому что мы устали

Потому что было много

Дел вчера по дому

Выезжайте, а то что-то

Холодно на улице

А у нас тепло, мы топим

И гуляем на крыльце

Даже в ванной есть вода, и горячая всегда

И не нужно ехать в баню, и не нужно никуда

Ну а если вы серьезно, то оденьтесь потеплей

Поезжайте на маршрутке

Всего 45 рублей

Да куда вы претесь

Что опять забыли

Почему вам надо ехать

Вы сто раз уже там были

Вы купите мне картину

Выбирайте покрасивей

Буду вечером сидеть

Буду на неё смотреть

Там кафешка «У Натальи»

«У Ахмеда» ресторан

Нам вообще не интересно, что не видели мы там

Там фонтан, потом орел, там дорожка вдоль палатки

Мы сегодня дома

Завтра тоже дома

По-моему, это совершенное произведение.

А вы чем развлекаетесь? Или, может быть, трудитесь над чем-то?

15.04.2020

Валерий Айрапетян:

Мы с женой, между прочим, тоже сочиняем стихи. Собираем сборник стихотворений под названием «Овощи-друзья». Импровизируем, ничего не записываем, полагая, что на каком-то виртуальном облачке, потустороннем жёстком диске или ещё на каком носителе всё изречённое нами в рифму записывается и сохраняется.

Планы у нас далеко идущие.

Сборник семейной поэзии «Овощи-друзья» планируем выпустить в издательстве «ЭКСМО» (редакция Елены Шубиной) – кто ещё сегодня осилит такой объём и миллионный тираж?! – по нему снимут первый в мире поэтико-овощной сериал на канале НТВ, а мы с Ольгой, получив от жюри национальной премии «Поэт» заветную статуэтку, войдём в зал поэтической славы. В общем, это будет бомба, которой предстоит нехило всколыхнуть литературное болотце. На создание сборника нас сподвигли два серьёзных обстоятельства:

1) несколько лет назад наш сынок внезапно разлюбил овощи и полюбил печенье, так что кабачки, морковь и помидоры перешли из класса привилегированных в класс отверженных. Произошла, так сказать, настоящая пищевая революция и смена продуктовых элит;

2) расплодившиеся, что твой коронавирус, поэты разных мастей и жанров, чьи рифмованные вирши загибали нас от смеха похлеще самых лютых анекдотов.

Вот мы и принялись сочинять стишата, посвящённые пользе овощей, – непременно идиотского содержания, с привычным вывихом ритма, – чтоб нескучно было держать ложку с пюре из кабачка перед замершим в своём овощном нигилизме малышом:

«Съевшего сей помидор / Да благословит монах Илиодор»,

«Кто съест кабачок, / Ущипнёт красотку за бочок»,

«Откуси, сынок, голову брокколи, / Глянем, много ли в кудрях сих проку ли?»,

«Привет, пацан! Я Морковь! / Пришла окаротинить твою кровь!» – и т. д. и т. п.

Проблема с овощами ушла, а игра под названием «Шубина не звонила?» осталась. Вернее, так: некто из нас сочиняет сходу нехитрый стишок, а другой вопрошает: «Кстати, как там наш сборник? Шубина не звонила ещё?»

Вчера вот дурачимся с сыном, бодаемся: лоб ко лбу – и кто кого перебодает.

Проходит мимо этого оригинального сумо Оля, ворчит по-доброму: «Ох, эти быки бодучие!»

Я: «Лучше жить с быком бодучим, / Чем с болезнью падучей!»

Оля: «Кстати, что там Елена Даниловна? Не звонила ещё?»

Так и живём. Не в роскоши тонем, но в стихах.

17.04.2020

Ричард Семашков:

Взял белого вина и мензурку кизлярки. Сел в такси, чтобы направиться в гости к Вадиму Левенталю (опять), где сегодня должны собраться некоторые участники нашего чата. Предвкушаю жареную корюшку.

Таксист из рода таджиков спрашивает:

– На улицу Марата?

– Да, – отвечаю ему и на автомате добавляю: – Я счастлив был когда-то.

– Что? – спрашивает он.

– Розенбаум. «На улице Марата я счастлив был когда-то».

– Так маршрут менять или нет? – сам того не зная, философски заметил таксист.

19.04.2020

Александр Пелевин:

Пару дней назад сидели с Ричем в гостях у Вадима Левенталя, который готовил потрясающие чебуреки, и пили водку. В процессе придумали офигенную тему для обсуждения в этом чате. Просто вот какую надо, в развитие того, о чем говорилось двумя письмами ранее. «О! – говорю Ричу. – Офигенная тема для чата!» – «Да, – отвечает Рич. – Пиши!» На том и забились да выпили еще водки.

Но коварство ситуации в том, что у нас было четыре бутылки водки на троих. В итоге мы нахрюкались как черти, и я начисто забыл, что за тему такую для чата мы придумали.

А посидели хорошо. Может, еще вспомню.

24.04.2020

Валерий Айрапетян:

По поводу посталкогольной амнезии, а если быть точнее – алкогольного палимпсеста, – у каждого наверняка есть своя весёлая история (истории). Вспомнилась и мне одна.

Белгород, зима, 97-й год. Мне семнадцать. Студент медучилища (на волне страстной америкофилии переименованного в медколледж); живу в общежитии. Друзья – странный винегрет: боксёры из шестой бурсы (легендарная секция бокса на базе профессионального училища № 6), чеченцы (учатся на юрфаке; закончилась первая чеченская, но ещё не началась вторая), тощие прыщавые рокеры, все как один – «сатанисты»; однокурсники, всякий сброд с рынков и сосед по комнате Вова Ачкасов.

Уж не помню, по какой причине (скорее всего, был выходной), но пить стали с утра. Выступили по пиву, а потом в мешанину пошло всё подряд – вино, самогон, водка. Начали пить с Вовой. Вова был круглый сирота, некрасивый, красномордый, огромный и беззаботно весёлый. Ещё он был чемпионом области по поднятию тяжестей, но легко бы стал победителем и в других дисциплинах, проходи по ним соревнования: чемпионом по объёму выпитой водки, чемпионом по соблазнению красавиц, чемпионом по продолжительности смеховой истерики, которая, к слову, накрывала его несколько раз в день. Позже, на третьем курсе, он умудриться угнать из соседней деревни новёхонький «Кировец», продать трактор каким-то мутным ребятам и кутить на вырученные деньги целый год.

Сидели с Вованом и пили, время от времени к нам кто-то присоединялся, приходил и уходил, было весело, к обеду даже затеяли танцы с девчонками. А потом раз – зтм – и просыпаюсь под толстенным слоем накиданных на меня шерстяных одеял. В голове удары молота (объяснимо, ибо квасили), саднит скулу (ну, может, зевнул неудачно), разбитые отёкшие кулаки (необъяснимо, не помню). На мне халат, шапка, вязаные носки соседа – что за хрень?! Выполз, натянул джинсы – в карманах куча денег. Да что это такое!

В комнате светло, наверное, уже полдень. Вовы нет, но стоит посреди комнаты огромная, как у рыночных челноков, клетчатая сумка, которую мы прозвали «Здравствуй, мама!», как бы намекая на объёмы продуктового спроса студентика, приехавшего из города к родне в деревню.

В сумке чего только нет: картошка, разносолы, сало, масло, домашняя тушёнка, самогон. Настоящий клад! Кто этот волшебник, одаривший нас такими дарами? Что вообще происходит?! Сходил в душ, выпил чаю, пришел немного в себя.

Врывается в комнату Вован. И без того красные щёки аж зарделись от мороза. Радостно так с порога бросает мне:

– Ну-ты-блять-пиздец!!!

За коротким этим восклицанием русского человека тянется нескончаемый грузовой состав смыслов, историй, впечатлений, открытий, удивлений и анекдотов. Вова как бы говорит: ну ты и выдал вчера, удивил, конечно, и вообще, но было весело, правда, есть жертвы и как бы недовольные, но это не так важно, потому что погуляли от души и ваще ты красавчик, дай пять, братан.

Вова выгребает на стол из принесённого только что пакета холодное пиво, соки, сигареты. Наливает себе и мне пива, закуривает и на мой вопрос о сумке с продуктами вскидывает удивлённо брови – «А ты чё, не помнишь?!». Я не помню. Что с девками плясали, помню, а потом нет. Вова впадает в длительную смеховую истерику. Мне не до смеха, пиво только начало действовать, но не настолько, чтобы разделять чьё бы то ни было веселье.

Вова успокаивается, рассказывает в деталях эту (потом ещё много-много раз пересказанную мне разными её участниками) историю, и по ходу рассказа ко мне понемногу – лоскуток к лоскутку – возвращается память.

Во время танцев внезапно приехали из деревни мои двоюродные братья – Армен и Артём. Ехали к тётке, решили по пути заскочить к брату. Тётка наша жила с мужем в районе Харьковская гора – Харгора. Я страшно рад братьям, они мне, но они не пьют, а разница между нашими состояниями сознания на момент встречи столь велика, что и братская любовь не в силах её уменьшить.

Не желая расставаться с братьями, настоял, что провожу их, тем более на Харгоре у меня завелась подруга Аня, красавица, студентка Школы милиции. Аню я видел всего три раза, два раза пил у неё дома чай, но почему-то в тот памятный (беспамятный) день решил, что Аня моя девушка. У Ани тонкая оливковая кожа, пухлые губки, красивые зубы, большие зелёные глаза и озорная чёлка. В последнюю нашу встречу я принёс ей для изучения подписанный самим автором увесистый талмуд «1000 и один вопрос про это» В. Шахиджаняна. Это была вторая книга, рекомендованная ей для прочтения. И если первая – «Ницше. Избранное» – как бы свидетельствовала о серьёзности моего расположения к ней, то вторая, с тысячью вопросов и ответов о сексе, недвусмысленно намекала, что ничто человеческое не чуждо даже такому надломленному философскими поисками молодому идеалисту, как я, вернее тому образу, который тщетно пытался для неё выстроить.

Вован, не желая терять собутыльника и куража, пошёл с нами. На выходе из общаги мы встречаем чеченца Анзора (Толстый Анзор). К своим двадцати годам он успел повоевать во славу Ичкерии и ваххабизма, поступить в Белгороде на экономический, перевезти сюда сестру и завести двух любовниц, которых сам предпочитал называть своими жёнами. Убитый скукой мирной жизни и предчувствуя движуху, Анзор присоединился к проводам моих братьев на Харгору.

Тогда на общественном транспорте безбилетников отлавливали контролёры, обычно крепкие ребята в кожанках, которые садились за пару остановок до проверки билетов, чтобы выцепить «зайцев». Я, как назло, забыл студенческий и проездной в общаге. Когда проверяющие дошли до нашей сгрудившейся у задней двери троллейбуса компании, то оказалось, что безбилетников среди нас двое – я и Анзор.

Вместо того, чтобы извиниться и приобрести билет (на штрафе перед такой кодлой никто бы и не стал настаивать), я, со слов Вована, начал всячески дерзить и пререкаться с контролёрами. Анзор, только этого и дожидавшийся, зарядил в душу одному из них и, повалив на пол, принялся избивать. Второй предусмотрительно зарядил мне в скулу. Завязалась драка. Вова, сам не понимая с какой целью, принялся открывать двери тащившегося в гору троллейбуса, которые поддались ему с какой-то постыдной для металла лёгкостью. Мы на ходу повыпрыгивали, убежали во дворы, отдышались там и пошли на остановку. По пути накатили. Вставший на путь джихада Анзор не пил и непрестанно повторял, что капля упавшего на язык алкоголя требует сорока дней поста и молитв, дабы Всевышний простил грешника.

Не прошло и минуты нашего мирного стояния в ожидании транспорта, как в нескольких метрах от нас разгорелась драка, человек на шесть-семь. Мы старались не реагировать и уж точно, к огорчению Анзора, не вмешиваться, дабы не создавать прецедента для предъяв и каких бы то ни было выяснений и разборок.

Но тут одна бритоголовая фигура с красными ушами отделилась от клубка сплетённых яростью тел, подошла к моему брату Артёму и крепко зарядила ему лбом в лицо. Ярость дерущихся, как инфекция, как пожар, перекинулась на нас и охватила с необычайной силой. Если в потасовке с контролёрами правда была на их стороне, то тут уж мы действовали без оглядки, всецело отдавшись праведному отмщению. Армен повалил братова обидчика ударом в челюсть, и, пока тот падал, Толстый Анзор встретил его с ноги так удачно, что падающий в одну сторону, изменив траекторию полёта, упал на другую. Вован влетел во вражеский круг и принялся колошматить и раскидывать всех подряд. Мы подбежали ему на подмогу, хотя в подмоге он не нуждался. Кто-то лежал в отключке, кто-то убегал. Залитый кровью Артём с разбегу, как по мячу, всадил по яйцам пытавшемуся встать бритоголовому. Тот заскулил и принял прежнее положение. Пока мы отряхивались от снега и грязи и осматривали себя, обнаружили забитую доверху сумку «Здравствуй, мама!», оставленную нашим наполовину бежавшим, наполовину лежачим неприятелем. Пока соображали, что делать с сумкой, бритоголовый с подбитыми яйцами встал, зарычал и, побежав на нас, замахал непонятно откуда взявшимся томагавком. Армен увернулся, я отскочил, а Вован поднял сумку (килограмм под тридцать) и швырнул её в нападающего. Тот упал навзничь, подбежавший Анзор ещё раз с ноги заслал зачинщику битвы, подобрал топор, спрятал его под куртку и, дав нам знак, побежал в сторону дворов.

Весь замес длился не больше минуты. Рванули за Анзором. Собравшись во дворе, не обнаружили Вована. Через секунды показался с трофейной сумкой за спиной: «Ну не оставлять же!» Решили разделиться: Армен с Артёмом дворами дойдут до тётки (минут десять ходьбы), а пацаны проводят меня к Ане (несколько остановок на троллейбусе).

Перед Аниным домом решили, что пацаны постоят на площадке этажом ниже, а я ненадолго поднимусь к девушке. Уже на Анином этаже понял, что припёрся с пустыми руками. Спустился, рассказал пацанам о проблеме. Вован по-хозяйски расстегнул на сумке молнию и нашарил в её чреве банку варенья.

Звоню в дверь. Открывает Аня, удивлённая моим внезапным визитом. Не здороваясь, прохожу на кухню. Там натыкаюсь на её подругу Кристину и двух молодых людей, сидящих за накрытым столом. Всем своим поведением выражаю Ане своё недовольство. Мол, я к тебе в гости с вареньем, а ты тут с мужиками выпиваешь. Нехорошо, Аня. Молодые люди неловко озираются. Кристина смотрит на меня так, как смотрели бы в театре на пьяного зрителя, который, матюгаясь, пытается вскарабкаться на сцену в самый драматичный момент спектакля. Я плюхаюсь за стол, принимаюсь без спроса пробовать блюда, отпиваю из стоящих на столе бутылок, оскорбляю на разный манер ментов (все сидящие – курсанты Школы милиции). После желаю всем счастья и любви и, как мне кажется, походкой гордого, но оскорблённого человека покидаю квартиру Ани.

Сообщаю чеченскому боевику Анзору и человеку-разрушителю Вовану, что сердце моё разбито, «Аня меня предала», поэтому можем возвращаться в общагу. Анзор и Вован предлагают подняться и вышвырнуть вон парней из Аниной квартиры, чтобы я с ней мог поговорить в спокойной обстановке. Каким-то чудом мы не прибегаем к этому плану и решаем возвращаться «на базу». Сочувствующий любовной драме друга, Анзор ловит тачку, в надежде, что комфортное возвращение немного меня утешит. Всю дорогу я кляну женское коварство; друзья и водитель сокрушённо молчат.

Мы с Вованом и трофейным баулом высаживаемся у корпуса общежития, Анзор едет дальше – к «жене». Едва входим в общагу, как ко мне несётся увалень по фамилии Тягнирядно и сообщает, что меня ищет какой-то большой начальник из Чечни. Заносим сумку к нам в комнату и спускаемся с Вованом на второй этаж. Там нас ожидает развесёлая делегация из жителей Северного Кавказа, все незнакомые мне взрослые мужчины (как выясняется позже – прокуроры и судьи из Чечни и Дагестана, прибывшие на повышение квалификации или что-то в этом роде), которым позарез требуется человек, хорошо играющий на гитаре и поющий песни. А поскольку я самый общительный человек в общежитии, то не мог бы посоветовать кого-нибудь по этой части, а лучше организовать небольшой сольный концерт. Конечно, отблагодарим, накормим и напоим.

Долго думать не пришлось, потому как никто не пел и не играл лучше Игоря, по прозвищу Шаман, да и не только в общежитии, но и во всём Белгороде. Игорь – ветеран Первой Чеченской, снайпер, дивизия Дзержинского. Употребляет винт, анашу, кислоту, спирт. Учится на фельдшерском, живёт со мной на одном – пятом – этаже. Чеченскому прокурору я заявляю, что такой человек у меня есть. Прокурор отсчитывает полмиллиона доденоминационных рублей (моя стипендия отличника – 70 тысяч), вручает мне со словами «Тебе и музыканту. Ждём, брат!».

Я нахожу сильно накуренного Игоря в коридоре, рассказываю о предложении и протягиваю четверть миллиона гонорара. Вид денег воодушевляет всякого художника, а художника-наркоманчика тем паче. Пока горцы едят и пьют, Игорь мастерски исполняет всяческий блатняк, Розенбаума, «Любэ». Служители Фемиды в полном восторге, мы с Вованом тоже – жрём шашлык и пьём коньяк. Но вдруг Игорь замирает на середине очередной песни и, терзая струны бешеным боем, начинает исполнять их армейскую, в которой с задором описываются ужасы войны, а припев в той песне вот такой: «А мы по локоть закатаем рукава / И всю Чечню мы расхуярим на дрова, / Мы будем резать, жечь, грабить, убивать, / Ну а на совесть, а на совесть наплевать».

Мы с Вованом чуть шашлыком не подавились. На несколько секунд повисла мёртвая тишина, а после в Игоря (он сидел в торце стола, у выхода) полетели столовые приборы; судьи и прокуроры стали взбираться на стол, каждому хотелось лично расквитаться с исполнителем. Вован мигом выволок Игоря в коридор, я дёрнул за ними. Переждали бурю на четвёртом этаже, у студентов медфака, в комнате Саши Удовенко, будущего хирурга, воцерковлённого человека. Саша держал все посты и по два часа в день молился на коленях, читал правила и Псалтирь. Настоящим чудом стало излечение Саши от сахарного диабета, гепатитов Б и С. Профессора клиник растерянно разводили руками, строили догадки и теории; мысль, что человек способен вымолить у Бога исцеление, прийти им, конечно же, не могла.

Судьи и прокуроры решили не терять время на наши поиски и поехали кутить в ресторан. А на следующий день разъехались по своим гордым горным республикам.

Мы с Вованом уже в нашей комнате накатили трофейного самогона, после чего Вова пошёл по девкам, а я, раздевшись догола, запер изнутри комнату, распахнул настежь широкое окно, улёгся под ним, не укрываясь, и канул в мертвецкий сон. Через пару часов с блядок вернулся Вован и долго колошматил в жестяные двери разными предметами, пока я, едва живой от холода, белый, обмороженный, с перекошенным синим ртом покойника, не открыл ему. Вован надел на меня махровый халат, шерстяные носки, шапку, уложил в постель, набросал сверху одеял и только после этого лёг сам. Сирота из деревни, золотой человек.

С Аней мы виделись ещё несколько раз («Ну ты и свинья!» – первым делом выпалила она в трубку и рассмеялась, когда я позвонил ей, чтобы объясниться), пили вино, гуляли, вроде даже разок поцеловались. А книги свои я так и не забрал. Оставил, выходит, на память.

28.04.2020

Валерий Айрапетян:

Вышли утром с сыном на прогулку.

В прежнем мире, до пандемии, у сына было несколько любимых маршрутов прогулки, но самый любимый был этот: идём по набережной Фонтанки к Ломоносовскому мосту, заглядываем в продуктовый (за печеньем с ягодной начинкой), перебегаем через мост на ул. Ломоносова, заходим в ближний к мосту дворик, носимся там по детской площадке, качаемся на качелях, далее по Ломоносова – к следующим качелям, а после качелей – в забегаловку на Загородном, где крутят вкуснейшие мясные и постные шавермы. Но вот беда: площадки детские закрыли, забегаловка работает в режиме «навынос», а малец мой всё тянет меня пройтись по излюбленным местам.

Сегодня я схитрил. Перед мостом посадил сына на плечи и взял не влево – к мосту, а вправо – к Апраксиному двору. Перешли Ватрушку, в Торговом переулке стянул с себя всадника, и пошли с ним вразвалку вглубь Апрашки.

Апрашка пустует.

Есть такой штамп в фильмах-вестернах: герой входит в город, а обезлюдевшая городская площадь встречает его выцветшими фасадами домов, палящим зноем, погоняемым ветерком перекати-полем и тишиной. Но тишина та особая: зритель как бы ощущает мускулистую и незримую её мощь, потайную зафасадную жизнь, тысячеглазо устремлённую на пришельца, ждёт от неё какого-то сокрушительного выпада, громыхания, взрыва.

Так и мы с сыном – шли по пустынным рыночным улицам, вдоль запертых неопрятных корпусов, вдоль бесчисленных вывесок типа «Элитное постельное бельё VIP!!!», «Шикарные носки. Опт и розница», «Детские игрушки. Только опт», «Кошельки. Кожа. Опт». Шли вдоль складов, подвалов и покосившихся остовов торговых палаток, с чьих металлических костей свисала брезентовая кожа. Шли мимо всего этого молчания, а ощущение ложной тишины шло за нами следом. Ещё мгновение – и прильнувшие к фасадам тени сойдут и закружат вокруг нас шумным бесовским хороводом. Или все корпуса разом отворят свои двери, и тюки с вещами потекут по торговым улочкам пёстрой рвотно-вещевой массой, а рынок снова наполнится крикливым восточным многоголосием, гомоном хитрых птиц.

Немного заплутали. На одной из улочек застали кучку южных кадыкастых мужчин, столпившихся между двумя чёрными БМВ. Заметив нас, мужчины перестали говорить и молча проводили взглядами, а я подумал, что безопасность, к которой привык обыватель, – величайшая иллюзия, призванная убедить его, что поход на работу или прогулка по центру города исключают вероятность быть убитым или ограбленным.

Хорошо, подумалось мне, что в момент нашего с Захаркой появления они не впихивали в багажник завернутый в ковёр труп с торчащими из ворсистого рулона остроносыми лакированными ботинками. А у меня из всех ответных мер – только складной ножик, подаренный писателем Садулаевым и заточенный писателем Елизаровым. Когда за пару дней весь мир загоняют по норам, в столице клеймят людей цифровыми пропусками, СМИ вываливают тонны ужасов и пугалок, а на чихнувшего в петербургском метро глядят как на смуглого бородача, воскликнувшего «Аллаху Акбар!», – разбухает тревожная мысль о шаткости конструкций, которые ещё вчера воспринимались островками стабильности в бушующем житейском море.

Вышли на Садовую, встретили наряд полиции. Поймал себя на мысли, что рад этой встрече. Странные грядут времена.

28.04.2020

Александр Пелевин:

В тему неожиданных встреч с излишне агрессивными гражданами. Году в 2009-м мы с друзьями отмечали в Купчино[10] день рождения хорошей знакомой. Было нас двое – я, моя женщина и два интеллигентных друга. Одеты мы были в максимально богемном стиле – костюмы-тройки, галстуки, шляпы, чисто лондонские денди. Но, опять же, дело было вечером в Купчино.

Идем мы чуть навеселе – и вдруг слышу сзади голос с характерными такими интонациями спальных районов: «Хааа, чо бля, шляпу надел, Боярский штоле». Оборачиваюсь и вижу позади четверку весьма четких и ровных пацанчиков. Ладно, думаю, пофиг.

Сзади, меж тем, продолжают раздаваться голоса. «Хааа, гы, Майкл Джексон ннна». Ладно, окей.

И тут кто-то подбегает сзади и срывает с моей головы шляпу. Что делает петербургский богемный интеллигент, когда с него срывают шляпу? Правильно, без лишних слов задвигает по еблищу. Это я непременно и сделал. Закономерно началась драка.

Драка продолжалась недолго, но я успел упасть сам, повалить кого-то на землю, получить струю баллончика в лицо (гопники оказались предусмотрительными), получить по морде и надавать по ней же в ответ. Неистово, как настоящие львы, сражались мои друзья и моя женщина, которая и вовсе шокировала гопников до степени «оттащите эту бешеную бабуууу!».

Закончилось все позорным бегством гопников. Возможно, они не ожидали, что ребята в шляпах дадут такой отпор. Чисто «Заводной апельсин».

А самое смешное, что через дорогу от нас стояли менты и смотрели. Наверное, ставки делали.

28.04.2020

Александр Пелевин:

Блин, я дурак, «было нас четверо», конечно.

29.04.2020

Валерий Айрапетян:

Интересно, каждый ли денди сталкивался с подобным абьюзом со стороны гопоты? Надо поинтересоваться у художника Хлобыстина[11], не приходилось ли ему, облачённому в приталенное пальто и котелок, отбиваться тростью от хейтеров.

В Белгороде, например, не один десяток молодых и дерзких был опиздюлен боксёром и тоже своего рода денди.

Легендарным тренером по боксу в упомянутой в позапрошлом письме шестой бурсе был ветеран спорта по фамилии Поляков (из ФИО помню только Ф). В 90-е шёл ему уже шестой десяток, а правый хук был столь же сокрушителен, что и в молодые годы. Ростом был невелик, в плечах широк, с брюшком. Человек он был мирный, учтивый, умеренно выпивающий и страшно не любил хамов. Вечерами имел привычку выходить на прогулку, напялив смешную клетчатую кепку-фуражку с помпоном, наподобие той, что носил на арене цирка клоун Олег Попов. Не такую, конечно, огромную, как у Попова, но очень похожую. Нравился человеку такой вот головной убор. Это сейчас все бы умилились, а в середине 90-х, в провинциальном городке, моцион в таком прикиде был дерзким вызовом обществу.

Отдельные особи, вскормленные дарами самого плодородного в мире чернозёма, никак не могли пройти мимо такого смешного, не по-пацански прикинутого мужичка, и, как говорится, докапывались. То клоуном обзовут, то по кепарю отщелбанят, то ещё чего придумают. А Поляков подойдёт к обидчику, попросит вежливо извиниться перед старшим по возрасту, нарвётся, конечно же, на матерный посыл, но не успеет хулиган произнести наименование конечного пункта назначения, как примет от маэстро – в печень или в бороду. И лежит потом увалень мирно, будто спать уложили.

Сегодня в метро напротив меня сидел замечательный персонаж, который, судя по всему, нашёл свой стиль благодаря коронавирусной пандемии. Настоящий солдат бактериологической войны. В лицо ему впивался фантастический противовирусный респиратор, с двумя массивными, с мужской кулак, фильтрационными камерами, торчащими в стороны, словно обрубленные бивни. Прилегающий к носу пластиковый панцирь изрядно запотел и был покрыт изнутри конденсатной росой. Ладони – в плотных резиновых перчатках, в которые по середину локтя были заправлены рукава куртки. С чувством недосягаемого превосходства озирал он пространство вагона, брезгливо задерживая взгляд на безмасочных пассажирах, точно конунг, вошедший во владения сдавшегося ему врага. Но тут этот блюститель стерильности взял и энергично, от души, принялся начёсывать себе глаз боковиной обрезиненного указательного пальца, щедро осеменяя слизистую конъюнктивы всем микробным и вирусным многообразием.

Мой пациент Алексей М., мастер точных и едких замечаний, увидев это, пожал бы плечами и произнёс с напускной трагичностью: «Ебанат натрия. Мы не сможем ему помочь».

03.05.2020

Ричард Семашков:

Раз наши старшие товарищи молчат, придётся мне продолжить тему гайричевских историй.

Как-то раз сидели мы на одной бутовской лавочке с ныне популярным рэпером Хаски. Тогда же у него не было денег даже на новые носки (не зашивал – просто ходил в рваных), еду он подворовывал в местном хачмаге «У дома», а жили мы в соседних комнатах в одном таунхаусе.

В общем, наскребли мы на пиво и сели у какого-то подъезда, окружённые огромными домами бутовского спального района, в двух, кстати, шагах от того самого Бутовского полигона.

Мимо проходил узбек, засовывая под дворники каждого попавшегося ему на пути автомобиля флаеры с рекламой. Работал быстро и чётко – на опыте.

Неожиданно с пятого этажа (прямо над нами с Хаски) раздался вопль хозяина очередной машины: «Слышь, бля, мудак черножопый, убери эту хуету с моей машины». Узбек повернулся на крик, присмотрелся и обратился к кричавшему: «Без проблем, только оскорблять меня не надо. Нормально попроси». На хорошем русском языке ответил парень. «Скажи спасибо, хуйло, что я с тобой пока просто разговариваю», – прогремел ожидаемый ответ. Хорошо, что был вечер, и все местные дети со своими матерями уже покинули детскую площадку. «А можешь по-другому?» – спросил узбек, сильно заинтересовав нас с Хаски. «Стой там, где стоишь, урод!» – крикнул мужик сверху и исчез из окна.

Мы с Хаски закурили, предвкушая драку. Вечер, как говорится, переставал быть томным.

Узбек подошёл к нам и попросил смочить горло. Мы выступили кем-то вроде секундантов. Сделав пару глотков моего пива, узбек спокойно заметил: «Ща вырублю козла». Хаски хмыкнул, заметив в молодом узбеке свою физическую копию – низкорослый, тощий, как будто бы разваливающийся на ходу.

Совсем скоро из подъезда выбежал довольно крупный мужик.

«Ну пиздец тебе, чурка», – подгонял он сам себя. Узбек уже отошёл к его машине, откинул свою сумочку с флаерами за спину и теперь внимательно наблюдал за приближающимся мужиком, ничего не говоря.

Когда мужик был в паре шагов, узбек резко дёрнулся вперёд, уводя голову вниз и влево вместе с левой рукой, а полусогнутую правую руку (кисть на уровне локтя) направил аккурат в челюсть мужика. Наверное, если бы мужик не бежал на него, а просто подошёл, то и упал бы не так сильно, но вышло так, как вышло.

Узбек отряхнулся и, немного потряся правой кистью, достал пачку флаеров из сумки и кинул её в лежащую на асфальте голову мужика, затем, оглядевшись по сторонам, быстро удалился с места преступления.

Мы с Хаски встали с лавочки и, покидав бутылки из-под пива в корзину с мусором, подошли к мужику. Тот хлопал глазами, не до конца понимая, что произошло. Мы взяли по флаеру, которые обильно разлеглись вокруг тела. Флаер сообщал, по какому адресу проводятся тренировки по боксу и кикбоксингу.

«Тебе пригодится», – сказал Хаски, вернув флаер на место.

Хорошие деньки были, хотя, как это обычно бывает, тогда они нам такими не казались.

04.05.2020

Александр Пелевин:

Хорошо ли говорить людям правду? Хороша ли правда сама по себе как самоцель? Насколько вообще честность – положительное качество? Она может приносить как добро, так и зло – не зря мы все знаем, куда именно ведет дорога, вымощенная благими намерениями. Тем не менее считается, что говорить правду – хорошо само по себе, а лгать, в свою очередь – само по себе плохо.

Не оправдываю ложь: чаще всего, конечно, она приносит в конечном счете зло абсолютно всем. А поскольку тайное, как правило, становится явным, у лжи еще и эффект замедленной бомбы, и чем дольше ложь, тем хуже последствия.

Сегодня я признался близкому человеку, что долгое время обманывал его. Этим признанием я сделал человеку очень больно и плохо.

Говорят, признание в грехах снимает с человеческой души тяжкий груз лжи. Не знаю. Легче никому не стало, а стало только хуже. Высказанная правда вскрыла длительную ложь – и в этом нет ни плохого, ни хорошего, но это сделало человеку больно.

Добрые, порядочные и честные люди, справедливо ненавидя тех, кто совершает дурные поступки, думают, что человеку нравится их совершать и что он не испытывает угрызений совести. Наверное, в ряде случаев так и есть.

Но, черт возьми, быть мудаком – это отвратительно. Ты ненавидишь себя и думаешь, что тебе лучше бы вообще не существовать. Поздно ли в 31 год учиться на своих ошибках? Наверное, горбатого могила исправит. Может ли мерзавец научиться быть хорошим человеком? Пёс его знает. Вот вы, друзья, старше, опытнее, во многом определенно умнее. Скажите: что делать, если ты совершил отвратительный поступок? Ты можешь это загладить, можешь тысячу раз попросить прощения, и, может быть, тебя даже простят, но поступок уже совершен. Да, ненавидеть себя – неконструктивное чувство, но что тут еще поделать.

Как говорил один любимый персонаж, не надо оваций, графа Монте-Кристо из меня не вышло, придется переквалифицировать в управдомы.

04.05.2020

Герман Садулаев:

По поводу вопроса младшего товарища, нужно ли во всех случаях говорить правду, ответ может быть только один: да. Во всех случаях нужно говорить правду. Если только эта правда не связана с женщиной. И если эту правду не надо говорить женщине.

Женщина – это антиматерия морали, она обнуляет все наши принципы. Истина женского рода, и правда – это то, что женщина сейчас хочет от тебя услышать.

У мужчины много долгов. Но долг перед женщиной важнее всех прочих, и он состоит в том, что ты должен сделать так, чтобы она осталась довольна. Это и есть правда, истина, честь и мораль.

Другого ничего нет.

04.05.2020

Александр Пелевин:

Вот вас бы сейчас, Герман, в сексизме бы и обвинили! Ну да не наплевать ли нам на граждан, которые любят почувствовать себя оскорбленными по любому поводу, а и наплевать.

Верно, совершенно верно, вот в этом теперь на собственном опыте и убедился.

С другой стороны, женщина – это всегда вызов и всегда урок, который мы учим всю жизнь. Ну или не всю. Ну или не учим.

Придется дальше дрочить вприсядку под Дэвида Боуи.

05.05.2020

Ричард Семашков:

Зачитал жене письмо Германа. «Это самое гениальное, что я слышала за последнее время», – сказала она, громко рассмеявшись.

С женой я живу уже восемь лет, и у меня от неё нет ни одного секрета. Уверен, у неё они есть, но не суть.

Я не хвастаюсь и не утрирую. Мне даже как-то стыдно об этом говорить. Она знает всё про мою похоть, алкогольные выкрутасы и душевную слабость.

Как-то раз я поставил девяносто тысяч рублей (почти всё, что у нас было) на одного боксёра, а жене сказал, что поставил тридцать – хотел сделать ей подарок, когда мой боксёр выиграет. Бой состоялся в мой день рождения, и оказалось, что у того боксёра жена в реанимации, тренер уволился и меньше всего в жизни в тот день он хотел победить. И проиграл, соответственно.

Я ложусь в кровать и говорю жене: «Мы проиграли». А она мне: «Да ладно, разве ж ты тридцать тысяч не заработаешь». Я отвечаю: «Вообще-то девяносто». – «Ты идиот!» – ответила жена, как будто девяносто тысяч я не смогу заработать.

Мы встали и пошли есть торт. Точнее, она ела, а я просто пил вино, думая над тем, какой же я идиот. Идиот, потому что поставил. Идиот, потому что не выиграл. Идиот, потому что сказал.

Затем я собрал сумку и поехал на вокзал. Вечером у меня был сольный концерт в Москве, на который я не хотел ехать, но было надо – мне платили за него двадцатку.

08.05.2020

Павел Крусанов:

Воспользовался образовавшимся временем и решил обустроить на своей псковской делянке быт – вчера установил усиливающую сигнал антенну и наладил сносный интернет.

Жизнь в провинции идёт своим чередом – в Новоржеве три случая заражения коронавирусом. Но все трое инфицированных не местные, а приезжие из Опочки (ударение на второй слог). У Новоржева с Опочкой вообще давняя тяжба по поводу собственного величия и продвинутости – Опочка пока выигрывает. Помимо новообретённой заразы, в Опочке есть ещё два светофора, а в Новоржеве – ни одного. Опочкинские жители находят в этом факте повод для небольшой гордости.

Время от времени меня в моём затворе навещает местный нимврод Саня, с которым мы в сезон охоты гоняем гусей и уток. Он малопьющий, но три дня назад отпустил вожжи, и мы основательно посидели. Саня рассказал историю, которую я прежде от него не слышал, а уж порассказать о себе и своей заковыристой жизни он большой любитель. Так вот, после восьмого класса он поступил в техникум в Себеж – учиться на агронома. После второго курса, перед третьим, их, как водится (по тем временам так водилось), отправили в какой-то колхоз «на картошку». И туда же отправили курс из областного педагогического института. И так случилось, что приглянулась ему одна девица «из педагогических». Парнем Саня был видным, но робким, поэтому дальше томных взглядов дело не шло, пока не настал последний день их трудового семестра. Накануне отъезда приходят к нему товарищи и говорят, мол, одна деваха из педагогического хочет с тобой познакомиться, мы идём с ними гулять, просила тебя позвать. Саня сначала отбивался, но приятели уговорили. Пришли они к девицам, а среди них – она. Сама его и вызвала. Пошли они вдвоём гулять по вечерним полям, тут искра между ними и проскочила. Всего пару раз и поцеловались, а она полночи у него на груди прорыдала. От счастья, наверное – от чего ещё? Адресами обменялись (они в разных районах жили) и наутро разъехались на учёбу. Вскоре приходит от неё письмо – написано складно, слова до самой печёнки достают. А Саня – парень неучёный, ему так не написать, и вбил себе в голову, что не ровня он ей, деревенщина. Была там дальше мутная история под Ростана – бойкий Санин приятель, сосед по общежитию в Себеже, взялся от его имени вести с этой институтской девицей переписку. Полгода тянулось, а потом Сане стыдно стало, и он приятелю писать запретил. Она ещё несколько писем присылала, но Саня не отвечал, а потом – армия, танковые войска, другая вселенная.

Так вот Саня этот, когда мы с ним прилично выпили, и признаётся, что не может ту девчонку никак забыть, которая полночи у него на груди от счастья проплакала. До сих пор не может – ездил недавно в село, где она жила, узнавал о ней – что да как. Теперь она директор школы, так он подходил к школе, тайком смотрел – душу, говорит, ему так и щемит. Назад ничего не вернёшь, а очень хочется – так изголодавшемуся без кислорода организму невыносимо хочется вдохнуть под водой, и организму нет никакого дела до того, что у него нет жабр.

Как тут не вспомнить Платонов «Пир» и речь на том пиру Аристофана. А Сане, между тем, шестьдесят два года, у него жена, двое детей и двое внуков. И как мы разберёмся здесь, где была правда и где ложь? Да, первая неправда приходит в мир от нежелания обидеть другого. Но дальше что? Дети Сани – ложь? Его внуки – ложь? Как будто мы не знаем, что даже у откровенной дряни в дальнем родстве непременно отыщется зёрнышко возвышенного и божественного.

В детстве меня учил играть на гитаре долговязый Вова. Он был сыном друзей моих родителей, старше меня лет на пять. Будучи довольно музыкальным от природы, со слухом и голосом, он вызывал во мне жгучую зависть своим умением извлекать из гитары чистые звенящие созвучия. Одна беда – дыхание у Вовы было неприятным. Чрезвычайно неприятным. Оно было смердящим. Но я так хотел научиться играть… Должно быть, в ту пору и пришло осознание, что страсть – тяжкая и далеко не чистоплотная работа, и если действительно хочешь чем-то овладеть, хочешь достичь результата, придётся преодолеть всё – не только неуклюжесть пальцев, но и отвращение. И так будет всегда.

Вова рано умер – люди с таким дыханием долго не живут. Живой человек портится не так быстро, как мёртвый, но всё-таки портится.

08.05.2020

Валерий Айрапетян:

Всегда завораживало в афоризмах и любом другом сильном, кратком, прямом и не терпящем сомнений в своей правоте высказывании то, как легко оно теряет свою авторитарную поучительную власть, будучи отделённым от своей формы.

И ответ Германа Александру – тому яркий пример.

Мы можем возразить Герману, мол, а что, если от мужчины требует правды не одна женщина, а, например, сразу три: мать, жена и дочь? Каждая из которых – дорогая и любимая и т. д. и т. п. – просит свою правду, а сказать нужно что-то одно. Что тогда ответить этим вопрошающим антиматериям? Или две любимые жены, или любимая жена и любимая любовница – стоят перед мужчиной (материей морали) и немедля требуют от него свои правды. Что должен ответить он этим антиматериям морали? Аннигилировать, выработав квадриллионы миллиардов моральных джоулей? И где тот человек, который во всех иных случаях говорит одну лишь правду? Присутствующие, поднимите руку.

И так по каждому сегменту этой замечательной сентенции можно пройтись и задаться вопросом – что автор имел в виду, утверждая вот это всё с позиций не подлежащей сомнению истины?

Тем не менее – да, да, да! – короткий ответ на любой фундаментальный вопрос должен быть именно таким: обходящим стороной логику, ярким, парадоксальным, авторитарным, убойным, энергичным, цельным, как пилюля, которую следует проглотить одним глотком, не разжёвывая. А если разжевать, то сделается горечь и не будет целебного воздействия.

Как ещё можно ответить человеку, задавшему целую серию масштабных вопросов (задавшему их от отчаяния, справедливо, от невозможности жить, не получив на них ответа)? Вопросами, над разрешением которых трудились самые большие и оригинальные умы – от неотделённых от самого бытия досократиков до каких-нибудь нынешних спекулятивных реалистов, низведших разницу между духом и использованной туалетной бумагой до полного её, разницы, отсутствия.

Можно ответить и так, как ответил Павел Васильевич: притчей из жизни собутыльника, задавшись в завершении рассказа теми же вопросами, но уже вырастающими из тела самой истории и несущими в себе набухшие зёрна ответов. Лёгкими касательными линиями обозначить возможный горизонт, тающей пунктирной строкой наметить контуры, или, как в прошлом веке один сложный и грандиозный в своём исследовательском замахе шваб охарактеризовал всю свою философию: «попыткой обозначить подступы к подступам».

Вариантом ответа на фундаментальный вопрос сгодится и молчание – самая плотная форма высказывания, предоставляющая вопрошающему урок примирения с неразрешимостью, которое, по сути, и есть лучший ответ.

09.05.2020

Павел Крусанов:

Ложь – достояние антропогенеза, она сделала нас людьми. Ну, теми, кем сделала. Не следует ее недооценивать. Однако если говорить о лжи только в формате «люблю – не люблю» и «изменял – не изменял», как у нас отчего-то получается, это быстро наскучит. Нелепо о таких вещах рассуждать всерьёз – лучше сойти с дистанции. Известно же, что правда и ложь – подвижные и неустойчивые величины. Как пел Летов: «Я не настолько нищий, чтобы быть всегда лишь самим собой». Сегодня ты читаешь книгу запоем, а назавтра тебя после первой прочитанной страницы клонит в сон – да что там клонит, просто вырубает. Сегодня ты прёшься от Боуи, а назавтра тебя пробивает на SLADE, потому что они резко летят, пусть иногда и над свалкой. Вчера ты облизывался на лососину, а сегодня хочешь сырник со сметаной… Каждый день – новая правда. И ложь тоже, стало быть, новая. Не берём пограничные ситуации, когда повисаем над бездной. Ну да это прописи.

Или вот такая ситуация. Есть у меня друг, зовут его Сергей Коровин. Колоритная личность – кто его видел, объяснять не надо. Человек он открытый – душа нараспашку и сердце за поясом – поэтому истории, которые он рассказывает, не являются личной тайной и их можно передавать по эстафете дальше. Так вот, он мне однажды признался, что при встрече с каждой миловидной девицей, не говоря уже о красавице, тут же представляет её в постели: запрокинутая голова, растекшиеся на стороны груди, сбитое дыхание, закатывающиеся глаза, стоны, счастливое страдание на лице… При этом нельзя сказать, что он как-то по-особенному озабочен и похотлив – нет, видения возникают у него помимо воли, сами собой, вполне невинно, как бодрый знак приветствия представительницам противоположного пола, как галантный комплимент воображения. Ну и как он должен это объяснить своей госпоже хозяйке Ниночке? Правильно – или молчи, или отшутись.

13.05.2020

Ричард Семашков:

Продлили дни карантина, а значит, наш чат всё ещё имеет место быть. Пока что до конца мая, а там посмотрим.

Сегодня я развлекаю себя джазом и соулом.

Написал колонку про Стиви Уандера, которому сегодня исполнилось 70. Заодно послушал парочку его альбомов. Также сегодня день смерти (умер из-за наркотиков в раннем возрасте) восхитительного трубача Чета Бейкера – его песни тоже покрутил – он мой любимчик. В данную минуту у меня играет первый концептуальный соул-альбом Марвина Гэя. Совершенно гениальный музыкант, погибший во время семейной ссоры от руки отца за день до своего 45-летия. А Стиви всех пережил.

Настроение соответствует музыке – светлое, но самую малость грустное.

На подоконнике лежит книга Виктора Топорова «Двойное дно», именно её я продолжу читать, когда закончу это письмо.

Сын макает одуванчик (который сорвал во время прогулки во дворе) в стакан с водой, а затем его стеблем помечает лежащую на столе салфетку. Рисование водой.

Также с радостью сообщаю вам, что почти готов сырный суп в исполнении Ирины.

Сын всё-таки опрокинул стакан с водой, за что был нежно поруган мамой. Думаю, что и мне пора закругляться.

А вы как проводите время?

13.05.2020

Павел Крусанов:

Приятное дело – просто перечислять события.

Вчера сдал по службе редактуру – путеводитель по Ленинградской области Иконникова-Галицкого. Занятная штука – Анджей[12] объездил с археологическими и фольклорными экспедициями всю область вдоль и поперёк и хорошо об этом рассказывает. Особенно про остатки барских усадеб и про деревянную архитектуру по Свири и Прионежью. Я тоже все эти места объездил в свое время, читал и вспоминал – картинки в глазах оживали. Жалко, не рассказывает автор подробно о фресках Троицкого собора в Александро-Свирском монастыре. Там через всю стену – змей, извивается, гадина, а на теле его изображены смертные грехи. Очень необычная роспись. Запоминается с первого предъявления.

А сегодня решил день посвятить кулинарным штудиям – сварил пшенную кашу (теперь кастрюля томится, завернутая в одеяло), а сейчас в тазу размораживается кролик – буду его тушить с копченой грудинкой.

Завтра – снова на работу. Книжные магазины закрыты, но издательства, придушенные двухмесячным отсутствием оборотных средств, ещё трепыхаются.

16.05.2020

Александр Пелевин:

Готовлю еду. Много еды!

Изготовил восхитительный плов с нутом, с бараниной, на курдюке – все как надо. Плов регулярно провоцирует огромное количество споров. Особенно часто можно услышать, как кто-нибудь с видом знатока утверждает: «Не положили баранье яйцо, жир полярной совы и кровь носорога? Это не настоящий плов! Вот дядя Мулло готовил…» Бред это все. Плов – блюдо, требующее не столько соблюдения канона, сколько знания технологии. Как и почти любая народная кухня. В каждом ауле условный дядя Мулло делал плов иначе, чем условный дядя Карамулло, и тем не менее это был плов. Есть тысячи вариаций плова с разными ингредиентами и канонами, но основная технология – одна.

Точно так же – с борщом, да и с любой другой национальной кухней, если не брать кухню высокую, все эти дефлопе с крутонами. Борщ обычно готовлю на плотном говяжьем бульоне, варю его минимум четыре часа, придавая ему также вкус и цвет обожженными овощами. Также изготовил блюдо, провоцирующее неизменные споры между литовцами, латышами и белорусами – холодный борщ, он же аукстазупа, он же шалтибарщай, он же холодник, он же одна из тысяч вариаций русского свекольника. А это всего лишь огурец, зелень, свекла и кефир, разбавленный водой. Незаменимо с похмелья. Люди, спорящие о национальной кухне, часто забывают, что кухня – в первую очередь технология, и уже потом – традиции. Задача сделать не «как у бабушки», а сделать так, чтобы это было охрененно вкусно, используя имеющуюся технологию. Как это назвать и к какой национальности отнести – дело десятое.

О, как неистово горят граждане одной там соседней республики от фразы «русский борщ»!

21.05.2020

Валерий Айрапетян:

Снился писатель М., который решил покончить с собой и завещал свои органы какой-то клинике, а я бежал по странному тоннелю, похожему на вымощенное бетоном русло реки, в надежде найти его и отговорить от этой затеи.

Традиции, царившие в этом сне, были абсолютно несопоставимы с намерениями М.… В том смысле, что такой конец имел катастрофические последствия для коллектива, общины, рода и т. д.

Нашёл писателя М. в боковом отсеке этого странного тоннеля и, задыхаясь, принялся отговаривать от суицида и странного завещания. С какой-то стати я сообщил, что писатель А. собирается стать отцом в четвёртый раз, мол, глянь какой молодец, талантливый человек и множит жизнь, а ты, имея хорошую жизнь и многая таланты, губишь и то и другое.

На этот мой аргумент, призванный перевесить чашу весов в пользу жизни, писатель М. принялся меня убеждать в необходимости отговорить писателя А. от попыток заделаться отцом в четвёртый раз. М. был так убедителен, что его намерение покончить с собой и завещать органы клинике показались мне сущими пустяками в сравнении с желанием А. стать многодетным отцом. Доводы М. совершенно меня оглушили. Мы с М. бежим к отсеку, в котором ютится со всем семейством А., с твёрдым намерением отговорить А. от пагубного зова инстинкта размножения.

М. прихватил с собой большой топор – видимо, для пущей убедительности: если вдруг инстинкт размножения А. вступит в борьбу с инстинктом самосохранения, то занесённый над умной головой А. топор М. охладит первый инстинкт, а второй, напротив, приведёт в боевую горячность. Всегда, правда, следует учитывать вариант, что А. может вскочить, точно разжатая пружина, разорвать на себе одежды и воскликнуть: «размножение или смерть!», но во сне вроде бы такой сценарий не вырисовывался.

Проснулся в пять утра, так и не добежав с М. до А., и долго глядел в стену; потом устал глядеть, повернулся на бок, вообразил морские волны и уснул.

Встал в десятом часу. Приготовил яичницу на курдюке. Любой надолго уходящий в горы, будь то чабан или охотник, подтвердит, что сытнее завтрака не существует. Заряжает на шесть-восемь часов ходьбы по пересечённой местности. За две минуты до готовки обсыпал блюдо мелконарезанной зеленью – кинзой и укропом. Приправил сванской солью. Зелёная ароматная подушка на жёлтом – это красиво. Как бы сказал мой дед Сергей – «это хорошо, это правильно».

Александр прав, когда говорит, что в основе любой кухни, любого блюда, лежит технология приготовления. Что, владея технологией, можно не вестись на условный «жир полярной совы». Без технологии, понятное дело, даже человека толком не зачать, что уж о плове говорить. Как очевидно и то, что готовка – это не только технология, но ещё и нечто сокрытое, личное, так и хочется воспользоваться дурацким словом «магия», но магия – это тоже технология, только сакральная, только для посвящённых. А тут, как ни крути, и характер, и темперамент человека накладывают отпечаток. Ну не может серый, скучный, вялый человек готовить яркие, сочные, дурманящие ароматом блюда. Раздай технологию приготовления дюжине поваров, и получишь на выходе дюжину разных блюд. Знал женщину, которая готовила, строжайше придерживаясь рецептуры. Взвешивала на весах массу основного продукта и специй, мерными стаканами отмеряла количество воды и на выходе получала какую-то несъедобную субстанцию. Любое блюдо, приготовленное ею, было ужасно невкусно, бесцветно. Торжествовала математика, но не азарт, страсть, выдумка. Стряпня любит быстрые руки, задор и смех, а не весы и рецепты.

Вот, например, не раз уже упомянутый Павлом Васильевичем Сергей Иванович Коровин, слывущий великим кулинаром. Так это сразу видно, что человек любит готовку и готовка любит человека: по широте натуры, по раблезианской фактуре, голосу, жестам, смеху. Такой, когда готовит, то причмокивает да приговаривает, колдует, шутит, травит байки. Не наблюдал никогда, как Сергей Иванович кашеварит, но рискну предположить, что как-то так.

Кстати (когда это будет возможно), неплохо было бы собраться на плов в исполнении Александра. За жир полярной совы и кровь носорога ничего не скажу, а бараньи яйца попробую раздобыть, пошлём потом фотографию дяде Мулло в Фергану.

Из пандемического. Сын пациента (тот самый, который боялся заразиться через бутылку водки и просил отца наливать ему), запершись с женой и дочерью на даче, продолжает неистовствовать по поводу вируса. Довёл себя до полного изнеможения. Вчера застал свою пятилетнюю дочь переговаривающейся через забор с соседской девочкой. Схватил дочку за запястья и на вытянутых руках доставил в дом. Крикнул жену. Сняли с ребёнка одежду, бросили в стиральную машину. Девочку вымыли с головой под душем, а после протёрли всю хлоргексидином. Теперь сын пациента тревожится – вдруг пара вирусинок слетела с одежды и, повиснув в воздухе, дожидается удобного момента для нападения. Сидит на даче и строчит отцу послания в мессенджере, полные упрёка, что, мол, отец, как же ты несерьёзно относишься к проблеме, а надо бы как я, сын твой. И под сообщением досылает ссылки на триста ресурсов, в которых гибель половины человечества от вируса рассматривается, в общем-то, как уже свершившийся факт.

21.05.2020

Герман Садулаев:

Вообще я обычно очень люблю готовить. Хотя и вегетарианец. Это не значит, что я не люблю вкусно есть. Очень люблю. Вкусно. И много. И вкуснее меня для меня никто не готовит. Еда – это если не главный смысл жизни, то где-то очень рядом.

Но по рецептам готовить не умею. Только по вдохновению. Примерно понимаешь технологию, а там дальше интуиция. Что-то отмерять – фи. Пробовать тоже нельзя.

А сейчас не готовлю. Апатия.

Хлопья молоком залью. Хачапури куплю. На хлеб сыр положу ломтиком. Как-то так. Вообще не хочется готовить.

Холодный тоскливый май.

21.05.2020

Павел Крусанов:

Когда Сергей Иванович колдует у плиты, он не то что байки травит, он с кастрюлькой разговаривает, интересуется здоровьем шкурки от бекона, рассказывает сванской соли тайну её рождения, делает выговор прихватке, шепчется с лимоном. Если на музыку положить – готовая опера. Жаль, после застолья заветных слов уже не вспомнить.

21.05.2020

Александр Пелевин:

Хочу вновь наглейшим образом воспользоваться этим чатом как возможностью спросить мнения у более опытных коллег.

Ни в первой, ни во второй, ни в третьей книжке принципиально не употреблял русского народного мата, даже в тех небольших ситуациях, когда он был бы в тему. При том, что обсценную лексику в жизни и в интернете употребляю только так и обожаю всякую чудовищную похабщину. А вот в книгах – нет. Даже не знаю почему – и дело не в стеснении, а, наверное, в каком-то вызове: мол, смотри, современная литература без мата!

А вот в книге, которую пишу сейчас, во многих ситуациях мат не то что уместен, а прямо-таки просится. Действующие лица – вполне себе простые русские люди, попадающие в ситуации, когда невозможно сказать «черт, какая неприятная хрень!», а обозначить ситуацию можно исключительно словом «пиздец». И логично, что если использовать всяческие эвфемизмы – получится чудовищная и запредельная пошлость.

Мучительно раздумываю, изменить ли своей традиции. Наверное, изменю.

22.05.2020

Павел Крусанов:

Мат – это такая приправа в языковой кухне, которая годится не для всякого блюда. Что хорошо для ухи, то не пойдёт для пирожного. Смысл использования этой приправы в том, чтобы она передавала свои свойства конечному изделию, а не теряла их. Скажем, как жгучий перец. Нельзя питаться только им. Когда я слышу на улице речь гимназистов, изъясняющихся чистым матом, мне становится жалко мат – он истощает свою силу, он больше не оскорбляет, он эмоционально обесцвечивается. Соль перестаёт быть солёной, жгучий перец больше не жжёт. Отсюда и пляшем.

А вообще я не представляю себе литературную сцену, где нельзя было бы обойтись без мата. Художественная правда не имеет никакого отношения к правде жизни. Купцы и нищие актёры Островского говорят такой живой и художественно подлинной речью, что «жизненный» мат её только опошлит. А не наоборот.

22.05.2020

Александр Пелевин:

Согласен с Павлом насчет того, что художественная правда не равна правде жизни; более того, далеко не вся правда стоит того, чтобы отображать ее с фотографической точностью. Грубо говоря, если я захочу узнать всю правду жизни, я выйду на улицу или взгляну в окно, пожалуй, и хватит, ну ее, такую правду.

Но с другой стороны: ведь именно благодаря точным художественным деталям, фотографическому порой отображению каких-то моментов, которые делают происходящее живее и правдивее, текст становится интереснее читать. Тут, конечно, дело не только и не столько в мате и даже не только в «правде жизни», это о мастерстве в целом.

Еще, что сейчас немного беспокоит в вопросе использования мата – какое-то необъяснимое подспудное ощущение, что мат в книге лишает ее «заявки на вечность». Вот тут даже не совсем могу объяснить, что имею в виду: такой текст не перестает быть хорошим, напротив, что-то и приобретает – но мгновенно вылетает из какой-то вот этакой сферы, где живет Вечное. Наверное, я неправ. Да и нам ли метить в вечность, это уже, конечно, голос тщеславия.

24.05.2020

Валерий Айрапетян:

Александр, конечно, мастер раздачи степеней опыта. Так и хочется надеть судейскую мантию и огласить приговор (выразить мнение).

Опыт – штука о двух концах, и – как и большинство из превозносимого – ловушка. С одной стороны – натоптал себе безопасную тропку и идёшь, расслабленный такой и уверенный, а с другой – привыкаешь к этой расслабленности, и новых троп не осваиваешь, и новых видов не наблюдаешь. Оглаживаешь себя привычным способом, полагая, что это и есть любовь.

Прямого совета-ответа никто, думаю, не даст. Более того, позволю себе предположить, вы путаете, как это нынче модно говорить, тёплое с мягким. В том смысле, что вопрос об использовании мата в художественном произведении не имеет отношения к опыту, а скорее является отражением авторского стиля, подхода, метода, эстетики и т. д. Всего другого, но не опыта.

Окажись в этом чате покойный телом, но вечный духом Лимонов, тоже, позвольте заметить, многоопытный писатель, он бы, наверное, возразил многоопытному Павлу Васильевичу, а вам бы дал совет не просить ни у кого советов.

И тоже был бы прав. Потому как убери или замени сцену с негром или две последние фразы из романа про Эдичку, как вся конструкция пойдёт ходуном. Ну вот такой вот роман.

А ведь сам Бродский (тот ещё ревнивец и «киллер» советских талантов, посягавших на Америку) заявлял Лимонову нечто подобное:

«Эдик, тут такого уже много понаписано, тут это не пойдёт…» Но пошло-поехало и в Америке, и во Франции, а в позднем СССР вообще под миллион продали. Пришёл, как говорится, за советом к великому поэту… Хорошо, что не послушался.

Быков, тот, который Дмитрий Львович, участвуй в этом чате, и вовсе прочитал бы богатую фактологией, датами, цитатами, доказательствами, ДНК-анализами и прочими справками лекцию о мате в литературе на четыре печатных листа, весь тон которой был бы пронизан несложным месседжем, призванным убедить присутствующих в их умственной неполноценности, в собственной гениальности и неукоснительной правоте. После чего, гордо дрогнув не терпящими возражения щеками, эти десять пудов чистейшего ума самоизолировались бы на своём внутреннем Парнасе, оставив нас дотлевать на углях стыда у самых у подножий.

Вы сам себе главный кулинар и шеф-повар, эта кухня ваша, и никто в этом вопросе ничего дельного вам не посоветует. Повар-веган повару-чукче, как и повар-чукча повару-марокканцу – не учитель. У каждого своё отношение к мясу.

Совет могу дать вот какой: свежее мясо для шашлыка не стоит мариновать в уксусе. Это почти всегда вредит вкусу.

Мат в устах героя – личное дело сочинителя. Ему и держать ответ.

24.05.2020

Валерий Айрапетян:

Вот дела, а Бродскому сегодня 80 лет. Надо же. А я его тут «киллером», «ревнивцем»…

«Подумаешь, тоже мне, покойника не уважил!» – захихикал бы, наверное, Лимонов – автор лучших воспоминаний об Иосифе Александровиче.

Каким-то чудом в нашем домике на окраине дремучего, всеми забытого села, оказался первый, в чёрной обложке, том двухтомника поэта, минского издательства «Эридан». Мне четырнадцать, я только-только приобщаюсь к регулярному чтению, а тут сразу – Бродский. Тогда ещё живой. И влюбил ведь в себя сразу, в свою музыку, в этот совершенный холодный узор умной, но остывающей души. А с каким упоением читал себе под нос заученные его стихи, когда, например, пропалывал огород или окучивал картофель. Пышная природа чернозёмного юга, жирная, густо пахнущая земля, жара и эти чудесным образом инкрустированные самим волшебством льдинки слов, выпадающие из моего рта.

Чистое счастье.

25.05.2020

Александр Пелевин:

Уксус во многих случаях – вообще читерство, зачастую портящее вкус блюда. Когда надо уравновесить вкусовые компоненты кислинкой, чаще всего вспоминают об уксусе, игнорируя оттенки и полутона этой кислоты: в итоге, помимо того, что он иногда портит вкус, он еще и размывает все это волшебное вкусовое разнообразие. Мясо для шашлыка мариную в красном вине с добавлением минералки, соли, перца, зиры и лука. Как раз сегодня замариновал и изготовил с дорогими товарищами в лесу близ Токсово.

А неделю назад там же немного учился верховой езде. До этого единственный раз садился на коня пять лет назад, естественно, ничему не научился и забыл даже эти жалкие азы. Чертовски понравилось, конечно. Первый раз на рыси – это восторг и страх, адреналин, ветки по лицу, дурацкая растерянность, попытки обуздать эту огромную силищу под тобой. Лошадь нужно подчинять. Лошадь будет испытывать тебя: а должна ли я вообще тебя, двуногое, слушать? И тебе надо показать ей, что да, должна. И обуздать тебе надо не столько лошадь, сколько себя, свою неуверенность и страх. И учишься ты управлять не только лошадью, а собой: узнаешь свое тело, учишься контролировать его. Это невероятно круто и поначалу очень сложно.

Даже более-менее нормально сидеть на лошади я научился только спустя часа два, но это не спасло на рыси, когда тебя подбрасывает вверх и надо пытаться войти в ритм. Научиться этому – вопрос практики.

А потом, когда у тебя начинает получаться, ты испытываешь невероятный восторг от того, что эта огромная гора мышц слушается тебя и понимает, что тебе надо.

Только что узнал, что умер цирковой артист Тамерлан Нугзаров, известный по конному спектаклю «Горская легенда о любви», народный артист РСФСР, лауреат практически всех цирковых премий. На манеже он был просто богом, он был невероятно крутым наездником, повелителем коней; достаточно посмотреть хотя бы в видеозаписи, какой нереальной энергией и силищей он обладал. Довелось пообщаться с ним лично в 2015 году. Есть люди, их очень мало, удивительные люди, которые вдохновляют и заряжают энергией. Вот он был из таких.

25.05.2020

Ричард Семашков:

Товарищи, уже во второй раз письмо Германа отправляется в спам (по необъяснимым причинам). Поэтому иногда проверяйте этот самый спам. Ну а мы с Валерой будем также бдить и пересылать вам его письма, если что.

25.05.2020

Герман Садулаев:

Пару лет назад в Узунже, Крым, я попытался сесть на лошадь. У меня ничего совсем не получилось. Лошадь принципиально отказалась работать с таким тяжёлым весом. Лошадь знала, что есть другие варианты: покатать ребёнка или анорексичную девушку.

Однако я многое про себя понял. Понял, что я не понимаю собственного тела. Не ощущаю его во времени и пространстве. Не чувствую в силовых линиях гравитации. Понял, что я не способен руководить другими телами. Понял, почему женщины со мной никогда не испытывают оргазма – это то же самое. Понял, что я не способен на глубокий физический симбиоз, например на долгую и счастливую семейную жизнь. Что я очень замкнут в себе и одновременно разомкнут с миром. Я не люблю, чтобы ко мне прикасались, и сам прикасаться не люблю. Ну это я понял ещё раньше, когда Валерий обнаружил, что я отношусь к тем 3 % человеческой популяции, которым не помогает массаж.

А лошадь стала для меня символом позора и краха всякой надежды быть в этом мире приличным человеком.

Иногда я думаю о том, что всё могло быть иначе, если бы я рос в семье кочевников или казаков в былые, конные времена. Меня бы учили с самого детства. И мне пришлось бы либо умереть, либо преодолеть свой страх и научиться быть вместе с лошадью, пока моё собственное тело ещё не стало грубым и непластичным. Тогда, возможно, я заодно научился бы и соприкасаться с миром, с другими людьми или даже с женщинами.

Может быть, стоит сделать верховую езду обязательным уроком в средней общеобразовательной школе.

Это сохранит нам семьи и сделает женщин счастливее.

Когда я стану диктатором, об этом будет один из первых моих декретов.

25.05.2020

Павел Крусанов:

А у меня Герман в спам не улетает – человеку, владеющему ключами к семейному и женскому счастью, там не место. Ему место на гребне – горы, волны или лошадиного хребта. Я тоже любил всех гражданок и граждан России, как подрастающих, так и уже усопших – и не просто любил, а любил больше всех и лучше всех знал, как именно надо их любить. На этом основании я правомочно метил в верховные правители России. Однако теперь мне кажется, что просто любить всех гражданок и граждан, как подрастающих, так и уже усопших, лучше кого бы то ни было – мало, надо ещё уметь чесать их за ушком и кормить грудью или своей кровью, как пеликан, а с этим у меня не очень, поэтому я понизил планку. Теперь я согласен сидеть в псковских лесах и любить всех гражданок и граждан лучше всех издали, без претензий на трон и живое касание. Ну в крайнем случае готов стать наместником какой-нибудь солнечной сатрапии.

28.05.2020

Александр Пелевин:

Сейчас листал свой паблик со стихами, дошел до 2016 года и вспомнил, что был целый огромный пласт текстов, посвященных одной Очень Печальной Любви. Наверное, это было вообще самое личное и сокровенное, что писал когда-либо в стихах, это была просто абсолютно голая озлобленная любовь, что-то совсем дикое даже для меня самого.

Все эти тексты пару лет назад я удалил отовсюду: из паблика, из других соцсетей, с компьютера, из черновиков. Не знаю уж, может, и осталось что-нибудь где-нибудь.

Чувства скоротечны, а стихи, их отображающие, можно воспринимать как тибетскую мандалу: ты долго рисуешь ее разноцветным песком, любуешься, а затем проводишь ритуал уничтожения. И, уничтожая созданную тобой красоту, понимаешь что-то… Что-то, что, наверное, и есть сама Реальность в ее жестоком и прекрасном величии.

Кстати, удалив эти тексты, наконец-то окончательно перестал страдать по той женщине. Вот она, сила ритуала. То, что делает тебе больно, стоит выдрать изнутри и похоронить.

02.06.2020

Ричард Семашков:

Уже как две недели пытаюсь заниматься спортом. До армии я делал это постоянно: кикбоксинг, большой теннис, плавание, каратэ, футбол, борьба. С таким арсеналом армия прошла легче, чем могла бы. Затем на этих ресурсах я прожил следующие восемь лет.

Теперь пытаюсь вернуться в строй на компромиссных условиях.

Помогает мне в этом деле мой друг Ринат – донбасский ополченец и по совместительству двукратный чемпион Украины по боксу.

Сначала мы бегаем вдоль Крюкова канала, затем разминка, отработка ударов и лёгкие спарринги по боксу. После комплекс упражнений с гирей (я пока начал с шестнадцатикилограммовой).

Труднее всего даётся бег. Это и не бег даже – это исповедь.

Я прошу прощения за весь выпитый алкоголь и все выкуренные сигареты и чем дольше бегу, тем сильнее за всё это каюсь. Бегу я молча, тяжело дыша, и мне стыдно даже за своё сквернословие, мне кажется, что, если бы я меньше матерился, то и бежал бы легче.

Бег мне показывает, кто я и до чего я довёл свой организм. Бег говорит мне: «Ты мягкотелый мудень!»

Тренировки идут через день, но иногда реже, поскольку алкогольное похмелье тяжело сочетается с физическими упражнениями.

Довольно непросто менять «и» на «о» – спирт на спорт.

10.06.2020

Александр Пелевин:

Замолк наш чатик, немного оживлю новым вопросом: а как спать?

Серьезно, режим сбился ко всем чертям, не могу уснуть раньше четырех утра, но хоть просыпаюсь часов в 11–12. Не то чтобы я жаловался, но…

В последнее время запоем смотрю британский сериал «Доктор Кто». Обычно его смотрят лет в 16, а я начал в 31 и, знаете, не жалею совершенно. Замечательный, приятный, очень теплый сериал, в котором периодически мелькают реально офигенно интересные идеи. Нежно влюбился в Розу Тайлер, спутницу главного героя, и натурально плакал слезами на моменте, когда она (спойлер). Причем этот момент настолько потряс – хотя, казалось бы, простая история для подростков! – что я целую ночь переживал и много думал.

Что вы сейчас смотрите, друзья? Какое кино вам запомнилось?

10.06.2020

Ричард Семашков:

Понимаю, что самоизоляция сходит на нет и писатели наши всё меньше вспоминают про наш чат, но тем не менее, мне кажется, что нам ещё рано его забрасывать.

Что касается меня, то я всегда очень много смотрел фильмов. Мне нравится разное кино: от европейского артхауса или советских нетленок до каких-нибудь американских популярных картин.

Также с некоторых пор я открыл для себя мир сериалов и могу составить огромный список самых разнообразных многосериек. Забавно, только что закончил писать колонку про хорошие мини-сериалы 2019–2020 годов, а затем увидел твоё, Саша, письмо.

Читаю я в основном в течение дня, а вот каждый вечер провожу у экрана – помогает расслабиться, время убить, а затем заснуть.

Позавчера случайно в обед посмотрел у себя на кухне фильм «Любимая женщина механика Гаврилова» и в конце фильма, когда герой Шакурова подходит к Гурченко, прослезился. А ещё недавно увидел отрывок из «Судьбы человека», и опять пришлось снять очки, в которых я смотрю фильмы или читаю.

«Маяк», «Маленькие женщины», «Неогранённые драгоценности», «Джентльмены», «Брачная история», «Ржавчина и кость», «Паразиты», «Однажды в Голливуде» – вот что можно хоть как-то выделить из того, что я посмотрел в последнее время. В прошлом месяце посмотрел сразу три фильма Алексея Германа (в день по фильму), которые до этого видел лишь кусками: «Проверка на дорогах», «Двадцать дней без войны», «Мой друг Иван Лапшин». Сильные вещи – все три понравились, однако всё равно Герман совсем не мой режиссёр, чисто на эмоциональном уровне. Из последних сериалов я бы отметил: итальянский «НольНольНоль» – про ветхозаветные отношения внутри итальянских семей на фоне торговли кокаином; американскую «Меломанку» – про очаровательную хозяйку винилового магазина; британские «Дублинские убийства» – про то, как пара следователей бродят в дублинском лесу в поиске улик. В прошлом году вышел российский сериал «Шторм» режиссёра Бориса Хлебникова, и он, наверное, пока лучший отечественный сериал за последние лет пять.

Многие говорят, мол, у них нет столько времени, чтобы всё это смотреть, работа всё отнимает и так далее.

И говорят это с такой интонацией, типа, какие они молодцы по сравнению с нами – лентяями.

А у меня есть время, и плевать я хотел на их занятость. Я рад, что больше не работаю по восемь-десять часов в день, пять дней в неделю, занимаясь одним и тем же, чтобы заработать жалкие тысчонки, пока кто-то сверху выбирает себе в каталоге двадцать седьмой автомобиль.

Помню, я работал на заводе ритуальных услуг, и даже в те дни мне всегда хватало сил на один фильм перед сном – я брал двд лучших фильмов с Мелом Гибсоном, Кевином Костнером или Шоном Коннери и смотрел их по очереди один за одним. Сейчас же у меня ещё больше сил и времени и мне не жалко отдать их цветным картинкам на экране.

Сериалы гораздо интереснее смотреть, чем работать, к тому же они помогают заснуть.

14.06.2020

Валерий Айрапетян:

Первая основательная бессонница, так, чтоб до утра не сомкнуть глаз, случилась со мной в пять лет. Отчётливо помню детали того вечера и свою ночную рефлексию на невозможность уснуть.

Гостили у бабушки, маминой мамы, в Арменикенде (район Баку, переводится как «армянская деревня»; сейчас, по понятным причинам, именуется иначе).

Собралось много гостей, пир горой, нам – детям – тоже весело. К полуночи я только-только разошёлся в играх, прыжках, догонялках, кидалках, а тут – пора спать. Двор был двухуровневым, и детей уложили в нижних комнатах, расстелив на полу. В этом доме подавали ко сну хрустящее, белое, накрахмаленное, выглаженное постельное белье, йорханы (широкие пухово-перьевые одеяла) и огромные подушки, любовью к которым я так и не проникся.

Среди гостей был какой-то дальний родственник из деревенских. Смуглый, жилистый, небритый, неопределённого возраста, лет, наверное, пятидесяти или около того. Дети плохо (или напротив очень хорошо) ранжируют по возрасту: взрослым, в самом расцвете, мне тогда казался человек пятнадцати-семнадцати лет; всё, что шло после двадцатипятилетнего рубежа – имело отношение к градациям старости, вариациям дожития, скорбной шкале увядания, но никак не к полноценной жизни.

Родственнику этому постелили в нижнем дворе, в той же комнате, что и нам. Перед сном нас – детей – выкупали, а он, гость-селянин, несмотря на жару, долгую дорогу, весь вечер гулявший по двору шашлычный дым, лёг немытым. Это обстоятельство меня тогда поразило. Потому что мой отец, мало того, что не курил, не выпивал, не выносил застолий, не чтил воровской закон и не уважал воров, не травил скабрёзных анекдотов, стоя в кругу хихикающих мужичков, в общем, никак не соответствовал арменикендской мужской среде, – так ещё постоянно мыл руки с мылом и дважды в день принимал душ. И никогда бы не лёг спать немытым, тем более при наличии исправного душа.

Лежал я и думал о том, что, наверное, ночной пот селянина размывает сейчас въевшуюся в кожу грязь, и та мутными струйками стекает на белоснежное постельное белье. И ещё этот гость имел густой собственный запах: словно в горку свежемолотого чёрного перца подлили немного столового уксуса, обдали древесным дымком, и в самом хвосте этого букета уложили пару кусочков сыра с плесенью. Натыкался потом на этот запах довольно часто, особенно когда шабашил на стройках; в нём много всего понамешано: и витиеватая история Востока, и житейская неустроенность, и нелюбовь к чтению, и неумение подойти к женщине, и устойчивость к долгому изнуряющему труду, и утраченная способность мечтать.

Чтобы отвлечься от грязных струек и вставшего в душной комнате амбре, стал планировать утренние занятия. А там, после утра, поджидал бесконечно долгий, залитый солнцем день, и кто знает, может, даже свезут нас на пляж, и тогда счастье нового дня утроится, удесятерится! Под это счастливое планирование, под учащённый сердечный бой, встретил рассвет.

Подобная раскадровка грядущего дня, с радостным тарахтением в груди, с какой-то патологической бодростью во всём теле, редко да метко будет накрывать меня ночами, лишая сна. Без видимых на то причин. Вроде устал и хочешь спать, ложишься в постель, вплываешь уже в сон, и вдруг накатывает волна радости, да какая там волна, целое цунами радости обрушивается – и понеслась!

Но радость эта и не радость вовсе, а её аналог, симулякр, витрина, пластиковая копия. Это возбуждённое трепыхание в грудной клетке лишено той заботливой мягкости, округлости, того эфирного тепла, которые сопровождают весь спектр светлых человеческих чувств – от облачка лёгкой грусти до пламени жертвенной любви. Проносятся табуном мысли, образы, воспоминания, предположения, яркие клипы по причудливым сценариям; из неведомых щелей подсознания лезут целые страницы текста, едва успеваешь запоминать понравившиеся кусочки.

В школьные годы и в студенчестве этот незваный бодряк веселил меня: бессонная ночь никак не сказывалась на продуктивности дня и самочувствии. Годы спустя ночной дофаминовый приход стал подбешивать, особенно накануне тяжёлого трудового дня. После прочтения эссе философа Ильина о бессоннице («Книга раздумий и тихих созерцаний») стал много спокойнее относиться к ней: стараюсь не злиться, не считаю часы до будильника, не заставляю себя уснуть (самое бесполезное занятие, но прибегал и к этой никчёмной методе). Сейчас, если непрошенная гостья и навещает ночами, то неспешно встаю, выпиваю стакан воды или молока, читаю. Спустя пару часов энергия бодряка иссякает, и если начинает клонить в сон, то ложусь и досыпаю остаток времени.

Сон, конечно, вор жизни, но вор парадоксальный: после того как хорошенько тебя обкрадёт, сразу становится легче и радостнее жить.

26.06.2020

Александр Пелевин:

Недавно открыл наконец купальный сезон в Токсово и чудесно поплавал, не посмотрев перед этим прогноз погоды. Когда пошел дождь, даже успел пожарить шашлык. Под дождем. С банкой пивка в руке. Давно не чувствовал себя таким идиотом.

А потом пришлось резко сниматься, потому что дождь усилился и превратился в настоящий ливень, гремел гром, сверкали молнии, и нам с товарищами пришлось идти полчаса до станции, преодолевая стихию; и, в общем-то, действительно было что преодолевать.

Давно не попадал прямо в эпицентр грозы, чтобы гром оглушал, чтобы бьющие где-то совсем рядом молнии ослепляли, а дождь лил как из ведра в самом прямом смысле. Электричку отменили. Добираться пришлось на маршрутке до Девяткино. Никогда я так не рад был увидеть Девяткино. До этого был там два раза, и то один раз – потому что уснул пьяный в метро.

Зато разгул стихии, первобытное восхищение силой природы, смотришь на все это, мокрый до нитки, и радуешься, как дурак.

Очень хочется на море, в теплый русский Крым, пить белое винцо на берегу, греть жопку на гальке и ужинать жареными рапанами в сливочном соусе. Для всего этого хочется еще и денег.

Также, дорогие друзья, пришло время поздравить вас с победой абсолютного похуизма над коронавирусом.

30.06.2020

Герман Садулаев:

Мы открыли купание в водах Ладоги. Однако это не обычная Ладога. Обычная Ладога холодная. А я знаю тайное место. Туда невозможно проехать на машине. И даже пешком не дойти. Это берег Ладоги за каналом. Через канал мостов нет. Нужно переплыть канал на лодке. Пройти пешком узкий перешеек между каналом и озером, перетащив лодку на руках. И внезапно вы оказываетесь в Таиланде.

Я называл это «плавни», помню, читал что-то про «плавни» в детской книжке. Но недавно услышал, что местные называют это «травянка». В общем, это мелководье, поросшее тростником, но с исторически прореженным руслом и озерцами. Вода настолько тёплая, что хочется плакать.

В травянке живут щуки, но они добрые, на редких туристов не нападают. Нападают только на рыбаков: прокусывают им резиновые лодки. Рыбаки злятся, но не тонут: глубина всего-то по грудь.

Несколько лет назад я оказался там впервые. И всего один раз. И несколько лет я мечтал снова попасть в эту сказку.

И вот солнечная погода встала на несколько дней, и мы пошли.

За три рейса переправились через канал. Перешли узкую полоску земли. Потом по тёплой воде, таща за собой лодку, в которой сидели маленькая дочь и жена, но потом жена из лодки выпала и пошла по воде. Сначала по колено, потом по пояс. Вышли в озерцо. Под ногами мягкий песок, но иногда камни: надо смотреть. Вода прозрачная. Порой большая рыба как тень проскользнёт и скроется в зарослях. Ух, накупались!

Туча набежала, и вроде бы захотел пойти дождик. Но я вытащил загодя приготовленного жёлтого цыплёнка, свернул ему голову на краю озерца, принёс цыплячью кровь в жертву духам, и туча ушла куда-то на Токсово. Солнышко снова ярко засияло на небе.

Вдоволь наплескавшись, усталые и довольные, мы пересекли канал в обратную сторону и вернулись на дачу.

01.07.2020

Ричард Семашков:

Выходит, что Герман с помощью своего «цыплячьего» обряда послал тучу в сторону места, где обычно купается Саша Пелевин и работает Валера Айрапетян. Какой циничный и тонкий привет товарищам по чату!

Я же в свою очередь уже раз десять ездил (бывало, даже ходил) купаться на Крестовский остров.

Народу там обычно немало, зато вода глубокая, пляж песчаный, красивый вид на КАДовский мост и есть понтоны, с которых можно прыгать.

Люди играют в волейбол и настольный теннис, бройлерные качки висят на турниках и брусьях, а девушки хвастаются ногами. Отовсюду звучит смех и музыка.

По атмосфере схоже с каким-нибудь пляжем в Калифорнии.

Однажды, приехав вечером на почти пустой пляж, я понял, что мне срочно нужно по делам. По большим делам. Все вещи я оставил на берегу и в плавках и с телефоном пошёл искать место, где я смогу решить эти дела.

Ближайший туалет был закрыт, а хоть сколько-нибудь тихого места и какой-нибудь бумаги не находилось. Тогда я побежал в глубь парка, который находился неподалеку от пляжа, и буквально на ощупь обнаружил парковую уборную. Времени оставалось совсем немного.

Оказалось, что уборная эта платная (вход 30 рублей), но электронных переводов она не принимает. Немолодая женщина не хотела входить в моё положение и на все мои слёзные обещания занести деньги отвечала одно: «Все вы так говорите». Моё предложение закинуть ей деньги на телефон в тройном размере тоже не возымело действия.

Я переминался с ноги на ногу, делая ей разнообразные комплименты в надежде хоть немного растопить её ледяное сердце, но она просто отвернула от меня голову и молча сидела.

Я говорил, что я не такой, как все. Кричал, что у меня, кроме плавок и честного слова, с собой ничего нет, но я с радостью отдам ей и то и другое, если это поможет пройти мне в комнату, которая мне сейчас необходима.

Не помню, на какой фразе она сдалась, но я надолго запомню её тихое: «Иди, блять, уже».

Когда на следующий день я занёс ей тридцать рублей, она внимательно посмотрела на меня и сказала: «Такое со мной впервые».

Ох, а со мной, к сожалению, нет.

02.07.2020

Павел Крусанов:

Привет из псковских лесов. С водными процедурами здесь всё в порядке было до вчерашнего дня. Всю прошлую неделю – 28–32 градуса по Цельсию. Под домом в тридцати метрах – река, пусть не глубокая, по грудь, но своя, и главное – рядом. Лежишь в камушках, как тюлень, под склонёнными ивами, в водяных вьюнах, смотришь на снующего туда-сюда зимородка, бирюзового, с огненной грудью, на бродящую вдали по отмели белую цаплю, такую белую, как не выбелит ни один белильщик, и осознаёшь, что вот это, собственно, и всё, что ты знаешь о счастье. А вокруг – никого, ни души, жена где-то за горизонтом пропалывает грядку с укропом, сыновья в СПб зарабатывают трудовую копейку. Мне и в литературе больше всего нравятся места, где люди молчат, а яблони цветут, что уж говорить про жизнь вещественную. А вчера решил сделать жене радость – пошёл на тайный лесной луг километрах в трёх-четырёх от деревни за дикими гладиолусами, чтобы добыть букет. Мало кто про этот луг знает, а ещё меньше – про гладиолусы (шпажник черепитчатый), которые зацветают в здешних краях в начале июля и цветут розово-малиновой гирляндой от силы неделю. Нигде их в округе больше нет, только на этой сырой поляне. Однако оказалось, что гладиолусы ещё не распустились, а на обратном пути меня накрыл ливень, хороший такой, с громом и молнией. Кто не знает, какие тут бывают ливни, свидетельствую: от первой капли промокаешь до нитки, а во второй можно захлебнуться. Такой вот ливень и случился. И сразу похолодало градусов на десять. Но ничего – выплыл.

Второй день сижу дома, сохну. И удивляюсь одному обстоятельству, на которое прежде почему-то не обращал внимания. В свое время, в первой половине нулевых (кажется, это был 2004 год), когда петербургский фундаментализм широким шагом шагал по стране, мы (петербургские фундаменталисты) устроили в Ледовом дворце, где в то время проходила международная книжная ярмарка, открытую конференцию по теме «Воля автора», на которой рассматривались различные аспекты влияния железной воли автора на окружающую действительность, неспособную этой воле противостоять. Было весело, но дело не в этом, а в том, что ни тогда, ни после вплоть до сего дня я ответственно не задумывался о влиянии выпущенного на волю произведения на самого автора. А дело вот в чём. Недавно я написал большой рассказ (или небольшую повесть), герой которой был не чужд поэзии, а именно считал себя поэтом и время от времени производил изделия духа в виде стихов. Мне даже пришлось написать за него несколько рифмованных столбиков, чего не делал уже лет тридцать. Так вот, забравшись в шкурку этого персонажа, а после из неё выйдя, я, похоже, подхватил какую-то бациллу, установил не желающий прерываться контакт, и теперь некий транслятор в моём мозгу голосом того самого персонажа нашёптывает мне вирши, объективно для законченного и уже выпущенного на все четыре стороны текста не нужные. Персонаж изменил меня, заставив делать нечто ранее мне не свойственное. Это настораживает и требует осмысления. Мой покойный товарищ Наль Подольский[13] запрещал в своем доме гостям читать стихи. Особенно поэтам. И я его понимаю: всякой глупости своё время и своё место. Однако поскольку стихи про овощи в нашем чате уже поселились, позволю себе в качестве иллюстрации привести то, что транслирует в мой мозг призрачная субстанция литературного героя. Тем более, что тема овощей тут получает невольное развитие.

Наставление серой мышки сердечному другу

Кошке не смотри в глаза:

Там нещадная коса

Смерти мышкиной мерцает.

Мышка видит, мышка знает…

Кошке не смотри в глаза:

Там такой искрит балет,

За которым жизни нет —

Фуэте и антраша,

Цап-царап когтём и зубом…

В пятках замерла душа —

Не спасёшься, двинешь дуба,

Как ни ёрзай, ни моли,

Слёзки мышкины ни брызгай…

Схрумкать, что ли, брокколи,

Чтоб не слышать душевизга?

Мышка бедная грызёт

Лист спасительный капусты.

Помогает? Нет ли? Что-т

Не ахти – пустые хрусты.

Если раз дошла до края,

Не поможет и цветная.

Вот такая, брат, гроза —

Кошке не смотри в глаза.

Позабудь об этой пичке —

Посмотри в мои чернички.

06.07.2020

Валерий Айрапетян:

Говорил Ричарду не раз: «Всегда имей при себе наличность!»

Не уважает нынче молодёжь нал, все заделались электрониками. Чик-клик – и пошёл. А общественные туалеты консервативны: как при Веспасиане брали монету, так и сейчас берут – и никакой тебе цифровизации с инновацией.

Плескаться в природных водоёмах люблю, но к купанию в городской нашей великой речке тянет не особо. Кажется мне, будто тысячи канализационных труб несут свои зеленоватые пенистые потоки нечистот, выделенные городом-шестимиллионником, и сбрасывают их в Неву. От одной этой мысли у меня начинает чесаться спина. Знаю, что так было раньше, а сейчас работают могучие очистные станции, на которых очищенную от нечистот воду, перед тем как слить в залив, проверяют чувствительными к грязи раками да улитками. Но всё равно сидит во мне какое-то предубеждение.

Человек я, в общем-то, не брезгливый: под руководством профессора выпиливал и вырезал в морге из неопознанных человеческих тел анатомические препараты для обучения студентов; вычищал вручную у старого паралитика, из атонического его кишечника, шестидневный фекальный завал, когда никто из медсестёр не решился на эту процедуру; без перчаток пальпировал края детских сифилитических язв (одно из самых страшных отделений, в котором пришлось побывать), а после только протирал пальцы полотенцем, смоченным в хлоргексидине.

А вот купаться в городских водоёмах не могу. Возможно, говорит во мне след детской травмы, душевного подвывиха. Быть может, виной всему этот случай.

Как-то раз летом восьмилетний Андрей, мой русский сосед по бакинскому дому, уговорил меня, шестилетку, спуститься в карьер и искупаться в карьерном озере, имевшем при взгляде сверху вид ярко-жёлтой кляксы. Карьер начинался сразу за огромным мусорным полем, передний край которого тянулся вдоль трамвайных рельсов и примыкал к остановке общественного транспорта. Пассажиры трамвая номер «3» вместе с билетом получали замечательную возможность полюбоваться заоконным пейзажем, а ожидавшие транспорт – насладиться ароматами томящейся под знойным бакинским солнцем гигантской мусорной кучи. Бесстрашные крысы размером с котов выныривали из мусорных волн, блистая жирными спинами, точно дельфины. Андрей вёл меня через мусорку какими-то секретными тропами, после мы долго спускались и, наконец, дошли до водоёма.

Это была большая лужа, из которой торчали остовы каких-то сломанных ржавых механизмов, а на ядовито-жёлтой поверхности покачивался щедро рассыпанный горох бараньего кала. Я полез в воду вслед за Андреем. Вода ужасно воняла, но отступить я не мог. И даже нырнул. Чёрт меня дёрнул открыть под водой глаза. Итог этому купанию подвёл страшный гнойный конъюнктивит, поразивший оба глаза, долго и мучительно потом леченный родителями.

В Ленобласти купаюсь в торфяных озерцах, в Ладоге, на дальних пляжах Финского залива. Неделю назад думал искупаться в одном из токсовских озёр, но работник базы отдыха, к которому примыкало озеро, поведал по секрету, что именно сюда, именно вот к этому пляжу, выходит головная канализационная труба. Да, говорит, прикинь, вот такая вот гениальная инженерная мысль, а люди вылезают из воды с ощущением приставшей к коже слизи и удивляются…

Не успел работник раскрыть страшный секрет, как сначала громыхнуло, а потом полило, и мысль о купании оставила меня.

Никак ритуальный цыплёнок Германа сработал.

15.07.2020

Александр Пелевин:

Очень забавно, друзья, у меня жизнь происходит.

Слетал вот в славный город Ростов-на-Дону. Очень был в диком восторге. Местами такой милый, трогательный портал в девяностые, с продажей арбузов из машины, с нелепыми новостройками новых русских, все вот такое. И люди там хорошие.

Знаете, есть стереотипы о городах, мол, Москва пафосная и там икрой срут, а Петербург такой мрачный, болотный, туманный, декадентский; а в Ростове, соответственно, как только ты приезжаешь, тебе наливают водку, и вы поете казачьи песни.

ТАК ВОТ, ЭТО НИХУЯ НЕ СТЕРЕОТИПЫ.

Приезжаю в Ростов. Проходит час. Мы с ребятами пьем водку и поем «Ойся ты, ойся»…

Очень хороший город. Очень понравился.

А прямо сейчас я очень мощно и плотно нажрался. И решил, что хочу в Москву. И купил билет. И через час уезжаю.

Скажите, друзья, я совсем идиот, да?

18.07.2020

Ричард Семашков:

Как правило, Ростов меня встречал примерно так же. Туда я попадал либо чтобы уехать в одну воюющую республику, либо уже возвращаясь из неё. Пару раз выступал в Ростове на концертах памяти воина Арсена Павлова[14], и все его близкие всегда очень радушно меня привечали, если вы понимаете, о чём я.

Как-то раз в ростовском аэропорту меня встречали друзья-ополченцы. Я уже вышел из Платова и искал их. Вдруг вижу, как один их них пробегает с испуганными глазами мимо меня, ничего при этом не говоря, направляясь куда-то в сторону кустов. Таким жалким и потерянным я его никогда не видел.

У меня ещё и похмелье было, поэтому стало совсем тревожно. «Вот так встретили», – подумалось мне.

Затем меня всё-таки подобрали, усадили в машину, налили и отвезли куда следует. Спустя пару дней я поинтересовался у того парня, что было с его лицом, когда мы встретились в аэропорту.

Оказалось, что он забыл из своего рюкзака достать патроны, которые каким-то чудом (нечаянно) протащил через границу. Рюкзак этот он поставил на ленту досмотра, и донбасские патроны во всей красе отобразились на экране. Благо на экран смотрел только этот ополченец. Сотрудники аэропорта в эту минуту смотрели куда-то в другую сторону. Господь отвлёк их на что-то менее значительное, чтобы хорошего парня не посадили в тюрьму. Когда, убегая от статьи, ополченец заметил меня, у него по понятным причинам не возникло желания по-быстрому объяснить мне, что происходит. Ему надо было избавиться от тяжёлой статьи.

Погода за окном, как и вчера, замечательная. Кошки в моём дворе, как и вчера, продолжают получать максимальное удовольствие от своего существования. Сын, как и вчера, называет кашу «тафой» и с наслаждением её ест. Ростов-папа, как и всегда, остаётся Ростовом-папой, а Саша Пелевин идиотом – и это здорово!

18.07.2020

Александр Пелевин:

Меж тем справедливо рассудил, что от алкоголя стоило бы некоторое время отдохнуть, и устроил для начала недельный безалкогольный челлендж; посмотрим, что выйдет, может, еще и продлю, ибо стал замечать, что бухлишко стало совсем хреново сказываться на психическом состоянии. То есть невозможность остановиться при выпивании – это скорее симптом, чем сама болезнь, но стоит устроить хотя бы симптоматическое лечение.

Нравится мне в нашем вздорном и глупом времени, что стало модно заботиться о психическом здоровье. Отслеживать его, обращаться за помощью, если что, и все вот такое. Кому-то из-за обилия юных изнеженных снежинок в интернетах может показаться, что это такая глупость и совершенно лишняя приблуда для тех, кто не приспособлен к жизни в реальном мире. Выдумали себе депрессию и биполярочку, а вот дед Пахом в детстве коня родил за Полярным кругом и ничего, живет!

Часто бывает, что так оно и есть. Новыми веяниями злоупотребляют в угоду собственной лени и невежеству. Часто это делают глупые и жадные дети. Но кто же говорит, что у любого явления есть только хорошая сторона?

Но мне нравится, что люди стали уделять больше внимания психике. Это полезно для мира в целом. Как минимум это очевидным образом снизит количество самоубийств – как быстрых, так и медленных, с помощью того же алкоголя или веществ. И количество конфликтов на ровном месте, разрушенных семейных жизней, всего такого. Все проблемы, конечно, забота о психическом здоровье не решит. Но жить, когда ты более-менее стараешься заботиться о своей кукухе, становится намного лучше.

Вот живет себе мужик, чувствует, что его что-то совсем сжирает какая-то неведомая черная хрень, и садится водку пить, или по вене хмурого пускать, или там выходит на улицу по людям стрелять. Заканчивается все для мужика безвестной гибелью во мраке и смраде. А вот обратился бы к доктору за помощью, пропил бы курс полезных таблеточек, и стало бы мужику полегче жить в этом мире. Разве ж плохо?

Что, конечно, не отменяет того, что порой лучший выход – выпить водочки. Но не всегда.

12.08.2020

Валерий Айрапетян:

Вёз меня сегодня таксист. Длинный, тонкий, остроносый, с блестящей, ровной по краям лысиной на самой макушке, такой аккуратной, что больше напоминала тонзуру, чем выеденное алопецией пятно. С заднего пассажирского глядел я несколько минут на эту худую, будто вползающую мышечными тросами в затылок шею и думал, что, должно быть, в школе тамошние хулиганы любили приложиться лещом по этому затылку. Что-то было в этой шее, этом черепе, этой залысине, просящее хорошей оплеухи – какое-то заложенное самой природой вредное, порченое начало.

Таксист уверенно, даже с некоторым достоинством, управлял своим чёрным «рено-логаном».

Сначала он обернулся ко мне и спросил: «Что, конь на ремонте?»

На моё вопросительное молчание уточнил: «Конь в смысле автомобиль». Я ответил, что не имею ни коня, ни автомобиля. Водила сокрушённо покачал головой и прочёл мне лекцию о пользе автомобиля. Это ведь и дом, и зонтик, и средство перемещения, и мини-грузовик, и вообще «знаете, как приятно водить!».

Я водил только трактор, мопед и комбайн, поэтому молча согласился.

Он на минуту замолк, а потом изрёк, что, мол, «хорошее лето, но бесполезное». И, не дождавшись моей реакции, продолжил: «Скоро лето никому не нужно будет».

– Это почему? – спросил я, клюнув на дешёвую многозначительность фразы.

– Разве не видите – конец времён ведь! – водила резко обернулся, посмотрел на меня и разочарованно вздохнул. – Скоро Бог-Творец всё уничтожит.

Никогда не пристёгиваюсь на заднем сиденье, но тут решил пристегнуться.

– Вы православный? – поинтересовался я на всякий случай. Таксист, припечатывающий своих пассажиров огненными пророчествами, стал меня занимать.

– Я выше этого, – сухо ответил он, и по тому, как на голове его приподнялись редкие белёсые волосёнки, я догадался, что водила-пророк под впечатлением собственных слов поймал холодную торжественную судорогу.

– Выше православия?

– Да, и вообще выше любой религии.

Разумный человек после этих слов попросил бы остановить машину, расплатился и вышел. Но не я.

– Но вы же признаёте Бога-Творца, Который всё разрушит. Как же вы служите Ему?

– Кому служу? Богу? Нет, что вы, я выше этого! – Водила-пророк на секунду замер, а после извлёк из себя одну из самых пошлейших и остывших мыслей на свете. – Бог у меня внутри.

Извлёк и остался доволен собою.

– У вас есть семья? – Не каждый день встречаешь человека, который выше всего на свете, вот и интересуюсь.

– Нет, ну что вы. Я свободный человек, привык идти наверх, а семья ведь тянет вниз…

Так и сказал – «идти наверх».

Ну ладно, думаю, наверх так наверх, хрен с тобой, но стало интересно, как он на этот верх идёт.

– А как вы наверх идёте?

– По-разному… – водила задумался. – Медитирую. Не употребляю плоть животных. Ем очень мало. Могу не есть три дня. Вообще люблю голодать. Голод, знаете ли, очищает… И раз в год пью алкоголь.

Ну, думаю, хоть что-то человеческое осталось в этом сверхчеловеке!

Жаль только, что уже подъезжали, разговоры об употреблении спиртного (какое, как часто, в каких количествах, как, под какую закуску и т. д.) одни из самых занимательных: через них, как через хороших знакомых, всегда можно выйти на интересные темы.

– А почему раз в год-то? – спрашиваю.

– Обнуляюсь… снимаю так напряжение… – Водила обернулся, наскоро оглядел меня цепким взглядом командира, выбирающего бойца для важного задания. – Покупаю хороший дорогой виски и выпиваю за вечер целую бутылку! – раскрыл он один из секретов своего восхождения. – Недавно вот, в конце июля, как раз и обнулился…

Расплачиваюсь, благодарю и выхожу. Уже в дверях интересуюсь, а какой такой чудо-вискарь покупает раз в год для обнуления пророк на «рено-логане». Вдруг тоже соберусь «наверх».

Таксист ещё раз вгляделся в меня и заговорщицки ответил:

– «Вайт Хорс». «Белая Лошадь», если по-русски, – сжалился над пешим, перевёл.

Я кивнул – мол, ок, уяснил; заодно этим кивком и попрощался.

По пути к дому мной внезапно овладел такой голод, будто не ел три дня, и с этим чувством пришло озарение, что тощий водила с тонзурой – никакой не водила, а сам Голод – Всадник Апокалипсиса на вороном коне, вестник планетарного голодомора, обнулённая «белой лошадью» сущность, исследующая мир, который должен вот-вот сгинуть; сущность, чуждая всякому служению, поклонению, сочувствию.

Эта мысль так меня покоробила, что за ужином влил в себя триста граммов самогона, съел три стейка, и Конец Света, как бы я его ни чаял, перестал маячить в ближайшей перспективе.

Ничто так счастливо, так блаженно не отупляет потревоженное ужасом грядущего сознание, как спиртное и жареная плоть млекопитающих.

14.08.2020

Ричард Семашков:

Хочу немного рассказать вам о своём отце.

Родился и жил он в маленьком городке Тульской области. Прежде он имел название Сталиногорск, но затем был переименован слабыми духом людьми в Новомосковск. Родители моего папы были простыми рабочими людьми и поэтому сильно удивились, когда человек, которого они назвали Владимиром, с самого детства начал проявлять интерес к пению и сочинительству стихотворений.

Закончив физкультурный техникум, он пошёл в театр – спел перед комиссией свои песни, и его сразу взяли. Там он познакомился с моей мамой и, женившись на ней, начал создавать потомство. Когда ему исполнилось двадцать пять лет, у них было шестеро детей: Ричард, Ассоль, Ангелина, Мария, Лев и Настя.

Несмотря на то что занятие музыкой он считал своим главным призванием, он начал много и усиленно работать. То пригонит машины из Калининграда в Новомосковск, то выкупит маленькую фирму мороженого, то откроет первый в городе продуктовый магазин в жилом здании. Ни с какими документами никогда не возился – просто придумывал свои авантюрные идеи, а все вокруг бегали и пытались их воплотить в жизнь. Всё имущество он всегда записывал на мою маму, планировал всю жизнь прожить с ней и никогда не боялся остаться ни с чем.

Я всегда находил в нём огромного, доброго, честного, парадоксального, но при этом нервного и мучающегося какими-то неизведанными вопросами человека. Уже потом я понял, что это за вопросы, понятное дело, на них не было ответов.

Отец был для меня самым главным, важным и любимым человеком в жизни. Я был папенькиным сыночком и впоследствии сам стал на него сильно походить. Это радовало его. В некоторой степени он стал чувствовать себя менее одиноко.

Без моей мамы папа не представлял своего существования. Любил её крепко, страстно и нервно.

Всю жизнь планировал перевезти нашу семью куда-нибудь на море, но дети росли и рассыпались кто куда. Музыкальная карьера не сложилась, хотя в ней были интересные взлёты, крутые музыканты и хорошие альбомы.

В сорок лет в нём что-то надломилось, и он стал сильно пить. В какой-то момент я со своей молодой женой переехал к нему в город (к тому времени я уже пытался как-то устроиться в Москве), чтобы периодически помогать ему не умереть.

За восемь лет он полностью исчерпал своё бычье здоровье и, со всеми примирившись, уехал с мамой в Батуми.

Там он прожил полгода – выехать не мог из-за карантина, но, честно говоря, не очень-то и хотел. Толкал уставшее сердце маленькими глотками коньяка и мирился с собой, с Богом, с мамой. Со всеми наконец-то смог договориться.

Маме сказал, что если с ним что-то случится, то он желает остаться на море. Умер у неё на руках без страха в глазах.

Авторитетные грузины, с которыми он сдружился в ресторане, организовали всё по высшему разряду. На горе в Батуми его отпели и похоронили – мама положила букет полевых цветов – другие ему не нравились. Шёл дождь – хорошая примета. Грузины уважительно кивали.

Так мой папа переехал на море.

04.09.2020

Герман Садулаев:

А ведь я точно как тот таксист. И плоти животных не ем. Разве что обнуляюсь немного чаще. Гораздо чаще. И не только алкоголем. А вообще всем. Жизнью.

Воспаришь над суетой, идёшь, размышляешь о редукции окончания «а» существительных мужского рода в индоевропейских языках или, ну, там, про борщ, а навстречу тебе собака хаски и гав-гав. Сразу мать-перемать, гнев, злоба, агрессия: блядь, какого хуя без намордника, сука? если эта тварь на меня набросится, уебу ногой насмерть, и тебя уебу, сука! Сижу потом в фейсбуке пост пишу, законодательную новеллу: собак, которые проявляют агрессию, у хозяев отнимать и сдавать для службы в пограничные войска, а хозяев подвергать телесным наказаниям. А если по недосмотру хозяев собака успела напасть на человека или, например, на ребёнка, то казнить хозяев путём затравливания пограничными собаками.

И вроде бы всё правильно, но тоже получается агрессия. Меня, значит, тоже надо сдать в пограничные войска.

Хотя когда, с другой стороны, манкируешь агрессией – тоже плохо.

В жизни у меня было не так много ситуаций, которые я хотел бы переиграть, о которых жалею. Наверное, всего три. И каждая связана с непроявленной вовремя агрессивностью. Вот одна.

Несколько лет назад я шёл по Москве где-то в районе этого, как его, какого-то там «завода», ну где сейчас кластер и хипстеры, шёл добрый, светлый, радостный. С какого-то литературного мероприятия на какую-то другую литературную встречу. Тогда ведь казалось, что светлый мир, литература, будущее и всё такое, ну вы меня понимаете. У деревянного домика рядом с обочиной тротуара курили два человека: маленький плюгавый мужичок и женщина. Женщина показалась мне знакомой лицом, и я чуть дольше приличного задержал на ней взгляд и широко улыбнулся. Может, даже кивнул головой. Я подумал, что это кто-то из творческого сообщества, кого я встречал на литературных мероприятиях, и что мы, возможно, знакомы и не улыбнуться, не кивнуть головой будет невежливо. Ведь память у меня на лица ужасная, часто человек знает меня, подходит, улыбается, здоровается, а я не понимаю: кто это, чёрт побери? Поэтому на всякий случай всем киваю и улыбаюсь.

Но только я так проявил свою воспитанность, как плюгавый подался всем телом вперёд и очень злобно сказал: чего уставился? иди нахуй отсюда! заебали ёбаные телезрители, ёбаные поклонники. Покурить нахуй нельзя спокойно. В пизду блядь.

Я был вообще не готов. Я не понял, что происходит. Я ведь даже не останавливался, может, только чуть замедлил шаг. Поэтому я как-то недоумённо пожал плечами, ничего не сказал и прошёл мимо. Я не испугался, нет, правда, там нечего было бояться. Просто растерялся.

Тогда я уже не смотрел телевизор и ещё не смотрел «ютюб», потому не знал о существовании юмористической передачи «6 кадров». Потом узнал. И узнал эту парочку: они были актёрами-юмористами из передачи «6 кадров». И плюгавый решил, что я один из миллиардов их преданных, но надоедливых фанатов и сейчас как начну просить автограф или сфоткаться. И превентивно послал меня на хуй. Устал человек, можно понять.

Но и меня можно понять.

Бить плюгавого, конечно, не стоило. Но это как раз тот случай, когда я имел полное право обложить его матом, так, как я умею, когда у меня приступы гнева. Но, по закону подлости, как раз в этот момент я был добрый, светлый, совсем без гнева. Вот почему так, а? Сто случаев, когда гнев был излишним, а он прямо плещется наружу. А тут, когда надо – нет ничего, святость. Обидно, очень обидно.

Часто я проигрываю эту ситуацию у себя в голове. Как, если бы я был готов, я бы сказал, ох, я бы сказал ему! А если бы он опять что-то мне вякнул бы, тогда был бы резон с ноги в голову. Или двоечку, раз-раз. Или сначала в живот ногой, а потом схватить левой за волосы и в нос правой, раз-два-три.

Ну или хотя бы сказать человеку: ты что? совсем охуел? кому ты нахуй нужен? ты кто вообще такой?

Иногда я могу быть очень, очень убедительным, правда.

А тут не смог. Шёл такой, добрый, светлый, Лев Толстой.

Ничего, карма вещь жестокая. Может быть, я ещё встречу этих актёров из юмористической передачи «6 кадров». Может, в старости. Где-нибудь в пансионате. Я ничего не забыл. Я подойду и скажу: помнишь, однажды на винзаводе ты, пидар старый, курил с какой-то актрисой, которую я принял за свою знакомую и улыбнулся ей, а ты обложил меня матом? На тебе, сука, в морду манной кашей! На, сука, на!

А так-то я добрый.

И не злопамятный.

04.09.2020

Павел Крусанов:

Чат наш, конечно, уже вышел за рамки, очерченные неделями самоизоляции, но кода бодрая не складывается – впечатление такое, будто в студии звукозаписи клавишей реостата просто душат музыку до тишины или медленно так гасят люстру в зале Мариинки перед увертюрой. Однако тема внутривидовой агрессии, поднятая Германом вслед за Конрадом Лоренцом, хороша для финального аккорда.

Герман умный, рассудительный и временами добрый, а я в далекой юности был глупый и задиристый. Если шёл вечером по городу и где-то впереди маячила лихая компания, специально переходил на ту сторону улицы, где была опасность, и провоцировал. Не то чтобы нарывался, но искушал. Мне представлялось, что так выглядит доблесть. А Ленинград той поры был куда опаснее нынешнего, особенно для молодых – все территории были поделены: наш двор, наша улица – хули ты тут делаешь? Иногда огребал, но по большей части проносило. Тогда мне казалось, что подобная принудительная возгонка страха (а страх был, без него – куда?) переведет его в иное агрегатное состояние, как Великое Делание трансмутирует свинец в золото (извиняюсь за пафос, но по юности пафос, как правило, соседствует с пофигизмом). Глупо, конечно, но что-то такое – я про возгонку – происходило, появилась какая-то аура готовности к встречной агрессии, что ли. Или мне так только казалось… Однако цепляться ко мне шпана стала гораздо реже. И это вошло в привычку – не было оскорбления, которое я готов был бы спустить: поднимал каждую перчатку и щедро разбрасывал их сам.

В новой среде то же самое – как идиот дрался в «Борее»[15] с маститым литератором, устраивал дурацкий (но веселый) скандал на вручении премии Андрея Белого, когда её дали Яркевичу[16]. И всё время подставлялся – теперь в первую очередь в текстах. Одно название «Мёртвый язык» – чистая провокация. Только ленивый критик, исповедующий либеральную веру в светлое будущее, не сел на этот крючок и не поиронизировал на тему удивительного соответствия названия содержанию – читал и давился от внутреннего хохота: как легко брать эту щуку на блесну.

С годами, конечно, я помудрел, остепенился и забил на эти молодеческие практики – несолидно уже, в коленях артрит, мышцы жирком заплыли, опять же брюшко… Написал книгу рассказов, по большей части – что-то вроде записок охотника, и назвал мирно «Голуби». По договорённости отдал книгу Левенталю для его полки[17]. Вадим прочитал и говорит: Павел Васильевич, надо бы подумать над названием. Я спрашиваю: а что такое? А он говорит: так все ж подумают, что это вы про пидорасов.

Вот она – сила привычки.

04.09.2020

Александр Пелевин:

Чат потихоньку оживает, как после похмелья, и это несомненно радует.

Книгой уважаемого Павла, к слову, как раз обзавелся благодаря Вадиму, с удовольствием увидел в ней отголоски нашего чата. Прочитал и немедленно захотел, знаете, гулять с ружьем по лесу в коротком английском пальто, в кепке и сапогах, высматривая всяких там уток. Но далеко ехать было лень, поэтому отправился в Парголово, в Шуваловский парк. Да и ружья нет, только винтовка Мосина деактивированная, с ней по Парголово особо не погуляешь. Зато уток там полно.

Вообще, остро не хватает порой доброго русского леса, и понял, что слишком мало времени уделял таким прогулкам. Хотя кого тут городской человек обманывает, тут не во времени дело, а исключительно в лени куда-то ехать.

Но хотя бы прогуливаться по городу ногами – необходимо. Иначе мозг заплывает жиром, чувствуешь себя отвратно, мысли в голове толстые и неповоротливые. Взял за правило проходить в день хотя бы семь километров, но, как и со всеми правилами, соблюдаю не всегда.

Чувства странные от начала этой осени. Не помню, чтобы лето проходило так быстро. Кажется, что оно еще будет, что вот еще как минимум месяца два солнца и жары, но вечера уже резко холодные, утро темное, под ногами холодная сырость, и скоро еще появится этот карамельный свет фонарей, знаменующий, что осень настала окончательно и бесповоротно.

Это потому что надо плюнуть на все и поехать на недельку на море. Очень надеюсь, что в ближайшие дни получится с деньгами, полечу наконец-то в Крым и напишу оттуда уже не такое грустное письмо.

08.09.2020

Ричард Семашков:

Сегодня с утра попросил сына (2 года и 8 месяцев ему) принести очки, которые нужны мне для работы с ноутбуком – это наш каждодневный ритуал. Он всегда с большим энтузиазмом мне их приносит, так же, как и телефон или пульт.

Но сегодня у него было сложное настроение. Дело в том, что мы с женой оставили сына с её сестрой, а сами поехали в Москву на поминки моего отца. Ну и этих двух дней хватило, чтобы парень отбился от рук.

В общем, сначала он принёс мне мои первые солнечные очки, до которых добраться гораздо сложнее, чем до очков для зрения, а когда я ему сказал, что это не те, он принёс мои вторые солнечные очки, хотя прекрасно понимал, что делает не то, что нужно.

Однако с хитрым блеском в глазах изображал, что не врубается, что я имею в виду. В конце концов я встал и сам взял нужные очки. Сын невероятно огорчился. «Сам, сам!» – кричал он, но было поздно.

Вся эта история с очками напомнила мне детство.

Каждый вечер папа заходил к нам с сёстрами в комнату, чтобы поцеловать на ночь и пожелать добрых снов. В один из таких вечеров я решил притвориться спящим. Папа подошёл ко мне и не стал меня тревожить – ни словами, ни поцелуем. Затем он поцеловал сестру Ассоль, затем сестру Ангелину и на сестре Маше я уже забеспокоился, неужели он не подойдёт ко мне повторно. Он не подошёл, думая, что я сплю, ведь я лежал с закрытыми глазами.

Когда он ушёл, я расплакался.

09.09.2020

Валерий Айрапетян:

На даче косил траву электротриммером, хреновый инструмент, если честно, на бензине триммер в разы лучше (срезает каждую травинку, а не пригибает к земле через одну), но какой есть. Травку, бывает, не возьмёт, а лягушку посёк насмерть, хотя жена (и так постоянно: случается то, о нежелательном свершении чего она всякий раз предупреждает) полушуткой, настоянной на умилительных детских впечатлениях от прочитанного Даррелла, опрокинула, перед тем как зайти в дом: «Лягушек не поубивай! Смотри внимательно!» Ну, что вышло, то произошло.

Александр сетует на скоротечное лето, а я и не припомню уже столь долгого, нескончаемого лета. Такого долгого и солнечного, что и на моря неохота вовсе. Это лето началось для меня в середине апреля и до сих пор вот продолжается.

Возможно, всё дело в даче. Никогда не мыслил себя дачником, а тут вдруг стал им. Лето невыездное, парки открыли ближе к осени, гулять с ребёнком в центре города было негде, вот мы с женой и вспомнили про бабушкину дачу.

Опыт жизни на природе у меня солидный: пять лет прожил в горном селе в Армении, столько же в русском (Центральное Черноземье) селе, на самой его окраине, у леса. В горах занимался собирательством, вёл сельское хозяйство в России, но то всё было продиктовано вопросами выживания: попал – вкалывай.

А дачник – это выбор. Можешь жить в городе, можешь за городом, можешь проводить выходные на природе, короче – выбирай.

Присутствует, однако, нечто незримо пошленькое в дачной жизни, какая-то невсамделишность, театральность – в домах, в фасаде леса, клумбах, в звучащих отовсюду хитах радио «Шансон». Что-то среднее между суетливым стремлением горожанина «провести выходные на природе» и выученным восторгом менеджера, любующегося закатом с ополовиненной полторашкой крепкой «Охоты» за пазухой.

На счастье, дачный участок (17 соток) требовал преобразований, а ничто так не примиряет с действительностью, как тяжёлый физический труд, освежающий душ и вкусный ужин на открытом воздухе.

Сначала я освободил от дёрна вываленную перед воротами дюжину лет тому назад машину песка, дёрном закидал канаву, а песок перетащил на тачке вглубь участка, к туалету. Потом вырубил и выкорчевал с десяток облепиховых деревец, оккупировавших центр участка, выкосил метровый, обживший треть площади, иван-чай, лозу подрубил топориком, а собранный на добрый грузовик мусор сжёг в двух бочках. Никогда не думал, что бочки столь прожорливы и термостойки: в одной железной бочке за пару дней можно сжечь разобранную баню, толстый, укрывавший теплицу, целлофан, дюжину дырявых пластиковых вёдер, сотню веток свежесрезанной лозы и много всякого хлама типа потрёпанного половика и прохудившегося одеяла.

Ближе к вечеру выносил из мастерской мангал, поджигал берёзовые поленья, на огне пёк овощи, на углях жарил шашлык, замаринованный накануне. Собирались семьёй в летней беседке, сколоченной тестем из реек и пластиковых листов, ужинали под вино и что покрепче. После душа – лёгкий, уставший, чистый, сытый, довольный – ложился спать. Такой ритм быстро примирил с выходной дачной жизнью.

Так вот, прибил лягушку. Кажется, что лягушки медленно, с неохотой, улепётывают от бесовски завывающего триммера (на самом деле неуклюже барахтаются в траве, пытаясь найти опору для прыжка). Так люди больше для виду, чем от страха, ускоряются, семенят под моросящим дождиком.

Нашла опору, прыгнула, а на излёте я её и подсёк. Заметил, как странный ком отлетел в сторону цветника. Перестал косить, присел, раздвинул некошеный травяной рядок, гляжу на страдалицу, иссечённую в двух местах по диагонали. Ни крови, ни ран – ровные вдавленные в тело полоски. Смотрел на мёртвое земноводное и на фон – клумбу с георгинами, гладиолусами, флоксами, астрами – и подумал о том, что, в общем-то, вот она – история обещанного цвета жизни и внезапной (случайной, заслуженной, преждевременной, ужасной, лёгкой) смерти.

Когда жена вышла из дома, сообщил, что убил лягушку.

– Ты специально, что ли?!

– Да нет, так получилось… Сам расстроился…

Секунду спустя мне не понравился собственный траурный тон по поводу убитой лягушки, и я воскликнул:

– Да и хуй с ней! Не человека ведь!

– Грубиян!

Утром следующего дня отправился в город на электричке. Девушка-коммивояжёр, расположив в проходе вагона большую клетчатую сумку, афишировала невиданные вещи по невиданным ценам. Вошла контролёр, деликатно обошла торговку с сумкой, приступила к проверке билетов. Контролёр была рослая, немного в теле, молодая девушка в сером эржэдэшном костюме-двойке. Подошла, протянула руку навстречу моему билету. Рукав её пиджака задрался и обнажил кожу до середины локтя. Белая кожа, точно альбомный лист, была разлинована белёсыми, бурыми, фиолетовыми линиями – порезами разной степени давности и длины. Метнул взгляд вверх – аккуратное каре, круглое красивое лицо, полные невыплаканной влаги карие глаза.

За спиной контролёрши торговка принялась вынимать из сумки цветастые полотенца, халаты с пылающими на них розами, пёстрые носовые платки, люминесцирующие кислотными огнями детские игрушки. В памяти всплыла подбитая у цветника лягушка, и я, в который уже раз, подивился этим символическим пересечениям, этой игре – то ли матрицы, то ли реальности, то ли нашего воображения.

Вид порезов притянул ещё одно, без малейших моих усилий отформатированное мозгом в таблицу понимание: за два года у меня умерло трое знакомых (27, 43, 58) утром, во время бритья.

Тимур, самый молодой, вывесил накануне вечером на своей странице «вконтакте» фото картины отплывающей в ночи от берега гондолы. Гондольер и пассажир облачены в камзолы, лица скрыты за чёрными масками. Картину он подписал так: «Отбытие». А утром, едва начав бритьё, свалился замертво. Отбыл. Разрыв аорты.

Никиту (43) любили женщины, да и Никита любил женщин, вернее одну женщину, найти которую среди остальных любимых ему никак не удавалось. Завсегдатай элитных тренажёрных залов, переспал со всеми выдающимися инстаграмными задницами города; редкая модная вечеринка обходилась без Никиты; богатые наследники чаяли видеть Никиту своим другом, состоятельные бездельницы – любовником. Никита красиво старел. Ранняя седина, львиная грива, стройное сильное тело, дорогой прикид. Парень с обложки. КМС по академической гребле, красный диплом ФИНЭКа, три иностранных как родных. Его ждали в Москве, чтобы познакомить с девушкой мечты. Электронная регистрация на «Сапсан» была пройдена, сумка с вещами уложена, подарки упакованы, деньги сняты, анекдоты и шутки заготовлены. Всю взрослую жизнь носивший трёхдневную небритость, перед знакомством с потенциальной женой, Никита надумал побриться. Не машинкой, но бритвой. При падении рассёк щеку. Но кровь мертвеца долго не течёт. ТЭЛА. Тромбоэмболия лёгочной артерии. Есть предположение, что это самая болезненная и самая быстрая смерть. Кто знает. Рассказать-то некому.

Мастер спорта по боксу Петров (58). Статный полковник. Подбородок – кусок рельса, грудная клетка силача старой школы. Гордился, что никогда не курил. Любитель женщин и преуспевающий делец. Десять лет тому назад к жене подкрался коварный рассеянный склероз. Десять лет, толкая перед собой коляску, возил любимую женщину во все концы света, на все моря, нанял всех в этой области мировых светил, обеспечил её сиделками, и если в силу темперамента и обстоятельств заводил романы, то никогда не забывал о главной своей заботе, о ней. Все сочувствовали Петрову, восхищались его ответственностью и гадали, как Петров после смерти жены будет жить дальше. Женится на молодой? Уйдёт в монастырь, оставив бизнес сыну? Превратится в старого скрягу? Но у Петрова были свои счёты с Богом. Петров проснулся, как обычно, в шесть утра, умылся, сделал зарядку с гантелями, позавтракал, принялся за бритьё, намылил лицо, сбрил треть щетины и упал навзничь. Обширный геморрагический инсульт. Скорая прибыла через двадцать минут, но застала уже остывший труп богатыря.

Что спровоцировало сосудистую катастрофу и летальный исход у всех троих? Порезанная щека? Болезненное воспоминание? Собственное отражение? Как это – умереть, глядя себе в глаза?

За неимением ответов на эти и ещё на триста тысяч вопросов, в качестве утешения нам предоставлены право и возможность выбирать между электрическим и бензиновым триммером – машинки для бритья травы, но и то, как показывает практика, выбор зачастую предопределён, чтобы потом, держа в руках не тот инструмент, глубоко вздохнув, констатировать: «Сойдёт и этот».

30.09.2020

Павел Крусанов:

Пролистывал нашу переписку – забавно, есть тут какой-то перчик, какой-то общий волнообразный настрой. То есть звучит не нота, а аккорд, и притом вполне гармоничный, без дребезга. Понял только, что часть моих писем пошла не по всем адресам, а индивидуально на почту тому или другому участнику. Если так – моя вина, отвечал на последние послания, не помечая, что, мол, «ответить всем». Ну да не беда, есть печали масштабнее. Кажется, зараза опять идет в атаку. Не мы ли своим чатом спровоцировали второй виток? Мол, ребята того и гляди фитилёк прикрутят, а я только разохотилась – а ну-ка развлекайте моё коронавирусное величество дальше! Мой ответ: хрен с коромыслом – царствуй в тоске. Ставлю точку в виде завершающего письма.

Недавно вернулся из Донецка, где впервые поучаствовал в фестивале писателей-фантастов. Пелевин там тоже был, но не спешит с отчётом, так что я докладываю первым. Там мы с Носовым[18] вообще-то оказались контрабандой – нас в списки приглашённых вписала Курчатова[19], уже обжившаяся на Донбассе и вхожая в определённые общественно-культурные круги. А без того чёрта с два проникнешь в эту секту – у них там строгая иерархия и изуверские ритуалы инициации. При посвящении в фантасты соискателю отрезают то ли фалангу пальца, то ли часть мозга, то ли делают тату под волосами на затылке. Не помню точно что, но одно из пяти. А может, всё по очереди в зависимости от ступени посвящения. Сначала опасался, что наше самозванство будет разоблачено и нас постигнет заслуженная кара – превратят в каких-нибудь ётунов и пошлют на каторгу добывать из камня пар, который потом сгущают в топливо для звездолётов аннунаков. Опасения простительны, поскольку об этой материи я знаю примерно столько же, сколько малолетний сын Андрея Хлобыстина, которого последний однажды отвёл посмотреть какой-то эпизод «Звёздных войн», а когда спросил: про что было кино? – получил ответ: про войну жидов с клоунами. Но ничего, обошлось, не разоблачили.

Как только заселились в гостиницу, молоденькие и довольно милые волонтёрши (в Донецке вообще много красивых девушек – хорошо, что я уже старый и воздержанность даётся мне без больших усилий) всем участникам фестиваля сразу выдали футболку с логотипом мероприятия и пару подарочных пакетов – в одном две литровые бутылки водки, а в другом три вакуумные упаковки мясной нарезки. Такой вот завтрак космонавта. В этом ключе и продолжалось: за пять дней – два банкета, вечеринка с раками и музыкальный концерт, на котором оркестр донецкой филармонии исполнял саундтреки из голливудских фантастических блокбастеров. Жуткое дело. Да, ещё было выступление исполнителей авторской песни. Как оказалось, фантасты очень любят петь под гитару. Но поющих фантастов посрамил приглашённый специально под это дело Михаил Башаков[20] – накрыл их своей витальностью, как медным тазом, а ведь тоже уже не мальчик. И это правильно – ты или пой, или пиши про колонизацию колец Сатурна, волшебные мечи или попаданцев из светлого земного будущего в жуткое настоящее параллельной галактики. Нечего двурушничать. Между этими содержательными мероприятиями съездил на Саур-Могилу (не добрался дотуда в прошлый приезд на Донбасс в 2016-м), выступил в компании неизвестных мне писателей-фантастов (в свою очередь я тоже был им неизвестен) перед курсантами училища МВД и просто погулял по улицам, рынку и набережной Кальмиуса. Надо сказать, что отличие разительное – в 2016-м воздух здесь был наэлектризован, на улицах много вооружённых людей в разномастной форме, то тут, то там гремели прилёты, хотя порядок, обилие роз и чистота удивляли и тогда. А в этот раз Донецк и вовсе повернулся какой-то праздничной, курортной стороной. И это не видимость, не желаемое – в ресторанах гуляют свадьбы, в кафе гремит музыка и в воздухе на набережной витают ароматы румянящегося на углях мяса и запечённой скумбрии. Всюду жизнь – художник Ярошенко. Прифронтовой город тоже хочет дышать полной грудью. Так он и дышит. Как бы там ни было, в фантастах я первый и последний раз. Шпионить там не интересно, мимикрировать – незачем.

Удивительно, но двух литров на нос не хватило. Пять дней – всё-таки срок. В магазин ходили ещё дважды.

03.10.2020

Герман Садулаев:

Первая волна пандемии коронавируса миновала. Хотел сказать – пережили. Потом подумал: не все пережили. Не все переживут и сегодняшний вечер. Даже и без всякой пандемии. Ждём вторую волну. Вернее, не ждём. Надеемся, что нет. Но, похоже, будет вторая волна. А потом третья. Пятая. Девятая. Это навсегда. Навсегда дистанционные форматы работы и обучения. Навсегда запреты на выезды за границу. Просто оказалось, что всем это очень удобно. Правительствам удобно, чтобы мы сидели, как цуцики, а не шлёндрали туда-сюда. Корпорациям удобно, теперь они все цифровые. Да и нам удобно. Мало ходим, мало летаем, мало зарабатываем, мало тратим, мало любим, мало живём. Нас теперь на земле не семь миллиардов, а вполовину меньше, потому что каждый живёт вполсилы. Значит, и земле-матушке удобно. Сбылись мечты экологов, активистов, пессимистов, капиталистов и филателистов. Все мечты всех людей сбылись. Кроме меня. Мои мечты не сбылись. И теперь уже никогда не сбудутся. Потому что 40 – это не тот возраст. Тем более, 45.

Но есть и плюсы. В этом возрасте ты честен перед собой. В 40 ты честен перед собой. А в 45 ты честен и перед другими. Мне не нравится Хаски. Вот, казалось бы, я должен его понимать и любить, а я не люблю и не понимаю. И не должен я никому ничего. С тех пор, как расплатился по ипотеке. И с того дня, когда умер отец. Всем остальным я свои долги прощаю. Мне нравится Монеточка. Потому что она поёт для меня. Любовь к нелюбимым, к списанным в утиль, к 45. К нам. Папина любовница. И Гришковец. Мне нравится Гришковец. Я честно посмотрел Быкова, и этого, Антониони, и Фархади, и Каурисмяки. Или нет. Не помню. Я хожу в Дом Кино на фестивальные фильмы. Иногда они даже не очень скучные. Но у себя дома на планшете я ставлю Гришковца и смотрю, и слушаю. Да, простенько. Популярненько. Сентиментальненько. А я так и хочу. Мне так нравится.

А ещё мне нравятся юные девушки. Может быть, даже 15-ти лет. Хотя это запрещено законом. Я ничего не делаю. Никого не ищу. Но если рядом со мной окажется 15-летняя девица, симпатичная, развитая, оформившаяся, с грудью 2-го размера, посмотрит призывно, то у меня, возможно, будет эрекция. Которой так-то не бывает уже месяцами. Потому что секс мне теперь не нужен, и я могу говорить о сексе совершенно спокойно. У меня будет эрекция. Может быть, не физическая, а только в уме, но будет. Я захочу совокупления с ней. Я не буду этого делать, потому что запрещено законом и моралью, но я не собираюсь внутренне порицать себя за желание и за эрекцию. Я считаю, что это нормально. Мужчина в любом возрасте хочет 15-летнюю девушку. Или он не мужчина. Всё остальное – ложь. Лицемерие. Конечно, мы держим себя в руках. Конечно, мы не делаем ничего предосудительного. Но отрицать само желание глупо. Мы не можем избавиться от желаний. Мы просто не исполняем их. И они уходят.

Много лет я не ем мяса. Не значит, что не хочу. Каждый раз, когда я чую запах шашлыка, у меня текут слюнки. Что я по этому поводу делаю? Ничего. Запиваю водой. И курить. Я бросил курить. Не курю. Хочу ли я курить? Всегда. Человек – это не сумма желаний, а выбор. Желания вообще не наши. Они равномерно распределены и приходят совершенно одинаковые ко всем. Отвратительно нынешнее желание репрессировать за факт желания, а не за поступки. Харрасмент – это то же мыслепреступление. Они хотят подавить в человеке желания. Чтобы лишить его энергии и силы выбора. Сделать слабым и послушным.

В 45 понимаешь наконец, что подавлять желания не нужно. Исполнять их тоже не обязательно. Лучше их просто регистрировать и проживать, а потом отпускать, неисполненными.

Ещё мне постоянно приходят в голову мысли о самоубийстве. И мысли о том, чтобы убить других людей. И я мечтаю о большой войне. Или катастрофе. Чтобы все погибли. Но я ничего не буду для этого делать. Напротив. Если от меня будет что-то зависеть, то я спасу мир, как Брюс Уиллис. Ведь, с другой стороны, я люблю своих детей, родных, близких.

А счастье, вот по поводу счастья что сказать? Оно совершенно не обязательно. То есть мы не обязаны быть счастливыми. Мы никому не должны. Мы не должны быть всё время радостными, или спокойными, или удовлетворёнными, или счастливыми. Никому ничего не должны. Хочешь быть печальным – будь им. Будь недовольным. Тоскуй. Сожалей. Чувствуй что угодно. Что хочешь. Ты никому не обязан быть счастливым. То, что люди называют счастьем, чаще всего лишь поток нейротрансмиттеров в нужной пропорции. Они выделятся, рано или поздно, на тот или иной срок, а потом сменятся другими нейротрансмиттерами, которые заставят тебя чувствовать грусть и ностальгию. Бытовая химия. Не надо для этого ни работать, ни как-то особенно к этому стремиться. Наблюдать. Только наблюдать. О, синенькие пошли! Розовенькие. Сейчас будет печальненько.

Вот мы и поговорили. Не знаю, тянет ли этот мой последний отрывочек на красивый финал. Испытает ли читатель счастьице. Или печальку. Но я, правда, всем желаю добра. И себе тоже. И, как говорится, главное – здоровье. Будем здоровы. Дай нам бог пережить вторую, пятую, седьмую волну и девятый вал.

08.10.2020

Александр Пелевин:

Борщ начинается с крутого мясокостного бульона. Кости и мясо перед этим лучше всего подпечь в духовке, так они дадут «красный» бульон, насыщенный вкусом и цветом. Я люблю работать с мясом и костями, разделывать ножом, отделять сухожилия, резать на куски. Сначала мы делим мясо на то, которое будет варить бульон, и то, которое будет вариться в бульоне – более мягкие, сочные куски мы бросаем в воду, когда она уже начнет слегка закипать. После этого бульон кипеть не должен. Главное – несколько раз убрать образовавшуюся пену. Еще для придания бульону вкуса и цвета стоит сжечь на сковородке разрезанные пополам луковицу и морковь. Они именно сжигаются – прямо так, чтобы срез был черным – и швыряются в бульон.

Мы заканчиваем наш карантинный чат как раз в то время, когда началась вторая волна ковида. У меня на носу выпуск новой книги, а я даже не знаю, сможем ли устроить презентацию. В Нагорном Карабахе война, мир снова трясется, а все это воспринимается уже с абсолютным пофигизмом. Планета опять куда-то катится ко всем чертям, ну и пусть ее.

Будто предчувствуя вторую волну, устроил трехнедельное путешествие. Побывал в Крыму, на Донбассе и во Владивостоке. О поездке в Донбасс хорошо написал Павел. Впрочем, его иронию в адрес фантастов вряд ли могу разделить, и вовсе не потому, что «Википедия» тоже причислила меня к фантастам. Просто разница между «фантастами» и «большой литературой» на самом деле сугубо тусовочная. Тусуешься с фантастами – ты фантаст. Тусуешься с «большой литературой» – ты «большая литература». Вот и все.

Главное в нашей поездке в Донецк – мы увидели, как оживает город. С каждым годом больше людей, машин, фонтанов, ресторанов. Не хочется, чтобы туда снова пришла война. А война идет везде.

Бульон для борща, как и для других заправочных супов, готовится долго. Я готовлю как минимум часа три, а лучше пять. Вода будет неизбежно выкипать. Для этого у меня есть небольшая хитрость: чтобы не доливать воду, я заранее делаю свекольный отвар и вливаю его уже почти в самом конце. Тогда мы не испортим водой насыщенный бульон.

Увидел сегодня, как sjw-дети в твиттере накинулись на создателя сериала «Ганнибал» Брайана Фуллера. Он совершил ужасное: лайкнул рисунок, на котором персонажи сериала занимаются оральным сексом. Его обвинили в поддержке порнографии, харрасменте в сторону актеров и неуважении к аудитории. Я сейчас совершенно серьезно, там реально такая сильная движуха началась.

Происходит то, что происходит: «сексуальная революция» сменяется неопуританством. Трахаться стыдно. Порнография зло. Пламенные борцы за все хорошее с пеной на губах, не замечая того, превращаются в новую полицию нравов. Это сейчас кажется, что все это далеко от нас и по большей части смешно. Скоро они будут затыкать рты нам. «Культура отмены» – это та же травля, только ее участники рядятся в белое пальто.

Культура восприятия сексуальности снова сделала очередной виток спирали.

В античное время трахаться было круто. В Средневековье – стыдно.

В «галантном веке» трахаться было круто. В викторианскую эпоху – стыдно.

Во время сексуальной революции трахаться было круто. Сейчас снова становится стыдно.

Когда бульон готов и процежен, выкладываем мясо отдыхать – лучше всего в тот же бульон, где оно и готовилось, с добавлением воды. Иначе с мяса стечет сок, оно потеряет часть вкуса. В готовый бульон кидаем вариться нарезанный картофель и квашеную капусту. Можно не квашеную, кому как. Пока все это варится, обжариваем мелко нарезанный лук вместе с тертой морковью, откладываем в тарелку дожидаться своего часа. Затем пассеруем свеклу. Жарить ее не надо – только прогреваем. Затем добавляем в нее бульон и томатную пасту. Хорошо будет еще брызнуть как следует лимонного сока.

Мне неинтересна современность. Зачем о ней писать, если мы и так наблюдаем ее ежечасно? Мир стремительно становится пластмассовым. Не люблю пластмассу. Люблю железо и мясо.

Мир становится до отвращения стерильным. Маски, перчатки, антисептик, белые халаты, белые пальто, толерантность, культура отмены Джоан Роулинг, обвинения в трансфобии, нельзя говорить слово «ниггер». Я не люблю стерильность. Культура толерантности – антибиотик, убивающий бактерии и вместе с тем делающий организм немощным. Стерильный мир умрет, если по нему потопчутся грязными сапогами. Стерильный мир не хочет видеть грязные сапоги. А они прямо здесь, под носом у стерильного мира. Они ждут, когда мир станет достаточно стерильным, чтобы растоптать.

Выключаю бульон. Закладываю в кастрюлю зажарку из лука и моркови, пассерованную свеклу, доливаю при необходимости свекольный отвар – только не слишком много, чтобы бульон не потерял густоту и насыщенность.

С хлебом, салом и водкой охуенно.

10.10.2020

Ричард Семашков:

Спасибо жене за вкусный кофе и воду с лимоном. Спасибо сыну за то, что выздоровел и играет в машинки. Спасибо осени за прекрасный вид из окна. Спасибо Богу за осень. Спасибо папе за то, что был и меня придумал. Спасибо маме за то, что она есть. Спасибо Питеру за то, что он лучший город в России, а значит, в мире. Спасибо карантину за эту книгу. Спасибо вам.

Примечания

1

Вадим Левенталь – петербургский писатель, издатель и публицист. Автор романа «Маша Регина» и сборника рассказов «Комната страха». Создатель и руководитель проекта «Книжная полка Вадима Левенталя». – Здесь и!далее прим. ред.

2

Поэтесса и журналистка. Лауреат Григорьевской поэтической премии (2019).

3

Петербургский писатель, видный участник ленинградского литературного андеграунда, автор романа «Прощание с телом».

4

Евгений Алехин – создатель реп-групп «макулатура» и «ночные грузчики», глава издательства «ИЛ-мьюзик», автор книг «Рутина», «Ядерная весна» и др.

5

Александр Снегирёв – писатель и художник, заместитель главного редактора журнала «Дружба народов», автор романов «Нефтяная Венера», «Вера» (премия «Русский Букер», 2015), «Призрачная дорога» и др.

6

Ольга Столповская – кинорежиссер («Год литературы», «Школьницы», «Случайная связь» и др.), автор романа «Ненавижу эту сучку». Жена Александра Снегирева.

7

Аглая Набатникова – кинорежиссер («Нимфа», «Юнгфрау» и др.), автор сборника рассказов «Рехилинг». Жена писателя Андрея Рубанова.

8

Ольга Маркина – актриса, радиоведущая, журналистка.

9

Александр Секацкий – философ, публицист, писатель. Лауреат Премии Андрея Белого (2008).

10

Район на юге Санкт-Петербурга, одна из первых ленинградских «новостроек». Несмотря на то что это уже давно вовсе не самый отдаленный и вполне респектабельный район, до сих пор имеет дурную славу криминальной окраины. На севере СПб такую же печальную репутацию имеет застраивавшаяся одновременно с Купчино Гражданка – тоже давно уже не очень далекая и вполне респектабельная.

11

Андрей Хлобыстин – петербургский художник и искусствовед, автор книги «Шизореволюция» (премия Кандинского, 2019).

12

Анджей Иконников-Галицкий – петербургский поэт, публицист, историк, путешественник.

13

Наль Подольский (1935–2014) – петербургский математик, археолог, писатель, драматург. Автор книг «Кошачья история», «Успех игры», «Расчленяй и властвуй» и др.

14

Арсен Павлов «Моторола» (1983–2016) – командир батальона армии непризнанной Донецкой народной республики.

15

«Борей-арт» – один из старейших арт-центров Санкт-Петербурга. Известен не только художественными проектами, но и замечательно дешевым и уютным кафе, где любят проводить время петербургские писатели, художники, музыканты и прочие деятели культуры.

16

Игорь Яркевич (1962–2020) – московский писатель и сценарист, автор бестселлера «Как я обосрался» (1990), впоследствии превратившегося в трилогию «Как я, и как меня» (1996), романов «Ум, секс, литература» и др.

17

Игра слов: имеется в виду серия «Книжная полка Вадима Левенталя», в которой выходит и эта переписка.

18

Сергей Носов – прозаик, поэт, драматург. Автор бестселлеров «Тайная жизнь петербургских памятников», «Франсуаза, или Путь к леднику», «Член общества, или Голодное время», «Хозяйка истории», «Грачи улетели», «Фигурные скобки» («Национальный бестселлер», 2015), «Книга о Петербурге» и др.

19

Наталия Курчатова – журналист, блогер, поэт. Автор романов «Лето по Даниилу Андреевичу», «Сад запертый» (оба – в соавторстве с Ксенией Венглинской).

20

Михаил Башаков – поэт, автор-исполнитель, лидер группы «БашаковBAND».

Content

В. Л. Айрапетян, П. В. Крусанов, А. С. Пелевин, Г. У. Садулаев, Р. В. Семашков
Карантин по-питерски

Примечания