Валерий Лейбин

Карл Густав Юнг и Зигмунд Фрейд

Фотоматериалы предоставлены фотобанком Vostock Photo (fine art images/Vostock Photo, INTERFOTO / Austrian National Library / Schmutzer, Ferdinand/Vostock Photo)

© В. М. Лейбин, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

ЗИГМУНД ФРЕЙД

1856–1939

Вехи жизни

6 мая 1856 года в семье Якова и Амалии Фрейдов родился мальчик. Он был покрыт темными волосами и родился в приставшей к голове «сорочке», что считалось благоприятным знаком. Если учесть, что в переводе с немецкого фамилия Фрейд (Freud) означает «радость», то появление на свет первенца воспринималось матерью как подарок судьбы. (Позднее, как бы подтверждая свою фамилию «радость», зрелый Фрейд писал, что с годами у него открылось множество талантов, позволяющих ему наслаждаться радостями жизни.)

Спустя семь дней мальчику сделали обрезание и дали два имени – Шломо и Сигизмунд. Еврейское имя Шломо он унаследовал от своего деда, умершего за два с половиной месяца до рождения своего внука. Лишь по исполнении шестнадцати лет юноша сменил имя Сигизмунд на имя Зигмунд.

Фрейд был первенцем, за которым в течение десяти лет последовало рождение других детей – пяти дочерей и двух сыновей.

Первые три года жизни он провел во Фрайберге (ныне Пришбор), небольшом городке, расположенном неподалеку от границы Моравии и Силезии, примерно в двухстах сорока километрах к северо-востоку от Вены.

В силу ряда обстоятельств, связанных с экономическим упадком, ростом национализма и бесперспективностью дальнейшей жизни в маленьком городе, семья Фрейда переехала в 1859 году в Лейпциг, а затем через год в Вену. В столице австрийской империи Фрейд прожил почти 80 лет.

За это время он блестяще окончил гимназию, в 1873 году в возрасте 17 лет поступил на медицинский факультет Венского университета, который закончил в 1881 году, получив диплом врача.

На протяжении нескольких лет Фрейд работал в Физиологическом институте Э. Брюкке и Венской городской больнице.

В 1885–1886 годах он прошел шестимесячную стажировку в Париже у знаменитого французского врача Ж. Шарко в Сальпетриере.

По возвращении со стажировки он женился на Марте Бернайс, став со временем отцом шестерых детей – трех дочерей и трех сыновей.

Открыв частную практику в 1886 году, Фрейд использовал различные способы лечения нервнобольных и выдвинул свое понимание происхождения неврозов. В 90-е годы XIX века он заложил основы нового метода исследования и лечения, получившего название психоанализ. В начале XX столетия он развил выдвинутые им психоаналитические идеи.

На протяжении последующих двух десятилетий Фрейд внес дальнейший вклад в теорию и технику классического психоанализа, использовал свои идеи и методы лечения в частной практике, написал и опубликовал многочисленные работы, посвященные уточнению его первоначальных представлений о бессознательных влечениях человека и использовании психоаналитических идей в различных отраслях знания.

Из-под его пера вышли не только разнообразные работы, посвященные технике медицинского использования психоанализа, но и такие книги, как «Толкование сновидений»(1900), «Психопатология обыденной жизни»(1901), «Остроумие и его отношение к бессознательному»(1905), «Три очерка по теории сексуальности»(1905), «Бред и сны в “Градиве” В. Иенсена»(1907), «Воспоминание о Леонардо да Винчи»(1910), «Тотем и табу»(1913), «Лекции по введению в психоанализ»(1916/17), «По ту сторону принципа удовольствия»(1920), «Психология масс и анализ человеческого Я»(1921), «Я и Оно»(1923), «Торможение, симптом и страх»(1926), «Будущее одной иллюзии»(1927), «Достоевский и отцеубийство»(1928), «Недовольство культурой»(1930), «Человек Моисей и монотеистическая религия»(1939) и другие.

Фрейд получил международное признание, дружил и переписывался с такими выдающимися деятелями науки и культуры, как Альберт Эйнштейн, Томас Манн, Ромен Ролан, Арнольд Цвейг, Стефан Цвейг, и многими другими.

В 1922 году Лондонский университет и Еврейское историческое общество организовали чтение цикла лекций о пяти знаменитых еврейских философах, в числе которых, наряду с Филоном, Маймонидом, Спинозой, Эйнштейном, оказался и Фрейд.

В 1924 году Венский городской совет присвоил Фрейду звание почетного гражданина.

В день своего семидесятилетия он получил поздравительные телеграммы и письма со всех концов мира.

В 1930 году ему присудили литературную премию имени Гёте.

В честь его семидесятипятилетия во Фрайберге была установлена памятная доска на доме, в котором он родился.

К восьмидесятилетию Фрейда Томас Манн зачитал написанное им обращение перед Академическим обществом медицинской психологии. Под обращением стояло около двухсот подписей известных писателей и деятелей искусства, включая Вирджинию Вульф, Германа Гесса, Сальвадора Дали, Джеймса Джойса, Пабло Пикассо, Ромена Ролана, Стефана Цвейга, Олдоса Хаксли, Герберта Уэллса.

Фрейд был избран почетным членом Американской психоаналитической ассоциации, Французского психоаналитического общества, Британской Королевской медико-психологической ассоциации. Ему было присвоено официальное звание члена-корреспондента Королевского общества.

После вторжения нацистов в Австрию в марте 1938 года жизнь Фрейда и его семьи оказалась под угрозой. Нацисты захватили библиотеку Венского психоаналитического общества, побывали в доме Фрейда, проведя там тщательный обыск, конфисковали его банковский счет, вызывали в гестапо его детей – Мартина и Анну Фрейд.

Благодаря помощи и поддержке со стороны американского посла во Франции У. С. Буллита, принцессы Мари Бонапарт и других влиятельных лиц Фрейд получил разрешение на выезд и в начале июня 1938 года с женой и дочерью покинул Вену, чтобы через Париж перебраться в Лондон.

Последние полтора года жизни Фрейд провел в Англии. В первые же дни пребывания в Лондоне его посетили Герберт Уэллс, Бронислав Малиновский, Стефан Цвейг, приведший с собой Сальвадора Дали, секретари Королевского общества, знакомые, друзья. Несмотря на преклонный возраст, развитие болезни, связанной с повторением злокачественной опухоли, Фрейд почти ежедневно осуществлял анализы больных и продолжал работать над своими рукописными материалами.

Он умер 23 сентября 1939 года.

Семейные тайны

С момента своего рождения Фрейд оказался в необычной семейной среде. Маленький мальчик столкнулся с такими тайнами и загадками, открытие и разгадка которых была не под силу детскому пытливому и любознательному уму.

Не исключено, что именно первоначальные попытки разобраться в сложном переплетении семейных отношений предопределили последующее стремление Фрейда к поиску истины, сохранившееся у него на всю жизнь.

Действительно, будучи ребенком, Фрейд испытал на себе те противоречивые чувства, рассмотрение которых несколько десятилетий спустя стало одной из отправных точек психоаналитического понимания возникновения неврозов и психосексуального развития человека вообще.

Это касалось прежде всего и главным образом отношений, имевших место между маленьким Фрейдом и его родителями, а также сверстниками и взрослыми, с которыми ему приходилось общаться в детстве. Точнее, речь идет о детских переживаниях Фрейда, непосредственно связанных с его семейным окружением.

Его отец, Якоб Фрейд (1815–1896), женился на Амалии Натансон (1835–1930), матери Фрейда, будучи намного старше ее. К моменту рождения их первенца отцу Фрейда шел 41-й год, в то время как его матери оставалось три месяца до исполнения 21 года.

Разумеется, разница в 20 лет может наложить определенный отпечаток на воспитание ребенка со стороны матери и отца. Но сама по себе она не является определяющим фактором, на основе которого следует делать далеко идущие выводы, связанные с формированием психики будущего основателя психоанализа. Другое дело, что двадцатилетняя разница в возрасте между отцом и матерью Фрейда оказалась вплетенной в особый семейный контекст, вызвавший у него глубокие переживания.

Дело в том, что женитьба Якоба Фрейда на Амалии Натансон не была для него первым браком. Он имел уже двух сыновей, родившихся от первого брака с Салли Каннер, на которой женился в юном возрасте, когда ему было всего 17 лет.

К тому времени, когда родился маленький Фрейд, его сводному старшему брату Эммануэлю было не менее 22 лет. (Неточность в определении возраста объясняется тем, что в различных источниках встречаются разночтения относительно даты рождения Эммануэля – 1832, 1833, 1834 годы.). Сводный младший брат Фрейда Филипп, родившийся в 1836 году, был примерно одного возраста с его матерью. В момент рождения маленького Фрейда оба его сводных брата находились во Фрайберге, жили по соседству, часто общались с отцом и его молодой женой.

В доме Зажиков, где семья Фрейда занимала одну комнату, жила не молодая женщина. До двухлетнего возраста она ухаживала за будущим основателем психоанализа. Позднее в своих воспоминаниях он назовет ее «доисторической нянькой», «праматерью». Анализ собственных сновидений покажет, что эта няня отличалась строгостью, не всегда была нежной и ласковой по отношению к маленькому Фрейду. Тем не менее тот же анализ выявил, что, несмотря на строгость, мальчик любил свою няню.

Судя по воспоминаниям матери Фрейда, к которой он обратился за информацией в зрелые годы, няня была некрасивой, но умной и добросовестной. Она общалась с ним на родном ей чешском языке и, будучи католичкой, часто ходила с маленьким мальчиком в церковь, рассказывала ему религиозные истории, которые он с восторгом пересказывал дома.

В работах Фрейда содержится не много воспоминаний о няне и сводных братьях. Главным образом они связаны с толкованием собственных сновидений и восстановлением в памяти того материала, который долгое время был вытеснен из сознания Фрейда и попал в поле его зрения только в результате самоанализа. И тем не менее его незначительные воспоминания о первых трех годах жизни во Фрайберге позволяют хотя бы частично воссоздать ту семейную обстановку, которая не могла не вызвать у маленького мальчика любопытство, переживания, потребность в понимании того, чему он не мог найти объяснение.

Отец, уезжающий из дома по своим делам, связанным с продажей шерсти, и няня, по возрасту подходящая ближе к отцу, чем к матери Фрейда. Сводный брат Филипп, появляющийся в доме как в присутствии, так и в отсутствие отца и являющийся ровесником матери. Две пары близких маленькому ребенку людей, чьи отношения между собой являлись для него загадочными.

Якоб Фрейд – старый отец или молодой дед? К тому времени, когда родился первенец от брака с Амалией Натансон, Якоб Фрейд был уже дедом, так как его старший сын Эммануэль сам являлся отцом, имея годовалого мальчика Джона. Волею судьбы в момент своего рождения Сигизмунд оказался дядей, имеющим племянника всего лишь на год старше его. Джон называет Якоба Фрейда дедом, Сигизмунд – отцом.

Объясняли ли родители того и другого мальчика, в чем состоит различие между отцом и дедом? Какие мысли по этому поводу возникали в голове маленького Сигизмунда, по возрасту и строгости воспитания соотносящего Якоба Фрейда со своей няней?

Няня – строгая пожилая женщина или любящая «вторая мама»? Кем она приходится отцу и почему не остается на ночь в их комнате, как «первая мама»? Да и кто из них является «первой мамой» для маленького мальчика, если в зрелом возрасте, в период своего самоанализа, Фрейд назвал няню «праматерью», что имело место в его письме Флиссу от 3 октября 1897 года?

Мама, ласковая и любящая, неизменно называвшая своего первенца «мой золотой Сиги». Кем она является для отца и сводного брата Филиппа? Кто «виновник» того, что красивая, стройная мама неожиданно превращается в полную женщину, дающую жизнь другим детям – сперва брату Юлиусу, а затем сестре Анне?

Сводный брат Филипп, играющий с маленьким Сигизмундом и находящийся рядом с матерью. Какое отношение он имеет к изменению фигуры матери и к исчезновению из их дома няни? Как первое, так и последнее обстоятельство не прошло мимо внимания Фрейда. Только впоследствии он узнал, что няня была обвинена в воровстве и по настоянию Филиппа арестована за свое деяние.

Кто знает, какие детские «объяснительные конструкции» возникали у будущего основателя психоанализа в возрасте до трех лет? Кто может поведать о его переживаниях, связанных с попытками мальчика прояснить для себя место, роль и значение фигур отца, матери, няни, сводного брата в его собственной жизни и подоплеку тех изменений, которые происходили в семье?

Можно выдвигать различные предположения об истинных отношениях между всеми этими фигурами в семье Фрейда.

Можно, например, предположить, что между матерью Фрейда и Филиппом сложились такие отношения, которые вызывали ревность у Якоба Фрейда, и это явилось одной из причин (наряду с другими) их разъезда, когда семья Фрейда переехала сначала в Лейпциг, потом в Вену, а старшие дети Якоба отправились в Англию.

Возможно, что и настояние Филиппа на аресте няни было связано с тем, что она вызывала у него негативную реакцию в связи с непростыми отношениями с отцом и его молодой женой.

Но все это из области домыслов, догадок, предположений, не имеющих принципиального значения для понимания Фрейда как человека и основателя психоанализа.

Более важно и существенно другое. А именно то, что, как показывает осуществленный взрослым Фрейдом анализ сновидений, в которых присутствуют образы няни, отца, матери и Филиппа, детские вопрошания и переживания по поводу столь сложных для понимания ребенка семейных отношений оставили свой след в его душе. Материал, содержащийся в написанной и опубликованной им работе «Толкование сновидений», является наглядным тому подтверждением.

Известно, что Амалия Натансон безумно любила своего первенца, которому уже при рождении пророчили великое будущее. Много лет спустя он отмечал, что когда являешься любимым ребенком своей матери, то на всю жизнь сохраняешь победное чувство и уверенность в успехе.

Но, кто знает, какие переживания он мог испытывать в первые годы жизни, когда ему приходилось делить любовь между матерью и няней? Какие наивные вопросы возникали у него, когда он ставил няню и отца в один ряд? Какую испытывал потребность в объяснении со стороны матери или Филиппа по поводу исчезновения няни, которую любил?

Достаточно прочитать изложенные Фрейдом в зрелом возрасте воспоминания, относящиеся к раннему детству и касающиеся эпизода с сундуком, в который Филипп якобы спрятал няню, чтобы убедиться в том, какие глубокие переживания могли охватывать будущего основателя психоанализа. Фрейд вспомнил детали этого эпизода, вызвавшие у него в далеком детстве тревогу и плач, а его анализ этих деталей вскрыл глубокие переживания, связанные с попытками ребенка ответить на вопросы, являющиеся весьма щекотливыми даже для взрослого человека.

Как сам он подчеркивал в работе «Детское воспоминание из “Поэзии и правды”»(1917), посвященной разбору воспоминаний Гете, «удержавшееся в памяти и есть самое значительное в жизни, либо уже в период младенчества, либо под влиянием более поздних переживаний».

Вряд ли может быть случайным, например, то обстоятельство, что через несколько десятилетий Фрейд уделил особое внимание теме двух матерей. Это нашло свое отражение в его работе о Леонардо да Винчи, где основатель психоанализа отметил факт наличия в детстве у великого художника и ученого двух матерей – родной матери, которой он лишился в раннем возрасте, и юной мачехи, жены отца. Отсюда Фрейд сделал вывод, что в загадочной улыбке Джоконды, как и в других женских портретах Леонардо да Винчи, соединены воедино воспоминания художника о двух матерях.

Фрейд не углублялся в распутывание клубка семейных отношений, детское восприятие которых оказалось столь сильно и глубоко вытесненным, что потребовался тщательный самоанализ, прежде чем он смог кое-что вспомнить из своего раннего детства. Хотя в процессе своей теоретической деятельности и клинической практики он стремился к выявлению правды, раскрытию истины, тем не менее для него самого семейные тайны нередко становились камнем преткновения на пути самопознания.

Во всяком случае, смутно догадываясь о чем-то, он все же не смог (возможно, не захотел) преодолеть до конца сопротивление, не позволившее ему оказаться по ту сторону суждения (осуждения) будущих исследователей, способных воспользоваться биографической истиной в целях дискредитации его самого и созданного им психоанализа. Как бы там ни было, но некоторые семейные тайны действительно оказались для Фрейда, что называется, за семью печатями.

Абсурдное сновидение

В работе «Толкование сновидений» Фрейд воспроизвел ряд своих сновидений, которые представлялись ему интересными и значимыми в плане понимания работы бессознательного. Одно из них, названное им абсурдным, включало в себя сюжеты жизни об умершем отце:

«Я получаю извещение от общинного совета моего родного города с требованием внести плату за содержание в госпитале в 1851 году. Я смеюсь над этим, так как, во-первых, в 1851 году меня не было еще на свете, во-вторых же, мой отец, к которому это могло относиться, уже умер. Однако я иду в соседнюю комнату, где он лежит в постели, и рассказываю ему это. К моему изумлению, он припоминает, что в 1851 году он был сильно пьян и его куда-то отвезли. Это было, когда он работал для Т. “Так ты, значит, и пил? – спрашиваю я. – И вскоре после этого женился?” Я высчитываю, что я родился в 1856 году; это представляется мне непосредственно следующим друг за другом».

Разбору этого сновидения Фрейд посвящает несколько страниц, разделенных между собой изложением и обсуждением других приснившихся ему абсурдных сновидений.

В тексте самого сновидения обращают на себя внимание несколько деталей. Упоминание о родном городе, в котором Фрейд родился. Женитьба его отца в интервале между 1851 и 1856 годами. Сарказм и ирония по отношению к отцу («Так ты, значит, пил?»), соседствующая рядом с осуждением и неодобрением его поведения («И вскоре после этого женился?»).

В контексте интерпретации этого сновидения Фрейдом содержатся не менее важные, чем в самом сновидении, пассажи и размышления основателя психоанализа, которые в плане понимания как работы бессознательного, так и его переживаний представляют несомненный интерес.

«Конфликт ощущений, который в случаях разногласий между сыном и отцом вызывается ролью и прежними заслугами отца».

«Всякой цензуре присуще то, что о запретных вещах можно скорее говорить неправду, нежели правду».

«Отец женился в 1851 году; я, старший, родился в 1856 году. Это верно» (умозаключение желания).

«Разница в 4–5 лет не имеет никакого значения» (мысли, скрывающиеся за сновидением).

«На сновидение не возлагается труда самостоятельного творчества; оно может и должно использовать с этой целью материал из мыслей».

Не слишком ли много совпадений с местом и временем действия, которые могли иметь место в реальности и которые нашли свое отражение в сновидении Фрейда более 40 лет спустя?

Не свидетельствует ли данное сновидение о том, что в детстве Фрейду пришлось столкнуться с одной из семейных тайн, которая вызвала у него в то время неудовлетворенное вопрошание и глубокое переживание, а в период возникновения психоанализа – тревожащие воспоминания и нежелательные умозаключения?

События, связанные с этой тайной, произошли до рождения основателя психоанализа. Но, судя по всему, они настолько затронули внутренний мир маленького Фрейда, что даже осуществленный им впоследствии самоанализ оказался бессильным перед вытесненными и подавленными в детстве переживаниями.

Считалось, что его отец Якоб Фрейд был дважды женат – сперва на Салли Каннер, а затем на Амалии Натансон, давшей жизнь основателю психоанализа. Эта точка зрения опиралась, прежде всего, на высказывания самого Фрейда, который в работе «Психопатология обыденной жизни» писал:

«Наш отец женился впоследствии вторично и был, таким образом, намного старше своих детей от второго брака».

Поэтому нет ничего удивительного в том, что официальный биограф Фрейда Э. Джонс в своем трехтомном труде придерживался именно этого взгляда.

В конце 1960-х годов Р. Гикльхорн опубликовала в одном из медицинских журналов статью о результатах исследования фрайбергского периода семьи Фрейда, в которой сообщила о том, что на самом деле Якоб Фрейд был женат трижды. Опираясь на это исследование, авторы биографических трудов о Фрейде, включая Р. Кларка, Р. Дадуна и других, неизменно упоминают о таинственной Ребекке, как второй жене Якоба Фрейда.

О второй жене Якоба Фрейда имеются скудные данные. Известно лишь, что примерно в 1852 году она появилась во Фрайберге вместе с его двумя сыновьями от первого брака. В то время ей было 32 года.

Откуда она родом, где и как познакомилась с Якобом Фрейдом, в каком году стала его женой, какие отношения были между ней и уже взрослыми сыновьями Якоба, как и при каких обстоятельствах она исчезла из его жизни, дав возможность ему жениться в третий раз на Амалии Натансон, – все это остается неизвестным.

Ни в одной из работ Фрейда нет упоминаний о второй жене отца. Правда, в его эпистолярном наследии упоминается имя Ребекки, как это имело место в его письме к берлинскому врачу В. Флиссу, датированному 21 сентябрем 1897 года. Да и то в этом письме речь идет не о жене его отца, а о еврейской шутке, в которой используется имя Ребекки. Приводимая Фрейдом цитата звучит следующим образом:

«Ребекка, сними свое платье, ты больше не невеста».

Казалось бы, что особенного в том, что в контексте шутки Фрейд упоминает имя Ребекки. Известно, что он любил еврейские анекдоты, шутки, каламбуры и неоднократно использовал их в своих работах. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в письме к Флиссу фигурирует распространенное еврейское имя.

Вместе с тем обращает на себя внимание то обстоятельство, что в упомянутом выше письме к Флиссу Фрейд делится с ним своими сомнениями по поводу ранее выдвинутой им теории неврозов. Излагая свою точку зрения на сексуальные фантазии детей по отношению к родителям, уходящую своими корнями в детство этиологию неврозов и безуспешность собственных попыток в понимании подавления, он пишет о возможности восприятия ребенком отца как «совратителя». При этом Фрейд подчеркивает, что его собственный отец не составляет исключения в этом отношении.

Является ли случайным упоминание Фрейдом в одном письме отца и имени Ребекки? Почему из коллекции еврейских шуток он выбрал именно ту, в которой содержится имя второй жены его отца?

Фрейд неоднократно подчеркивал, что в психике нет ничего случайного. Конкретизируя это теоретическое положение и закладывая основы психоанализа, он исходил из того, что случайные на первый взгляд действия могут быть сведены к активизации подавленного психического материала, который, будучи вытесненным из сознания, не лишен способности тем или иным образом проявлять себя.

В 1897 году Фрейд активно занимался самоанализом. Смерть отца, последовавшая годом раньше, явилась неким рубежом, преступив который он устремился навстречу новым представлениям о бессознательном, неврозах и сексуальных истоках их возникновения.

Вполне вероятно, что именно в то время ранее вытесненные из его сознания детские воспоминания и переживания активизировались. Во всяком случае они могли проявить себя таким образом, что вызвали ассоциативную связь между отцом и именем Ребекки, и, не осознавая того, в очередном письме Флиссу Фрейд процитировал еврейскую шутку, которая с учетом выше изложенных соображений выглядит более чем двусмысленной.

В данном случае ее двусмысленность заключается в следующем.

С одной стороны, после смерти своего отца Фрейд мог вновь, как и в детстве, ощутить проявление нежных чувств к нему и простить (оправдать) слабости (второй брак), свойственные ему.

С другой стороны, он мог выразить критическое отношение к нему в связи с тем, что, уйдя из жизни, отец так и не поведал об одной из семейных тайн, унеся ее с собой в могилу.

Двойственность переживаний Фрейда, вызвавшая, видимо, воспоминания о его амбивалентном отношении к отцу в детстве, инициировала такую работу бессознательного, в результате которой в письме к Флиссу появилась соответствующая цитата. За ней могло скрываться иное содержание: «Ребекка, не обременяй память, ты больше не жена отцу, которого уже нет в живых».

К сожалению, о Ребекке известно не более, чем о первой жене Якоба Фрейда.

Нет достоверных источников ни о ее жизни, ни о ее смерти. Историки науки не располагают данными о том, умерла ли она до того, как Якоб Фрейд женился в третий раз на Амалии Натансон, переехала ли в другой город после разрыва с Якобом или продолжала жить во Фрайберге после рождения Сигизмунда.

Не исключено, что исследователи жизненного пути основателя психоанализа уже не узнают об этом, даже если будет опубликовано все его идейное наследие.

Поэтому, как мне представляется, допустимы и оправданы любые предположения о жизни Фрейда, если они, разумеется, корректны и способствуют пониманию истоков возникновения психоанализа. В этом смысле изложенное выше предположение о возможных детских переживаниях Фрейда, связанных с одной из семейных тайн, касающихся второй жены его отца, не лишено, надеюсь, эвристической ценности.

В самом деле, в ряде биографических работ год вторичной женитьбы Якоба Фрейда указывается условно. Согласно одним данным, после смерти Салли, вероятно около 1852 года, Якоб женился на Ребекке. По другим данным, двое сыновей Якоба от первого брака приехали во Фрайберг вместе с Ребеккой до конца 1852 года.

Не исключено, что в действительности Якоб Фрейд женился на Ребекке в 1851 году и именно эта дата нашла свое отражение в сновидении основателя психоанализа. Во всяком случае, появление этой даты в сновидении весьма симптоматично. И далеко не случайно то, что Фрейд не оставил данный вопрос без внимания, сосредоточив, правда, свои усилия не столько на самой дате, сколько на интерпретации того, что может означать промежуток времени между 1851 и 1856 годами.

Сперва Фрейд пишет о том, что четыре года или пять лет – это промежуток времени, в течение которого он пользовался поддержкой у своего учителя Мейнерта, был женихом своей невесты, заставлял одного из своих пациентов ожидать полного исцеления.

Затем, продолжая анализ сновидения, через несколько страниц он указывает на то, что для него оказалось недостаточным пять лет, предназначенных для прохождения курса обучения на медицинском факультете.

Наконец, Фрейд дает еще одно толкование, непосредственно относящееся к дате 1851 года. По его мнению, последние два числа, входящие в дату 1851 года, можно рассматривать как возраст (51 год) наиболее опасный для мужчины, и именно в этом возрасте скоропостижно скончалось несколько его коллег.

Возникает вопрос, почему же Фрейд, искушенный в искусстве толкования сновидений, предложивший психоаналитический подход к исследованию бессознательного и использовавший его на практике при работе с многочисленными пациентами, не смог рассмотреть еще одну, наряду с другими, интерпретацию даты 1851 года, которая, казалось бы, могла кое-что прояснить?

Неужели он, знаток человеческой психики, поборник истины и смелый человек, не побоявшийся на страницах «Толкования сновидений» предстать перед читателями не в лучшем свете, говоря, в частности, о проявлении в своих сновидениях «неприятного хвастовства», «смешной мании величия», «эгоистических желаний», тем не менее не решился на обнародование семейной тайны?

Неужели в силу в общем-то по-человечески понятного желания не омрачать память о любящем и заботливом человеке основатель психоанализа, как беспристрастный ученый, поступился своей честностью?

Применительно к данному случаю нельзя упрекнуть Фрейда ни в недостаточной компетенции, ни в отсутствии смелости, ни в нечестности по отношению к самому себе. Речь идет скорее о бессознательной рационализации, проявившейся, в частности, в попытках основателя психоанализа дать не одну, а несколько интерпретаций, относящихся к увиденным им во сне датам.

Если бы Фрейд обратил внимание на свое сопротивление, связанное с интерпретацией даты 1851 года в рассмотренном выше сновидении, то, судя по его любви к истине, он докопался бы до истоков сопротивления и, возможно, вспомнил бы нечто такое, что внесло бы ясность в вопрос об одной из семейных тайн.

То, что не удалось сделать Фрейду, может служить наглядным подтверждением наличия у него в раннем детстве довольно сильных вопрошаний и переживаний. Их отражение в сновидении способствовало лишь отрывочным воспоминаниям, но не преодолению сопротивления по выявлению реального положения вещей, волновавшего ребенка в период его проживания во Фрайберге и сказавшегося на анализе взрослого человека – основателя психоанализа.

Сводные братья Фрейда не могли не знать о втором браке их отца, поскольку к моменту прибытия во Фрайберг вместе с Ребеккой были достаточно взрослыми.

Не могли ли они вести между собой разговоры, из которых маленький Фрейд случайно почерпнул информацию, заставившую напрягать его детский пытливый ум и много лет спустя всплывшую в сновидении в форме даты 1851 года?

Если о смерти Ребекки ничего не известно, то не могло ли оказаться так, что во время пребывания Фрейда в Фрайберге она тоже жила в этом небольшом городке и, возможно, мальчик встречался с ней, не зная того, что несколько лет тому назад она была женой его отца?

Если Ребекка действительно проживала в то время во Фрайберге, то как удалось Якобу Фрейду скрыть тайну своего второго брака от молодой жены, матери их первенца, или же она, как и его дети от первого брака, знала о существовании второй жены ее мужа, но приложила все усилия к тому, чтобы во избежание подрыва авторитета мужа ее собственные дети ничего не знали о семейной тайне?

Разумеется, сегодня эти вопросы остаются без ответа и нет никакого смысла строить различного рода домыслы на сей счет. Единственное, что может иметь смысл, так это не столь уж неправдоподобное допущение о возможных детских переживаниях Фрейда, связанных с семейными тайнами, среди которых второй брак его отца являлся лишь одной из них. Допущение тех детских переживаний основателя психоанализа, которые в процессе его последующего самоанализа и толкования данного сновидения вызвали различного рода ассоциации, скорее уведшие его от истины, нежели подтолкнувшие к ней.

В самом деле, в сновидении Фрейда его отец вспоминает, что был однажды пьян и его куда-то отвезли. Судя по реакции основателя психоанализа, это полный абсурд. Видимо, он никогда не видел отца пьяным, да и не допускал такое. Поэтому первое, что приходит в голову Фрейду, – заключение, согласно которому в этой сцене нет ничего, что в действительности относилось бы к отцу.

Но, может быть, речь идет не о пьянстве, так как трудно представить пьяным благочестивого еврея, каким был его отец. Скорее речь может идти об отце, совершившем какой-то поступок, вызвавший осуждение в глазах его старших детей, родных и близких.

Второй брак, последовавший сразу же после смерти первой жены? Женитьба на женщине, социальный статус которой вызывал сомнение? Или, быть может, брак с женщиной, не способной к деторождению?

Все это и многое другое могло вызвать неприятие и осуждение «постыдного», «недостойного» поступка Якоба Фрейда. Во всяком случае, можно предположить, что какая-то тайна, связанная с отцом Фрейда, витала в их доме и составляла семейный секрет, тщательно скрываемый от посторонних глаз.

Если речь действительно идет о совершенном Якобом Фрейдом недостойном поступке, то тогда становится понятным один из элементов сновидения, увиденный основателем психоанализа несколько десятилетий спустя и касающийся получения извещения от общинного совета родного города с требованием внести плату за содержание в госпитале в 1851 году.

Интерпретация данного элемента сновидения сводится Фрейдом к подмене его отца другим человеком, а именно коллегой основателя психоанализа, который принял на себя обязанности своего отца, неспособного больше их исполнять (плата за содержание в госпитале).

Но можно на это посмотреть иначе. Якобу Фрейду пришлось расплачиваться за совершенный неблаговидный поступок. Расплата в форме угрызений совести довлела над ним долгое время, если не всю жизнь.

Допустим, что это так. Тогда, не зная семейной тайны, но смутно догадываясь (не обязательно в раннем детстве, скорее в период самоанализа) о каком-то неблаговидном поступке отца, совершенном до рождения Фрейда, основатель психоанализа принял на себя часть вины, за которую, как верный сын, он должен расплачиваться.

Во-первых, он мог испытать чувство недовольства от того, что отец ушел из жизни и переложил плату за совершенный им поступок на него.

Во-вторых, как любящий сын, он действительно мог взвалить на себя груз ответственности, считая, что необходимо оплачивать долги отца.

Как в том, так и в другом случае пробуждается непонятное для Фрейда чувство вины, поскольку все эти невидимые процессы совершаются в глубине его психики и не всплывают на поверхность сознания.

Осуществленный Фрейдом анализ сновидения свидетельствует о том, что внутренняя цензура или сопротивление помешали ему докопаться до истины. Тем не менее вызванные данным сновидением воспоминания и переживания не исчезли бесследно. Не исключено, что через некоторое время именно они сказались на формировании его психоаналитических представлений о вине, неврозах и взаимоотношениях между ними.

Типичным примером в этом отношении может служить работа Фрейда «Некоторые типы характера из психоаналитической практики» (1916), где развиваются его идеи о силах совести и вине. Осмысление бессознательных процессов, непосредственно связанных с совестью и виной, осуществляется им не столько на историях болезни, сколько на художественных образах, созданных, как он говорил, «великими писателями-сердцеедами».

В частности, он обращается к анализу некоторых сюжетов, взятых из «Леди Макбет» Шекспира и «Росмерхольд» Ибсена. Последнее художественное произведение, написанное Ибсеном в 1886 году, особенно примечательно в том отношении, что в нем главная героиня носит имя Ребекки.

Судя по всему, данное произведение Ибсена заинтересовало Фрейда потому, что оно образно иллюстрирует, как и каким образом у человека, достигшего поставленных им целей и ради этого подтолкнувшего другого человека к самоубийству, в момент триумфа пробуждается совесть, возникает чувство вины и он отказывается от того, что, казалось бы, ведет его к счастью.

Но почему именно это произведение было выбрано им в качестве иллюстративного материала для его психоаналитических идей? Может быть, потому, что, помимо всего прочего, в нем затронуты сюжеты и действующие лица, вновь всколыхнувшие переживания Фрейда, имевшие место в первые годы жизни и в период самоанализа?

Полагаю, что это вполне допустимо, поскольку в этом художественном произведении содержатся детали, способные вызвать необходимые для анализа ассоциации. Кроме того, обсуждаемая Фрейдом проблематика весьма близка к тем переживаниям, которые могли возникнуть у него в связи с толкованием рассмотренного выше сновидения.

Так, имя героини – Ребекка. В тексте произведения Ибсена одна из интриг связана с бездетностью жены пастора, которая, не без помощи Ребекки, посеявшей в ней сомнения в оправданности ее брака, бросается с мельничной плотины. Пастор просит Ребекку быть его второй женой. Но «авантюристка», как ее называет Фрейд, безжалостно проложившая себе дорогу к осуществлению своих желаний, отказывается от предложения пастора.

Как видим, в художественном произведении Ибсена содержится много деталей, способных привлечь внимание исследователя. Имя героини, речь о втором браке, бездетность. Правда, некоторые из этих деталей имеют противоположный смысл. Отказ Ребекки от второго брака, бездетность другой героини. Но, как известно из психоаналитической теории и практики, данные расхождения не имеют никакого значения, поскольку и в сновидении, и в фантазии одно может подменять другое.

Не буду останавливаться на предложенном Фрейдом разборе произведения. Заинтересованный читатель может обратиться к первоисточнику, поскольку эта работа переведена на русский язык и опубликована.

Для обсуждаемого здесь вопроса более важно следующее. Пастор захотел узнать тайну Ребекки, она сообщила ему только часть, утаив самое главное, а Фрейд, осуществляющий анализ мотивов поведения героев, попытался до конца раскрыть (объяснить) то, что скрыла Ребекка. При этом основатель психоанализа рассмотрел чувство вины у Ребекки, сослался на клиническую практику, обнаруживающую у взрослых людей различного рода проступки, поставил вопрос о происхождении «темного ощущения вины», которое с точки зрения классического психоанализа имеет своим источником комплекс Эдипа.

Можно полагать, что по прошествии почти двух десятилетий Фрейд отреагировал соответствующим образом на свои предшествующие переживания и его бессознательное обходным путем наконец-то подвело его к раскрытию семейной тайны. То, что ему не удалось осуществить по отношению к тайне, незримо витавшей в его собственном доме, было реализовано путем психоаналитического раскрытия тайны, содержащейся в художественном произведении.

При этом Фрейд выдвинул важные и во многом еще не оцененные должным образом психоаналитические идеи, согласно которым при раскрытии психологии преступника важно иметь в виду, что чувство вины может существовать до проступка и что проступок может обусловливаться этим чувством.

Травма

В конце первого года жизни Фрейда произошли события, вызвавшее у него значительные переживания. Родился брат Юлиус, которому к огорчению родителей, не суждено было долго жить. Он умер восьмимесячным. В момент смерти брата Фрейду было год и семь месяцев.

Трудно сказать, насколько глубокими могут быть переживания у годовалого и полуторагодовалого ребенка. Одни исследователи полагают, что в этом возрасте ребенок не может испытывать чувств зависти и агрессивности по отношению к новорожденному. Другие считают, что подобные чувства вполне возможны и в принципе даже самые первые дни жизни ребенка не следует сбрасывать со счета, если аналитик действительно стремится понять психологию человека.

В отношении Фрейда не стоит вопрос о том, могли ли у годовалого и полуторагодовалого ребенка быть какие-либо переживания, связанные с рождением и смертью брата. В письме к Флиссу, написанном 3 октября 1897 года, он делился своими воспоминаниями, связанными с «враждебными желаниями и настоящей детской ревностью» по отношению к его маленькому брату. Одновременно он писал о том, что смерть брата породила у него самоупреки, осталась «семенем для угрызений совести».

Письмо Флиссу было написано Фрейдом в период его интенсивного самоанализа. Судя по всему, его ранние детские переживания действительно глубоко запали в душу будущего основателя психоанализа.

Только сорок лет спустя он сам для себя смог уяснить, насколько значимыми для человека могут быть детские восприятия и переживания, загнанные в глубины психики и остающиеся бессознательными. Понадобился плодотворный и в то же время болезненный опыт самоанализа, прежде чем детские переживания, связанные с отношением Фрейда к младшему брату, всплыли на поверхность его сознания.

Опыт самоанализа помог Фрейду выявить его детские переживания и послужил отправной точкой для формирования некоторых идей, легших в основу классического психоанализа. В частности, можно говорить о том, что вскрытие собственных враждебных желаний и детской ревности по отношению к брату сыграло не последнюю роль в психоаналитических представлениях Фрейда о детях.

Так, два года спустя после написанного им письма Флиссу, где упоминались его детские переживания, основатель психоанализа высказал ряд соображений, связанных с его пониманием детской психики. В «Толковании сновидений» он писал о том, что ребенок «абсолютно эгоистичен», стремится к удовлетворению своих потребностей, выступая против соперников, «главным образом против своих братьев и сестер».

Одновременно он утверждал, что ребенок бессознательно носит в себе «злые желания» и «сознательно учитывает, какой ущерб могут принести ему новорожденные брат и сестра». Желание ребенка, чтобы умерли его братья и сестры, объясняется им эгоизмом, из-за которого ребенок смотрит на своих братьев и сестер как на соперников.

Благодаря самоанализу Фрейду удалось обнаружить то, на что родители, воспитатели и исследователи, как правило, закрывают глаза, считая ребенка исключительно добрым. И если ему в процессе самоанализа удалось воскресить воспоминания столь раннего детства, то это свидетельствует о той мучительной и болезненной работе, которую он проделал над собой.

Далеко не каждый аналитик достигает подобного успеха по отношению к самому себе или пациентам.

Воспоминания и переживания Фрейда, обусловленные его отношением к рождению и смерти брата, несомненно, сказались на формировании его представлений о психологии ребенка. Этим можно объяснить ту «забывчивость» основателя психоанализа, которая вызывает подчас недоумение у некоторых исследователей.

Это недоумение связано с воспоминанием Фрейда об одном весьма деликатном случае, когда он, находясь в купе поезда вместе с матерью, мог видеть ее обнаженной. Тогда-то у него, по его собственному выражению, пробудилось либидо по отношению к матери.

В данном случае недоумение возникает не в связи с воспоминанием сугубо личного характера, а потому, что Фрейд отнес это воспоминание к тому возрасту, когда ему было два-два с половиной года. На самом деле путешествие вместе с матерью относилось к тому периоду, когда семья переезжала из Лейпцига в Вену, то есть когда Фрейду было четыре года или, по крайней мере, около того.

Почему же в сознании Фрейда произошло подобное смещение во времени?

Легче всего объяснить это тем, что при воспоминаниях детства часто не можешь с уверенностью сказать, когда точно произошло то или иное событие. Самоанализ и работа с пациентами наглядно подтверждают этот факт. Поэтому можно было бы сказать, что в данном случае ошибка Фрейда обусловлена отдаленностью во времени самого воспоминания и трудностью воспроизведения того, когда это событие имело место в действительности.

Однако психоаналитика не удовлетворит подобное объяснение, поскольку за ошибочным действием может скрываться нечто такое, что позволит по-иному подойти к рассмотрению этого вопроса. Сам Фрейд неоднократно обращался к рассмотрению того, почему им была допущена та или иная ошибка.

Наглядным примером в этом отношении является его работа «Психопатология обыденной жизни», где основатель психоанализа давал разъяснения по поводу ошибок, допущенных им в ранее опубликованной книге «Толкование сновидений». В этой книге вместо Марбурга, родины Шиллера, он написал Марбах, вместо имени отца Ганнибала Гамилькара – имя брата Гасдрубала, вместо Кроноса, в греческой мифологии оскопившего своего отца Урана, – Зевса, оскопившего и свергнувшего с престола Крона, тем самым передвинув злодеяние из мира греческих богов на целое столетие.

По поводу истории с пробудившимся либидо, отнесенной к двум-двум с половиной, а не четырем годам, Фрейд не оставил разъяснений. Это понятно, поскольку данное воспоминание приводится им в письме Флиссу и было само собой разумеющимся, что их частная переписка не станет достоянием огласки.

Примечательным является время написания данного письма. Оно датировано 3 октябрем 1897 года. То есть это то же самое письмо, в котором Фрейд поведал о своих переживаниях, связанных с рождением и смертью маленького брата. Причем информация о том и другом содержится в одном месте. Их разделяет между собой лишь синтаксический знак – точка с запятой.

С учетом этого обстоятельства становится более понятной ошибка Фрейда. Она могла быть обусловлена обостренным переживанием, вызванным самоанализом, навеянным воспоминанием о своих отношениях с братом и вызвавшим осуждение за аморальные желания смерти Юлиуса.

Это в свою очередь свидетельствует о том, что в раннем детстве Фрейд действительно имел такие переживания, по поводу которых он мог не отдавать себе отчет, но которые не оставляли его в покое.

Самоанализ обнажил «детскую рану», а повторное переживание отголоском сказалось на допущенной Фрейдом ошибке. Более того, как показала дальнейшая жизнь основателя психоанализа, «детская рана» имела для него роковые последствия.

Известно, что несколько месяцев спустя после трагического события, связанного со смертью Юлиуса, с маленьким Фрейдом произошел несчастный случай. Упоминание об этом случае без каких-либо комментариев приводится Э. Джонсом в его биографической работе об основателе психоанализа.

Речь идет о том, что в возрасте двух лет Фрейд упал с табуретки. При падении он ударился нижней челюстью о край стола. Причем удар был настолько сильным, что у мальчика образовалась кровоточащая рана, на которую пришлось накладывать швы. Рана зажила, но у Фрейда остался шрам на всю жизнь.

Во время самоанализа Фрейду удалось вспомнить некоторые события, относящиеся к раннему периоду детства. Но этот эпизод не всплыл на поверхность его сознания, что само по себе весьма примечательно.

Можно, по-видимому, говорить о том, что физические болевые ощущения того детского периода в какой-то степени компенсировали душевные переживания, связанные со смертью брата, но не устранили их.

Сознательная репродукция душевных переживаний в процессе самоанализа натолкнулась на такое сопротивление, которое допустило лишь частичное воспоминание о событиях ранних лет жизни. Основатель психоанализа вспомнил о переживаниях, связанных со смертью брата, но не соотнес их с несчастным случаем, который стерся из его памяти.

Между тем сам Фрейд обратил внимание на то, что многие на первый взгляд случайные повреждения оказываются в сущности ни чем иным, как самоповреждениями. При рассмотрении подобных случаев он исходил из того, что в силу тех или иных причин человек становится подверженным самобичеванию. Упреки по отношению к самому себе пользуются любой возможностью, чтобы организовать повреждение. Они могут использовать случайно создавшуюся внешнюю ситуацию или помогают ей создаться. Бессознательное намерение ловко и искусно подводит человека к несчастному случаю.

В работе «Психопатология обыденной жизни» Фрейд привел пример, взятый им из медицинской практики. Одна молодая женщина выпала из экипажа и сломала себе ногу. Несчастный случай привел к нервному заболеванию, от которого она излечилась благодаря психотерапии. В процессе лечения Фрейд выяснил обстоятельства, предшествующие несчастному случаю.

Накануне этого случая молодая женщина, гостившая вместе с мужем в имении своей замужней сестры, продемонстрировала в кругу родственников искусство канкана, вызвав с их стороны одобрение и восхищение. Недовольным оказался лишь муж, который, будучи ревнивым, обвинил свою жену в том, что она вела себя как девка. Проведя беспокойную ночь, молодая женщина захотела покататься в экипаже. Она сама отбирала лошадей, поменяла одну пару на другую, отговорила младшую сестру взять с собой на прогулку ее грудного ребенка с кормилицей.

Во время поездки женщина испытывала беспокойство и высказывала кучеру опасение по поводу того, что лошади могут чего-нибудь испугаться и понести. Как только ее опасение оправдалось, она выскочила в испуге из коляски и сломала себе ногу. Никто из находящихся в экипаже больше не пострадал.

Приводя этот пример, Фрейд высказал убеждение, согласно которому данный несчастный случай с молодой женщиной был подстроен ею самой. Она испытывала чувство вины перед мужем, соответствующие переживания привели к необходимости наказания, которое не замедлило себя ждать в виде несчастного случая. Приходится удивляться лишь той ловкости, которую проявила молодая женщина, сломав себе ногу, но не повредив другие части тела. Теперь она не могла танцевать канкан, вызвавший у мужа неодобрение.

Фактически Фрейд дал наглядную иллюстрацию психоаналитического понимания того, как, почему и в силу каких причин могут происходить несчастные случаи или реализуется возможность, по его собственному выражению, «полунамеренного самоповреждения».

Не вижу оснований, чтобы не рассматривать именно с этих позиций тот несчастный случай, который произошел с Фрейдом в раннем детстве. Ведь некто иной, как он сам, вместо проявления ожидаемого участия по отношению к своим домашним, включая детей, прищемившим палец или набившим себе шишку, неизменно спрашивал: зачем они сделали это?

В «Психопатологии обыденной жизни» за примером из медицинской практики и психоаналитической интерпретацией несчастного случая с молодой женщиной сразу же следует признание Фрейда в том, что и с ним случались приключения подобного рода. Дословно это признание звучит так:

«У меня самого я вряд ли мог бы отметить случаи самоповреждения в нормальном состоянии, но при исключительных обстоятельствах они бывают и у меня».

Подобным исключительным обстоятельством, предшествующим несчастному случаю с двухлетним Фрейдом, была смерть его брата. Испытывая враждебные чувства по отношению к родившемуся брату, частично отнявшему любовь матери, он желал устранения его из семьи. Но как только Юлиуса не стало, маленький мальчик соотнес исчезновение (смерть) брата со своими эгоистическими желаниями. Появившееся у него чувство вины вызвало упреки в свой собственный адрес, которые в свою очередь породили потребность в наказании или, точнее, в самонаказании.

Падение с табуретки, сильный удар о край стола и кровоточащая рана – это такой несчастный случай, за которым скрывалась тенденция к самоповреждению, как искуплению вины ребенка, испытавшего враждебные чувства по отношению к брату и тем самым как бы навлекшего на него реальную смерть.

Самонаказание помогло маленькому Фрейду справиться со страданиями, вызванными чувством вины. Физическая боль притупила боль душевную. Физическая рана способствовала проявлению повышенного внимания со стороны матери, скорбевшей по умершему восьмимесячному сыну.

Фрейд как бы искупил свою вину перед братом и вновь обрел любовь матери. Последнее было, видимо, не менее важным для него, чем первое, поскольку в душе поселился страх, а вдруг родители узнают о его «дурных намерениях» по отношению к новорожденному, обвинят в смерти брата и накажут, отвернутся от него.

Во избежание наказания со стороны родителей Фрейд прибегнул к самонаказанию, не понимая и не осознавая того. Несчастный случай стал своего рода реабилитацией и перед умершим братом, и перед родителями.

Физическая рана и причиненная ею боль затмили душевные переживания маленького Фрейда. Затмили, но не устранили их до конца. В глубине души, во мраке бессознательного остался неизгладимый след, контуры которого неясными очертаниями давали о себе знать.

Кровоточащая от удара о край стола рана зарубцевалась, но на всю жизнь остался не только физический (телесный), но и психический шрам. Тот шрам, который, возможно, стал роковым для основателя психоанализа. Тот шрам, за который ему пришлось уплатить дорогую цену в форме многолетних физических страданий.

В свете выше сказанного можно иначе, чем это сделал Фрейд, взглянуть на некоторые детали его абсурдного сновидения, приведенного в «Толковании сновидений» и отчасти уже рассмотренного под углом зрения семейной тайны, связанной со второй женой его отца.

Становится более понятным начало сновидения, в котором Фрейд получает извещение с требованием внести плату за содержание в госпитале в 1851 году. В контексте затронутого вопроса важным становится не то, за что необходимо оплатить, а то, что извещение с требованием платы адресовано именно Фрейду.

В процессе самоанализа на поверхность сознания Фрейда всплыли ранние детские воспоминания об умершем брате, вновь породившие переживания, связанные с чувством вины. Судя по письмам к Флиссу того периода, создается впечатление, что предшествующее искупление вины оказалось для него недостаточным. Фрейд впадает, по его собственным словам, в «маленькую истерию». Он не может понять состояние своего разума и сетует на различного рода недомогания. Ему приходится расплачиваться за что-то такое, чего он не осознает.

В состоянии сна, когда цензура ослаблена, он получает извещение о необходимости оплатить по счету. В процессе интерпретации своего сновидения он пытается добраться до глубинных источников, скрывающихся за явным содержанием сна. Но ему не удается преодолеть внутреннее сопротивление, в результате чего он, видимо, так и не понял, что его собственное бессознательное предъявляет счет к нему, как совестливому человеку, не до конца освободившемуся от чувства вины.

По счету надо платить. И Фрейд платит головными болями, расстройствами желудка, обмороками и, наконец, раковым заболеванием, которое принесло ему многолетние страдания и оказалось роковым для его жизни.

Рак

Роковое стечение обстоятельств в первые годы жизни Фрейда впоследствии удивительным образом отразилось на его профессиональных интересах и здоровье.

В 1874 году в письме (от 6 марта) другу детства Эмилю Флусу он жалуется в иронической форме на свою челюсть и зубную боль. В 1882 году он публикует исследование «О структуре нервных волокон и клеток у рака». Вторая часть (krebs) написанного на немецком языке (flusskrebs) слова «рак» одновременно обозначает и животное, и болезнь.

В 1895 году Фрейда посетило ставшее психоаналитической классикой сновидение об инъекции Ирме, в котором он увидел в горле своей пациентки «справа большое белое пятно». При анализе этого сновидения фигурируют фразы «тяжелое органическое заболевание», «наличие метастаза».

В 1899 году в одном из писем Флиссу Фрейд писал о своем чрезмерном увлечении работой, поглощающей все его другие способности и превращающей его в какое-то «раковое новообразование». По его собственному признанию, его существование стало походить на «жизнь такой опухоли».

В работе «Толкование сновидений» (1900) Фрейд сообщает об одной своей пациентке, подвергшейся «довольно неудачной операции челюсти».

В феврале 1923 года он обнаружил у себя «налет на челюсти и правой стороне нёба», который ему удалили 20 апреля того же года. Удаленная опухоль оказалась раковой.

Поразительна история обнаружения у Фрейда ракового заболевания и его последующая шестнадцатилетняя жизнь, на протяжении которой он продолжал свою профессиональную деятельность, несмотря на те страдания, которые выпали на его долю.

Обнаружив у себя во рту небольшую язву, Фрейд поговорил с врачами, которые посоветовали ему ее удалить. Не говоря родным о своем решении, он договорился со знакомым профессором Маркусом Гаеком, имевшим репутацию отнюдь не лучшего хирурга, и пришел к нему на операцию в государственную больницу.

Фрейд рассчитывал сразу же после операции вернуться домой. Но операция сопровождалась сильным кровоточением, в результате чего ему было рекомендовано остаться в больнице до следующего дня.

Его жена Марта узнала о том, что Фрейд в больнице, когда один из врачей позвонил ей домой и попросил принести ночное белье. Марта вместе с дочерью Анной приехали в больницу, но в обеденный перерыв им пришлось покинуть Фрейда, поскольку в больнице были установлены такие правила.

В больнице, являвшейся частью учебного заведения, не было отдельных палат. Фрейду предложили кровать в маленькой комнате, которую занимал карлик.

Через некоторое время у Фрейда вновь началось кровотечение. Экстренный вызов медицинской сестры оказался невозможным, так как электрический звонок был сломан. Только благодаря карлику, побежавшему за помощью, врачам с большим трудом удалось остановить кровотечение.

Фрейду пришлось остаться в больнице еще на одну ночь. А утром Гаек решил показать постоперационный случай студентам. Можно было избежать подобного испытания, если бы Фрейд решительно возразил против подобной демонстрации. Но он с пониманием отнесся к «учебному процессу» и оказался в роли того пациента, на примере которого студенты постигали азы медицины.

Врачи не решились сказать Фрейду, что у него рак. Лишь через некоторое время ему сообщили правду. Обследование профессора Ганса Пихлера, хирурга, специализировавшегося на ротовой полости, подтвердило соответствующий диагноз. 4 октября 1923 года Пихлер сделал сперва одну операцию, а семь дней спустя другую операцию, удалив у Фрейда верхнюю челюсть и правую сторону нёба.

За первой операцией последовало множество других, принесших Фрейду непомерные муки и страдания. Так, в период с 1923 по 1927 год ему пришлось нанести 278 визитов врачу. Всего ему было сделано тридцать три операции. Лишь смерть, наступившая шестнадцать лет спустя после обнаружения у него рака, избавила его от непереносимых страданий.

Как можно расценить тот факт, что задолго до возникновения ракового заболевания Фрейд неоднократно говорил о раке? Почему, наконец, однажды, как утверждают некоторые исследователи, он сказал, что у него непременно будет рак, который будет властвовать над его телом и духом?

Вполне допустимо, что возникшее у Фрейда в раннем детстве бессознательное чувство вины, частично искупленное несчастным случаем (самоповреждением), сохранилось у него на всю жизнь. В исследовательском плане это подвигло его к самоанализу, изучению влияния бессознательного чувства вины на возникновение психических заболеваний, рассмотрению роли этого чувства в истории развития культуры и человечества. В личной жизни это приводило подчас к такому поведению, которое не поддавалось разумному объяснению с точки зрения тех, кто его окружал.

В частности, несмотря на настойчивые рекомендации врачей и просьбы близких бросить курить или хотя бы ограничиться одной сигарой в день (особенно после того, как у него был обнаружен рак), Фрейд не мог лишить себя удовольствия от установленного им образа жизни.

Не странно ли это для человека, выдвинувшего идеи о «принципе удовольствия», которым изначально в своей жизни руководствуются люди, и «принципе реальности», с которым им приходится считаться в семье, обществе?

Или как можно объяснить ту слепоту Фрейда по отношению к нацизму, когда он никак не хотел видеть реальную угрозу собственной жизни?

С приходом Гитлера к власти в Германии были подвергнуты сожжению книги Фрейда, конфискована психоаналитическая литература, закрыты психоаналитические журналы. Почти все известные психоаналитики эмигрировали в другие страны, главным образом в США. Многие друзья и знакомые предупреждали Фрейда о необходимости как можно быстрее покинуть Вену. И тем не менее основатель психоанализа оставался в Вене до тех пор, пока его собственные дети не оказались в руках гестапо.

Создается впечатление, что как в том, так и в другом случае Фрейд действовал вопреки своему рассудку. Наделенный острым умом, он не мог не понимать, что интенсивное курение не способствует сохранению здоровья. Привыкший смотреть правде в глаза, он не мог не видеть тех губительных для него и его дела последствий, которые нес с собой нацизм, объявивший психоанализ «еврейской наукой».

Что-то, задействованное внутри его самого, мешало прислушаться к голосу разума и руководствоваться в своих действиях принципом реальности. Фрейд стойко переносил череду болезненных операций, связанных с раком, но отравлял себя никотином. Он одобрял решение своих коллег, эмигрирующих из Германии и Австрии во имя сохранения собственной жизни и развития психоанализа, но подвергал себя смертельной опасности, оставаясь в Вене даже после ее оккупации нацистами.

Не бессознательное ли чувство вины, возникшее у Фрейда в раннем детстве и усилившееся впоследствии под воздействием различных обстоятельств, оказалось тем пусковым механизмом, который предопределил двойственное отношение основателя психоанализа к свой собственной жизни?

Не порождало ли оно у основателя психоанализа бессознательное стремление к искуплению «тяжких грехов», некогда им совершенных?

В раннем детстве Фрейда искупление «тяжких грехов» (враждебное отношение к брату и желание его смерти) привело к несчастному случаю. В зрелом и преклонном возрасте самоповреждение в виде несчастного случая выглядело бы не лучшим образом прежде всего в глазах самого основателя психоанализа, искусно раскрывающего подобного рода происшествия у своих пациентов. Поэтому, не осознавая глубинных мотивов своего поведения, Фрейд прибегает к таким формам искупления своих «тяжких грехов», которые характеризуются одновременно отчаянной борьбой за жизнь и ее саморазрушением.

В личной жизни бессознательное стремление Фрейда к искуплению «тяжких грехов» возвело его на плаху шестнадцатилетних мучений и страданий от различного рода болезненных операций, необходимости пользоваться сперва «монстром» (огромным протезом, отделяющим рот от носовой полости), а затем более совершенным, но тем не менее доставляющим массу неудобств протезом.

В исследовательском плане оно привело к развитию психоаналитических теорий об «инстинкте жизни» и «инстинкте смерти», вызвавших неоднозначное к ним отношение со стороны не только противников, но и приверженцев психоанализа.

Игры на лужайке

Семейная тайна, связанная со вторым браком отца, рождение и смерть младшего брата – не единственные отправные точки раннего детства Фрейда, от которых началось формирование личности и развитие исследовательских интересов, приведших к возникновению психоанализа.

Одной из таких «точек роста» является также необычное положение Фрейда в семейном окружении, о котором уже упоминалось.

Родиться дядей и иметь племянника-ровесника, лишь на год старше себя, – не столь распространенное явление в семьях. Так что вряд ли подобное стечение обстоятельств могло не отразиться на формировании внутреннего мира Фрейда.

Известно, что во время фрайбергского периода жизни семьи Фрейда между будущим основателем психоанализа и его племянником Джоном установились самые тесные отношения. Как и большинство детей их возраста, они быстро нашли общий язык, вместе играли, участвовали в различного рода семейных мероприятиях, дружили. Правда, Джон был сильнее, слыл драчуном и нередко маленькому Фрейду приходилось отстаивать свое Я таким образом, что это превращалось в потасовку.

Вспоминая о том периоде детства, Фрейд отмечал, что в их семье часто рассказывалась одна история. На вопрос о том, почему он поколотил Джона, Фрейд отвечал:

«Я поколотил его потому, что он поколотил меня».

Так будущий основатель психоанализа отваживался, по его выражению, «восставать против своего тирана». Тем не менее мальчики до трех лет были неразлучны и, несмотря на потасовки, относились друг к другу по-дружески. Маленький Фрейд любил своего племянника и впоследствии считал, что дружба между ними оказала несомненное влияние на позднейшие отношения со сверстниками.

Вместе с тем отношения между дядей и племянником не были простыми. Судя по отрывочным воспоминаниям самого Фрейда, он испытывал двойственные чувства к Джону.

С одной стороны, он любил его, а дружба и игры с ним доставляли ему удовольствие.

С другой стороны, восстание против «тирана», который, как впоследствии подозревал Фрейд, «злоупотреблял дружбой», сопровождалось проявлением у него чувства враждебности и агрессивности.

Двойственные чувства Фрейда к его племяннику усугублялись тем обстоятельством, что в их детских играх и семейном общении образовался как бы «любовный треугольник».

У Джона была младшая сестра Полина. Она была немного старше Фрейда и доводилась ему племянницей. Надо полагать, что их игры втроем могли породить у любознательного мальчика исследовательский интерес к «женскому полу».

Имеется смутное воспоминание Фрейда о том, как трое детей, два мальчика и одна девочка, играют на лужайке недалеко от дома. Дети бегают по траве, собирают желтые одуванчики. Потом оба мальчика набрасываются на ничего не подозревающую девочку, валят ее на траву, вырывают из ее рук цветы. Девочка плачет и убегает от них.

Данное воспоминание Фрейда подчас воспринимается, как это имеет место в соответствующей биографической работе Э. Джонса, в качестве вытесненной в бессознательное фантазии об изнасиловании (вместе с Джоном) своей племянницы. По его мнению, «охота вдвоем» служит первым признаком того, что «сексуальная конституция Фрейда была, в конце концов, не исключительно мужской».

Нет необходимости столь далеко заходить в интерпретации эпизода, воспроизведенного Фрейдом в своем воспоминании. Но этот эпизод безусловно свидетельствует о наличии у Фрейда в раннем детстве сложных чувств и переживаний, связанных с его отношением к племяннику и племяннице.

За безвинными детскими играми среди маленьких мальчиков и девочек нередко просматриваются скрытое или явное соперничество, агрессивность, эмоциональная привязанность, включающие в себя эротический компонент.

Более существенным является то, что племянница Фрейда несомненно внесла свою лепту в развитие его двойственного отношения к Джону. Скорее всего, «любовный треугольник» способствовал установлению таких отношений между ними, когда Фрейд воспринимал своего племянника одновременно как друга и врага.

Модель «друг – враг»

Двойственное отношение Фрейда к племяннику Джону стало своего рода моделью, бессознательно используемой впоследствии основателем психоанализа при установлении отношений с другими людьми.

Имеются в виду, прежде всего, его отношения со старшим по возрасту коллегой Йозефом Брейером, берлинским врачом Вильгельмом Флиссом, швейцарским психиатром Карлом Густавом Юнгом и многими учениками, сподвижниками по психоаналитическому движению, включая Отто Ранка, Вильгельма Штекеля и других. Со всеми ними Фрейд устанавливал дружеские отношения, переходившие в открытую привязанность и любовь, но завершавшиеся различного рода недоразумениями и разрывом, за которыми скрывались чувства враждебности и неприязни.

Подобное непонятное отношение Фрейда к друзьям и коллегам, деловые и личные связи с которыми длились по несколько лет, но неизменно завершались крахом, вызывает у многих исследователей его жизненного пути недоумение. Но оно имеет свое объяснение и сводится к тому, что глубинные источники странного отношения Фрейда ко многим людям уходят своими корнями в его детство. Один из таких глубинных источников – его двойственное отношение к племяннику Джону.

В процессе самоанализа Фрейд смог обнаружить у себя личные качества, характеризующие его отнюдь не с лучшей стороны. В частности, он подметил, что подчас у него возникает целый поток враждебных чувств к людям, которых он любит и ценит. Это заставило его углубиться в дебри собственного бессознательного, чтобы отыскать источники и причины подобной амбивалентности (двойственности). И он нашел их в раннем детстве, в дружеском и враждебном отношении к племяннику Джону. По собственному признанию Фрейда, все позднейшие друзья воплощали для него этого первого «друга – врага».

Именно по этому типу основатель психоанализа выстраивал свои отношения с друзьями.

Имелось, правда, одно отличие. В раннем детстве у Фрейда происходило совмещение друга и врага не только в одном лице, но и во временно́м отношении. В зрелом возрасте он мог долгое время выражать свое дружеское расположение к какому-то лицу, но по мере того, как укреплялась дружба между ними, у него возникали враждебные чувства к данному другу.

Вот что пишет сам Фрейд по этому поводу:

«Близкий друг и ненавистный враг были всегда необходимыми объектами моего чувства; я бессознательно старался постоянно вновь находить себе их, и детский идеал нередко осуществлялся в такой же мере, что друг и враг сливались в одном лице – понятно, не одновременно, как это было в период моего раннего детства».

К моменту данного признания Фрейда, которое им было сделано в «Толковании сновидений», отношения между ним и его лучшим другом берлинским отоларингологом Вильгельмом Флиссом оказались натянутыми. До этого времени на протяжении примерно восемнадцати лет с момента их первого знакомства, состоявшегося в 1887 году, они неоднократно встречались и вели интенсивную переписку между собой.

Достаточно сказать, что в общей сложности к моменту их окончательного разрыва Фрейд послал Флиссу около 300 писем. Причем Флисс был столь близким другом для Фрейда, что последний в своих письмах делился с ним как научными идеями, связанными с возникновением психоанализа, так и информацией интимного характера.

Признание Фрейда в том, что в основе его отношений с друзьями лежит детская модель «друг – враг», было сделано как раз накануне разрыва с Флиссом, произошедшего в 1904 году. Оставалось четыре года до окончательного разрыва. Но уже к моменту публикации «Толкования сновидений» Фрейд был внутренне готов к разрыву. Он был готов к тому, что его враждебные чувства одержат верх над дружескими чувствами, как это имело место раньше в случае его дружбы с Йозефом Брейером, с которым Фрейд познакомился в конце 1870-х годов.

Повторилась та же самая история. Дружба будущего основателя психоанализа с Брейером длилась 20 лет, с Флиссом – немного меньше. Как в том, так и в другом случае первоначальные дружеские отношения сменились проявлением враждебных чувств, приведшим к полному разрыву.

Эта история не только примечательна с точки зрения понимания того, как и в какой степени события раннего детства Фрейда оказали воздействие на его личную жизнь и возникновение ряда психоаналитических идей. Она весьма поучительна также в плане выяснения возможностей практики психоанализа.

По крайней мере, данная история наводит на размышления о том, насколько эффективным может быть осознание пациентом своих бессознательных желаний и является ли само их осознание необходимым и достаточным средством к исцелению от психических заболеваний.

Пример Фрейда действительно поучителен в этом отношении. Так, в процессе самоанализа он выявил, что его дружба с людьми протекает по типу «друг – враг», совмещающихся в одном и том же лице. Реализация данного типа отношений происходит на бессознательном уровне. Для того чтобы понять, как и почему это случается, необходимо найти истоки возникновения бессознательных желаний или переживаний. Собственные сновидения предоставляют исследователю материал, способствующий осмыслению того, о чем говорит бессознательное.

Фрейд осуществляет анализ сновидений. Разбуженные им воспоминания детства всплывают на поверхность сознания. Воспоминания воскрешают детские переживания, которые дают ключ к пониманию того, что первый друг Фрейда одновременно был и его врагом. Теперь становится ясным, что все последующие его отношения с людьми строятся по типу первых детских взаимоотношений, окрашенных чувствами любви и враждебности.

Итак, Фрейд осознал то, что лежало в основе его дружбы с людьми. Не только осознал, но, судя по всему, даже нашел оправдание предстоящему разрыву с Флиссом.

Казалось бы, осознание бессознательного должно привести к тому, что теперь Фрейд сможет строить свои отношения с людьми, исходя не из модели «друг – враг», а из других, более конструктивных представлений о дружбе. Тем более, что его предшествующий опыт явился наглядной демонстрацией порочности предшествующей модели, приведшей к разрыву с людьми, общение с которыми способствовало становлению Фрейда как основателя психоанализа.

Тем не менее, как свидетельствует история развития психоаналитического движения, последующие отношения Фрейда с коллегами часто строились именно по типу модели «друг – враг». Альфред Адлер, Вильгельм Райх, Отто Ранк, Вильгельм Штекель, Карл Густав Юнг – вот не полный перечень тех людей, с кем первоначально Фрейд устанавливал дружеские отношения, но через какое-то время он или окончательно и бесповоротно порывал с ними, или испытывал разочарование, враждебность.

Разумеется, далеко не каждый психоаналитик, плодотворно работающий с пациентами и добивающийся успехов в их лечении, способен разрешать теми же самыми методами свои собственные проблемы. Это как раз тот случай, когда, что называется, «сапожник без сапог».

Но Фрейд не может быть отнесен к разряду рядовых психоаналитиков своего времени. Он – основатель психоанализа и величина мирового масштаба. И хотя, по его собственным словам, ничто человеческое ему не было чуждо, тем не менее, будучи специалистом в сфере изучения бессознательного и многолетнего использования этого знания на практике, применительно к самому себе он столкнулся с такими трудностями, которые ставят под сомнение идею о достаточности осознания бессознательного при решении внутриличностных конфликтов.

Следует иметь в виду, что племянник Фрейда не был единственным человеком, к которому он испытывал двойственное отношение в детстве. В более позднем возрасте, когда семья Фрейда переехала в Вену, аналогичное отношение он испытывал к еще одному лицу – к своему дяде Иосифу, младшему брату отца.

О том, какое влияние в плане детских переживаний Фрейда имел на него этот дядя, можно судить хотя бы по тому, что он неоднократно упоминается в «Толковании сновидений». Фактически Фрейд знал пятерых своих дядей, но не упоминает ни о ком из них, хотя, по его собственным словам, одного из них он «любил и уважал». Исключение составляет дядя Иосиф, который фигурирует в его сновидении.

Тот, кто, читая «Толкование сновидений», обратит внимание на одно из приведенных основателем психоанализа коротких сновидений, почерпнет незначительную информацию о его дяде Иосифе. Фрейд сообщает о «чрезвычайно печальной истории», происшедшей с его дядей. Читатель узнает о том, что более тридцати лет тому назад (с момента написания «Толкования сновидений») дядя поддался искушению нажить крупную сумму денег и совершил поступок, тяжело караемый законом.

И все. Больше нет никаких подробностей по этому делу. Создается впечатление, что если бы не последующая интерпретация сновидения, в которой Фрейду надо было отнести такие характеристики человека, как «дурак» и «преступник», к двум лицам, то никто из современников вообще бы ничего не узнал о приключившейся с его дядей печальной истории.

Сновидение Фрейда о дяде Иосифе заслуживает внимания прежде всего потому, что при его толковании основателю психоанализа пришлось обсуждать вопрос о нежных и враждебных чувствах, об аффектах и контр-аффектах, когда в сновидении видится одно, а в реальной жизни имеет место другое.

При рассмотрении этого вопроса Фрейд отметил, что соответствующие аффекты проистекают из источника детства. При этом он подчеркнул:

«…отношения дяди и племянника благодаря своеобразному характеру переживаний моего раннего детства стали для меня источником всех дружеских и враждебных чувств».

Стало быть, проявление двойственных чувств к людям было обусловлено в зрелом возрасте Фрейда его амбивалентным отношением как к племяннику Джону, так и к дяде Иосифу в детстве. Именно последнее обстоятельство настолько усилило двойственное отношение Фрейда к людям, что избавиться от положенной им в основу дружбы модели «друг – враг» оказалось ему не под силу.

Эта модель сохраняла свою действенность на протяжении многих десятилетий его жизни потому, что дядя Иосиф был еще одной, наряду со второй женой отца Фрейда, тайной. Той тайной, которая тщательно скрывалась от посторонних и не выходила за пределы семьи. Впрочем, не исключено, что в семье самого Фрейда даже близкие ему люди, включая жену, не знали об этой тайне.

Первая тайна (брак отца с Ребеккой) оставалась до конца неразгаданной для Фрейда. Вторая (печальная история с дядей Иосифом) была ему известна. Однако обе семейные тайны вызвали у него глубокие переживания.

Не исключено, что связанные со второй тайной детские переживания Фрейда явились камнем преткновения на его пути от осознания им собственных бессознательных дружеских и враждебных чувств до изменения модели дружбы по типу «друг – враг». В противном случае действительно трудно объяснить тот факт, что искушенному в теории и практике психоанализа Фрейду далеко не всегда удавалось по-дружески разрешать непростые отношения со своими коллегами.

Изложенная Фрейдом в «Толковании сновидений» краткая информация о печальной истории с дядей пробудила у некоторых исследователей интерес к данной теме. В результате исследований стало известно, что дядя Фрейда занялся распространением фальшивых денег, за что был арестован и в 1866 году осужден на десять лет каторги. Все родственники были в шоке. По словам самого Фрейда, его отец буквально поседел за несколько дней от горя.

Надо полагать, печальная история с дядей неоднократно обсуждалась в семье Фрейда и он слышал если не все, то по крайней мере многое из того, что говорили взрослые об этом. Не случайно Фрейд вспоминает, как отец очень часто говорил, что «дядя Иосиф не дурной человек, а просто дурак».

Печальная история с дядей Иосифом не могла не вызвать глубоких потрясений и переживаний в семье Фрейда. Седина Якоба могла быть вызвана как тем, что его потрясло наказание младшего брата (десять лет каторги), так и упреками в свой адрес, основанными на ощущении собственной вины. Он не только не остановил брата от преступной деятельности, но и, возможно, пользовался его щедростью, когда у того были деньги. Отец Фрейда мог не знать о преступных деяниях своего младшего брата, но вряд ли у него не возникало сомнений по поводу проявляемой им щедрости в то время, как он был не менее беден, чем Якоб.

По-своему переживал эту историю и будущий основатель психоанализа. К тому времени он был учеником гимназии, куда поступил в возрасте девяти лет. Можно понять, какие переживания выпали на долю блестящего ученика, зарекомендовавшего себя в гимназии с лучшей стороны, но опасающегося, что история с дядей Иосифом станет известной его товарищам и учителям.

Находиться в родственных связях с преступником, осужденным на десять лет за мошенничество, – не то положение, которым может гордиться ученик гимназии. Скорее напротив, он может испытывать чувства стыда от родства с мошенником, страха за свое будущее, если откроется семейная тайна, и враждебности по отношению к «дураку», который своими преступными действиями поставил под сомнение репутацию честной семьи Фрейда.

По всей видимости, эти переживания сохранились в душе Фрейда на долгие годы. Во всяком случае, его воспоминания о печальной истории с дядей свидетельствуют о том, что спустя три десятилетия он все еще испытывал досаду и обиду на «дурака».

Так, рассматривая вслед за Фрейдом приведенное им сновидение о своем дяде, трудно отделаться от впечатления, что в интерпретации этого сновидения не все до конца прояснено.

У основателя психоанализа не было желания истолковывать это сновидение. Внутреннее сопротивление мешало осуществлению анализа. Ему удалось преодолеть нежелание истолковывать сновидение. Но сопротивление все же не исчезло бесследно. Оно дало знать о себе в форме проявления «искаженной памяти», что вызвало у Фрейда необходимость в использовании подстрочника к основному тексту.

В подстрочнике он проясняет вопрос о том, что у него был не один дядя, хотя ему хотелось сказать самому себе, что имелся всего лишь один, фигурировавший в сновидении дядя Иосиф. Здесь же содержится высказывание о дяде, которого он любил и уважал. Но это высказывание имеет налет двусмысленности, так как при первом прочтении трудно понять, о каком дяде идет речь.

Если любовь и уважение относятся к дяде Иосифу, то это вступает в противоречие с содержащимся в основном тексте последующим высказыванием Фрейда:

«К своему дяде Иосифу я, конечно, нежных чувств никогда не питал».

Если любовь и уважение относятся к другому дяде, то тем самым подтверждается мысль, высказанная в основном тексте (никогда не питал нежных чувств к дяде Иосифу), но это плохо согласуется с рассуждениями о «нежном контраффекте», имеющем свой исток в детстве и свидетельствующем, по аналогии с племянником Джоном, о наличии у маленького Фрейда чувства любви к дяде Иосифу.

Вряд ли Фрейд никогда не питал нежных чувств к дяде Иосифу. Скорее всего, в детстве у него были такие чувства. Но они изменились после совершенного дядей преступления, которое осуждалось всей семьей.

Если к племяннику Джону Фрейд испытывал одновременно двойственные чувства (дружеские и враждебные), то первоначальное чувство нежности к дяде Иосифу сменилось окончательной враждебностью к «дураку» и преступнику, который мог своей репутацией каторжника испортить карьеру блестящего ученика, подающего надежды студента, имеющего частную практику врача и основателя психоанализа.

Отсюда нежелание Фрейда анализировать приснившееся ему сновидение о дяде. Отсюда его стремление при анализе сновидения как бы убедить себя в том, что он никогда не испытывал к нему нежных чувств.

Отсюда и усиление действенности модели «друг – враг», когда последующие установления дружеских отношений с мужчинами (особенно с коллегами по работе) завершались чаще всего преобладанием враждебных чувств к ним.

Сципион и Берганза

Чтение художественной литературы было одним из любимых занятий Фрейда. Начиная с отрочества подобное занятие стало неотъемлемой частью его жизни.

Он любил дарить книги своим близким, друзьям и сам с удовольствием получал подобные подарки.

Как старший брат, Фрейд давал своим сестрам советы относительно того, что следует им читать в соответствующем возрасте, а от знакомства с какими романами, например Бальзака и Дюма, следует пока воздержаться.

Проявившееся в детские и юношеские годы пристрастие к художественной литературе сохранилось у него на всю жизнь. Приходится только удивляться тому, как, будучи столь занятым своей исследовательской и терапевтической деятельностью, он умудрялся находить время для чтения художественных произведений.

Известно, что до того, как Фрейд стал основателем психоанализа, он читал «Ярмарку тщеславия» Теккерея, «Миддлмарч» Элиота, «Освобожденный Иерусалим» Тассо, «Историю Тома Джонса, найденыша» Филдинга, «Холодный дом» Диккенса и многие другие, включая произведения Дизраэли, Келлера, Твена, Байрона, Скотта, Гёте, Гейне, Лессинга, Кальдерона, Хаггарда.

По некоторым данным, в восьмилетнем возрасте Фрейд начал читать Шекспира и впоследствии неоднократно перечитывал его. При удобном случае он использовал соответствующие цитаты из шекспировских пьес, и, как свидетельствуют его письма различным корреспондентам, а также психоаналитические работы, ссылки на те или иные произведения Шекспира, будь то «Гамлет», «Король Лир», «Леди Макбет» или «Венецианский купец», являлись составной частью его различных текстов.

Помимо наслаждения, которое Фрейд получал от чтения шедевров мировой литературы, последние инициировали изучение им иностранных языков. Так, в детстве он пробовал читать произведения Шекспира на английском языке. Чтение книг Сервантеса побудило его к изучению испанского языка, что имело место в то время, когда он учился в гимназии и дружил с Эдуардом Зильберштейном.

В зрелые годы основатель психоанализа не рассказывал об этом, и о его пристрастии к произведениям Сервантеса стало известно лишь после того, как была опубликована его переписка с невестой. В одном из писем, датированном 7 февраля 1884 года, Фрейд написал своей невесте, Марте Бернайс, о том, что его снова навестил Зильбернштейн, и в связи с этим сообщил:

«Мы проводили вместе все время, свободное от школьных занятий. Вместе изучали испанский, придумывали загадочные истории и таинственные имена, почерпнутые из книг Великого Сервантеса».

Однажды в хрестоматии по испанской литературе Фрейд со своим другом нашли повествование Сервантеса, героями которого были две собаки. Расположившись возле дверей госпиталя в Севилье, эти собаки вели философско-юмористический диалог. Фрейду и его другу так понравился этот диалог, что они решили присвоить себе имена собак. Фрейд назвал себя Сципионом, его друг – Берганзой.

Осваивая испанский язык, читая работы Сервантеса, оставляя друг другу записки на испанском языке, чтобы их содержание не могли прочитать посторонние, они так и называли себя. В конце записок своему другу Фрейд подписывался: «Твой верный Сципион ждет тебя возле госпиталя в Севилье».

Интересно отметить, что после увлечения философствующими собаками, образно описанными Сервантесом, Фрейд долгое время не проявлял никакого интереса к живым собакам. И только на склоне лет навеянный Сервантесом юношеский энтузиазм вновь дал знать о себе, в результате чего в его доме появились четыре собаки, скрашивающие его жизнь, омраченную раковым заболеванием.

Ихтиозаврица

В юношеские годы у Фрейда было одно романтическое увлечение. Девочку звали Гизелой. Она была сестрой одного из школьных друзей Фрейда – Эмиля Флюсса, который, как и Эдуард Зильберштейн, учился в Вене.

Родители Гизелы Флюсс жили во Фрайберге, где родился Фрейд. Находясь в дружбе с Эмилем Флюссом, Фрейд несколько раз ездил с ним во Фрейбург, где познакомился с его сестрой, которая училась в другом городе, но приезжала домой на каникулы к родителям.

Во время первого знакомства с Гизелой в 1871 году ему было пятнадцать лет, а ей – двенадцать лет. Через год шестнадцатилетний юноша влюбился в Гизелу, фамилия которой в переводе с немецкого языка (Fluss) означала «река».

По аналогии с тайными именами Сципион и Берганза, которыми пользовались Фрейд и Зильберштейн в своей переписке, Гизеле также было дано секретное имя. В переписке между друзьями она значилась под именем Ихтиозаврицы, то есть доисторической рыбы.

Сципион (Фрейд) признался Берганзе (Зильберштейну) в том, что влюбился в Ихтиозаврицу (Гизелу). Он говорил и писал своему школьному другу об ее черных волосах, прекрасном носе и в то же время о своей сдержанности, застенчивости.

С поступлением на медицинский факультет Венского университета первая влюбленность Фрейда в тринадцатилетнюю девочку прошла. Однако образ Ихтиозаврицы надолго сохранился в памяти Фрейда. Позднее в своих воспоминаниях он писал:

«Мне было семнадцать лет, дочери моих хозяев – пятнадцать, я сразу же влюбился в нее. Впервые в моем сердце поселилось столь сильное чувство, но я держал его в строжайшем секрете… Я точно помню, что в первую нашу встречу на ней было надето желтое платье, и долго еще этот цвет, случайно попав мне на глаза, заставлял учащенно биться мое сердце».

Судя по всему, в своих воспоминаниях Фрейд немного напутал с возрастом Гизелы, которой к моменту его влюбленности в нее было не пятнадцать, а тринадцать лет. Тем не менее эти воспоминания оказались важными в плане понимания работы бессознательного.

В 1899 году Фрейд написал работу «Покрывающие воспоминания», в которой под видом пациента описал, по сути дела, самого себя. Речь шла о воспоминаниях, касающихся желтого платья Гизелы, но имеющих отношение к более ранним воспоминаниям о желтых одуванчиках, связанным с эпизодом на цветочном лугу, когда маленький Фрейд и соперничавший с ним Джон отнимали цветы у его племянницы Полины.

Две дамы сердца

В смягченном варианте модель поведения Фрейда по типу «друг – враг» была действенной по отношению к близким ему людям, включая жену, детей, внуков. Разумеется, речь не идет о том, что он не любил их. Конечно, любил и, будучи мужем, отцом и дедом, проявлял к ним соответствующие нежные чувства.

Известно, в частности, что Фрейд так сильно любил своего внука Хайнца (сына его рано скончавшейся дочери Софии), что после его смерти от туберкулеза в возрасте четырех с половиной лет его впервые видели плачущим.

И все же его любовь и привязанность к близким ему людям не была всепоглощающей. Напротив, в ней просматривался оттенок сдержанности и отстраненности, свойственной человеку, с головой погруженному в свои дела и испытывающему неудовольствие от необходимости отвлекаться от них.

По воспоминаниям семидесятисемилетнего внука Вальтера Антона Фрейда, родившегося в 1921 году в Вене и в преклонном возрасте проживавшего близ Лондона, дедушка никогда не сажал его на колени, как это делал он сам по отношению к своим детям.

Несомненно, в отношениях Фрейда с близкими ему людьми исключался такой компонент избранной им в жизни модели поведения, как «враг». Но в смягченном варианте данная модель представляла собой образец двойственных отношений, складывающихся по типу «нежная привязанность – внутренняя сдержанность».

Наиболее показательным в этом плане является отношение Фрейда к своей жене.

Если, будучи помолвленным, на протяжении четырех лет (1882–1886) он забрасывал невесту многочисленными письмами (порядка 1500 писем), в которых не скупился на изъявление своих чувств любви, то, став мужем и отцом шестерых детей, Фрейд довольствовался редкими часами совместного отдыха и уделял своей жене ровно столько внимания, сколько мог позволить сверхзанятый человек.

Если в порыве юношеской страсти и ревности он доводил себя, что называется, до белого каления и говорил невесте, что, окажись с ней в одной комнате, смена дня и ночи не смогла бы разлучить их, то буквально десять лет спустя после заключения брака писал своему другу Флиссу о том, что его либидо уже не требует разрядки.

Если до женитьбы, делая комплимент большой науке, он, в шутливой форме обращаясь к ней на Вы, писал о то, что знает другую Даму, которую ценит больше, чем науку, то, склонив Марту на свою сторону и став ее мужем, он с головой ушел в различного рода научные исследования, написав и опубликовав огромнейшее количество статей и книг.

Если в письмах к невесте он называл свою любимую «сокровищем», «принцессой» и посылал ей «сто тысяч поцелуев», то, будучи мужем, никогда не брал жену с собой в Италию, где со своим братом или с сестрой жены Минной наслаждался путешествием по стране с богатым культурным прошлым.

Если он знал пристрастия своей жены, знал, что цикламены – ее любимые цветы, то все же, по его собственному признанию, редко дарил их ей, а в сновидениях видел засушенные цветы, пригодные не столько для жизни, сколько для гербария.

Если восторженный юноша наставлял свою невесту по поводу того, что не следует «скупиться на нежность», так как, по его словам, чем больше тратишь ее, тем больше она восполняется другим, то обогащенный психоаналитическими знаниями и занимающийся частной практикой муж редко проявлял свою нежность по отношению к жене и детям.

Одним словом, в своих отношениях с самыми близкими ему людьми Фрейд не был человеком, способным во имя нахлынувших на него нежных чувств поступиться своими исследованиями, раз и навсегда установленным в доме распорядком дня.

Даже будучи помолвленным со своей невестой, когда, как ему казалось, он был готов «хоть двадцать четыре часа в сутки вновь и вновь воскрешать свои воспоминания» о ней, он тем не менее имел такие личные устремления, которые в тот период его жизни сводились к тому, чтобы, используя его собственное выражение, «все время заниматься научной деятельностью и врачебной практикой».

Поэтому, зная его пристрастие к исследовательской деятельности и насыщенный график занятий частной практикой, можно представить себе, какой из двух Дам (Науке или Марте) он отдавал больше времени и сил.

Как бы в молодости он ни тешил себя мыслью, что обе Дамы смогут мирно уживаться друг с другом, и «гордая, неприступная Дама должна будет уступить другой – ласковой и скромной», в последующие десятилетия, вплоть до своей кончины, служение обеим Дамам обернулось в лучшем случае мудрой терпимостью Марты к Науке, которая безоговорочно завладела Фрейдом.

Действительно, можно только поражаться той огромнейшей работоспособности основателя психоанализа, которая сохранилась у него на протяжении всей его жизни. График работы Фрейда был настолько плотным, что в течение недели у него фактически не оставалось времени на своих близких. Исключение составляло воскресенье, когда он не принимал пациентов и мог посвятить свое свободное время семье, родственникам, друзьям.

Его рабочий день начинался рано. Встав около семи часов утра, успев совершить необходимые процедуры, позавтракав и просмотрев газеты, обычно уже в восемь часов утра он принимал первого пациента. Промежуток времени между приемами пациентов составлял всего пять минут. Прием пациентов в первой половине дня продолжался до часу, после чего он делал двухчасовой перерыв.

Во время этого перерыва Фрейд имел возможность пообщаться с женой, детьми, гостями, так как в час дня начинался второй завтрак, в котором участвовала вся семья. Во время завтрака он был немногословен, больше слушал других, нежели говорил сам, как будто шло продолжение психоаналитической сессии, на которой врач молча выслушивал то, что ему говорил пациент. После завтрака Фрейд совершал прогулку, деловые встречи, улаживал личные дела.

С трех часов дня и до девяти часов вечера он давал консультации, принимал пациентов. В девять часов начинался ужин, но случалось и так, что его приемы больных завершались только в десять часов вечера. Таким образом, практическая аналитическая работа Фрейда составляла не менее одиннадцати часов, а иногда доходила и до тринадцати часов в день.

После ужина Фрейд совершал прогулку. Если дочери или жена ходили в театр, то он встречал их после окончания представления. Надо полагать, что, хотя в подобных случаях Фрейд проявлял себя как истинный джентльмен, все же это делалось без большой охоты, поскольку сокращалось время на его исследования.

Были случаи, когда он приходил за женой к театру слишком поздно и та, не дождавшись его, уходила домой одна. Было, вероятно и так, когда, увлекшись работой, он забывал о своих благих намерениях.

Один из подобных эпизодов описан в его работе «Психопатология обыденной жизни». Фрейд хочет оправдать себя в том, что не зашел за женой в театр вовремя. При этом он говорит, что подошел к театру десять минут одиннадцатого. Его поправляют: ты хочешь сказать – без десяти десять, так как на афише было написано, что спектакль заканчивается около десяти вечера.

Описывая это происшествие, Фрейд отмечает, что в тот момент он так и хотел сказать – без десяти десять. Но вместо этого сказал десять минут одиннадцатого, в результате чего обмолвка не столько послужила оправданием, сколько обнаружила его неискренность.

Эта неискренность состояла в том, что на самом деле он пришел к театру без пяти десять. Однако, решив изобразить дома дело в более благоприятном свете, он хотел сократить свое опоздание на пять минут, но во время оправдания, напротив, увеличил его на пятнадцать минут.

После вечерней прогулки Фрейд возвращался домой и тотчас же уходил в свой кабинет, где работал в течение нескольких часов. Это было, пожалуй, единственное время, когда он мог полностью отдаться своим мыслям. Именно в эти поздние часы основатель психоанализа занимался своей корреспонденцией, отвечал на письма, обдумывал и писал свои труды, правил готовящиеся к публикации работы. За этими занятиями он засиживался за полночь и ложился спать не раньше часа ночи.

Такой распорядок дня неукоснительно соблюдался Фрейдом на протяжении всей его жизни в Вене. Конечно, были и отклонения от заведенного порядка в семье. Так, в начале частной практики у Фрейда не было столь много пациентов, как это имело место впоследствии, когда он ежедневно принимал по 10–12 человек.

Ему приходилось читать лекции в Венском университете, излагать идеи и концепции перед сторонниками психоанализа, собиравшимися несколько лет у него дома по средам, участвовать в обсуждении докладов и сообщений в венском психоаналитическом обществе, принимать участие в работе Международных психоаналитических конгрессов, организации и издании психоаналитических журналов.

По сути дела, у Фрейда был расписан каждый час. Лишь в субботу вечером он предавался игре в карты. И только в воскресенье, когда у него не было приема пациентов, он регулярно и неизменно наносил визиты своей матери, встречался со своими друзьями.

Что касается летнего отпуска, то он проводил его вместе с семьей в пригороде Вены или ездил в путешествия, предпочитая брать себе в спутники брата, коллег-психоаналитиков, сестру жены, которая на протяжении сорока лет была членом его семьи и жила вместе с ними, но только не свою жену.

Одним словом, у Фрейда действительно было мало свободного времени и он не мог уделять много внимания своей жене. И все же слишком разительными выглядят пылкие признания двадцати шести – тридцатилетнего молодого человека в любви к невесте и сдержанные отношения зрелого Фрейда к жене.

Внутренняя сдержанность наблюдалась у него не только по отношению к жене, детям и внукам. Нечто аналогичное имело место и по отношению к пациентам, что в конечном счете вылилось в создание определенного свода правил, которым должен был руководствоваться психоаналитик в своей практической деятельности.

Это не означает, что Фрейд проявлял равнодушие к своим пациентам. Напротив, были случаи, когда он помогал им материально, проявлял живой интерес к их работе, знакомился с публикациями писателей и поэтов, обращавшихся к нему за помощью.

Так, до того, как впервые встретиться с поэтом Б. Гецем, Фрейд прочитал некоторые его стихи и, приняв решение не подвергать психоанализу пришедшего к нему на прием молодого человека, после завершения консультации вручил ему в конверте 200 крон.

Внутренняя сдержанность по отношению к пациентам являлась частью его теоретических и практических разработок, связанных с развитием психоанализа. Речь идет о концепции Фрейда, согласно которой аналитик – это своего рода зеркало, отражающее все то, что касается жизни пациента, его внутренних переживаний и внешних действий.

Аналитик должен быть непроницаемым для пациента, то есть отстраненным наблюдателем, не проявляющим никаких эмоций, а только фиксирующим свободные ассоциации своего подопечного. В этом смысле между аналитиком и пациентом устанавливается некая дистанция, которую во что бы то ни стало должен сохранять первый.

Не исключено, что представления Фрейда о необходимости установления подобной дистанцированности между аналитиком и пациентом, рассматриваемой в качестве эталона психоаналитической работы, являются результатом личного следования манере поведения, заданной ранней детской моделью «друг – враг». Точнее было бы сказать, что отстаиваемый им взгляд на отношения между аналитиком и пациентом есть не что иное, как отражение смягченной модели его собственных отношений с людьми.

В основе этой модели лежало его двойственное отношение к людям, характеризующееся проявлением чувств привязанности, нежности, сочувствия и в то же время отстраненности, позволившей ему уйти с головой в разработку новых идей и концепций, положивших начало возникновению психоанализа, развитию его теории и практики, выходу его на международную арену.

Кокаин

В 1884 году внимание Фрейда привлекло медицинское испытание на баварских солдатах кокаина, использование которого способствовало укреплению их физических сил и стойкости духа. Он начал знакомиться с литературой о кокаине, заказал у одной из компаний этот алкалоид и начал осуществлять эксперименты с целью изучения его физиологического воздействия на человека.

Поначалу Фрейд полагал, что использование кокаина в медицинской практике может оказаться полезным при сердечных заболеваниях и нервных истощениях. Однако он не возлагал больших надежд на свои исследования, полагая, что в лучшем случае кокаиновый метод лечения окажется еще одной его новацией, наряду с ранее предложенным им методом окраски нервных тканей хлористым золотом.

Прежде всего, Фрейд испытал воздействие небольшой дозы кокаина на себе и обнаружил его целительные свойства, связанные с устранением подавленности и повышением работоспособности. В дальнейшем он сам неоднократно прибегал к кокаину, использовал его в клинической работе в качестве терапевтического средства, рекомендовал его своим родственникам, невесте, друзьям как безобидный стимулятор повышения жизненного тонуса.

В частности, он предложил своему другу Эрнсту фон Фляйшлю-Марксоу использовать кокаин вместо морфия, к которому тот прибегал для заглушения болей, вызванных ампутацией большого пальца правой руки. Во время опытов в физиологической лаборатории Брюкке его друг занес себе инфекцию, и только ампутация пальца спасла его от смерти. Однако операция прошла не столь удачно, потребовались новые хирургические вмешательства, причинявшие Фляйшлю боль и страдания. В целях обезболивания он стал использовать морфий, причем дозы приема его все время увеличивались.

Фрейд считал своего друга выдающимся человеком и восхищался его физическим совершенством, глубоким умом, интеллектуальными способностями, многообразными дарованиями. В одном из писем невесте он писал о Фляйшле:

«Красивый, благородный, наделенный всеми талантами и прилежанием, имевший оригинальное суждение о большинстве вещей, он был моим идеалом».

Переживая за вынужденное пристрастие Фляйшля к морфию и испробовав на себе воздействие кокаина, Фрейд предложил его ему в качестве обезболивающего средства. Фляйшль стал применять кокаин, что принесло ему облегчение. Однако по истечении некоторого времени Фрейд обнаружил, что его друг применяет слишком большие дозы кокаина и его состояние не только не улучшается, а, напротив, ухудшается. У Фляйшля появилась сильная бессонница, были случаи потери сознания, наблюдались приступы белой горячки.

Являясь непосредственным свидетелем губительного для здоровья его друга чрезмерного использования морфия и кокаина, Фрейд глубоко переживал по этому поводу. Впоследствии смерть Фляйшля, наступившая семь лет спустя после первого назначения ему кокаина, вызвала у Фрейда чувство вины и он сожалел, что в 1884 году посоветовал своему другу это обезболивающее средство. Но в то время он был увлечен кокаиновой терапией и сам прибегал к данному средству с целью снятия утомления и чрезмерных нагрузок.

Так, в письмах к невесте Фрейд неоднократно упоминал о той легкости и возбуждении, которые ему доставляли незначительные дозы кокаина. Оказавшись в Париже и испытывая трудности в языковом общении, он находил выход из положения в использовании этого средства, позволявшего ему расслабиться и быть, что называется, на высоте. Ему необходимо было принять немного кокаина, чтобы, по его собственному выражению, он оказывался «в состоянии шевелить языком».

Когда знаменитый французский психиатр Жан Шарко пригласил молодого стажера на обед в свой дом, то Фрейд прибегнул к своему излюбленному средству. В результате приема небольшой дозы кокаина он чувствовал себя в доме Шарко более раскованно, чем его друг, который, будучи приглашенным вместе с ним, испытывал страшное волнение. Сам он описывал этот случай таким образом:

«Я же держался совершенно спокойно с помощью маленькой дозы кокаина, несмотря на то, что у меня были причины опасаться позора».

Последующие визиты к Шарко также сопровождались употреблением кокаина:

«Микродоза кокаина, которую я беру с собой, надеюсь, сделает меня разговорчивее».

«В известной мере я очень доволен своими достижениями или, по крайней мере, достижениями кокаина».

«В гостях можно было лопнуть от скуки, если бы не крохотная доза кокаина».

К лету 1884 года Фрейд убеждается в эффективности кокаина как терапевтического средства. Он регулярно принимает незначительные дозы этого вещества против собственной депрессии и несварения желудка. Использует кокаин при работе с пациентами. Собирает клинический материал, демонстрирующий его терапевтическую ценность. Помогает одному из коллег по работе снять при помощи кокаина глазную боль. Знакомится с литературой, раскрывающей историю применения растения коки южноамериканскими индейцами, привоза этого растения в Европу и получения кокаина из него.

В июне того же года Фрейд пишет статью о коке, часть которой была опубликована в одном из журналов по общей терапии. В этой публикации он отметил пригодность использования кокаина для анестезии кожных и слизистых оболочек и высказал предположение о возможном применении его в качестве анестезирующего средства в других случаях. А затем произошел драматический для Фрейда эпизод, в результате которого он лишился возможности обрести всемирную славу.

После двухлетней разлуки с невестой Фрейд решил навестить ее в Вандсбеке, где она проживала с семьей. Месяц, проведенный вместе с нею в сентябре 1884 года, еще больше сблизил их, и Фрейд был безмерно счастлив.

Однако по возвращении в Вену он обнаружил, что его друг Карл Коллер, с которым он делился своими экспериментами с кокаином и который присутствовал при оказании им помощи одному коллеге по снятию глазной боли, использовал кокаин в качестве анестезирующего средства для глаз, доложил о результатах своей работы перед медицинским сообществом и неожиданно для себя приобрел известность.

Проявив интерес к идее Фрейда о кокаине как анестезирующем средстве, Карл Коллер решил провести эксперимент. Он пришел в Институт экспериментальной патологии Штриккера и обратился к одному из сотрудников института с просьбой поддержать его в проведении эксперимента. Тот согласился, и оба врача произвели опыты с кокаином на глазе лягушки, кролика, собаки. Затем они произвели эксперимент на себе. Об открытии Коллера было доложено на конгрессе глазных врачей в Гейдельберге, и телеграф разнес весть об этом до Австралии и Сан-Франциско.

«С открытием Коллера, – заметил по этому поводу один из первых биографов Фрейда Франц Виттельс, – наступила новая эра для оперативной офтальмологии и не только для нее одной, но для всех тех областей хирургии, которые с применением местной анестезии достигли невиданной дотоле высоты».

Фрейду же ничего не оставалось, как довольствоваться ролью человека, своими исследованиями подтолкнувшего другого врача к важному открытию – использованию кокаина в качестве анестезирующего средства при операциях на глазах.

Переживал ли Фрейд по поводу того, что прошел мимо важного открытия?

Несомненно переживал. И это было связано с двумя обстоятельствами.

Во-первых, если бы он не поехал к невесте и довел свои исследования до конца, то, возможно, уже в восьмидесятых годах XIX столетия снискал себе славу врача-первооткрывателя. Но и обвинить невесту в своей неудаче он не мог, так как любил ее.

Такое двойственное отношение к происшедшему не могло не отразиться на его внутреннем мире. Оно могло вызвать упреки как в свой собственный адрес, так и по отношению к своей будущей жене. Под воздействием сильного чувства любви к невесте последнего рода упреки были вытеснены из сознания Фрейда, но в подавленном состоянии сохранились на многие годы. Они дали знать о себе по прошествии сорока лет, когда, описывая в «Автобиографии» данный эпизод, в одном и том же контексте он высказал недостаточно хорошо согласующиеся между собой суждения. Дословно это звучит так:

«Если я не прославился уже в те молодые годы, в этом виновата моя невеста».

«Но я не был в обиде на свою невесту за эту помеху».

Во-вторых, вместо славы, доставшейся не ему, а его другу, на долю Фрейда выпала участь изгоя, обвинявшегося в смертных грехах. В период с 1884 по 1887 год он опубликовал ряд статей о коке, воздействии кокаина на человека, кокаиномании и кокаинофобии. Однако, наряду с признанием его заслуг в области кокаиновой терапии, Фрейд был подвергнут критике за то, что опрометчиво рекомендовал использование кокаина не только для внутреннего употребления, но и путем подкожных инъекций.

Сам он использовал кокаин в малых дозах на протяжении не менее десяти лет. Другие злоупотребляли этим средством, что приводило к белой горячке и смерти, как это имело место с его другом Фляйшлем.

Как бы там ни было, но кокаиновая эпопея не способствовала укреплению авторитета Фрейда как врача. Скорее, напротив, она подрывала его авторитет в глазах некоторых венских врачей. И, видимо, не случайно впоследствии Фрейд не только не обращался к своим ранним статьям о кокаине, но и сделал все возможное для того, чтобы они не попадали в поле зрения его последующих учеников-психоаналитиков.

Лишь после того как в 1950 году были собраны вместе и опубликованы ранние работы Фрейда о кокаине, исследователи жизни и творчества основателя психоанализа стали обращать внимание на данный эпизод. Между тем он сам хотя и мельком, но все же писал об использовании им кокаина, что нашло свое отражение, в частности, в его работе «Толкование сновидений».

К истории с кокаином следует добавить, пожалуй, лишь следующее. В то время, когда Фрейд проводил эксперименты на самом себе, еще не было известно о наркотических свойствах кокаина. Поэтому не стоит, как это подчас делается в журналистской литературе, обвинять его во всех смертных грехах, вплоть до рассмотрения Фрейда как наркомана, создавшего свои психоаналитические теории под воздействием наркотического дурмана. Он был прежде всего исследователем, и пристрастие к исследовательской деятельности сохранилось у него на протяжении всей его дальнейшей жизни.

Лечение разговором

В 1880–1882 годах венский врач Й. Брейер лечил страдающую истерией пациентку. Этот случай, известный в психоаналитической литературе под названием случай Анны О., является весьма примечательным в том отношении, что Брейер применил к лечению своей пациентки новый метод, основанный на гипнозе. Помимо всего прочего этот метод включал в себя установку на выявление с помощью гипноза истоков возникновения невротических симптомов у молодой девушки. И именно об этом случае Брейер рассказал Фрейду, проявившему особый интерес к особенностям брейеровского лечения истерии.

В одном из писем к профессору неврологии Гарвардского университета Джеймсу Джексону Патнему, основавшему в 1911 году Американскую психоаналитическую ассоциацию, Фрейд писал, что сам не наблюдал знаменитый случай и «услышал о нем лишь много лет спустя из сообщений Брейера».

Это письмо датировано 1915 годом, то есть относится к тому времени, когда психоанализ вышел на международную арену и Фрейду уже не было необходимости соотносить становление психоаналитических идей с именем Брейера. Видимо, поэтому он подчеркнул, что узнал о случае Анны О. от Брейера много лет спустя после того, как тот лечил свою пациентку.

В «Автобиографии» (1925) Фрейд был более точен и недвусмысленно писал о том, что Брейер рассказал ему об этом случае истерии до поездки в Париж, причем несколько раз читал ему отрывки из истории болезни. При этом он подчеркнул, что, будучи в Париже, рассказал об этом случае Шарко, который не проявил к его сообщению никакого интереса.

Поездка Фрейда в Париж к Шарко состоялась в конце 1885 – начале 1886 годов. Исходя из текста «Автобиографии», можно предположить, что Брейер рассказал о случае Анны О. незадолго до поездки Фрейда в Париж и тот, что называется, по свежим следам поделился своими размышлениями на этот счет с Шарко. И тогда частично становится оправданным высказанное в письме к Патнему выражение Фрейда о том, что лишь много лет спустя (3–4 года?) он узнал о знаменитом случае истерии.

Однако вряд ли это предположение соответствует действительности. В самом деле, трудно допустить мысль, что, находясь в тесной дружбе с Фрейдом, Брейер не поспешил поделиться с ним интересным случаем и рассказал о нем лишь несколько лет спустя. Более логично полагать, что Брейер сообщил Фрейду о случае Анны О. значительно раньше. Тем более, что его пациентка, настоящее имя которой Берта Паппенхейм, была близкой подругой Марты – невесты Фрейда.

Скорее всего, Брейер и Фрейд не раз обсуждали данный случай истерии задолго до того, как последний отправился на стажировку в Париж. И действительно, в письме к невесте от 13 июля 1883 года Фрейд описывает свое очередное посещение дома Брейера, где он принял ванну и в непринужденной обстановке (без пиджаков) ужинал со своим старшим коллегой. В тот вечер, в который они засиделись, между ними, как писал Фрейд своей невесте:

«…начался длинный медицинский разговор об отклонениях, морали интимных отношений и нервных болезнях, и снова предметом обсуждения стала твоя подруга Берта Паппенхейм».

Возвратившись из Парижа и начав использовать гипноз в своей частной практике, Фрейд обращается к случаю истерии Анны О., при лечении которого Брейер прибегнул к особому методу. Суть этого метода и специфика брейеровского подхода к выявлению истоков заболевания становятся более понятными на фоне краткого воспроизведения ставшего сегодня классикой случая истерии, в какой-то степени предопределившего возникновение психоанализа.

Молодая, в возрасте двадцати одного года, умная, одаренная, образованная девушка обратилась к Брейеру по поводу мучившего ее кашля. К моменту начала лечения у Брейера помимо мучительного кашля у нее наблюдались разнообразные истерические проявления, сопровождавшиеся нарушением зрения и речи, потерей чувствительности и параличом конечностей, помутнением сознания и психической спутанностью, отвращением к еде и неспособностью пить. Как выяснилось, истерические симптомы стали проявляться у нее в то время, когда ей пришлось ухаживать за смертельно больным отцом.

Брейер с сочувствием отнесся к своей пациентке, у которой наблюдалось раздвоение личности. Она как бы попеременно пребывала в двух состояниях. То выглядела вполне нормальной, способной к здравым размышлениям и приятной в общении девушкой. То начинала походить на раздраженного, непослушного, избалованного ребенка, пребывающего в мире грез и фантазий и подверженного различного рода галлюцинациям. Переход из одного состояния в другое часто сопровождался самозабвением, во время которого девушка отрешалась от окружающей ее действительности и погружалась в свой собственный мир. Пробуждение сопровождалось улучшением самочувствия, и она как бы возвращалась к нормальному состоянию.

Заинтересованный раздвоенностью сознания пациентки, Брейер каждый день посещал ее и однажды оказался свидетелем того, как и что происходило с ней при переходе из одного состояния в другое. Он попросил ее воспроизвести содержание мыслей, занимавших ее в состоянии спутанности сознания. Она начала пересказывать свои фантазии и видения, которые во многом относились к ее положению у постели больного отца. Рассказы о ее фантазиях завершались переходом в нормальное состояние, которое сохранялось в течение многих часов, но затем вновь сменялось спутанностью сознания.

Постепенно сама пациентка стала рассказывать Брейеру о своих переживаниях, о тех фантазиях и галлюцинациях, которые одолевали ее, о том облегчении, которое она испытывала после процесса говорения о своих ощущениях. Как-то во время очередного общения с Брейером девушка рассказала ему о первом проявлении одного из истерических симптомов, и неожиданно для обоих этот симптом исчез.

Брейер был крайне удивлен и заинтригован. Он предоставил своей пациентке возможность говорить в его присутствии о ее собственных переживаниях, делиться с ним различными воспоминаниями, описывать случаи или сцены из жизни, предшествующие проявлению того или иного симптома. При этом он отметил для себя, что ее состояние начинает улучшаться после того, как в процессе свободного говорения она могла в словесной форме выразить одолевавшие ее фантазии и галлюцинации.

К тому времени, когда пациентка активно включилась в процесс говорения, она неожиданно как бы забыла свой родной немецкий язык и стала изъясняться по-английски. Причем, когда ей предлагали прочитать вслух какой-нибудь отрывок из французской или итальянской книги, она машинально читала его не по-немецки, а по-английски. Используя английскую речь, девушка назвала процесс улучшения своего состояния или, точнее говоря, новый метод лечения – «talking cure» (лечение разговором). Обладая чувством юмора, в шутливой форме она придумала еще одно название – «chimney sweeping» (прочистка дымоходов).

Все больше и больше интересуясь происходящим, Брейер дополнил ежедневные вечерние посещения пациентки утренними сеансами, во время которых он стал подвергать девушку гипнозу, чтобы она могла в гипнотическом состоянии рассказывать о своих переживаниях. В бодрствующем состоянии она мало что помнила и не могла связать воедино предшествующие заболеванию события и соответствующие им переживания. В состоянии гипноза она вспоминала то, что давно забыла, и свободно рассказывала о многих происшествиях. К радости Брейера, после выхода из гипнотического состояния, находясь в котором она предавалась свободному говорению о различных случаях, у пациентки нередко исчезали порожденные ими истерические симптомы.

С помощью гипноза Брейер методически начал выявлять аффективные ситуации, предшествующие заболеванию пациентки. Выяснилось, что во время болезни отца, когда она ухаживала за ним, у нее возникали различные желания и мысли, которые ей приходилось подавлять. Со временем на месте подавленных желаний и мыслей возникли симптомы, которые обнаружили свое проявление в истерической форме. Но стоило пациентке в состоянии гипноза воспроизвести ранее имевшую место патогенную ситуацию и свободно проявить свои аффекты, как тут же симптомы исчезали и в дальнейшем не повторялись.

Стремясь помочь своей пациентке, Брейер использовал гипноз для снятия имевшихся у нее физических нарушений. Так, например, летом, во время жары девушка испытывала жажду, хотела пить, но стоило только ей поднести стакан с водой ко рту, как тут же она отстраняла его от себя. Утоление жажды осуществлялось ею главным образом посредством фруктов.

Однажды в состоянии гипноза пациентка вспомнила сцену, относящуюся к периоду ее детства. В их доме была гувернантка-англичанка, которая не вызывала у нее симпатию. Как-то раз девочка вошла в комнату к этой англичанке и оказалась невольным свидетелем того, как гувернантка поила свою маленькую собачку из стакана. Сама собачка и увиденная сцена были неприятны для девочки, но, будучи вежливой, она ничего не сказала об этом ни гувернантке, ни родителям.

Событие детства оказалось вытесненным из сознания, но испытанное девочкой отвращение вылилось в истерический симптом, проявившийся в форме ее неспособности утолять жажду именно таким образом даже тогда, когда очень хотела пить. Воспоминание об этом случае в состоянии гипноза и рассказ о том отвращении, которое она испытывала в детстве, помогло избавиться от истерического симптома. Находясь в гипнотическом состоянии, пациентка попросила попить и, когда ей дали стакан с водой, она с удовольствием опустошила его. Пробудившись со стаканом воды у рта, она не испытала никаких неудобств и с этого времени могла свободно утолять жажду таким образом.

Аналогичная картина наблюдалась и в том случае, когда пациентка вспоминала различные эпизоды, связанные с уходом за больным отцом и породившие невротические симптомы.

В частности, она вспомнила, как однажды проснулась ночью в ужасном страхе за своего смертельно больного отца. Ожидая хирурга для операции, девушка сидела у постели отца. Ее правая рука лежала на спинке стула. Усталая от ожидания хирурга и переживаний по поводу предстоящей операции, девушка впала в состояние грез наяву. Она увидела, как со стены по направлению к отцу ползла большая черная змея. Несмотря на свой страх, девушка попыталась отогнать змею от отца, но не смогла это сделать. Находящаяся на спинке стула правая рука онемела, в результате чего она не могла ею даже пошевелить. Ее охватил ужас от того, что она ничем не может помочь своему отцу. Причем, когда девушка взглянула на свою онемевшую, потерявшую чувствительность руку, она увидела, что ее пальцы превратились в маленьких змей с мертвыми головами.

После того как она очнулась и увидела, что никакой змеи нет и что это была не более, чем галлюцинация, все еще пребывая в страхе, она захотела помолиться, но не могла вспомнить ни одного слова на немецком языке. Ей в голову пришло английское детское стихотворение, и на этом языке она осуществила молитву.

Это объясняло, почему во время болезни пациентка Брейера изъяснялась на английском языке. Из данного воспоминания становился более понятным и источник паралича ее правой руки. После того как в гипнотическом состоянии пациентка рассказала об эпизоде у постели больного отца, сопровождавшемся галлюцинацией о змее и потерей чувствительности руки, невротический симптом оказался устраненным и паралич правой руки исчез.

Брейер назвал новый метод, использованный им при лечении Анны О. и фактически подсказанный ему образованной и интеллигентной пациенткой, «катартическим». Это название происходит от древнегреческого слова катарсис (очищение) и восходит к Аристотелю, считавшему, что в процессе драматического искусства благодаря сопереживанию с происходящими на сцене драматическими событиями у человека может произойти душевное очищение.

В случае Анны О. катартический метод лечения состоял в том, что в состоянии гипноза воскрешались выпавшие из памяти воспоминания о травматических событиях жизни и благодаря их воспроизведению в словесной форме путем повторного переживания осуществлялось освобождение (катарсис) от истерических симптомов.

Познакомившись более подробно со случаем Анны О., Фрейд начал воспроизводить опыт Брейера на своих больных и использовать в своей частной практике метод катарсиса. Особенно привлекательным этот метод стал для него после того, как во время поездки в Нанси в 1889 году он обнаружил, что даже такой искусный гипнотизер, как Бернгейм, сталкивается со случаями, свидетельствующими об ограниченных возможностях гипнотического внушения.

В мае 1889 года Фрейд приступил к лечению Фанни Мозер, знатной аристократки из Германии, приехавшей в Вену на лечение к Йозефу Брейеру, который передал ее своему молодому коллеге. В описанной Фрейдом истории лечения эта дама фигурировала под именем фрау Эмми фон Н.

Это была сорокалетняя женщина, страдающая спазмами лица и пощелкиванием языком, производящим неприятный звук. Введя ее в гипнотическое состояние, Фрейд наблюдал за тем, как прекращаются спазмы и разглаживается ее лицо. Одновременно он использовал катартический метод, тем самым пытаясь выявить истоки заболевания и добиться от пациентки «самоочищения».

Так, удалось обнаружить, что пощелкивание языком было связано с двумя переживаниями. Одно относилось к тому времени, когда она ухаживала за больным сыном. Однажды во время болезни сын с трудом заснул и мать заставляла себя сидеть тихо, чтобы не разбудить его каким-либо звуком. Второе переживание соотносилось с происшествием, когда во время поездки в экипаже с двумя детьми в грозу лошади испугались, а женщина старалась избегать любого шума, поскольку лошади могли еще больше испугаться и это бы привело к несчастному случаю.

С помощью гипноза Фрейду частично удалось снять невротические симптомы у сорокалетней женщины. Однако гипнотическое внушение не было столь эффективным, как того хотелось ему. Симптомы то пропадали, то вновь давали знать о себе.

С одной стороны, он полагал, что у его пациентки имеются глубоко запрятанные сексуальные потребности, с которыми ей приходится постоянно бороться и поглощенность которыми затрудняет терапевтическую работу. По сути дела, это была одна из первых попыток Фрейда соотнести невротическое заболевание с вытесненной сексуальностью.

С другой стороны, он еще раз убедился в ограниченных возможностях гипнотического внушения, что побудило его искать новые методы лечения нервных заболеваний.

Лечение фрау Эмми фон Н. обнажило перед Фрейдом одну, ставшую впоследствии чрезвычайно важной для психотерапии проблему. Он заметил, что исчезновению симптомов способствует установление непосредственного контакта между врачом и пациентом. Прекращение этих контактов может привести к возобновлению невротических симптомов. Личные взаимоотношения между врачом и пациентом накладывают отпечаток на эффективность терапии.

В то время он соотнес это открытие непосредственно с гипнозом, полагая, что именно гипноз, способствующий выявлению причин возникновения невротических симптомов, одновременно может оказываться камнем преткновения на пути полного и бесповоротного излечения больных. Такое открытие заставило его усомниться в эффективности не только гипнотерапии как таковой, но и катартического метода, поскольку стало очевидным, что нередко успех терапии зависит не столько от катарсиса, достигаемого пациентом, сколько от личных отношений, устанавливаемых между ним и врачом.

После почти пятилетнего использования гипноза в своей частной практике Фрейд отказывается от него и выдвигает на передний план новый метод, который пришел на смену катартическому и знаменовал собой возникновение психоанализа.

Ложная беременность, или Открытие переноса

При лечении Анны О. Брейер столкнулся с непонятным и испугавшим его явлением, когда асексуальная, как ему казалось, пациентка в состоянии невменяемости стала проявлять признаки ложной беременности, изображала роды и во всеуслышание заявила, что ждет ребенка от своего лечащего врача.

Можно представить себе переживания Брейера по этому поводу, тем более что его жена давно ревновала его к молодой пациентке, которой он уделял все свое свободное время.

Шокированный подобным поведением девушки, Брейер сделал все для того, чтобы успокоить пациентку, с которой он общался на протяжении двух лет. Но с этого момента он перестал быть ее лечащим врачом и постарался забыть о неприятном для него инциденте.

Брейер уехал с женой в Венецию в повторное свадебное путешествие, после которого появилась на свет их дочь Дора.

Правда, подобная версия дошла до нас в том виде, как она была изложена Фрейдом и неоднократно воспроизведена его последователями, включая официального биографа Э. Джонса. Однако эта версия вызывает сомнения и по поводу реальности некогда происходящего (Дора родилась до завершения лечения Брейером Берты Паппенхейм), и в отношении успехов в излечении пациентки.

Стоит отметить, что несколько лет спустя, описывая клинический случай работы с молодой девушкой Идой Бауэр, по возрасту схожей с Анной О., Фрейд ввел в историю психоанализа данную пациентку под именем Дора.

Что касается пикантных обстоятельств, с которыми пришлось столкнуться Брейеру, то в более простой, но не менее щепетильной ситуации оказался и Фрейд. В своей частной практике он столкнулся с такой неприятной для него и этически сложной терапевтической ситуацией, которая с необходимостью подвела его к переосмыслению необходимости использования гипноза в качестве терапевтического средства.

Так, однажды он работал с пациенткой, которая легко поддавалась гипнозу и с которой Фрейд фактически мог проделывать различные эксперименты. Ему удалось подвести находящуюся в гипнотическом состоянии пациентку к истокам ее заболевания. Благодаря катартическому методу он освободил ее от тех невротических симптомов, которые приносили ей страдания.

Однако каковы были его удивление и растерянность, когда однажды, пробудившись от гипноза, пациентка бросилась на Фрейда, обвив своими руками его шею. Только благодаря внезапному появлению служанки ему удалось оправиться от вполне понятного замешательства и от неприятных объяснений с пациенткой.

Описывая данный эпизод более тридцати лет спустя, Фрейд подчеркнул:

«У меня хватило трезвости, чтобы не объяснять этот случай своей личной неотразимостью, и я решил, что теперь полностью понимаю природу мистической стихии, которая таилась за гипнозом. Чтобы исключить ее или по крайней мере изолировать, я должен был отказаться от гипноза».

В отличие от Брейера, Фрейд серьезно задумался над тем необычным явлением, с которым ему пришлось столкнуться во время терапии. Он не считал себя настолько неотразимым мужчиной, чтобы ни с того ни с сего зрелая женщина бросалась ему на шею. В необычном для терапии эпизоде он усмотрел психическое явление, связанное с перенесением на него как на врача интенсивных нежных чувств пациента. Это было открытием того явления переноса, которое с необходимостью возникает в процессе аналитической работы.

Позднее, возвращаясь к истории открытия феномена переноса, Фрейд выразил свое видение эпизода бегства Брейера от изображавшей ложную беременность и роды Анны О. следующим образом:

«В тот момент Брейер держал в руках заветный ключ, которым мы могли бы отпереть врата в “обитель Матерей”, но выронил его. Он был человеком большого ума, но при этом в нем не было ничего фаустовского».

В совместно написанной с Брейером работе «Исследования истерии» (1895) Фрейд обратил внимание на то, что в процессе анализа у пациентов возникают различные чувства по отношению к врачу, которые могут препятствовать терапии и которые возникают в трех случаях: при личном отчуждении, когда пациент чувствует себя оскорбленным; в случае появления страха, когда пациент настолько привыкает к личности аналитика, что утрачивает свою самостоятельность по отношению к нему; в том случае, когда пациент боится, что перенесет на аналитика мучительные представления, возникающие из содержания анализа. По мнению З. Фрейда, последняя ситуация наблюдается часто, а в некоторых анализах она становится регулярным явлением:

«Перенос на врача происходит благодаря неправильному связыванию».

Перенос подобного рода Фрейд расценил как сопротивление, которое требуется устранить в процессе анализа. Иллюстрируя данное положение, он сослался на конкретный случай проявления истерического симптома одной из его пациенток, причиной возникновения которого явилось имевшееся у нее многие годы бессознательное желание, чтобы какой-то мужчина сердечно бы ее обнял и насильно поцеловал.

Однажды по окончании сеанса такое же желание возникло у пациентки и по отношению к Фрейду, в результате чего она пришла в ужас, провела бессонную ночь и на следующем сеансе оказалась непригодной для работы. После того как Фрейд узнал о препятствии и устранил его, аналитическая работа продолжилась дальше.

На основании этого он пришел к выводу, что в процессе анализа «третье лицо совпало с личностью врача», у пациентки произошло «ложное соединение» и проснулся тот самый аффект, который в свое время заставил больную изгнать недозволенное желание:

«Узнав это, я могу о каждом подобном посягательстве на мою личность предположить, что это опять был перенос и неверное соединение».

В «Исследованиях истерии» Фрейд не только обратил внимание на возникновение феномена переноса в процессе терапии, но и наметил дальнейшее направление работы с ним, вытекающее из признания следующих положений:

в каждом новом случае при возникновении переноса пациент становится «жертвой обманчивого впечатления»;

ни один анализ нельзя довести до конца, если не знать, как «встретить сопротивление, связанное с переносом»;

путь к этому находится, если взять за правило «устранять этот возникший симптом по старому образцу, как старый»;

с обнаружением переноса увеличивается психическая работа аналитика, но, если видеть закономерность всего процесса, то можно заметить, что «такой перенос не создает значительного увеличения объема работы»;

важно, чтобы пациенты также видели, что «при таких переносах на личность врача дело идет о принуждении и о заблуждении, рассеивающихся с окончанием анализа»;

если не разъяснять пациентам природу переноса, то у них вместо спонтанно развивающегося симптома появляется «новый истерический симптом», хотя и более мягкий.

Впоследствии все эти идеи о переносе нашли свое дальнейшее развитие и конкретизацию во многих работах основателя психоанализа.

Можно сказать, что в историческом плане идеи о катарсисе и феномене переноса связаны с клиническим случаем Анны О. Другое дело, что в терапевтическом отношении успех лечения Берты Паппенхейм не был столь успешным, как это представлялось Брейеру и Фрейду.

После своего бегства от больной Брейер устроил Берту Паппенхейм в клинику, находящуюся в Кройцлингене (Швейцария). Врачам пришлось столкнуться с теми же самыми проблемами, которые проявлялись у девушки во время лечения у Брейера. На протяжении последующих пяти лет она неоднократно подвергалась лечению, причем врачи ставили один и тот же диагноз – истерия.

Тем не менее в дальнейшем жизнь Берты Паппенхейм была более или менее благополучной, если не считать того, что она не вышла замуж и не имела детей. Она стала первым социальным работником в Германии и посвятила себя общественной деятельности, связанной с эмансипацией женщин, оказанием помощи детям-сиротам, борьбой против международной проституции.

Берта Паппенхейм умерла в 1936 году в возрасте семидесяти семи лет. Ее заслуги на общественном поприще были по достоинству оценены. В Германии была выпущена почтовая марка с изображением ее портрета.

И еще одна деталь. Брейер и Фрейд рассматривали случай Анны О. как вполне успешный и показательный с точки зрения эффективности использования нового метода лечения. Роберт Бинсвангер, главный врач клиники в Кройцлингене, куда Берта Паппенхейм была помещена Брейером, полагал, что пациентка притворяется.

По прошествии более чем столетия никто не может сказать, что имело место на самом деле. Однако дневниковые записи Берты Паппенхейм заставляют задуматься над истинностью клинических историй, описанных лечащими врачами, включая психоаналитиков.

Так, будучи уже общественным деятелем, Берта Паппенхейм описала в своем дневнике сон, в котором, наряду с другими лицами, фигурировали Брейер и Фрейд:

«Я не та Анна из статей, которые они постоянно публиковали, глупая маленькая фрейлейн, которую они лечили разговорами, и это все равно не помогло. Мы все знали, в чем была их проблема – они были мужчинами. Брейер думал, что все знает. Также думал и этот наглый друг, с которым я никогда не была знакома, этот Фрейд, который потом писал обо мне так, будто знал меня. Никто из них и близко не подошел к Анне. Она играла с ним в женские игры».

Однако как бы там ни было в действительности (в сфере неврозов важна не столько физическая, сколько психическая реальность), но Фрейд обнаружил явление переноса, которое, наряду с сопротивлением, стало альфой и омегой психоанализа.

Письма к невесте

Фрейд впервые увидел Марту Бернайс в доме своих родителей в апреле 1882 года и сразу же влюбился в нее. Его первым комплиментом было сравнение ее с прекрасной принцессой, чьи губы были словно роза. Как только он осознал серьезность своего чувства, Фрейд стал посылать Марте каждый день розу и, наряду с другими именами и эпитетами, включая Корделия, Мартхен, дорогое сокровище, стал называть ее Принцессой.

17 июня того же года состоялась их тайная помолвка. Но мать Марты не была в восторге от Фрейда, который в то время не мог обеспечить благосостояние будущей семьи. Переезд семьи Бернайс в Гамбург привел к длительной разлуке молодых людей. Пылкому, влюбленному юноше не оставалось ничего другого, как посылать своей Принцессе многочисленные письма, общее количество которых за период с 1882 по 1886 год составило более девятисот.

Когда читаешь письма Фрейда к Принцессе, то трудно избавиться от впечатления, что это не только любовная лирика юноши, прибегавшего к возвышенному слогу под влиянием крылатого Эроса, но и отражение мучительной внутренней работы человека, находящегося во власти глубоких переживаний и стремящегося разобраться в самом себе. В этом плане его письма к невесте являются не менее ценными для понимания самоанализа Фрейда, чем письма к Флиссу.

Письма Фрейда к невесте – это уникальные исторические документы, чудом сохраненные Мартой Бернайс для потомков. Они дают возможность лучше узнать характер Фрейда до того, как он стал известным психоаналитиком. Они способствуют пониманию того, какие страсти разгорались в его душе в период выяснения отношений с девушкой, прежде чем она стала его женой.

Эти письма дают представление о начале карьеры Фрейда как врача и о его пребывании в Париже. И, наконец, они позволяют приоткрыть тот таинственный и неизведанный мир юноши, вступившего на путь поиска истины, который становится видимым лишь благодаря аналитической работе, время от времени совершаемой им самим.

Последнее соображение напрямую соотносится с самоанализом Фрейда. Дело в том, что в письмах к невесте он подчас настолько откровенно раскрывал перед ней свою душу, что это никак не может быть воспринято только и исключительно в плане эротических влечений, сопровождавшихся восхвалением в ее адрес и воспеванием ее достоинств, что свойственно слепой любви.

При всем своем увлечении Принцессой и изъявлении перед ней возвышенных чувств любви он мог допускать по отношению к ней такие критические замечания и упреки, которые свидетельствовали о его мятежной и в то же время ранимой натуре, независимо от того, проявлялись ли у него чувства ревности или гордости, отверженности или признательности, горечи или радости.

Но главное состоит, пожалуй, в том, что в письмах к невесте Фрейд нередко говорил о таких чертах своего характера и давал самому себе такие характеристики, которые могли быть им выявлены и осознаны только в процессе самоанализа.

В самом деле, наряду с пылкими признаниями в любви и благодарностью невесте за то, что она «спасла и осчастливила» его душу, Фрейд по своей собственной инициативе представал перед ней человеком, наделенным различными пороками, включая лень, легкомысленность, упрямство, зависть, раздражительность, обидчивость, злопамятство, мстительность, честолюбие и многие другие, характеризующие его отнюдь не с лучшей стороны в глазах любимой девушки.

В частности, он писал невесте о том, что именно в интересной работе находит спасение от своей сильной обидчивости и раздражительности. Выражал надежду на то, что Марта будет отвлекать его от всех пороков, мелкой злобы, зависти, пустой алчности. Говорил о деспотических свойствах своей личности.

В письме к невесте от 29 августа 1883 года Фрейд подчеркивал:

«… я решил признаться тебе, что в моей натуре есть склонность деспота и мне страшно тяжело управлять собой».

Зачем Фрейду нужно было обнажать перед любимой девушкой свои пороки? С какой стати он признавался в них, вместо того чтобы оттенить перед ней свои достоинства? Разве так поступают молодые люди, тем более сомневающиеся в том, как это имело место у Фрейда, любят ли их те, к кому они испытывают пылкую страсть? Не является ли такое поведение, мягко говоря, странным, требующим разумного объяснения?

Конечно, легче всего объяснить странное поведение Фрейда тем, что в период переписки со своей невестой он принимал незначительные дозы кокаина. Если придерживаться данной точки зрения, то этим отчасти можно объяснить как многостраничные послания к любимой девушке, насчитывающие порой до 12 страниц, написанных мелким почерком (по свидетельству официального биографа Фрейда Джонса, объем одного из писем достигал 22 страниц), так и пылкие, не свойственные его сдержанному характеру объяснения в любви. Тем более что он сам давал повод к подобного рода объяснениям.

Так, в письме к невесте от 2 ноября 1886 года по поводу одного вырвавшегося у него «глупого признания» Фрейд заметил, что оно высказано им без всякого повода, если не считать кокаина, который помогает ему расслабиться, выговориться.

Однако дело не в кокаине, к малым дозам которого он прибегал в начале своей врачебной карьеры, во всяком случае не только в нем. Содержащиеся в письмах Фрейда к невесте признания в его собственных пороках обусловлены тем, что, обладая задатками исследователя и обуреваемый страстью к разгадкам человеческих тайн и поиску истины, будущий основатель психоанализа уже в то время эпизодически занимался самоанализом.

Собственно говоря, его письма к невесте – это беспрецедентный по своей обнаженности пример самоанализа человека, готового ради истины поступиться ложным стыдом. В данном случае невеста Фрейда являлась катализатором его последующих прозрений, в результате которых со временем он пришел не только к систематическому самоанализу, но и к открытию психоанализа, как нового взгляда на внутренний мир других людей и самого себя.

Можно, пожалуй, без преувеличения сказать, что, будучи невестой Фрейда, Марта Бернайс сыграла в истории возникновения психоанализа не меньшую роль, чем Флисс, переписка с которым документально свидетельствует о переживаниях, сомнениях и поисках человека, интеллектуальные и терапевтические усилия которого привели к возникновению психоанализа.

В самом деле, как и в посланиях Флиссу, в письмах Фрейда к невесте находили отражение высказывания о состоянии здоровья, перепадах в настроении, об успехах и неудачах в исследовательской и терапевтической работе. В одних письмах он сообщал о том, что «здоров, как лев», является «веселым и жизнерадостным», нашел «новый метод лечения, который обещает быть более долговечным и надежным, чем прежде». В других – писал о «сильной мигрени», «лютом отчаянии», «ужасном страхе перед будущим». Наряду с этим он признавался в том, что находится в состоянии «чрезмерной обидчивости и нервозности», испытывает «заболевание неврастенией в легкой форме».

Надо полагать, такие высказывания и признания не делались просто так. Они свидетельствовали о той внутренней работе, которая осуществлялась Фрейдом по отношению к самому себе. Словом, речь идет о его самоанализе, имевшем место во время переписки с невестой. О том самоанализе, который он назвал «строгим исследованием себя».

Фрейд и его невеста вели записи о своей помолвке, дав им название «Секретная хроника». Эти записи представляли собой одновременно и дневник, и нечто вроде исповеди. Первая же запись Фрейда свидетельствовала о самоанализе, осуществляемом им в тот период:

«Когда я строго исследую себя, более строго, чем это делает моя любимая, я нахожу, что Природа отказала мне во многих талантах и даровала мне очень мало из той разновидности таланта, который завоевывает признание. Но она наделила меня бесстрашной любовью к истине, острым глазом исследователя, правильным восприятием ценностей жизни и даром много работать и находить в этом удовольствие. Для меня достаточно этих наилучших отличительных черт, чтобы считать терпимым свое жалкое положение в других аспектах».

В тот период, когда Фрейд стремился завоевать любовь Марты, он испытывал муки ревности и приступы гнева от того, что другие молодые люди обращали внимание на девушку. Его страдания сопровождались отчаянием и яростью, доводившими его до полного исступления, когда он терял контроль над собой и мог, по его собственному признанию, уничтожить весь мир, включая самого себя и Марту. Тогда ему было не до самоанализа, хотя отдельные его элементы так или иначе вплетались в его мышление.

Позднее, когда Марта ответила на его чувство, они были помолвлены и он несколько успокоился, Фрейд все чаще стал прибегать к «строгому исследованию себя». Именно в этот период он выявил в себе такие неблаговидные черты характера, как зависть, раздражительность, обидчивость и другие. Дело доходило до того, что подчас Фрейд утрачивал интерес к своей терапевтической деятельности и готов был всецело заняться исследованием самого себя. По этому поводу он писал невесте:

«Так как моя персона стала более важной даже для меня самого, после завоевания тебя я теперь больше думаю о своем здоровье и не хочу себя изнашивать. Я предпочитаю обходиться без своего честолюбия, производить меньше шума в мире и считаю, что лучше быть менее известным, чем повредить свою нервную систему».

Правда, как показывает эпизод с открытием анестезирующих свойств кокаина, Фрейд переживал по поводу того, что уже в то время не приобрел известность. Вполне очевидно, что, мечтая о признании, он не мог ограничиться только самоанализом и проявлял повышенную активность в исследовательской и терапевтической деятельности, связанной с изучением и лечением истерии. Но очевидно и то, что во время переписки с невестой Фрейд периодически прибегал к самоанализу.

Не исключено, что этот опыт пригодился ему впоследствии, когда десять лет спустя он приступил к систематическому самоанализу, акцентируя свое внимание на собственных сновидениях, детских воспоминаниях, переживаниях.

Фрейд и Флисс

В 1887 году состоялось знакомство Фрейда с берлинским врачом, отоларингологом Вильгельмом Флиссом (1858–1928). В то время Флисс приехал в Вену для повышения своей классификации и встретился с Брейером, который порекомендовал ему прослушать лекции Фрейда по анатомии и функционировании нервной системы.

Знакомство между двумя врачами переросло во взаимную симпатию и дружбу. Фрейд первым написал письмо Флиссу, высказав надежду на взаимную переписку и плодотворное сотрудничество. После этого между ними началась переписка, которая продолжалась на протяжении семнадцати лет.

Флисс выдвинул идеи, в соответствии с которыми существует тесная связь между слизистой оболочкой носа и деятельностью гениталий. В 1987 году по настоянию Фрейда он опубликовал работу «Взаимосвязь между носом и женскими половыми органами, установленная на основе их биологических функций».

Флисс обратился к исследованию менструального цикла и выдвинул представление о цикличности, характеризующейся цифрами 28 и 23, соответствующими женскому и мужскому началам.

Фрейд и Флисс не только переписывались между собой, но и время от времени встречались друг с другом. Эти встречи, которые происходили в разных местах, включая Вену, Берлин, Нюрнберг, Бреслау и другие города, они называли «конгрессами». Именно во время этих встреч, как и в процессе переписки, между ними происходил интенсивный обмен мнениями.

Причем, судя по признанию самого Фрейда, личные встречи с Флиссом не только доставляли ему подлинную радость, но и оказывали стимулирующее воздействие на его интеллектуальную деятельность. По этому поводу он писал Флиссу в апреле 1898 года:

«После каждого из наших конгрессов я вновь на много недель полон сил и бодрости, в голову приходят новые идеи, восстанавливается удовольствие, получаемое от тяжелой работы, и мерцающая надежда найти собственную дорогу сквозь эти джунгли горит в течение некоторого времени ярко и непоколебимо».

Однако детская модель «друг – враг» оказалась действенной и в этом случае. Как бы там ни было, но последняя встреча Фрейда и Флисса состоялась летом 1900 года, после чего они обменялись несколькими письмами, последнее из которых было датировано 1904 годом.

В июле 1904 года Флисс в своем письме Фрейду, сообщил ему, что венский врач Отто Вейнингер опубликовал книгу, в которой рассматривалась проблема бисексуальности. Одновременно он просил его прокомментировать слухи относительно того, что Вейнингер состоял в дружбе с молодым философом Свободой, являвшимся учеником Фрейда, и не могла ли выстраданная им идея о бисексуальности оказаться известной автору упомянутой им публикации таким опосредованным путем.

Подозрения Флисса были не беспочвенны. В 1897 году во время их встречи на Рождество он высказал Фрейду идею о том, что человек имеет бисексуальную конституцию. Два с половиной года спустя Фрейд рассматривал бисексуальность как собственную оригинальную идею. Флиссу пришлось напомнить ему о том, что ранее именно он высказывал нечто подобное. Но Фрейд этого не помнил и лишь позднее был вынужден признать правоту Флисса.

В ответном письме 1904 года Фрейд уточнил, что Свобода является его пациентом, а не учеником. При этом он признался в том, что во время работы со Свободой в 1900 году на одной из аналитических сессий размышлял о бисексуальности как универсальном явлении.

Флисс подозревал, что Фрейд мог читать рукопись работы Вейнингера. Дальнейшее расследование по этому поводу, предпринятое им в очередном письме, сопровождалось попыткой оправдания со стороны Фрейда. Однако эта попытка показалась Флиссу, по всей вероятности, оскорбительной, и он прекратил дальнейшую переписку с Фрейдом.

Через некоторое время Флисс инициировал публикацию подготовленного одним автором памфлета, направленного против Вейнингера, Свободы и Фрейда. В этом памфлете говорилось о плагиате со стороны Вейнингера и той роли, которую Свобода и Фрейд сыграли в подобном инциденте.

В ответ на памфлет Фрейд обратился к редактору «Факела» Карлу Краусу и издателю «Ежегодника сексуальных пограничных случаев» Магнусу Хиршфельду с просьбой каким-то образом отреагировать на подобную публикацию, автор которой клевещет на основателя психоанализа. В частности, он писал:

«Лично для меня неприятно произносить публично резкие слова против человека, с которым в течение двенадцати лет я был связан самой тесной дружбой, и, таким образом, провоцировать его на дальнейшие оскорбления».

В дальнейшем в своих публикациях Фрейд неоднократно упоминал Флисса в связи с рассмотрением таких феноменов, как сублимация, сексуальный латентный период, бисексуальность.

Совращение

Становление психоанализа сопровождалось выдвижением Фрейдом идеи о сексуальной этиологии неврозов. В этом вопросе он не нашел поддержки у Брейера, который с настороженностью отнесся к секуальной проблематике.

Фрейд же исходил из того, что в раннем детстве ребенок мог быть подвергнут сексуальному совращению (соблазнению) со стороны взрослых, это оставило глубокий шрам в его психике и, хотя сами сцены совращения оказались вытесненными из сознания, в конечном счете они предопределили возникновение и развитие психического заболевания.

Сексуальное совращение ребенка со стороны взрослых, чаще всего со стороны отца, могло осуществляться, по мнению Фрейда, в извращенной форме, так как рот и анус представляют собой эрогенные зоны, привлекающие к себе внимание тех, кто стремится к получению сексуального удовлетворения.

Какое-то время Фрейд был убежден в том, что он нашел единственно правильное объяснение причин возникновения истерии. Он был по-своему счастлив и горд, что ему удалось раскрыть тайну неврозов. Наконец-то появилась законченная теория, расставляющая все по своим местам и способствующая пониманию природы невротических заболеваний.

Эта теория не была абстрактной конструкцией, построенной на вымышленной гипотезе, возникшей в распаленном уме ученого. Она базировалась на фактах клинических наблюдений за больными, которые благодаря методу свободных ассоциаций вспоминали травмирующие ситуации в детстве и неоднократно сообщали Фрейду о имевшем место сексуальном совращении их.

Выдвинутая им теория совращения ребенка основывалась не только на клиническом материале, которым он располагал. Она подкреплялась также результатами самоанализа, включающими в себя воспоминания детства и толкование Фрейдом собственных сновидений.

К середине 1897 года его самоанализ достиг кульминационной точки, когда исследование им самого себя поглощало все его свободное время. Так, в письме Флиссу от 14 августа того же года Фрейд то ли с гордостью, то ли с известной долей юмора, но на полном серьезе сообщил:

«Основной пациент, которым занимаюсь, – я сам».

У этого пациента, по его собственному выражению, «незначительная истерия», анализ которой осуществляется с большими трудностями, «парализует психические силы», но он составляет «необходимую промежуточную стадию в моей работе», и, следовательно, этот анализ надо продолжить.

Трудности самоанализа состояли в том, что он затрагивал чувства Фрейда, связанные с его отношением к отцу. Собственно говоря, систематический самоанализ начался у него после смерти отца, последовавшей в октябре 1896 года. Смерть отца вызвала в нем острые переживания и в то же время освободила его от авторитета, внутренней цензуры, в результате чего у него появились сны и воспоминания детства, связанные с умершим отцом.

Самоанализ позволил заглянуть в такие глубины психики, которые до смерти отца оставались камнем преткновения для самого Фрейда. Казалось бы, со смертью отца утратили силу былые запреты и, следовательно, самоанализ Фрейда должен проходить легче и свободнее, чем это было раньше, в период его переписки с невестой. И тем не менее он порой сетовал на то, что его «незначительная истерия» с большим трудом поддается анализу.

Дело в том, что, придерживаясь своей теории совращения ребенка со стороны взрослых, в процессе своего самоанализа Фрейду пришлось проверить эту теорию на себе. И как бы по-человечески ему ни хотелось рассматривать через призму этой теории «незначительную истерию», а также нечто такое, что, как он писал в письме Флиссу от 7 июля 1897 года, проистекало из «потаенных глубин моего собственного невроза», страстное стремление к истине толкнуло его в пучину детских воспоминаний и толкования собственных сновидений.

Тогда-то Фрейд допустил крамольную мысль, что его собственный отец не составляет исключения и, подобно другим отцам, мог выступать, по крайней мере по отношению к дочерям, в роли «извращенного совратителя».

Приснившийся ему сон об его американской племяннице Гелле также вызвал глубокие переживания. Интерпретация этого сновидения с точки зрения подавленных бессознательных сексуальных влечений к его старшей дочери сопровождалась, с одной стороны, чувством удовлетворения, так как на собственном опыте подтверждалась теория совращения, а с другой – внутренним неприятием своих собственных инцестуозных желаний.

Отсюда становится понятным, почему анализ «незначительной истерии» наталкивался у Фрейда на сильное сопротивление и проходил с большими затруднениями.

Выдвинутая Фрейдом теория совращения ребенка воспринималась им как полный триумф, достигнутый им в процессе кропотливой работы с пациентами и трудоемкого самоанализа. Однако в один прекрасный, лучше сказать ужасный, для него момент, казалось бы, надежная почва зашаталась под ним и он оказался низвергнутым в бездну сомнений и разочарований.

То ли он осознал, что пациенты, сами не желая того, обманывают аналитика, то ли собственный анализ вывернул наизнанку его «правильное восприятие ценностей жизни», поставив перед ним дилемму служения истине или следования нравственности, но так или иначе он неожиданно для себя осознал ложность своей собственной теории. Здание первых психоаналитических построек безнадежно рухнуло, и Фрейд оказался в интеллектуальном тупике. 21 сентября 1897 года в очередном письме Флиссу он удрученно поделился с ним «великим секретом», который относился к его теории неврозов и который привел его в отчаянное состояние:

«Я больше не верю в мою невротику».

Пациенты рассказывали о сценах их совращения отцом, дядей или братом. Однако в большинстве случаев все это оказалось не более, чем вымыслом. На самом деле ничего подобного не было. То есть в отдельных случаях совращение ребенка допускалось, но оно не было типичным и широко распространенным явлением. Скорее имело место нечто другое.

Коль скоро пациенты охотно соглашаются признать реальный факт совращения, то не является ли это свидетельством того, что сами они готовы были в детстве выступить в роли соблазнителей или, точнее, имели бессознательные инцестуозные влечения к своим родителям?

Стоял ли этот вопрос перед Фрейдом именно в такой форме или был сформулирован несколько иначе, это не столь уж важно. Главное, что, следуя стремлению к достижению истины, он пришел к выводу, согласно которому пациенты в своих воспоминаниях о детских годах жизни предаются скорее фантазии, нежели апеллируют к реальности, выдают желаемое за действительное.

Доверие к только что созданной психоаналитической технике и ее результатам подверглось сокрушительному удару. Фрейд был, видимо, в шоке. Во всяком случае, как впоследствии он говорил, крушение основанной на идее совращения ребенка теории неврозов вызвало у него такое разочарование и такую апатию, в результате которых он даже хотел бросить свою работу. Но он не бросил ее, объясняя это тем, что не имел в перспективе никакого другого занятия.

Так ли это было на самом деле, трудно сказать. То, что Фрейд был удручен, – это несомненно. Ведь его первоначальная теория неврозов действительно рухнула. Но вот его объяснение, почему он не бросил в отчаянии свою работу, выглядит, на мой взгляд, не полным. Не случайно, семнадцать лет спустя, раскрывая историю психоаналитического движения и описывая этот тяжкий для него период жизни, ссылка на то, что у него не было в перспективе никакого другого занятия сопровождалась таким оборотом речи, как «вероятно».

Выявленные в процессе самоанализа воспоминания об отце как возможном совратителе и вскрытые анализом собственные сексуальные влечения к дочери не могли оставить Фрейда равнодушным к тому, с чем он согласился в теории, но что вызывало сопротивление на практике, особенно по отношению к самому себе.

Поддержать теорию значит сохранить в муках выстраданные идеи психоанализа, но тем самым разрушить образ отца как добропорядочного человека (об умерших или говорят только хорошее, или вообще ничего не говорят) и признать свою собственную извращенную сексуальность (запретное инцестуозное влечение к дочери).

Отвергнуть теорию значит оказаться на высоте в нравственном отношении, но при этом потерпеть крах в исследовательской и терапевтической деятельности.

И в том, и в другом случае Фрейду предстояло чем-то поступиться. Выбор фактически стоял между истиной и нравственностью.

Надо полагать, что для Фрейда этот выбор был не столько мучительным, сколько вообще неприемлемым. «Бесстрашная любовь к истине» не оставляла сомнений насчет того, что он не мог поступиться ею. «Правильное восприятие ценностей жизни» не допускало мысли, что он откажется от нравственности.

Фрейд оказался в тупиковой ситуации, что породило у него растерянность и отчаяние. Но тут на помощь пришел самоанализ. Тот самый самоанализ, благодаря которому как раз и обнаружилось противоречие между истиной и нравственностью.

Обладая «острым глазом исследователя», Фрейд сумел найти выход, казалось бы, из совершенно безвыходного положения. Пожалуй, только гений способен превратить явно беспроигрышную для себя ситуацию в триумфальное победоносное шествие, возвестившее о возрождении психоанализа из пепла неразрешимого противоречия.

Используя шахматную терминологию, можно сказать, что Фрейд сделал такой ход конем, в результате которого он не только не принес в жертву истину или нравственность, но и выиграл неудачно начатую партию. Тем самым он сохранил психоанализ. Более того, придал ему новое направление движения и одновременно сохранил верность своим жизненным принципам.

Примирение истины и нравственности лежало на пути признания сексуальных травм вымышленным фактом. Если невротики предаются своим фантазиям, выдавая их за реальность, то это вовсе не означает, что фантазии не оказывают на них никакого влияния. Если в процессе самоанализа выявились инцестуозные желания, то, не будучи воплощенными в реальность, они все же действенны в психическом отношении.

Таким образом, психоаналитическое объяснение причин возникновения неврозов не только сохраняет свою значимость, но и дает новый ключ к пониманию неврозов как таковых. Это новое понимание связано с признанием психической реальности важным и определяющим фактором развития человека. Именно к этому выводу и пришел Фрейд.

Обманувшись в первоначальных ожиданиях, он переосмыслил свою теорию неврозов и выдвинул на передний план значение психической реальности в образовании невротических заболеваний. Позднее, вспоминая драматические перипетии тех лет, Фрейд по этому поводу писал:

«Придя в себя, я сделал из своего опыта правильный вывод, что невротические симптомы связаны не прямо с действительными переживаниями, а с желательными фантазиями и что для неврозов психическая реальность значит больше материальной».

Дальнейшее становление и развитие психоанализа шло по пути учета и исследования психической реальности. Собственно говоря, в этом и состояла одна из несомненных заслуг Фрейда, подвергшего сомнению ранее выдвинутую им теорию совращения ребенка и обратившего внимание на противоположную сторону отношений между родителями и детьми, а именно на те фантазии, которые на бессознательном уровне возникают у детей по отношению к их родителям.

Для большинства психоаналитиков упразднение Фрейдом ранее выдвинутой им теории совращения ребенка – это радикальный поворот к новым психоаналитическим идеям, которые как раз и легли в основу психоанализа. И это действительно так, поскольку отныне в поле зрения исследователя и аналитика оказывается ранее не принимаемая во внимание психическая реальность. Однако при этом остается открытым вопрос, можно ли все сообщения пациентов о сексуальных травмах воспринимать в качестве их бессознательных фантазий или действительно могли иметь место случаи реального совращения ребенка и насилия над ним.

Для Фрейда решение в пользу признания психической реальности было исключительно важным с точки зрения устранения личного конфликта между истиной и нравственностью. Если бы не самоанализ, то неизвестно, обнаружил ли бы он этот конфликт в себе и пришел бы к идее о важной роли бессознательных фантазий в жизни человека. В своих собственных глазах он вроде бы не поступился ни истиной, ни нравственностью. Но вот по мнению некоторых исследователей, упразднив теорию совращения ребенка, Фрейд тем самым отступил от истины.

Так, психоаналитик и преподаватель санскрита, бывший член Международной психоаналитической ассоциации и содиректор архива Зигмунда Фрейда Джефри Мэссон опубликовал наделавшую много шума в психоаналитических кругах работу «Насилие над истиной»(1984), в которой подверг сомнению привычные представления о Фрейде как поборнике истины.

Имея доступ к архивным материалам и ознакомившись с неопубликованными письмами Фрейда, он пришел к выводу, что упразднение теории совращения ребенка было уступкой основателя психоанализа научному сообществу, не принявшему данную теорию. Если честность, храбрость и бескомпромиссность Фрейда были действительно отличительными чертами его характера, то в истории с упразднением теории совращения ребенка он проявил себя не с лучшей стороны, поступившись истиной. По его мнению, основатель психоанализа упразднил важную истину: сексуальное, физическое и эмоциональное насилие, которое является реальной и трагической частью жизни многих детей.

Не имея возможности ознакомиться с архивными материалами и неопубликованными письмами Фрейда, трудно судить о том, действительно ли они дают основание для осуждения основателя психоанализа за то, что он поступился истиной. Бесспорным является другое: история, связанная с первоначальным выдвижением Фрейдом теории совращения ребенка и последующим пересмотром ее, имеет принципиально важное значение для понимания становления и развития психоанализа.

В самом деле, признание психической реальности в качестве детерминирующего фактора возникновения неврозов послужило отправной точкой для выдвижения наиболее существенных идей, предопределивших становление психоанализа. Выявление ранней сексуальности детей, рассмотрение психосексуального развития ребенка, представления об эдиповом комплексе, учет не только внешних (материальных) обстоятельств жизни, но и внутренних (психических) состояний, обусловливающих невротические заболевания, – все это оказалось объектом исследовательской и терапевтической деятельности Фрейда после того, как он пересмотрел свои предшествующие взгляды на теорию совращения ребенка.

Что касается действительного положения вещей, связанного с личностными переживаниями Фрейда по поводу пересмотра им теории совращения ребенка, то, опираясь на доступную ему информацию, исследователь может лишь выдвигать свои предположения по поводу того, что в то время творилось в душе основателя психоанализа. Во всяком случае можно говорить о том, что, подвергнув пересмотру теорию совращения ребенка, Фрейд не столько отступил от истины, сколько оригинальным образом нашел возможность примирить ее со своими нравственными устоями жизни.

Наделенный «острым глазом исследователя», способного к осуществлению трудного и мучительного самоанализа, Фрейд вряд ли разделял точку зрения, согласно которой истина должна быть абсолютной. Ведь в действительности, судя по эмпирическим материалам, в одних семьях имеются тайны, связанные с реальными случаями совращения детей и насилия над ними со стороны взрослых или старших детей, в то время как в других – этого не происходит, но подобные мотивы находят свое отражение в фантазиях и сновидениях как взрослых, так и детей.

Поэтому истина относится не к признанию дилеммы «или – или», а к пониманию того, что нечто подобное может иметь место и в материальной, и в психической реальности. К этому, собственно говоря, и пришел Фрейд, сделав лишь одно, но весьма существенное дополнение, согласно которому для невротиков психическая реальность является более значимой, чем материальная.

Кроме того, по прошествии времени в «Автобиографии» основатель психоанализа писал:

«Соблазнение в детском возрасте также осталось элементом этиологии, хотя и в более скромных масштабах».

Интимная переписка

В начале 1937 года датская и греческая принцесса, супруга греческого принца Георга, внучка Наполеона Бонапарта Мария Бонапарт сообщила Фрейду, что приобрела его письма к Флиссу. Основатель психоанализа тотчас же ответил своей бывшей пациентке и одному из лучших своих друзей.

Он написал, что переписка с Флиссом была «сугубо интимной», для него было бы крайне неприятным, если бы она попала в чужие руки, и он не хотел бы, чтобы хоть одно из этих писем дошло до сведения потомков. Испытывая материальные затруднения, Фрейд предложил заплатить греческой принцессе половину тех расходов, которые пришлось ей понести при покупке данных документов.

Эти исторические документы представляли собой письма Фрейда к берлинскому врачу Флиссу в период с 1887 по 1902 год и фрейдовские черновики проекта научной психологии, получившие впоследствии название «Проект».

В 1895 году Фрейд послал Флиссу свои пространные научные записи, содержащие размышления о невронах. «Проект» включал в себя такие новые идеи психологического и физиологического объяснения нервной системы, которые впоследствии, после того как эти материалы стали достоянием научной общественности в 50-х годах XX столетия, привлекли к себе внимание специалистов в области невроники. Сам же Фрейд, увлеченный в то время идеями о невронах, вскоре не только забросил эту тему, но и решительно отказался от дальнейшей разработки ее.

В отличие от других материалов, связанных, в частности, с исследованием истерии, он не готовил «Проект» к печати и не собирался его публиковать. Если бы не благоприятное стечение обстоятельств, то современники не знали бы о «Проекте», принадлежащем перу Фрейда.

К счастью, письма Фрейда к Флиссу и его научные записи сохранились до наших дней. После смерти Флисса в 1928 году его вдова обратилась к Фрейду с просьбой вернуть ей письма ее мужа. Но к тому времени этих писем у него не было, так как, скорее всего, он уничтожил их, как уничтожал неоднократно свои дневники и записи. В свою очередь он попросил вернуть те материалы (письма), которые на протяжении ряда лет посылал Флиссу. Не получив от Фрейда письма своего мужа, она, естественно, не откликнулась на его просьбу.

Через некоторое время вдова Флисса продала находящуюся у нее корреспонденцию берлинскому книготорговцу Рейнольду Шталю с условием, чтобы эти документы не попали в руки Фрейда. Когда к власти пришли нацисты, книготорговец эмигрировал во Францию и предложил купить данные документы Марии Бонапарт, которая была в дружеских отношениях с Фрейдом.

Мария Бонапарт приобрела все документы, сообщила о них Фрейду и, опасаясь, что тот уничтожит переписку с Флиссом, решила сохранить эти документы. Она посчитала, что по своей научной ценности они важны для истории не меньше, чем переписка между Гете и Эккерманом.

Бонапарт поместила документы в банк Ротшильда в Вене, но после того, как нацисты оккупировали Австрию, ей удалось в присутствии представителей гестапо забрать принадлежащие ей материалы и увезти их во Францию. В 1941 году, покидая Париж и направляясь в Грецию, она сдала документы на хранение в датскую дипломатическую миссию.

Впоследствии ей удалось переправить документы в Лондон, в результате чего благодаря содействию Анны Фрейд и Эрнеста Криса, одного из учеников Фрейда, они были опубликованы в 1950 году на немецком языке, а позднее – на английском языке. Правда, редакторы издания осуществили определенные сокращения, благодаря чему из 284 писем было исключено все то, что каким-либо образом компроментировало основателя психоанализа.

Только в 1986 году профессору санскира в Токио, психоаналитику, ставшему директором «Зигмунд Фрейд копирайтс», Джефри Мэссону удалось опубликовать переписку Фрейда с Флиссом в полном объеме.

Говорят, что когда, познакомившись с Анной Фрейд, Мэссон предложил себя в качестве переводчика соответствующих писем, она отказала ему, поскольку он недостаточно, на ее взгляд, владел немецким языком. Мэссон поехал в Германию совершенствоваться в языке и, вернувшись вновь к Анне Фрейд через шесть месяцев, продемонстрировал ей свои блестящие знания, после чего получил от нее благословение на перевод и издание писем основателя психоанализа к Флиссу.

Перед смертью в 1980 году Анна Фрейд передала письма отца к Флиссу в Нью-Йорк, в Библиотеку Конгресса.

Свободные ассоциации

Используя катартический метод Брейера, Фрейд пришел к идее, согласно которой у истерических пациентов имеются воспоминания, которые в силу каких-то причин не попадают в поле их сознания, и создается видимость того, что они ничего не знают о них. Необходимо убедить их в том, что они обладают определенными знаниями. Надо только настойчиво требовать от них, чтобы они вспомнили о событиях, некогда имевших место в их жизни. Для этого не требуется гипноз. Достаточно, чтобы пациенты сосредоточивались на каком-то воспоминании.

Введя технический прием, названный им «сосредоточением», Фрейд освободил катартический метод Брейера от элементов гипноза. Цель осталась прежней – дойти в воспоминаниях пациента до травмирующей ситуации, чтобы, благодаря выявлению на свет истины, устранить его невротические симптомы. Технический прием иной – не введение пациента в гипнотическое состояние, а работа с ним в состоянии его бодрствования.

Пациента укладывали на кушетку, просили его закрыть глаза и сосредоточить свое внимание на одном из истерических симптомов. Пациент должен не только сосредоточиться на конкретном симптоме, но и вспомнить все то, что могло бы помочь выявлению истоков его происхождения. Для достижения этой цели Фрейд задавал наводящие вопросы, настойчиво требовал от пациента, чтобы он воскресил в памяти все воспоминания.

В том случае, если ничего не получалось и пациент говорил, что он ничего не помнит и у него нет никаких воспоминаний, Фрейд прибегал, по его собственному выражению, к «небольшой методической уловке» – наложению руки на лоб. Он слегка нажимал своей рукой на лоб пациента, убеждая его в том, что к нему обязательно придут какие-то мысли или воспоминания. После неоднократных попыток, когда путем наложения рук Фрейд настойчиво требовал от пациента извлечения воспоминаний из его памяти, у того появлялись некоторые мысли, которые он и излагал своему врачу.

Дальнейшая работа с одной из его пациенток (Фанни Мозер) открыла Фрейду глаза на необходимость изменения используемой им техники анализа. На протяжении многих сеансов с другими пациентами он оказывал на них давление, стремясь своими вопросами направить их в русло необходимых для анализа воспоминаний. Он убеждал их в том, что они не только знают, но и должны воскресить в памяти важные события предшествующей жизни. Он настаивал на необходимости вспомнить то, что они забыли.

Но в случае с Фанни Мозер проходившая у Фрейда курс лечения женщина выразила свое недовольство по поводу того нажима, который он оказывал на нее. Ей мешали настойчивые требования аналитика, направленные на конкретные воспоминания. Его вопросы не позволяли ей отдаться свободному течению мыслей. Под его напором зарождающиеся у нее ассоциации не получали свободного развития.

Реальная трудность в процессе воскрешения воспоминаний состояла, видимо, не только в сопротивлении пациентки, что впоследствии стало одним из важных, первостепенных объектов анализа, но и в невозможности пациентки в условиях усиленного давления аналитика на него отдаться свободному ассоциированию. В конечном счете у Фрейда хватило мудрости не только прислушаться к доводам его пациентки, но и последовать совету не оказывать на нее излишнее давление.

Обладая чутьем исследователя и руководствуясь здравым смыслом, Фрейд пришел к методу свободных ассоциаций. К тому методу, который, как и в случае Анны О. с катарсисом, был подсказан пациентом. К тому методу, который он использовал 1 мая 1889 года и который как раз и был положен в основу психоанализа.

По этому поводу Фрейд писал:

«Первоначальный способ преодолевать сопротивление, применяя напор и убеждение, был необходим, чтобы врач мог для начала сориентироваться, чего здесь следует ожидать, Но применять его долго было слишком утомительно для обоих участников, и были некоторые очевидные сомнительные стороны. Так что на смену ему пришел другой метод, в известном смысле ему противоположный. Вместо того чтобы побуждать пациента говорить что-нибудь на определенную тему, теперь ему предлагалось отдаться свободным ассоциациям, то есть говорить, что ему только придет на ум, когда он не думает ни о какой сознательной цели».

Таким образом, возникновение психоанализа связано с отказом от гипноза и использованием метода свободных ассоциаций. С того времени, начиная с Фрейда и кончая современными психоаналитиками, метод свободных ассоциаций стал альфой и омегой психоаналитической терапии.

Фрейд ставил себе в заслугу то, что именно благодаря методу свободных ассоциаций ему удалось совершить прорыв в исследовании истоков возникновения невротических заболеваний. Работа со сновидениями также основывалась на этом методе, который всегда считался тем основным новшеством, благодаря которому психоанализ получил статус самостоятельного существования.

Между тем идея свободного, произвольного изложения мыслей была высказана немецким писателем и публицистом Людвигом Берне, который в статье «Искусство стать в три дня оригинальным писателем» (1823) предлагал начинающим авторам записывать все то, что приходит в голову.

Венгерский врач Хьюго Дубович обратил внимание одного из близких сподвижников Фрейда Шандора Ференци на эту небольшую статью, включенную в первый том полного собрания сочинений Берне, изданного в 1862 году. Эта статья заканчивалась следующим пассажем: «Возьмите лист бумаги и записывайте три дня подряд без фальши и льстивости все, что вам придет в голову. Пишите все, что думаете о себе, о ваших женах, о турецкой войне, о Гёте, о криминальном процессе Фукса, о дне великого суда, о ваших начальниках, – и по прошествии трех дней вы будете страшно поражены и удивлены своими новыми невероятными мыслями. Вот оно искусство стать в три дня оригинальным писателем».

Когда Фрейду показали статью немецкого писателя, то, прочитав ее, он рассказал, что в 14 лет получил в подарок томик сочинений Берне и что это был первый писатель, к произведениям которого он отнесся с особым вниманием и интересом. Основатель психоанализа никак не мог вспомнить именно эту статью, но сообщил о том, что содержащиеся в данном томе другие статьи, включая «Повар», «Шут в белом лебеде», на протяжении многих лет неоднократно всплывали в его памяти.

Кроме того, он был чрезвычайно удивлен, когда, вновь перечитав статью Берне о том, как стать оригинальным писателем, обнаружил высказывания, которые соответствовали его психоаналитическому мышлению. По этому поводу ему пришлось сделать следующее признание:

«Не исключается, по-видимому, возможность того, что этим указанием вскрыта, может быть, часть криптомнезии, которую можно допустить во многих случаях кажущейся оригинальности».

Несколько лет спустя при рассмотрении сходства между психоаналитическими концепциями инстинкта жизни и инстинкта смерти и идеями древнегреческого философа Эмпедокла о Любви и Вражде Фрейд также будет говорить о криптомнезии, то есть некой забывчивости, своего рода провале памяти. Как в последнем случае, так и в отношении метода свободных ассоциаций речь шла не о сознательном заимствовании, о плагиате со стороны Фрейда, а о действенности бессознательного, когда оригинальные идеи оказываются подчас ни чем иным, как ранее усвоенными из различных источников, но со временем забытыми представлениями.

Судя по тому, что во время пребывания во Франции и посещения кладбища Пер-Лашез Фрейд искал там лишь могилы Берна и Гейне, можно представить себе, какое воздействие на него оказали работы этого немецкого писателя. И если учесть, что подаренный ему в 14 лет томик сочинений Берне был единственно уцелевшей с юного возраста книгой, которую он сохранял на протяжении пятидесяти лет, то не остается никаких сомнений относительно того, откуда берут свое начало идеи Фрейда о свободных ассоциациях.

Самоанализ

Строгое исследование себя привело Фрейда к такому самоанализу, который в 1897 году стал неотъемлемой частью его жизни. Во всяком случае, на протяжении нескольких месяцев он настолько погрузился в изучение своего собственного бессознательного, что все остальное отошло на задний план.

В письме Флиссу от 3 октября 1897 года Фрейд сообщал, что за последние четыре дня самоанализа ему удалось многое прояснить, но писать об этом нелегко. В частности, он поделился с Флиссом тем, что в последнее время его самоанализ продолжается во сне и что он получил от него весьма ценные результаты и выводы. Последующее содержание письма не оставляет сомнений относительно того, что результаты и выводы относились к таким интимным подробностями его детства, которые стали доступными ему самому только благодаря самоанализу.

Так, в краткой форме он поведал о том, что во сне старик (отец) не играл какой-либо активной роли. Более значимой для него была «прародительница», некрасивая, но умная женщина (няня), рассказывавшая ему многое о Боге, аде и зародившая в нем высокое мнение о его способностях.

Одновременно Фрейд написал о вспомнившемся ему путешествии вместе с матерью из Лейпцига в Вену, когда он провел в купе с ней ночь и, возможно, видел ее обнаженной и когда, по его собственному выражению, его «либидо повернулось к матери».

В этом же письме он рассказал об умершем брате, своих переживаниях в связи с его смертью, детских желаниях и угрызениях совести.

И, наконец, коснулся своих детских отношений с племянником и племянницей. При этом он отметил, что племянник и младший брат предопределили его невротичность и последующие дружеские отношения с людьми и что если ему удастся добраться до каких-либо сцен, лежащих на дне души, то он сможет избавиться от своей истерии.

Примечательно в этом письме и другое. Фрейд написал Флиссу о том, что он еще не разобрался до конца в тех сценах, которые предстали перед ним в процессе самоанализа. При этом он подчеркнул, что если ему удастся разобраться в этих сценах и выявить «истоки собственной истерии», то он будет обязан этим старухе, которая в раннем детстве способствовала его вхождению в жизнь.

В письме Флиссу от 4 октября того же года Фрейд приводит приснившийся ему накануне сон, в котором она (няня) просвещает его в сексуальных вопросах, поскольку он неспособен что-либо сделать сам. Еще одна картина сна – она (няня) моет его в «красной воде», в которой до этого мылась сама. Она также заставляет его украсть деньги и передать их ей.

По поводу сцены, где она (няня) учит его сексуальным премудростям, он дает такую интерпретацию, согласно которой невротическая импотенция всегда происходит из этого источника, страх в связи с неспособностью что-либо сделать в школе имеет сексуальный субстрат, а данный кусок сновидения в целом свидетельствует о его импотенции как терапевта.

По поводу части сна с «красной водой» Фрейд говорил, что интерпретация его не представляет никакой трудности, но он ничего подобного не нашел в своих воспоминаниях и поэтому эпизод с «красной водой» следует отнести к древней истории.

И, наконец, сюжет с деньгами интерпретируется в плане того, что он берет деньги за плохое лечение пациентов.

Трудно сказать, был ли Фрейд неудовлетворен сделанными им интерпретациями данного сна или его самоанализ вызвал потребность еще глубже погрузиться в свое бессознательное. Но, независимо от этого, он обратился к своей матери, которая рассказала ему о событиях, связанных с няней. Тогда-то он смог многое понять для себя и в следующем письме Флиссу от 15 октября 1897 года внес некоторые поправки в предшествующую интерпретацию своего сна.

Эти поправки касались только той части сна, которая была связана с няней и деньгами. Не исключено, что с учетом полученной от матери информации Фрейд под иным углом зрения взглянул и на другие сюжеты сна, включая «красную воду» и его сексуальное обучение. Но они не нашли отражения в письме к Флиссу. Зато дальнейшее погружение на дно бессознательного вывело его на проблему эдипова комплекса.

Систематическое занятие самоанализом поставило перед Фрейдом вопрос о возможности, по его собственному выражению, «быть предельно честным перед самим собой». Это трудно сделать, но он решился идти до конца, чтобы тем самым раскрыть перед собой все тайны, все то сокровенно сокрытое, что не поднимается на поверхность сознания человека и остается в глубинах его бессознательного.

В том же письме Флиссу от 15 октября 1897 года он признался в том, что обнаружил у себя «любовь к матери и ревность по отношению к отцу». При этом он подчеркнул, что отныне считает это явление «универсальным событием раннего детства», хотя и не настолько ранним, как это имеет место у детей, страдающих истерией. И если это так, то теперь можно понять могущественное воздействие на людей древнегреческой легенды об Эдипе, вопреки всем объяснениям, исходящим из неизбежности «драмы судьбы».

Одновременно Фрейд отметил, что то же самое можно сказать и о шекспировской трагедии Гамлета. По его мнению, в этой трагедии Шекспир отразил «свое бессознательное понимание бессознательного своего героя».

В этой связи интересно отметить, что, находясь под воздействием своего открытия любви к матери и ревности по отношению к отцу и увлеченный размышлениями о трагедии Шекспира, Фрейд даже не заметил того, что допустил в письме Флиссу ошибку – написал об убийстве Гамлетом Лаэрта, а не Полония.

В письмах Флиссу он сообщал о том, как трудно осуществляется работа, связанная с самоанализом, и что он открыл в себе многое из того, что ранее наблюдал у своих пациентов.

Открытия приводили Фрейда то в подавленное состояние, поскольку он многое не мог понять из своих сновидений и фантазий, то поражали своей общезначимостью, когда прозрения способствовали установлению единой связи между событиями детства и переживаниями взрослого человека, между личностным расстройством психики и невротичностью больных, которые находились у него на лечении.

Фрейд возлагал большие надежды на самоанализ. В его собственном понимании самоанализ обещал стать для него величайшей ценностью, если он будет доведен до конца. Вот почему в течение нескольких месяцев конца 1897 – начала 1898 года Фрейд постоянно делился с Флиссом результатами своего анализа.

«Мой самоанализ является фактически наиболее существенным делом».

«Мой анализ продолжается и остается моим главным интересом».

Эти и подобные им выражения неоднократно встречаются в письмах Флиссу того периода.

Если сравнить переписку Фрейда с его невестой Мартой и его другом Флиссом, то можно обнаружить общие для них моменты.

И в том и в другом случае Фрейд нередко ссылался на свою истерию, свой невроз. В процессе эпизодического самоанализа (письма к невесте) он не только выявил свои пороки, но и связал некоторые из них со своей «незначительной истерией». По ходу систематического самоанализа (письма к другу) он не только как бы спроецировал невротические состояния нервнобольных на самого себя, но и занялся изучением своего невроза.

Как в первом случае, так и во втором его самоанализ сопровождался сменой настроения и самочувствия, крайними полюсами которых было безмерное отчаяние и безграничная уверенность в успехе, глубокое уныние и потрясающая работоспособность, смятение души, сопровождающееся блужданием в потемках бессознательного, и внезапные озарения, приводящие к появлению новых идей.

Но стоило только Фрейду отвлечься от самоанализа, как его истерия и невроз отходили на задний план. Такое случалось не раз в его жизни.

Типичным примером в этом отношении являлось его пребывание в армии летом 1886 года, где ему приходилось участвовать в маневрах, маршировать, выполнять надлежащую работу в качестве офицера медицинской службы и даже читать лекции по гигиене, но где он не мог заниматься исследовательской деятельностью.

Когда-то в юности, увлекшись подвигами Гарибальди и Наполеона, он мечтал о военной карьере. Но кратковременное пребывание в армии показало, что офицеры являются несчастными созданиями. Фрейд обнаружил, что среди них царит зависть друг к другу, страх перед старшими по званию, несправедливость по отношению к подчиненным.

Во время пребывания в армии он чувствовал себя утомленным и уставшим от физических нагрузок. Зато он не наблюдал у себя никаких невротических расстройств.

В одном из писем Брейеру от 1 сентября 1886 года он писал по этому поводу следующее:

«Но было бы неблагодарным не признать, что военная жизнь с ее неизменным “должен” очень полезна для исчезновения неврастении. Она полностью исчезла у меня в первую же неделю».

Нечто аналогичное наблюдалось и в том случае, когда, на волне очередного успеха, Фрейд был увлечен своей исследовательской и терапевтической деятельностью. Но стоило только с головой уйти в самоанализ, как тут же он обнаруживал у себя какой-нибудь вид психического расстройства.

Во время переписки с невестой «незначительная истерия» обостряла его восприятие собственных пороков. В письмах Флиссу находили свое отражение его сомнения и мучительные переживания, обусловленные выявившимся конфликтом между истиной и нравственностью.

Хотя самоанализ Фрейда несомненно сопровождался позитивными результатами, позволившими ему разобраться в собственном бессознательном, тем не менее он вызывал очевидные, но неприятные болезненные состояния, которые не доставляли никакого удовольствия.

Самоанализ может привести к болезненному самокопанию, приносящему мазохистское удовлетворение, усугубляющее болезненное состояние индивида. Но он может сопровождаться и интеллектуальными прозрениями, выводящими человека на новые рубежи познания внутреннего и внешнего мира, как это имело место у Фрейда.

Возможно, почувствовав для себя опасность или увлекшись новыми идеями, связанными с пересмотром теории совращения ребенка, Фрейд не то чтобы отстранился от самоанализа, но, проделав трудную и мучительную для себя работу, в дальнейшем превратил его в дополнительное средство к тому психоанализу, который осуществлялся им по отношению к его пациентам. Не случайно уже в конце 1897 года он начинал говорить о том, что может анализировать себя только с помощью знания, полученного объективным путем, то есть не изнутри самого себя, а извне.

В письме Флиссу от 14 ноября того же года он высказал мысль, что подлинный самоанализ невозможен. Наконец, в очередном письме к другу, написанном 2 февраля 1898 года, Фрейд сообщил:

«Мой самоанализ оставлен в покое, чтобы заняться книгой о сновидениях».

В дальнейшем мысль Фрейда о том, что подлинный самоанализ невозможен, положила начало дискуссиям о соотношении самоанализа и психоанализа. Но несомненно то, что осуществленный им самоанализ помог возникновению новых идей, способствовавших становлению психоанализа и связанных с пониманием эдипова комплекса, психической реальности, роли фантазий в жизни человека и необходимости толкования сновидений.

Тайна сновидений

Фрейд интересовался сновидениями задолго до того, как приступил к самоанализу. По данным его официального биографа Джонса, у него всегда было много сновидений и он уже в детстве записывал их.

Позднее Фрейд обзавелся записной книжкой, специально предназначенной для записи своих сновидений. В письмах к Марте он сообщал о том, что ему снятся разнообразные, буйные, красочные сновидения и что на основании личного опыта он мог определить значение некоторых из них.

По прошествии некоторого времени он научился разбираться в сновидениях пациентов и однажды, еще до опубликования совместно с Брейером написанной работы по исследованию истерии, сообщил ему о том, что способен толковать сновидения.

Хотя Фрейд с ранних лет интересовался сновидениями, тем не менее только в 1895 году произошло знаменательное событие, положившее начало его систематическому толкованию сновидений. Ему приснился сон, который впервые он подверг детальному анализу и который вошел в историю психоанализа под названием «сна об инъекции Ирме».

Это случилось летом, когда семья Фрейда поселилась недалеко от Вены, в замке Бельвю, стоящем на небольшом возвышении. Там, в ночь с 23 на 24 июля 1895 года, ему приснился сон, описание и подробный анализ которого нашли свое отражение в «Толковании сновидений».

В пересказе Фрейда содержание этого сновидения таково:

«Большая зала – много гостей. – Среди них Ирма: я беру ее под руку, точно хочу ответить на ее письмо, – упрекаю ее в том, что она не приняла моего “решения”. Говорю ей: “Если у тебя есть еще боли, то ты сама виновата”. Она отвечает: “Если бы ты знал, какие у меня боли в горле, в желудке и в животе, мне все прямо стягивает”. Я пугаюсь и смотрю на нее, У нее бледное, опухшее лицо. Мне приходит в голову, что я мог не заметить какого-нибудь органического заболевания. Я подвожу ее к окну, смотрю ей в горло. Она слегка противится, как все женщины, у которых вставные зубы. Я думаю, что ведь ей это нужно. – Рот открывается, я вижу справа большое белое пятно, а немного поодаль странный нарост, похожий на носовую раковину; я вижу его сероватую кору. – Я подзываю тотчас же доктора М. – Тот смотрит и подкрепляет мое мнение… У доктора М. совершенно другой вид, чем обыкновенно. Он очень бледен, хромает и почему-то без бороды… Мой друг Отто стоит подле меня, а друг Леопольд исследует ее легкие и говорит: “У нее притупление слева внизу”. Он указывает еще на инфильтрацию в левом плече (несмотря на надетое платье я тоже ощущаю ее, как и он…). Доктор М. говорит: “Несомненно, это инфекция. Но ничего: у нее будет дизентерия, и инфекция выйдет…” Мы почему-то сразу понимаем, откуда эта инфекция. Отто недавно, когда она себя почувствовала нездоровой, впрыснул ей препарат пропила – пропиле… пропиленовую кислоту… триметиламин (формулу его я вижу ясно перед глазами)… Такой инъекции нельзя делать легкомысленно… По всей вероятности, и шприц был не совсем чист».

Само сновидение занимает чуть меньше книжной страницы. Зато анализ его Фрейдом в «Толковании сновидений» составляет девять страниц. Имеются еще дополнительные комментарии, следующие сразу же за анализом, а также разбросанные по разным местам текста книги. Само по себе это говорит о многом, как, впрочем, и то, что данное сновидение является фактически первым, с разбора которого начинает Фрейд при рассмотрении метода толкования сновидений.

Как говорил Фрейд, сновидение – королевская дорога к познанию бессознательного. Сновидение Фрейда об инъекции Ирме – путь к его собственному бессознательному.

Однако осуществленный Фрейдом разбор собственного сновидения свидетельствует о том, что раскрытие его подлинного смысла и выявление исконного бессознательного – задача крайне трудная для любого исследователя, тем более автора сновидения.

Фрейд дал свою интерпретацию многим деталям, обнаруженным в сновидении об инъекции Ирме. Однако за кадром осмысления остались его внутренние сшибки и мучительные переживания, связанные с одним эпизодом, имеющим непосредственное отношение к его дружбе с Вильгельмом Флиссом.

Дело в том, что за пять месяцев до того, как Фрейду приснилось сновидение об инъекции Ирме, Флисс оперировал пациентку (Эмма Экштейн), которая проходила курс лечения у его друга. Фрейд отослал свою пациентку к Флиссу, выдвинувшему теорию о связи менструации с носом, и тот сделал операцию на одной из носовых раковин женщины.

Несколько дней спустя после завершения операции, когда она была уже в Вене, у пациентки началось кровотечение, и обследовавший ее хирург обнаружил, что Флисс оставил в ране около полуметра марли. Фрейд был свидетелем обнаружения этой «врачебной ошибки» и того, что его пациентка чуть не умерла по вине Флисса.

Разумеется, Фрейд не мог не переживать по этому поводу. Его переживания были обусловлены не только возможной смертью его пациентки (говорят, что во время извлечения забытой марли из раны он потерял сознание), но и сомнениями в компетентности Флисса или досадой на его небрежность.

Не исключено, что, наряду с другими (беременность жены, тревога по поводу возможных соматических истоков заболевания, желание быть невиновным в состоянии Ирмы), переживания Фрейда в связи с последствиями сделанной Флиссом операции Эмме Экштейн нашли свое отражение в сновидении об инъекции Ирме. Но Фрейд не упомянул о них при толковании данного сновидения, хотя признавался в том, что в его анализе есть пропуски.

Как бы там ни было, но сон об инъекции Ирме и соответствующее толкование его воспринимались Фрейдом в качестве важной вехи в его поиске новых путей к познанию внутреннего мира человека.

Несколько месяцев спустя после публикации «Толкования сновидений» в письме к Флиссу от 12 июня 1900 года Фрейд в полушутливой форме спросил его о том, не думает ли тот, что когда-нибудь на том месте, где ему приснился сон об инъекции Ирме, на мраморной доске можно будет прочитать:

«Здесь 24 июля 1895 года

доктору Зигм. Фрейду

открылась тайна сновидения».

Полушутливое вопрошание Фрейда было, конечно, игрой его воображения, и он мог себе позволить некоторую фантазию, свидетельствующую, впрочем, о том, какое большое значение он придавал сну об инъекции Ирме и тому анализу его, которое он дал в «Толковании сновидений».

Шутка шуткой, но впоследствии его фантазия воплотилась в реальность. Восемьдесят два года спустя, после того как Фрейду приснилось данное сновидение, 6 мая 1977 года на фасаде замка Бельвю действительно появилась памятная мраморная доска, дословно воспроизводящая то, что было некогда игрой воображения основателя психоанализа.

Нельзя сказать, что после приснившегося Фрейду знаменательного сна он с головой окунулся в снотолкование. Понадобилось по меньшей мере два-три года, прежде чем он приступил к работе над своим фундаментальным трудом «Толкование сновидений». Промежуток времени между 1895–1898 годами был заполнен интенсивной исследовательской и терапевтической деятельностью, в процессе которой Фрейд многого достиг.

Эдип

На выпускном экзамене в гимназии в 1983 году Фрейд переводил с греческого языка фрагмент из трагедии Софокла «Царь Эдип». Во время пребывания в Париже с целью прохождения стажировки у Шарко он смотрел в 1885 году в «Комеди Франсез» постановку этой трагедии, где роль Эдипа играл Муне-Сюлли.

Двенадцать лет спустя, излагая результаты самоанализа, в письме Флиссу Фрейд упомянет «Царя Эдипа», а в работе «Толкование сновидений» даст развернутую трактовку трагедии Софокла. Позднее его размышления о «Царе Эдипе» перерастут в концепцию эдипова комплекса, которая станет сердцевиной психоаналитического понимания неврозов, развития человека и культуры.

Согласно древнегреческому мифу, судьба Эдипа была таковой, что он оказался как бы без вины виноватым. Оракул предсказал, что фиванский царь Лай падет от руки своего еще не рожденного сына. После того как царица Иокаста родила мальчика, его отвезли в горы, связали лодыжки (отсюда имя Эдип – стреноженный), бросили и обрекли на смерть. Нашедший мальчика пастух передал его коринфскому царю Полибосу, который усыновил ребенка.

В юношеском возрасте Эдип узнал о предсказании дельфийского оракула, согласно которому ему суждено убить своего отца и стать супругом своей матери, и ушел из Коринфа, чтобы избежать этой участи. На перекрестке дорог он повстречался с Лаем и в споре с ним убил его, не зная, что стал убийцей своего отца.

По дороге в Фивы Эдип разгадал загадку, которую всем путникам задавала Сфинкс и которая в случае неправильного ответа умерщвляла их. Благодарные жители Фив предложили ему царский престол и отдали в жены царицу Иокасту. Не ведая того, он стал мужем своей матери и отцом четырех детей.

После того как Фивы подверглись мору и от оракула стало известно, что это кара за убийство царя Лая, Эдип начинает расследование с целью поиска убийцы. Расследование приводит к тому, что он узнает о совершенном им самим двойном преступлении – отцеубийстве и инцесте. Иокаста прибегает к самоубийству, а Эдип, воспользовавшись наплечной заколкой повесившейся царицы, ослепляет себя и удаляется из Фив.

Такова трагедия Эдипа, ставшего жертвой судьбы, предпосланной ему до рождения, и совершившего два тяжких преступления, о которых он ничего не знал.

К этому следует добавить, что несчастная судьба Эдипа была как бы расплатой за грехи его отца. Будучи наследником царского трона, юный Лай бежал от дяди, нашел пристанище у царя Пелопса, но вместо благодарности совратил его незаконного сына, то есть вступил в гомосексуальные отношения с ним, за что и был проклят богами, которые обрекли его на гибель от руки собственного сына.

Исходя из этой версии древнегреческого мифа, некоторые исследователи подчеркивали то обстоятельство, что в момент совершения преступлений (отцеубийство и инцест) Эдип не обладал знаниями о действительном положении вещей и, следовательно, представления об эдиповом комплексе не соответствуют подлинному содержанию мифа.

Отвечая на подобные возражения, З. Фрейд замечал:

«Незнание Эдипа является правдоподобным изображением бессознательного состояния, в которое для взрослых погрузилось это переживание; и убеждающая сила пророчества, которое делает или должно сделать героя невиновным, является признанием неизбежности судьбы, которая приговорила каждого сына пережить эдипов комплекс».

Почерпнутая из древнегреческого мифа тема отцеубийства и запрета на инцестуозную связь переросла у Фрейда в идею эдипова комплекса, присущего каждому человеку. Согласно его представлениям, наши сновидения убеждают в том, что, вероятно, всем суждено направлять свое первое сексуальное чувство на мать и первое насильственное желание – на отца.

Наблюдения за детьми и изучение воспоминаний взрослых о своем детстве подвели Фрейда к выводу о всеобщем, универсальном проявлении эдипова комплекса. Мальчик эротически привязан к матери, хочет обладать ею и воспринимает отца как помеху ему в этом; девочка испытывает нежные чувства к отцу и потребность в устранении матери, чтобы занять ее место в отношениях с отцом.

В своем понимании эдипова комплекса Фрейд исходил из того, что бисексуальность (мужское и женское начало) человека приводит к такому положению, когда ребенок может занимать как активную, так и пассивную позицию.

Сексуальное предпочтение родителя противоположного пола и ненависть к родителю того же пола составляют позитивную форму эдипова комплекса. Любовь к родителю того же пола и стремление устранить из жизни родителя противоположного пола характерны для негативной формы этого комплекса. В процессе психосексуального развития ребенка проявляются обе формы, образуя так называемый полный эдипов комплекс.

Данный комплекс характеризуется двойственным отношением ребенка к своим родителям. Он одновременно любит и ненавидит каждого из них, боготворит их и желает им смерти; хочет быть похожим на них и боится быть наказанным за свои бессознательные желания.

Мальчик не только проявляет эротические чувства к матери и стремится устранить отца, но и испытывает свойственные девочке нежность к отцу и враждебность к матери. Аналогичная картина наблюдается и у девочки: она не только имеет сексуальное влечение к отцу и ревностное чувство к матери, но и враждебно настроена к отцу и испытывает сильную эмоциональную привязанность к матери.

В представлении З. Фрейда эдипов комплекс проявляется у детей в возрасте от трех до пяти лет, и перед каждым ребенком встает жизненная задача, связанная с развитием и преодолением этого комплекса.

Разрушение и гибель эдипова комплекса в процессе психосексуального развития ребенка, характеризующегося переходом от фаллической (символизирующей значение пениса) фазы детской сексуальности к ее латентному (скрытому) периоду, – нормальный путь развития человека.

Вытеснение же эдипова комплекса и сохранение его в бессознательном чреваты невротизацией ребенка, впоследствии сказывающейся на психических расстройствах взрослого.

В понимании Фрейда в эдиповом комплексе завершается инфантильная сексуальность. Кто оказывается не в состоянии нормальным образом пройти эдипову фазу психосексуального развития, тот заболевает неврозом. Эдипов комплекс составляет ядро неврозов.

Фрейд не утверждал, что эдипов комплекс исчерпывает отношение детей к родителям, которое может быть сложным и многообразным. Более того, он считал, что этот комплекс может претерпевать изменения. Вместе с тем он исходил из того, что эдипов комплекс является значительным фактором душевной жизни ребенка и существует опасность скорее недооценить его влияние и обусловленное им развитие, чем переоценить его.

На основе этого комплекса возникает, как полагал Фрейд, человеческая культура, связанная с соответствующими нормами и запретами на инцест. В эдиповом комплексе совпадают начала религии, нравственности, морали, социальных институтов общества и искусства.

Что касается возможности реализации эротических и деструктивных влечений, связанных с эдиповым комплексом, то она может находить свое воплощение в сновидениях. Не случайно в сновидениях нередко содержатся разнообразные сцены, сюжеты и образы инцестуозного характера, сопряженные с убийством и смертью родителей, родственников, близких людей.

Признание или отрицание эдипова комплекса – своего рода лакмусовая бумажка, позволяющая проводить различие между сторонниками и противниками психоанализа. Как замечал Фрейд, ничто другое не навредило психоанализу столь сильно в отношении к нему современников, как рассмотрение этого комплекса в качестве общечеловеческой судьбоносной структуры.

Между тем представление об этом комплексе содержалось в работах некоторых мыслителей задолго до того, как аналогичная идея была высказана основателем психоанализа. Не случайно в ряде своих публикаций он ссылался на исторические источники и писал о том, что более чем за столетие до появления психоанализа французский философ Дидро указывал на значение эдипова комплекса.

Психоаналитическая концепция эдипова комплекса вызвала резкую критику со стороны тех, кому претила сама идея отцеубийства и инцеста, распространенная как на историю развития человечества, так и на психосексуальное развитие ребенка. Сам же Фрейд рассматривал открытие этого комплекса в качестве одной из наиболее существенных заслуг психоанализа.

В одной из последних своих работ «Очерк о психоанализе» (1940), написанной в 1938 году, но опубликованной после его смерти, он подчеркнул:

«Я осмелюсь сказать, что, если бы психоанализ не мог похвастаться никаким иным достижением, кроме открытия эдипова комплекса, лишь одно это давало бы ему право быть включенным в разряд выдающихся достижений человечества».

Вена и Париж

Истоки возникновения психоанализа соотносятся подчас с идеями французского психотерапевта Пьера Жане (1859–1947), который под руководством Ж. Шарко изучал истерию и на протяжении более четырех десятков лет занимался врачеванием в знаменитой в то время психиатрической больнице Парижа Сальпетриер, в которой Фрейд проходил стажировку в 1885–1886 годах. Правда, известно, что во время стажировки будущий основатель психоанализа не встречался с Жане, но в более поздний период он имел представление о взглядах французского врача на связь между бессознательными процессами и психическими заболеваниями.

Фрейд категорически отрицал какую-либо связь с Жане и всячески отметал любые слухи о якобы имевших место концептуальных заимствованиях, предопределивших возникновение психоанализа. Причем если при всех расхождениях с Брейером и с учетом разрыва дружбы с ним он отдавал дань уважения последнему, то отношение Фрейда к Жане характеризовалось личным неприятием как его воззрений на истерию, так и его оценки психоанализа в целом.

Надо сказать, что первоначальное знакомство Фрейда с работами Жане оставило у него благоприятное впечатление о французском враче, возглавившем после смерти Шарко клинику Сальпетриер. Судя по всему, он с интересом прочитал опубликованную в 1889 году книгу Жане «Психологический автоматизм», в которой излагались его гипнотические эксперименты с больными, относящиеся ко времени работы в Гавре, в период с 1882 по 1888 год. В этой книге содержалась история болезни одной молодой девушки Марии и рассказывалось о том, как, с помощью каких средств и каким образом Жане добился успехов в лечении своей пациентки.

Так сложилось исторически, что Брейер имел дело со случаем Анны О. несколько раньше, чем Жане со случаем Марии. Лечение Анны О. у Брейера завершилось в 1882 году, лечение Марии у Жане происходило после 1882 года. Однако медицинский мир узнал об этих историях в обратном порядке. Жане сообщил о случае Марии в своей публикации, вышедшей в свет в 1889 году, в то время как о случае Анны О. стало известно из совместно написанных Брейером и Фрейдом работ, опубликованных в «Предварительном сообщении» в 1893-м и в «Исследованиях истерии» в 1895 году.

Не исключено, что именно книга Жане, содержащая историю болезни и излечения Марии, побудила Фрейда прибегнуть к более настойчивым уговорам Брейера опубликовать исследования по истерии, включая случай Анны О., чему тот долгое время противился. И совершенно очевидно, что Брейер и Фрейд читали книгу Жане. Более того, при написании «Исследований по истерии» они, скорее всего, соотносили свои представления о нервных заболеваниях и их лечении со взглядами Жане на истерию.

Именно тогда Фрейд мог проникнуться уважением к работе Жане в области изучения истерии. Подтверждением тому может служить высказывание Фрейда, сделанное им во время чтения лекций в Кларкском университете:

«Великий французский наблюдатель, учеником которого я был в 1885–1886 гг., сам не имел склонности к психологическим построениям, но его ученик П. Жане пытался глубже проникнуть в особенные психические процессы при истерии, и мы следовали его примеру, когда поставили в центр наших построений расщепление психики и распад личности».

В то время, то есть в 1909 году, Фрейд высказал лишь одно несогласие с представлениями Жане об истерии. Оно сводилось к тому, что в отличие от Жане, рассматривавшего истерию с точки зрения дегенеративного изменения нервной системы, он полагал, что у истериков, наряду с понижением работоспособности, может наблюдаться также частичное ее повышение.

Шестнадцать лет спустя в «Автобиографии» Фрейд уже вовсю критикует взгляды Жане на истерию. Справедливости ради надо сказать, что он упоминает о своем былом уважении к французскому врачу. Тем не менее чувствуется глубокая обида на него, которая прорывается в неприкрытой форме.

«Сам я лично, – писал Фрейд, – всегда говорил о Жане с уважением, поскольку его открытия в значительной мере совпали с открытиями Брейера, которые были сделаны раньше, хотя и опубликованы позднее. Но когда психоанализ стал темой дискуссий и во Франции, Жане повел себя плохо, показал слабое знание предмета и применял некрасивые аргументы».

Под некрасивыми аргументами Фрейд имеет в виду, скорее всего, высказывания Жане по поводу психоаналитической идеи, согласно которой в основе невротических заболеваний лежит вытесненная сексуальность. Оценивая эту идею, первоначальные наметки которой нашли отражение в «Исследовании истерии», Жане с определенной долей сарказма заметил, что подобное представление могло возникнуть только в Вене.

Трудно сказать, имел ли Жане в виду пуританскую атмосферу, с необходимостью ведущую к подавлению сексуальных влечений, или легкомысленное отношение к жизни венцев, чья страсть к вальсам могла порождать у иностранцев ассоциации с распущенностью.

Интересно отметить, что когда Фрейд впервые приехал в Париж, то его поразила праздная атмосфера этого города, бесстыдные улыбки парижанок и то, что в жителей этого города как бы вселились тысячи демонов. Французы воспринимались им как народ «психических эпидемий и массовых истерических конвульсий».

Если бы Жане знал, какую характеристику Парижу, парижанкам и французам вообще дал Фрейд, он мог бы, вероятно, обидеться на него точно так же, как это сделал основатель психоанализа, когда до него дошли слухи о высказывании французского врача о связи одной из психоаналитических идей с соответствующей атмосферой Вены.

Что касается Фрейда, то он так сильно обиделся на «некрасивые аргументы» Жане, что впоследствии критический настрой к нему пересилил все былое уважение.

В «Автобиографии» он не только критиковал взгляды Жане на истерию, но и писал о необходимости положить конец все еще продолжающимся разговорам, будто все ценное в психоанализе ограничивается лишь заимствованием идей Жане. При этом, поддавшись чувству обиды и позабыв о сделанной им в 1909 году оценке заслуг французского врача, он подчеркнул, что в историческом плане психоанализ абсолютно независим от находок Жане. И наконец, Фрейд заметил, что Жане разоблачил себя в его глазах и сам лишил ценности свои работы.

Обида на Жане сохранилась у Фрейда на всю жизнь. Показательным в этом отношении является эпизод, относящийся к 1937 году.

Французский аналитик и зять Жане Эдуард Пишон написал получившему в то время мировое признание Фрейду письмо, в котором спрашивал, не может ли Жане, которому в то время было семьдесят семь лет, посетить его во время своей поездки в Вену. Комментарий Фрейда к этому письму, который был сделан им в разговоре с Марией Бонапарт, красноречиво говорит сам за себя:

«Нет, не хочу видеть Жане. Я не могу удержаться от упреков в его адрес за то, что он вел себя несправедливо в отношении психоанализа, а также меня лично и никогда не исправил содеянного. Было достаточно глупо с его стороны заявить, что идея сексуальной этиологии неврозов могла возникнуть лишь в атмосфере города, подобного Вене. Затем, когда французские авторы пустили в ход клевету, будто я слушал его лекции и украл его идеи, он мог одним словом положить конец всем этим толкам, ведь я никогда не видел его и не слышал его имени во времена Шарко. Такого слова он не сказал. Вы можете получить представление о его научном уровне по его высказыванию, что бессознательное является façon de parler [оборот речи (франц.) – В. Л.]. Нет, я его не приму. Вначале я думал избавить его от подобного обращения, сказав, что плохо себя чувствую или что я более не могу разговаривать по-французски, а он, несомненно, не понимает ни слова по-немецки. Но я принял обратное решение. Нет никакой причины идти ради него на какие-либо жертвы. Честность является здесь единственно возможной вещью; грубость здесь вполне законна».

Такова история взаимоотношений между Фрейдом и Жане, за которой просматривается не только по-человечески понятная обида, но и скрывающееся за ней бессознательное стремление к утверждению приоритета в становлении психоанализа. Эта история может служить наглядным примером того, какие человеческие страсти разгораются вокруг научных идей и как непросто даже специалистам по бессознательному осмысливать глубинные процессы, протекающие в душе и затрагивающие проблемы, связанные с выявлением исторической истины.

Любопытно, что когда в мае 1910 года в США была создана Американская психоаналитическая ассоциация, то ее учредители избрали пять почетных членов, среди которых, наряду с Клапередом, Юнгом и Форелем, значились Фрейд и Жане.

В психике нет ничего случайного

Однажды Фрейд никак не мог вспомнить имя художника, автора известных фресок, расписанных в соборе небольшого итальянского города Орвието и изображавших конец света, Страшный суд. Он знал имя этого художника, пытался его вспомнить, но вместо Синьорелли ему упорно приходили на ум два других имени – Боттичелли и Больтраффио.

Несмотря на все его старания отбросить оба имени как неверные и вспомнить настоящее имя художника, Фрейду никак не удавалось извлечь из своей памяти то, что, казалось бы, должно было всплыть само собой. И только после того, как ему назвали настоящее имя художника, он с некоторой досадой на самого себя, но без каких-либо сомнений признал, что речь идет о Синьорелли.

Для другого человека забывание имени художника и неверное его припоминание, скорее всего, обернулось бы в худшем случае легкой досадой, незначительным переживанием по поводу своей плохой памяти, а в лучшем – признанием недоразумения, на которое не стоит вообще обращать внимание. Но Фрейд отнесся к подобному инциденту со всей серьезностью, усмотрев за неприятным для него забыванием имени художника нечто такое, что заставило его задуматься над теми бессознательными процессами, которые совершались в глубинах его психики.

В своих воспоминаниях Фрейд говорил о том, что с детства обладал феноменальной памятью и мог с легкостью сдавать экзамены по тем учебным дисциплинам, которые не вызывали у него особого интереса. Его знакомство с такими учебными дисциплинами ограничивалось беглым прочтением соответствующих учебников перед экзаменами, что оказывалось для него вполне достаточным, поскольку он был в состоянии воспроизводить перед экзаменаторами целые куски и даже отдельные страницы из прочитанного накануне.

Лишь впоследствии, когда речь заходила об истоках возникновения психоанализа, он мог изредка ссылаться на случаи возможной криптомнезии, так как из-за обилия прочитанной в различные годы жизни литературы не мог вспомнить, что являлось его собственными оригинальными идеями, а что было почерпнуто из философских, естественнонаучных и художественных книг.

Надо полагать, что именно сочетание феноменальной памяти с имевшими место в его жизни случаями забывчивости заставило Фрейда обратить особое внимание на его собственные ошибочные действия. И действительно, посвятив свою исследовательскую и терапевтическую деятельность служению истине, он вряд ли мог обойти стороной те незначительные, но вместе с тем удивительные для него провалы памяти, которые требовали объяснения как с точки зрения самоанализа, так и в плане психоаналитического понимания бессознательного психического.

Не исключено, что само по себе забывание имени художника могло не вызывать у Фрейда повышенного интереса к провалам памяти. Разумеется, обнаружение у самого себя подобного рода промахов дело неприятное, тем более, если всегда полагался на свою феноменальную память. Но в случае с Фрейдом значительную роль сыграло то обстоятельство, что он не просто забыл имя художника, но, обратившись к своей памяти, неожиданно обнаружил тщетность своих попыток, так как ему в голову приходили другие, замещающие имена, а не подлинное имя, которое он в принципе знал, но никак не мог вспомнить.

Подобное неверное припоминание не вписывалось в привычные объяснительные конструкции, апеллирующие к рассеянности, усталости, не сосредоточенности. Напротив, Фрейд прилагал все усилия к тому, чтобы вспомнить имя художника, но его феноменальная память выбрасывала на поверхность сознания совсем другие имена. Вот это как раз и требовало психологического анализа, выходящего за пределы расхожих физиологических объяснений.

В процессе собственного анализа забывания имени художника и неверного его припоминания Фрейд восстановил в своей памяти события, темы разговора и сюжеты, предшествующие данному казусу.

Он ехал с незнакомым, случайным попутчиком в Герцеговину. Во время ни к чему не обязывающего разговора с ним речь зашла о путешествиях по Италии и Фрейд спросил своего попутчика о том, не был ли он в Орвието и не видел ли знаменитые фрески художника… Фрейд хотел назвать имя этого художника, но не смог вспомнить его.

Почему он не помнил это имя? Почему вместо Синьорелли в голове всплывали имена Боттичелли и Больтраффио?

Фрейд восстановил в памяти тему, предшествующую разговору о путешествиях по Италии. Перед этим он беседовал со своим попутчиком о нравах и обычаях турок, живущих в Боснии и Герцеговине. Фрейд хотел рассказать о том, что боснийские турки высоко ценят сексуальное наслаждение и если в случае заболевания оказываются несостоятельными в этом отношении, то впадают в отчаяние и жизнь теряет для них всякую ценность, несмотря на их привычное равнодушие к смерти. Но, не желая касаться в разговоре с незнакомым человеком щекотливой темы о сексуальности и смерти, он воздержался от подобного рассказа.

Одновременно Фрейд отклонил свое внимание от мыслей, которые могли возникнуть у него в связи с этой темой, поскольку несколькими неделями раньше, во время пребывания в Трафуа, узнал о том, что один из его пациентов, страдавший неизлечимой половой болезнью, покончил жизнь самоубийством.

Восстановление в памяти всего того, что предшествовало забыванию имени художника, позволило Фрейду придти к заключению, что это забывание не было случайностью. Имелись вполне определенные мотивы, побудившие его воздержаться от рассказа о нравах боснийских турок и исключить из сознания мысли, связанные с ассоциациями о полученном им известии в Трафуа о самоубийстве одного из его пациентов.

Фрейд хотел забыть о прискорбном случае и вытеснить из сознания полученное им известие о самоубийстве пациента. Однако вместо забывания одного он забыл совершенно другое – имя художника. Нежелание вспомнить одно обернулось неспособностью вспомнить другое.

Пришедшие на память Фрейду замещающие имена Боттичелли и Больтраффио оказались своего рода компромиссом между тем, что он хотел вспомнить, и тем, что забыл. Попытка вытеснения из сознания темы, связанной с сексуальностью и смертью, оказалась таковой, что дала о себе знать в разложении имени Синьорелли на две составные части, включении последней из них (елли) в имя Боттичелли, утрате первой (синьор) и замещении ее путем смещения названий «Герцеговина» и «Босния», а также ассоциацией «Трафуа», в результате чего вместо подлинного имени художника в голове Фрейда возникли имена Боттичелли и Больтраффио.

Осуществленный Фрейдом психологический анализ забывания и неверного припоминания имени художника позволил ему придти к таким выводам, которые легли в основу психоаналитического исследования разнообразных ошибочных действий, являющихся наглядным примером проявления вытесненного бессознательного в жизни человека. Этому исследованию была посвящена его работа «Психопатология обыденной жизни», написанная им в 1901 году и представляет собой примеры и анализ ошибочных действий, рассмотренных с психоаналитических позиций.

Один из этих выводов имел непосредственное отношение к его самоанализу. Так, по поводу собственных случаев забывания и ошибочного воспроизведения имен Фрейд писал:

«Почти каждый раз, как мне случалось наблюдать это явление на самом себе, я имел возможность объяснить его именно указанным образом: как акт, мотивированный вытеснением».

Другой вывод касался общего положения, связанного с забыванием имен. Фрейд сформулировал его в достаточно осторожной форме, говоря о том, что наряду с обыкновенным забыванием собственных имен встречаются и случаи забывания, которые мотивируются вытеснением.

Наконец, им был сделан еще один, пожалуй, наиболее важный для психоанализа в целом вывод, согласно которому исчезновение из памяти одного имени и замена его другим или другими не может восприниматься в качестве простой случайности. В обобщенной форме этот вывод сводился к одному из основополагающих психоаналитических утверждений Фрейда, а именно – в психике нет ничего случайного.

Градива

В конце августа 1902 года Фрейд побывал в Неаполе и его окрестностях. Во время этого путешествия по Италии он посетил Амальфи, Капри, Пестум, Помпею, имел возможность взобраться на Везувий.

Пять лет спустя Фрейд опубликовал работу «Бред и сны в “Градиве” В. Иенсена»(1907), в которой дал психоаналитическую интерпретацию «фантастического происшествия в Помпее», как назвал Вильгельм Иенсен то, что нашло отражение в его художественном произведении, опубликованном в 1903 году.

В новелле Иенсена повествовалось о том, как молодой архитектор обнаружил в Римском собрании антиков рельефное изображение находящейся в движении девушки, которое настолько пленило его, что он сумел получить гипсовый слепок и повесил его в своем рабочем кабинете. В своих фантазиях молодой архитектор назвал изображенную в движении девушку именем Градива («идущая вперед», что связано с эпитетом шагающего на бой бога войны Марса Градивуса).

Предаваясь размышлениям о ней, однажды он увидел сон, переносящий его в древнюю Помпею во время извержения Везувия. В сновидении он повстречался с Градивой и испытал страх за ее судьбу. Под впечатлением сна и тех видений, которые имели место у него после пробуждения, он решил совершить путешествие в Италию.

Побывав в Риме и Неаполе, молодой архитектор прибыл в Помпею и, осматривая город, неожиданно увидел девушку, похожую на Градиву. Это предопределило его последующее психическое состояние и поведение, когда воображение и реальность, бред и действительность оказались тесно переплетенными между собой.

«Градива» Иенсена произвела на Фрейда значительное впечатление, поскольку в этом художественном произведении находили свое отражение те представления о работе бессознательного в психике человека, которые были сформулированы основателем психоанализа на основе терапевтической деятельности с пациентами, страдающими психическими расстройствами. Не случайно в работе, посвященной психоаналитическому толкованию «Градивы» Иенсена, он писал:

«Автору, когда он в последующий за 1893 г. период углубленно исследовал возникновение психических расстройств, поистине не пришло в голову искать подтверждение своих результатов у художников, и поэтому он был немало удивлен, когда в опубликованной в 1903 г. “Градиве” заметил, что писатель в основу своего творения положил то же самое, что он полагал новыми идеями, почерпнутыми из врачебной практики».

О том, какое впечатление образ Градивы произвел на Фрейда, можно судить уже по тому факту, что гипсовый слепок рельефного изображения идущей вперед девушки висел в его рабочем кабинете над психоаналитической кушеткой. Этот слепок был заказан им после посещения одного из музеев в Ватикане, где он увидел барельеф с изображением Градивы.

Для Фрейда Градива была «дорогим существом», олицетворящим собой всеисцеляющую силу любви. Именно Градива в новелле Иенсена своей любовью исцелила молодого архитектора от навязчивой бредовой идеи. Именно она воплотила в себе идеальную психоаналитическую терапию, способствующую устранению психического заболевания путем осознания вытесненного бессознательного и возрождения ранее подавленного чувства любви.

«При возврате любви, если мы объединяем словом «любовь» все многообразные компоненты сексуального влечения, происходит выздоровление, и этот возврат необходим, ибо симптомы, из-за которых было предпринято лечение, – не что иное, как остаток более ранней борьбы за вытеснение или возвращение, и они могут быть уничтожены или смыты только новым приливом тех же страстей. Любое психоаналитическое лечение – это попытка освободить вытесненную любовь, которая нашла жалкий выход в симптоме».

Фрейд не только отметил совпадение с описанным Иенсеном в «Градиве» процессом излечения и тем, что имеет место при аналитической терапии. Он также подчеркнул то обстоятельство, что в рамках данной терапии пробуждающаяся у пациентов страсть всегда избирает своим объектом персону врача.

Другое дело, что врачебная техника не в состоянии достичь того идеала излечения, который имел место в новелле Иенсена «Градива». Понимание этого было выражено Фрейдом предельно ясно:

«Градива может ответить на любовь, проникшую из бессознательного в сознание, а врач этого не может… Врач посторонний человек и обязан стремиться после излечения опять стать посторонним; он часто не умеет посоветовать исцеленному, как ему использовать в жизни вновь обретенную способность любить».

Образ Градивы более ярко, по сравнению с сухими научными рассуждениями, высветил феномен переноса, возникающий при психоаналитической терапии. Он же способствовал лучшему пониманию тех трудностей, с которыми приходится сталкиваться психоаналитику при возрождении у пациентов сил любви.

Можно представить себе, какому искушению подвергался Фрейд при работе с пациентками, лежащими у него на кушетке. Особенно с теми, кто на волне возродившихся в анализе страстей признавался в своей любви к нему.

Лишь висящий на стене кабинета Фрейда гипсовый слепок с барельефа Градивы был молчаливым свидетелем того, какие страсти испытывали лежащие на кушетке пациентки и какие внутренние усилия должен был предпринимать основатель психоанализа, чтобы не попасть под чары любви женщин, находящихся в состоянии переноса.

Белые волки на ореховом дереве

В 1918 году Фрейд опубликовал работу «Из истории одного детского невроза». Она была посвящена рассмотрению клинического случая, известного в истории психоанализа под названием Человек-волк (Волчий человек, или Вольфсмен).

Речь шла о пациенте, анализ которого осуществлялся Фрейдом на протяжении четырех лет, в период с 1910 по 1914 год. Этим пациентом был Сергей Панкеев – богатый молодой человек из России, страдавший от депрессии, ранее лечившийся у многих врачей, включая Бехтерева и Крапелина, направлявшийся на очередное лечение к одному из известных европейских психиатров Дюбуа, но по дороге к нему заехавший к Фрейду. Последний произвел на него такое впечатление, что Панкеев решил пройти у него курс лечения.

Публикация 1918 года не была каким-либо исчерпывающим отчетом о болезни двадцатитрехлетнего человека, перенесшего ряд душевных травм. Среди них были такие травмы, как смерть сестры, которая была старше его на два года и покончила жизнь самоубийством в возрасте двадцати одного года, а также смерть отца, последовавшая два года спустя.

Фрейд ограничился детскими событиями и переживаниями ребенка, которые, по его мнению, привели к заболеванию Панкеева. Основной акцент был сделан на анализе сна, приснившегося мальчику в возрасте трех-четырех, самое больше пяти лет.

В пересказе пациента этот сон выглядел следующим образом:

«Мне снилось, что сейчас ночь и я лежу в моей кровати (моя кровать стояла так, что ноги приходились к окну; перед окном находился ряд старых ореховых деревьев. Помню, что была зима, когда я видел этот сон, и ночь). Вдруг окно само распахнулось, и в большом испуге я увидел, что на большом ореховом дереве сидят несколько белых волков. Их было шесть или семь штук. Волки были совершенно белы и скорее похожи на лисиц или овчарок, так как у них были большие хвосты, как у лисиц, и уши их торчали, как у собак, когда они насторожатся. С большим страхом, очевидно боясь быть съеденным волками, я вскрикнул и проснулся. Няня поспешила к моей кроватке, чтобы посмотреть, что со мной случилось».

На основе воспоминаний пациента и собственных реконструкций Фрейд заключил, что в возрасте полутора лет мальчик стал свидетелем «первосцены», когда его родители на белых простынях и в белом белье занимались любовью в особой позе. Отец ассоциировался со стоящим на задних лапах волком, а страх перед волком, навеянный соответствующими сказками, вызвал у ребенка такой испуг, что он наделал под себя.

Последствия увиденной «первосцены» породили у мальчика ряд страхов, а последующие ассоциации и переживания детства (вызывающая боязнь бабочка с желтыми полосками, моющая пол с оттопыренными ягодицами няня, стоящая на коленях и стирающая белье в пруду крестьянская девушка) вызвали у него своеобразные фиксации в установлении специфических отношений с женщинами.

Описывая историю детского невроза, Фрейд обратил внимание на отношение рассказанного пациентом сновидения к сказкам «Красная шапочка» и «Волк и семеро козлят», а также подчеркнул, что впечатление от этих сказок выразилось у ребенка в форме фобии животных.

Анализ сновидения привел его к заключению, что волк является заместителем отца и, следовательно, в кошмарном сне мальчика проявился тот страх перед отцом, который с того времени преобладал во всей его жизни.

Форма проявления страха, боязнь быть съеденным волком, была не чем иным, как регрессивным превращением желания такого общения с отцом, при котором он, подобно матери, мог бы получить соответствующее удовлетворение, как это он воспринял при сцене близости между родителями.

Причем для понимания возникновения страха не имеет значения, соотносилась ли подобная сцена с фантазией ребенка или с его реальным переживанием. Важно то, что пассивная установка к отцу, связанная с сексуальной целью, оказалась вытесненной и ее место занял страх перед отцом, как кастрирующим, в форме фобии волка.

Осуществленные Фрейдом интерпретации сновидения о белых волках и различных эпизодов детства пациента интересны и остроумны. В опубликованной им работе содержались психоаналитические представления о природе и истоках невротических страхов. Однако даже некоторые психоаналитики, не говоря о тех, кто не разделял подобного рода идеи, подчас сомневались в адекватности фрейдовских реконструкций и предлагали иные интерпретации сновидения о белых волках.

Так, Отто Ранк, один из самых близких учеников Фрейда, но позднее отошедший от него, высказал предположение, что рассказ Панкеева о шести волках является не чем иным, как отражением в бессознательном пациента шести фотографий психоаналитиков, висевших в приемной основателя психоанализа.

Что касается результативности четырехлетнего лечения Фрейдом русского пациента, то этот вопрос остается открытым.

Сам Фрейд считал своего русского пациента излеченным. Когда Панкеев вернулся в Россию, то его мать заказала в церкви службу в честь успешного излечения сына, а осуществлявший службу священник произнес здравицу во славу излеченного сына и его врача.

После революции 1917 года, конфискации имущества и потери своего капитала, отданного на хранение в одесское отделение Российского банка, который сгорел в 1918 году, Панкеев покинул Россию. В 1919 году он добрался до Вены и вновь обратился за помощью к основателю психоанализа, который обнаружил у бывшего пациента остаток непроанализированного материала. На этот раз курс лечения Панкеева продолжался на протяжении шести месяцев.

Панкеев не был в состоянии оплачивать свое лечение, и Фрейд лечил его бесплатно. Более того, в дальнейшем основатель психоанализа неоднократно помогал материально своему бывшему пациенту.

Впоследствии Панкеев остался в Европе, смог найти работу и дожил до глубокой старости. Однако его жизнь была далеко не безоблачной. Его жена Тереза Келлер, с которой он познакомился в баварском санатории, когда лечился у Крапелина, покончила жизнь самоубийством в 1938 году, и он сам чуть не погиб после Второй мировой войны, когда, бродя с этюдником, случайно оказался в оккупационной зоне Вены и был арестован советскими солдатами, принявшими его за белогвардейца и изменника.

Знаменитый пациент Фрейда написал и опубликовал воспоминания, в которых осветил некоторые эпизоды своего анализа. Из представленного им материала стало известно, что, когда в 1926 году Фрейд прислал ему открытку с просьбой уточнить некоторые детали, относящиеся к сновидению о белых волках, Панкеев выполнил его просьбу, но вскоре был вынужден обратиться за медицинской помощью.

Фрейд направил Панкеева к психоаналитику Рут Мак Брунсвик, которая ранее прошла анализ у основателя психоанализа. Лечение Панкеева осуществлялось на протяжении пяти месяцев.

В дальнейшем Панкееву неоднократно приходилось обращаться к психоаналитикам. Некоторые из них поставили ему диагноз – ипохондрический бред преследования и даже паранойя, хотя другие врачи не разделяли данный вердикт. Так, психоаналитик М. Гардинер, на протяжении многих лет помогавшая ему, считала, что Панкеев вполне здоров и, несмотря на все тяготы жизни, выпавшие на его долю, сохранил способность к осуществлению трудовой деятельности и дожил до глубокой старости.

Знаменитый пациент Фрейда умер в 1971 году в возрасте девяносто двух лет.

Деревянная лошадка

Однажды Фрейд подарил на третий день рождения одного мальчика качалку в форме деревянной лошадки. Этот ребенок вошел в историю психоанализа под именем Ганса, и именно ему была посвящена работа Фрейда «Анализ фобии пятилетнего мальчика»(1909).

Родители мальчика, которого звали Герберт, были увлечены психоаналитическими идеями. Его мать Ольга Хёниг проходила курс лечения у Фрейда в 1900 году. От нее о Фрейде узнал Макс Граф, молодой человек, ухаживающий за Ольгой, позднее женившийся на ней и также заинтересовавшийся психоаналитическими идеями.

После рождения сына в 1903 году музыковед Макс Граф просил совета у Фрейда относительно того, стоит ли делать мальчику обрезание или воспитывать его в христианской вере. Тот посоветовал растить мальчика как еврея, следить за его сексуальным развитием и сообщать Фрейду о своих наблюдениях.

В 1908 году у ребенка появились признаки сексуального расстройства. Он боялся, что на улице его укусит лошадь. Как только родители обнаружили данный симптом, они тут же сообщили об этом Фрейду, который встретился с ребенком.

Анализ фобии Ганса привел Фрейда к выводу, согласно которому у ребенка существует, как правило, двойственная установка: с одной стороны, он боится животное (в случае с Гансом боязнь лошади), а с другой – проявляет к нему всяческий интерес, подчас подражает ему. Эти амбивалентные чувства к животному являются не чем иным, как бессознательными замещениями в психике тех скрытых чувств, которые ребенок испытывает по отношению к родителям. Благодаря такому замещению, считал Фрейд, происходит частичное разрешение внутрипсихических конфликтов, вернее, создается видимость их разрешения.

Это бессознательное замещение призвано скрыть реальные причины детского страха, обусловленного, в частности, не столько отношением отца к сыну (строгость, суровость, авторитарность), сколько неосознанным и противоречивым отношением самого ребенка к отцу. Мальчик одновременно и любит и ненавидит отца, хочет стать таким же сильным, как его отец, и вместе с тем устранить его, чтобы занять место в отношениях с матерью.

Подобные бессознательные влечения ребенка противоречат нравственным установкам, приобретаемым им в процессе воспитания. Частичное разрешение этого внутреннего конфликта осуществляется путем бессознательного сдвига с одного объекта на другой. Те влечения, которых ребенок стыдится, вытесняются из сознания в бессознательное и направляются на иносказательный объект, скажем лошадь, по отношению к которому можно уже в не прикрытом виде проявлять свои чувства.

Согласно Фрейду, пятилетний Ганс, однажды увидевший во время прогулки, как упала лошадь, идентифицировал отца с этим объектом, в результате чего он стал держаться по отношению к отцу свободно, без страха, зато стал испытывать страх перед лошадью. За высказанным им страхом быть укушенным лошадью скрывалось глубоко лежащее бессознательное чувство того, что его могут наказать за дурные желания. Это – нормально мотивированный страх перед отцом вследствие ревнивых и враждебных желаний по отношению к нему; страх «маленького Эдипа», который хотел бы устранить отца, чтобы остаться самому с любимой матерью.

В конечном счете на основе осуществленного им анализа Фрейд пришел к выводу, что страх соответствует вытесненному эротическому влечению и что неврозы взрослых больных можно сводить к таким же инфантильным комплексам, которые стояли за фобией маленького Ганса.

Фрейд был изобретателен и искусен в своих интерпретациях, подтверждающих ранее выдвинутые идеи о влечении мальчика к матери и страхе перед отцом, как соперником. В своем стремлении подкрепить теоретические конструкции клиническим материалом он оставил за кадром все то, что могло привести к выдвижению иных предположений, основанных на вполне реальных фактах жизни мальчика.

Увлеченный своими идеями, Фрейд не вспомнил о лошадке-качалке, которую подарил этому мальчику. Во всяком случае, в его работе о маленьком Гансе нет никакого упоминания об этом подарке.

Можно ли отнести подобную забывчивость Фрейда к той работе вытесненного бессознательного, изучению которой частично и был посвящен психоанализ?

Ведь с психоаналитической точки зрения он упустил из своего анализа ту деталь, которая могла бы стать отправной точкой для выдвижения иных представлений о причинах возникновения столь специфической фобии у маленького Ганса, как страх перед лошадьми. Правда, в этом случае пришлось бы говорить не столько об эдиповом комплексе, сколько о более ранних, предэдипальных страхах ребенка, на чем акцентируют внимание многие современные психоаналитики.

Фрейд же рассмотрел лишь те переживания маленького Ганса, которые логически вписывались в психоаналитические представления об эдипальной фазе развития ребенка.

Другое дело, что данная работа Фрейда была своего рода радикальным прорывом к тому детскому психоанализу, в рамках которого врачи могли обсуждать с ребенком ранее запретные темы и называть своими именами то, что всегда считалось табу со стороны родителей и воспитателей.

Это был несомненно смелый шаг вперед со стороны Фрейда, поскольку он мог предвидеть неодобрительную реакцию на подобного рода публикацию. И действительно, в критических отзывах на книгу о маленьком Гансе содержались такие выпады в его сторону, когда некоторые авторы призывали привлечь к уголовной ответственности врача, обсуждавшего с пятилетним мальчиком сюжеты, связанные с гениталиями ребенка.

Фрейд настаивал на необходимости обсуждения с детьми ранее запретных тем, считая, что это не только не приведет к излишним душевным травмам, а, напротив, может способствовать их избавлению от всевозможных инфантильных страхов.

В случае маленького Ганса основатель психоанализа подчеркивал, что проецирование его фобий в анализе было целительным для мальчика, поскольку направило внимание родителей на неизбежные трудности, связанные с преодолением ребенком врожденных компонентов влечения в условиях культурного воспитания.

В связи с этим Фрейд замечал:

«Благодаря анализу успешность в вытеснении не уменьшается, влечения, которые были в свое время подавлены, остаются подавленными. Но успех приходит другим путем, так как анализ замещает автоматический и экспрессивный процесс вытеснения планомерной и целесообразной переработкой при помощи высших духовных инстанций. Одним словом, он замещает вытеснение осуждением».

Трудно сказать, как повлиял осуществленный Фрейдом анализ на дальнейшую судьбу мальчика. Известно лишь, что, несмотря на различные перипетии жизни, включая последующий развод родителей, Герберт Граф вполне состоялся как личность.

Сам он напрочь забыл свои детские фобии и развивался весьма успешно. Он стал известным постановщиком на многих оперных сценах мира.

В 1937 году Герберт Граф поставил во время фестиваля в Зальцбурге оперу «Волшебная флейта». Дирижером оркестра был Тосканини. С 1960 по 1963 год Герберт Граф руководил Цюрихским оперным театром. Незадолго перед своей смертью в 1973 году он осуществил новую постановку «Волшебной флейты» на сцене нью-йоркской Метрополитен-оперы. Декорации были сделаны Марком Шагалом. Театральный деятель и режиссер скончался в Швейцарии в возрасте семидесяти лет.

Улыбка Джоконды

В 1910 году Фрейд опубликовал работу «Воспоминание Леонардо да Винчи о раннем детстве». В ней он предпринял попытку объяснения творчества итальянского художника, включая мотивы создания мировых шедевров и психоаналитическую трактовку некоторых его знаменитых полотен.

Обсуждая специфику художественного творчества Леонардо да Винчи, Фрейд не мог пройти мимо загадочной улыбки Джоконды, вызывавшей исследовательский интерес у многих искусствоведов прошлого и настоящего.

Его не интересовала физиогномическая загадка улыбки, изображенная итальянским художником на картине, представляющей собой портрет Моны Лизы, супруги флорентийца Франческо дель Джокондо, картине, которая писалась на протяжении четырех лет, не удовлетворяла самого создателя, считалась им незавершенной, не была отдана заказчику и была приобретена для Лувра королем Франции Франциском I.

Для него интересным представлялось то обстоятельство, что улыбка Моны Лизы на протяжении многих столетий очаровывала как самого художника, так и большинство зрителей и что со времени написания этой картины завораживающая улыбка повторялась на многих полотнах Леонардо да Винчи.

Так, своеобразие улыбки Джоконды можно усмотреть в изображении Иоанна Крестителя в Лувре, в картине «Святая Анна с Марией и младенцем Христом». Учитывая эти обстоятельства, основатель психоанализа сопоставил портрет Моны Лизы с картиной, изображавшей Святую Анну.

Картина «Св. Анна с Марией и младенцем Христом» трактовалась Фрейдом как художественное изображение синтеза истории детства Леонардо. Детали ее композиций объяснялись леонардовскими инфантильными переживаниями, связанными с наличием у него двух матерей.

В доме отца маленький Леонардо нашел не только добрую мачеху донну Альбиеру, но и бабушку, мать своего отца, Монну Лючию. Этот факт, по Фрейду, как раз и отразился в рассмотренной им картине. Но на картине обе женщины изображены молодыми. Фрейд объяснял это тем, что Леонардо хотел запечатлеть образ двух матерей (родившей его Катарины и воспитавшей донны Альбиеры).

С точки зрения детских переживаний художника, обусловленных семейными отношениями, основатель психоанализа истолковал и «Мону Лизу», выдвинув психоаналитическую разгадку улыбки Джоконды, чей образ действительно вызывает раздумья и споры у искусствоведов всего мира.

Фрейдовское объяснение сводилось к тому, что тонкие и мягкие черты улыбающейся флорентинки Моны Лизы Джоконды отражали ранние леонардовские воспоминания о своей матери Катарине. В улыбке Джоконды запечатлены сдержанность и обольстительность, стыдливость и чувственность, то есть то, что, в соответствии с психоаналитическим пониманием эдипова комплекса, составляет тайну отношений между сыном и матерью.

Эта скрытая тайна, мастерски запечатленная Леонардо в улыбке Джоконды, и является, в интерпретации Фрейда, той притягательной силой, которая завораживает каждого, кто смотрит на эту картину. Эта тайна произвела неизгладимое впечатление и на самого художника: улыбка Моны Лизы Джоконды разбудила в нем воспоминания о матери, о переживаниях первых детских лет, и с тех пор изображаемые Леонардо мадонны имели покорно склоненные головы и необыкновенно блаженную улыбку бедной крестьянской девушки.

«Леонардо был пленен улыбкой Джоконды, потому что она пробудила в нем нечто, что с давних пор дремало в его душе, быть может, какое-то старое воспоминание. Это воспоминание, всплыв однажды, оказалось достаточно важным, чтобы более не покидать художника; он был вынужден снова и снова изображать его».

Коршун или гриф

О каком детском воспоминании Леонардо да Винчи могла идти речь у Фрейда? Какое инфантильное воспоминание оказало столь сильное воздействие на итальянского живописца, что оно нашло отражение в его художественном творчестве несколько десятилетий спустя?

Фрейд обнаружил такое воспоминание Леонардо да Винчи о раннем детстве, которое содержалось в его научных записях о полете коршуна. Оно сводилось к тому, что итальянский художник вспомнил, будто в младенческом возрасте, когда он лежал в колыбели, к нему спустился коршун, открыл уста своим хвостом и много раз толкнул им в его губы. Обратив внимание на описанную сцену, Фрейд пришел к выводу, что данное воспоминание Леонардо было не чем иным, как образованной позднее, но перемещенной в детство его фантазией.

В интерпретации Фрейда за фантазией Леонардо да Винчи о коршуне скрывается воспоминание о сосании им материнской груди. Данная фантазия рассматривается им как кормление грудью матери, где мать заменена коршуном, что может находить свое подтверждение в священных текстах древних египтян, изображавших божество-мать в виде коршуна и называвших эту богиню «Мут» (фонетическое сходство со словом «мать»).

За фантазией о коршуне Фрейд усмотрел силу эротических отношений между матерью и ребенком, где описание того, как коршун много раз толкнул младенца в губы, означало, что мать страстно целовала уста своего сына, и, следовательно, за фантазией стоят воспоминания Леонардо да Винчи о кормлении грудью и о поцелуях матери. Именно это воспоминание, как яркое впечатление детства, отразилось впоследствии в картинах Леонардо да Винчи, на которых запечатлена пленительная и загадочная улыбка, затаившаяся на губах многих женских образов.

Позднее некоторые исследователи обратили внимание на то обстоятельство, что рассмотрение художественного творчества Леонардо да Винчи через призму психоаналитической интерпретации его воспоминания о сцене с коршуном в детстве основывалось на таких фактологических погрешностях, которые ставили выводы Фрейда под сомнение.

Речь шла о допущенной при переводе с итальянского языка на немецкий ошибке, когда вместо грифа появился коршун и основатель психоанализа апеллировал к египетским иероглифам той птицы, которая соотносилась с богиней Мут (mutter – мать), в то время как если бы он отталкивался от правильного перевода (не коршун, а гриф), то его психоаналитические построения лишались бы историко-мифологического обоснования.

Однако даже тогда, когда несколько лет спустя после написания работы «Воспоминание Леонардо да Винчи о раннем детстве» Фрейду указали на лингвистическую ошибку, он не стал пересматривать свою предшествующую трактовку о решающей связи инфантильных переживаний ребенка с изображением загадочной улыбки мадонн на полотнах итальянского художника.

Не исключено, что Фрейду не хотелось вносить поправки в ту интерпретационную работу, которая не только импонировала ему самому, но и воспринималась многими психоаналитиками как изящно осуществленная и прекрасно иллюстрирующая психоаналитические идеи.

Не последнюю роль сыграло, видимо, и то обстоятельство, что лингвистическая ошибка выявилась в то время, когда у Фрейда был обнаружен рак и, следовательно, ему было не до того, чтобы вносить какие-либо коррективы в ранее осуществленную им интерпретационную деятельность.

Как бы там ни было, но гипотетические построения в работе о Леонардо да Винчи были столь изящными и настолько искусно вписывались в общую канву психоаналитического подхода к выявлению связей между матерью и ребенком, с одной стороны, переживаниями детства и творческой деятельностью взрослого человека, с другой стороны, что, по сути дела, Фрейд не мог отказаться от того, что представлялось ему ценным с точки зрения эвристической значимости психоанализа. Тем более что его отношение к работе о Леонардо да Винчи было более чем благосклонным, в отличие от некоторых других книг, по поводу публикации которых он испытывал неудовлетворение.

На протяжении всей своей исследовательской и терапевтической деятельности Фрейд придавал особое значение воспоминаниям детства. Он исходил из того, что удерживающееся в памяти человека всегда представляется самым значительным в его жизни или уже в период младенчества, или под влиянием более поздних переживаний.

При любом психоаналитическом исследовании какого-либо жизнеописания удается обнаружить значение самых ранних детских воспоминаний. Именно это подчеркивалось Фрейдом, когда семь лет спустя после публикации работы о Леонардо да Винчи он рассмотрел одно детское воспоминание из «Поэзии и правды» Гёте, в котором тот описывал, как в младенческом возрасте (до четырех лет) швырял из окна горшочки и тарелки, испытывая при этом восторг от того, что они разлетались на мелкие кусочки.

Размышляя по этому поводу в работе «Детское воспоминание из “Поэзии и правды”(1917), основатель психоанализа писал:

«Как правило, то воспоминание, которому рассказывающий отводит решающую роль, с которого он начинает исповедь своей жизни, и оказывается самым существенным, таящим в себе ключи к тайникам его душевной жизни».

Подобный ключ к пониманию жизни и творчества Леонардо да Винчи Фрейд как раз и усматривал в воспоминаниях итальянского художника о детской сцене с коршуном.

Интересно отметить одно любопытное обстоятельство.

Познакомившийся с работами Фрейда в 1908 году и в дальнейшем использовавший психоаналитические идеи в своей деятельности, протестантский пастор Оскар Пфистер усмотрел в луврской картине «Святая Анна с Марией и младенцем Христом» нечто такое, что несомненно импонировало основателю психоанализа. Он увидел в одеянии Марии контур коршуна, как символ материнства, и отметил загадочность картины, в которой накинутый на Марию странным образом платок одним концом, напоминающим хвост птицы, как бы направлен в рот младенца, как это имело место в детской фантазии Леонардо да Винчи.

В свою очередь швейцарский психотерапевт Карл Юнг, восхищавшийся фрейдовской работой о Леонардо да Винчи в то время, когда он был еще увлечен психоаналитическими идеями Фрейда, также увидел в луврской картине изображение коршуна. Но в отличие от Пфистера, он усмотрел клюв коршуна в другом месте, в районе лобка.

Это свидетельствует о том, какие новые возможности открываются перед человеком при восприятии реального мира, когда он смотрит на него иными глазами по сравнению с теми, кто не знаком с психоаналитическими идеями. Но это может служить также наглядной иллюстрацией того, как и каким образом разделяемые человеком идеи оказывают воздействие на его визуальное восприятие внешних объектов, включая произведения искусства, и соответствующую интерпретацию их.

Карлик и великан

Одним из первых учеников Фрейда был сотрудничавший с ним на протяжении ряда лет Вильгельм Штекель (1868–1940).

Он родился в семье немецкоязычных ортодоксальных евреев. Его детство и юность прошли в Черновицах, в Буковине. По окончании средней школы Штекель отправился в Вену, где начал изучать медицину и приступил к медицинской практике. Обладая писательским даром, он публиковал статьи в газетах и медицинских журналах.

Фрейд и Штекель обратили внимание друг на друга в тот период, когда происходило становление психоанализа. В одной из своих статей 1896 года, в которой им была высказана идея об инфантильной сексуальности, Фрейд сослался на работу Штекеля «О койтусе в детстве»(1895), где приводились три клинических случая.

Несколько лет спустя врач М. Кохане рассказал Штекелю о Фрейде как неврологе, использующем новый метод лечения неврозов. В 1901 году Штекель, страдавший в то время невротическим заболеванием, обратился к Фрейду за помощью и прошел у него курс лечения. В январе 1902 года он опубликовал в газете «Венский вестник» положительный отзыв на работу Фрейда «Толкование сновидений». В том же году он предложил основателю психоанализа организовать небольшое сообщество, члены которого могли бы подробнее познакомиться с психоаналитическими идеями и аналитической терапией.

В 1902 году в доме Фрейда состоялась первая встреча пятерых врачей, среди которых был и Штекель. В этом Психологическом обществе по средам Штекель стал играть заметную роль, поскольку он не только участвовал в дискуссиях, но и посылал отчет о них в воскресный выпуск одной из венских газет.

В 1903 году Штекель приступил к психоаналитической практике. Он принимал активное участие в работе первого психоаналитического кружка Фрейда, а с 1908 года – в работе Венского психоаналитического общества.

На «Встрече по фрейдовской психологии», известной сегодня как первый Международный психоаналитический конгресс (Зальцбург, 1908), Штекель выступил с докладом «Об истерии страха». В том же году была опубликована его работа «Тревожные состояния и их лечение», предисловие к которой принадлежало перу Фрейда. В этой работе болезни рассматривались как язык тела, символически выражающий бессознательные чувства.

В 1910 году Штекель стал вице-президентом Венского психоаналитического общества и соредактором (совместно с А. Адлером) ежемесячного печатного органа «Центральный журнал по психоанализу».

Наметившиеся разногласия в рамках Венского психоаналитического общества привели к тому, что в начале 1911 года Штекель сложил с себя полномочия вице-президента данного общества, а в ноябре 1912 года вышел из его состава. В 1912–1914 годах он был иностранным членом редколлегии издаваемого в России журнала «Психотерапия», в котором было опубликовано несколько его статей. В последующие годы он выступал в качестве независимого исследователя и аналитика.

В 1924 году, когда Фрейду было присвоено звание почетного гражданина Вены, Штекель послал основателю психоанализа письмо с предложением о примирении, однако этого не произошло.

Во время Второй мировой войны Штекель работал военным врачом, продолжал печататься на страницах газет и журналов. У него появились ученики, он стал ездить с лекциями по разным странам. С захватом нацистами Австрии он бежал сперва в Швейцарию, а затем в Англию, где в 1940 году покончил жизнь самоубийством.

В период сотрудничества с Фрейдом он опубликовал много работ, посвященных различным аспектам психоанализа. В 1911 году вышел его объемный труд «Язык сновидения», в 1912 году – работа «Сновидения поэтов». На протяжении ряда лет он готовил десятитомное издание, семь томов которого, составлявших около четырех тысяч страниц, увидело свет к середине 1920-х годов. В год его смерти был опубликован труд «Техника аналитической терапии»(1940).

Наряду с психоаналитической деятельностью Штекель сочинял музыку и песни для детей, писал в стихах и прозе, сочинял театральные пьесы и юмористические рассказы, которые выходили как под его собственным именем, так и под псевдонимом Серенус. Он также обладал музыкальными, актерскими способностями и прекрасно пел.

Фрейд признавал заслуги Штекеля в области психоанализа, говоря о том, что его коллега лучше всех умеет улавливать смысл бессознательного. К. Г. Юнг называл Штекеля «энциклопедией сновидений». Поддерживавший с Штекелем дружеские отношения Ф. Виттельс писал о том, что «Фрейд – гений, но Штекель – лучший толкователь сновидений».

Несмотря на признание определенных достоинств венского аналитика, Фрейд полагал, что тот лишен критического подхода и отличается крайней недисциплинированностью.

Из истории психоанализа известны любопытные высказывания, приписываемые обоим аналитикам.

Говорят, что однажды Штекель высказал мысль о том, что карлик, сидящий на плечах великана, видит дальше, чем сам гигант. Узнав от коллег о подобном сравнении, Фрейд с сарказмом заметил, что, возможно, это и верно, но никак не относится ко вши, сидящей на голове астронома, особенно если он смотрит в телескоп.

Как бы там ни было на самом деле, тем не менее Штекель внес определенный вклад в развитие психоанализа.

Он уделял значительное внимание сновидениям и среди психоаналитиков первой волны действительно считался одним из лучших специалистов, способным давать оригинальное толкование любому сновидению. Причем Штекель настолько увлекся искусством толкования сновидений, что на заседаниях Венского психоаналитического общества часто давал такую интерпретацию, благодаря которой открывалось новое ви́дение какого-либо сновидения, ранее истолкованного другими аналитиками.

После разрыва с основателем психоанализа он неоднократно выступал в печати с материалами, в которых «исправлял» толкования сновидений, ранее данные ортодоксальными психоаналитиками. Не избежали этой участи и некоторые толкования сновидений, осуществленные Фрейдом.

Так, Штекель подверг пересмотру фрейдовскую интерпретацию сновидения, в котором пациентка видит умершего отца, говорящего ей: «четверть двенадцатого, половина двенадцатого, три четверти двенадцатого».

Интерпретация Фрейдом данного сновидения, воспроизведенная им в лекциях по введению в психоанализ (1916/17), основывалась на воспоминании пациентки об одном ее родственнике, который накануне приснившегося ей сновидения высказал мысль, что во всех людях продолжает жить первобытный человек (Urmensch). Эта мысль дала повод для воскрешения умершего отца, которого пациентка сделала человеком, живущим по часам (Uhrmensch) и говорившим о четверти часа по полудни. В понимании Фрейда в рассматриваемом сновидении находит свое отражение желание пациентки, чтобы отец оставался живым, по крайней мере в ней самой.

С точки зрения Штекеля, данное сновидение содержит иной смысл. Двенадцатый час означает последний час, требующий какого-то решения со стороны пациентки. Явившийся в сновидении дочери отец как бы предостерегает ее о приближении последнего срока (четверть двенадцатого, половина двенадцатого, три четверти двенадцатого), когда она должна что-то сделать, совершить или завершить.

Придавая важное значение символике сновидений, Штекель попытался раскрыть значение многих символов. Так, он полагал, что представления о левом и правом должны истолковываться в этическом смысле. Например, левая дорога может означать путь преступника, гомосексуальность, в то время как правая дорога – путь праведника, законный брак. Родственники в сновидении могут играть роль различных половых органов, цифры и числа имеют сексуальное значение, багаж путешественника означает тяжесть греховного бремени человека, погоня за экипажем и неспособность догнать его – сожаление о невозможности сгладить разницу в возрасте.

По мнению Штекеля, все появляющиеся в сновидениях сексуальные символы имеют бисексуальный смысл, то есть могут быть рассмотрены как в мужском, так и в женском значении.

Он полагал также, что имеются сновидения, в которых сновидящий проецирует себя в тело отца, но не понимает того, что происходит на самом деле. Кроме того, ему принадлежит заслуга в рассмотрении символов смерти.

Штекель был одним из первых психоаналитиков, кто обратился к осмыслению данной проблематики. Он полагал, что позади каждого сновидения скрывается страх смерти.

Штекель подметил то обстоятельство, что нередко сновидения пациентов оказываются обусловленными той психоаналитической ситуацией, в которой им приходится пребывать. Пациенты как бы «грезят на диалекте» лечащих их врачей. Они находятся под воздействием своих врачей и впитывают в себя те же самые символы, которые используются аналитиками для интерпретации сновидений пациентов.

Так, пациенты Фрейда воспроизводят в своих сновидениях сексуальную символику, пациенты Адлера – символы мужского протеста и воли к власти, пациенты Штекеля – символику смерти и религии.

Из подобного наблюдения вытекали далеко идущие следствия. Если действительно в сновидениях пациентов находят отражение идеи и теории лечащих их аналитиков, то это означает, что сами по себе они не могут служить доказательством истинности соответствующих идей и теорий.

Именно к такому заключению пришел Штекель, тем самым поставив под сомнение правомерность доказательства психоаналитических идей и теорий ссылками на клинический опыт работы с пациентами. Но его наблюдения имели и более серьезные последствия, поскольку можно было поставить под вопрос объективную ценность изучения сновидений вообще.

Фрейд понял подобного рода опасность, и это побудило его выступить в защиту объективности сновидений. В «Лекциях по введению в психоанализ» (1916/17) он был вынужден подчеркнуть два момента.

Во-первых, люди видели сны до того, как возник психоанализ, а приходящие на анализ пациенты имели собственные сновидения до психоаналитического лечения. Если беседы врача и аналитическая ситуация становятся важными для пациента, то нет ничего удивительного в том, что они могут оказывать на него свое воздействие во время сна.

Во-вторых, нередко человеку можно внушить то, о чем должно быть его сновидение. В этом отношении пациент действительно может испытывать такое воздействие со стороны аналитика, в результате которого ему будут сниться картины и сюжеты, навеянные предшествующим обсуждением с врачом тех или иных проблем, отношений, интерпретаций. Однако, как считал основатель психоанализа, нельзя повлиять на то, что человек увидит во сне, поскольку механизм работы сновидения и его бессознательное желание в принципе не поддаются чужому влиянию.

Фрейд исходил из того, что в основе соответствующих утверждений, ставящих под сомнение объективность изучения сновидений, лежала ничем не оправданная подмена сновидения его материалом. Но это, пожалуй, не относилось к Штекелю, который не только уделял столь пристальное внимание изучению символики сновидений, но и смог «открыть» для психоаналитиков значение ряда символов, которые в период становления психоанализа не попали в поле зрения Фрейда.

Другое дело, что его наблюдения над сновидениями пациентов и теориями аналитиков выявили определенные связи и зависимости, проявляющиеся в аналитическом процессе и находящие свое отражение у сновидцев.

Лев и бык

Знакомство Фрейда с К. Г. Юнгом знаменовало собой новый этап в развитии психоанализа. Открывалась перспектива не только выхода на международный уровень, но и вовлечения в ряды психоаналитиков выходцев не из еврейской среды.

Поскольку в начале XX столетия психоанализ ассоциировался с «еврейской наукой», то проявленный со стороны Юнга и других сотрудников знаменитой швейцарской клиники Бурхгёльци интерес к психоаналитическим идеям воспринимался Фрейдом с большим энтузиазмом. Более того, молодой Юнг настолько расположил к себе основателя психоанализа, что он предпочел его венским психоаналитикам и увидел в нем своего идейного наследника. Во всяком случае он собирался сделать его «контрпринцем» психоанализа.

Карл Густав Юнг родился 26 июля 1875 года в швейцарском местечке Кессвиль (кантон Тюргау). Выбирая будущую профессию, он пошел по стопам своего деда по отцовской линии, который был врачом, профессором медицины Базельского университета. В 1895 году Юнг поступил на медицинский факультет этого университета, по окончании его в 1900 году переехал в Цюрих, где начал работать в качестве ассистента Э. Блейлера в психиатрической клинике Бургхёльци. На протяжении двух лет он занимается лечением психических расстройств, принимает участие в спиритических сеансах, знакомится с литературой по астрологии и нумерологии.

В 1902 году Юнг завершил работу над докторской диссертацией «О психологии и патологии так называемых оккультных феноменов», в основу которой легли наблюдения над девушкой-медиумом, являвшейся его дальней родственницей. В 1904 году он основал лабораторию экспериментальной психологии, разработал ассоциативный тест, выдвинул представления о присущих человеку комплексах.

Познакомившись с идеями Фрейда, Юнг послал ему одну из своих статей и в 1907 году по приглашению основателя психоанализа приехал к нему в Вену, где в течение 13 часов имел с ним беседу. На протяжении нескольких лет он поддерживал психоаналитические идеи, принимал активное участие в психоаналитических конференциях и редактировании психоаналитического журнала. В 1910 году Юнг был избран первым президентом Международной психоаналитической ассоциации.

После публикации книги «Метаморфозы и символы либидо» (1912), в которой пересматривалось психоаналитическое представление о сексуальной энергии, между ним и Фрейдом произошел разрыв, в результате которого в 1914 году Юнг сложил с себя полномочия президента Международной психоаналитической ассоциации, вышел из данной организации и несколько лет спустя стал разрабатывать новое направление, названное им аналитической психологией.

Получившего международное признание Юнга неоднократно приглашали для чтения лекций в США, он вел обширную частную терапевтическую практику (среди его пациентов была дочь Рокфеллера), получил почетные степени Гарвардского, Йельского, Оксфордского университетов.

В 1920-30-е годы Юнг совершил несколько путешествий по Северной и Восточной Африке, Индии, Мексике, где имел возможность познакомиться с восточными культурами. В 30-е годы он начал изучать древние книги и труды европейских алхимиков и более тридцати лет работал над книгой по алхимии, которую завершил в конце жизни.

В 1948 году в Цюрихе был основан Институт К. Г. Юнга. Смерть настигла его 6 июня 1961 года в Кюснахте, где он обосновался в 1908 году и по собственному проекту построил дом (Башню) на берегу Цюрихского озера.

С момента знакомства с Фрейдом Юнг не был удовлетворен психоаналитическим пониманием либидо как исключительно сексуальной энергии. И хотя его представления о сексуальной этиологии психических заболеваний претерпевали различные изменения, тем не менее в конечном счете он выступил против фрейдовского понимания либидо, придав ему более широкое звучание, выходящее за пределы человеческой психики, что нашло свое отражение в его работе «Метаморфозы и символы либидо».

В плане идейных столкновений между Фрейдом и Юнгом особенно примечателен последний раздел данной работы. Этот раздел назывался «Жертва», и в нем рассматривался исторический, мифологический материал, свидетельствующий о тех жертвоприношениях, которые осуществлялись в древнем мире.

Юнг обратился к различным мифологическим сюжетам, включая сказания о Зигфриде, митрических обрядах жертвоприношения, смерти божественного Быка.

На основе осмысления мифологического материала и воспроизведения высказываний различных авторов он пришел к некоторым, имевшим в то время для него особый смысл суждениям: человек должен оставить отца и мать, когда он хочет добиться обретения целостной личности; ради достижения свободы можно и нужно пожертвовать героем; имеется внутреннее побуждение, влекущее человека к принесению жертвы; после жервоприношения наступает поразительное плодородие.

Фактически в данном разделе работы «Метаморфозы и символы либидо» содержалась скрытая мысль о необходимости символического убийства основателя психоанализа.

Для обретения Юнгом независимости и полной самостоятельности необходимо было принести в жертву его духовного отца, Фрейда. Речь шла о противостоянии Льва (Юнга, по гороскопу) и Быка (Фрейда, тельца по гороскопу).

Лев – символ солнца, наиболее сильной солнечной жары. Бык – животное, принесенное в жертву в культе Митры.

С точки зрения рассмотрения либидо лев – олицетворение возвышенной, духовной ипостаси сексуальности, а бык – приземленной, животной ее части. Принесение в жертву быка означает ниспровержение описательной теории либидо и торжество генетической теории.

В более широком плане, то есть с точки зрения отношений между Юнгом и Фрейдом, принесение в жертву быка – неизбежная необходимость, обусловленная жизненным циклом отделения сына от отца, умирания и возрождения героя, преобразующего психоанализ.

В разделе «Жертва» в завуалированной форме была скрыта та драматическая борьба Юнга с самим собой, когда он хотел выйти из-под власти строгого отца, каким был для него Фрейд, и в то же время сохранить его дружеское отношение к себе. Отсюда проистекала попытка оправданности своих деяний, которые рассматривались им как добровольные и недобровольные.

Отход от Фрейда был обусловлен не только индивидуальными запросами Юнга как личности, стремящейся к самосовершенствованию и творческому развитию психоаналитических идей, но и архаическими пластами либидо, взывающими к возрождению путем принесения жертвы.

Именно под этим углом зрения швейцарский психиатр рассматривал используемый им в работе мифологический и философский материал, стремясь тем самым показать как историческую необходимость в жертвоприношении, так и оправданность подобного деяния и со стороны того, кто осуществляет жертвоприношение, и со стороны того, кто оказывается жертвой.

Не случайно он привел выдержку из философского труда Ф. Ницше «Так говорил Заратустра», в которой более прозрачно, по сравнению с описанием жертвоприношений в древнем мире, проступает его собственная философия:

«Имеющий цель и наследника желает смерти и в ту минуту, как она нужна для этой цели и для его наследника».

Фрейд с нетерпением ждал публикации второй части работы Юнга «Метаморфозы и символы либидо», поскольку хотел окончательно убедиться в том, в каком направлении идет его духовный сын и наследник.

Понял ли он подлинный смысл того, что содержалось в ней в скрытом виде? Соотнес ли он с собой сюжеты, касающиеся существа жертвоприношений, в частности убиение Быка?

Известно, что Фрейд дважды терял сознание в присутствии Юнга, когда тот рассказывал о болотных трупах, а также спорил с ним по поводу действий фараона Аменхотепа IV, пытавшегося, по мнению основателя психоанализа, стереть память о своем отце. В обоих случаях он воспринимал происходящее через призму отцеубийства.

Кроме того, в одном из писем 1910 года в ответ на юнговское истолкование мифологического и митраического материала Фрейд дал иную интерпретацию умерщвления Быка, которая была осуществлена им с позиций мифологической проекции вытеснения сексуальности, а не с точки зрения добровольного и вынужденного самопожертвования, как полагал швейцарский психиатр.

Можно предположить, что Фрейду не составляло труда понять смысл соответствующих рассуждений Юнга о жертвоприношении. Однако, следуя, видимо, негласно принятым ими обоими правилам интеллектуальной игры, он ничего не сказал об этом ни автору «Метаморфоз и символов либидо», ни другим психоаналитикам.

Если до публикации швейцарским психиатром второй части книги он лишь выразил тревогу по поводу того, что тот может исчезнуть «в клубах религиозно-либидозного тумана», то, прочитав вторую ее часть, в письме Юнгу от 14 ноября 1912 года он лишь сухо заметил:

«С нетерпением жду оттиска ваших лекций, так как из вашей большой работы о либидо, которая очень понравилась мне в частностях, но не понравилась в целом, я при всем желании так и не мог получить представления о характере ваших новшеств».

Судя по всему, Фрейд не хотел давать содержательный критический разбор работы Юнга о либидо. Подобная позиция была обусловлена следующими обстоятельствами.

Во-первых, в предшествующем письме швейцарский психиатр написал о неких новшествах, введенных им при чтении лекций в университете Фордхэма (Нью-Йорк, США), в которых им был дан критический обзор развития психоаналитической теории, и, следовательно, Фрейд хотел разобраться в них, прежде чем выносить окончательный вердикт в отношении юнговских новаций.

Во-вторых, выражая надежду на то, что основатель психоанализа согласится с его некоторыми нововведениями, Юнг заверил его в своем нежелании отдаляться от него, разрывать личные отношения, и поэтому Фрейд не счел возможным обострять и без того непростую ситуацию.

Несмотря на внутреннюю готовность принести в жертву своего духовного отца, нашедшую отражение в его работе «Метаморфозы и символы либидо», личные встречи с основателем психоанализа чаще всего сопровождались тем, что Юнг попадал под его влияние, а идея жертвенности отступала на задний план перед возможностью их дальнейшего сотрудничества.

Показательной в этом отношении была их встреча в Мюнхене, после которой швейцарский психиатр писал Фрейду, что он коренным образом изменил свою позицию. Еще раз заверяя его в том, что в личном плане он не отречется от основателя психоанализа, Юнг писал:

«Простите, пожалуйста, мои заблуждения, которые я не хочу ни объяснять, ни оправдывать».

Но вдали от Фрейда личные обиды сына на духовного отца и его стремление к обретению независимости давали знать о себе. Стоило только основателю психоанализа высказать критические замечания в его адрес, как тут же Юнг высказал обиду на то, что тот сильно недооценил его труд о либидо.

Судя по переписке между ними в декабре 1912 года, на протяжении одного месяца после мюнхенской встречи отношения между Юнгом и Фрейдом настолько обострились, а тональность писем первого стала столь взрывоопасной, что создается впечатление, будто сын вынуждал своего духовного отца самому осуществить жертвоприношение.

После того как в своем письме от 18 декабря 1912 года Юнг заявил, что техника обращения основателя психоанализа с его учениками и пациентами ошибочна, но никому не приходит в голову «дернуть пророка за бороду», Фрейду не оставалось ничего другого, как в ответном письме от 3 января 1913 года предложить прекратить личные отношения между ними.

Швейцарский психиатр тут же подхватил это предложение, написав, что он «подчиняется» желанию основателя психоанализа разорвать личные отношения. Примечательно, что уже в переполнившем чашу терпения Фрейда письме от 18 декабря 1912 года Юнг символически убил своего духовного, возвышающегося над ним отца, назвав его братом.

Нарциссическая кошка

Однажды в кабинет Фрейда через окно пробралась кошка. Основатель психоанализа был напуган, поскольку в его кабинете находилась дорогая для него коллекция древностей и он имел все основания опасаться за их сохранность, поскольку своими неосторожными движениями кошка могла не только нарушить установленный порядок, но и нанести определенный ущерб.

В его кабинете находилось более сотни различных статуэток египетского и греческого происхождения. Имелись деревянные, глиняные и мраморные изображения различных богов и богинь, включая Гора, Осириса, Пана, Нейт, Силену. Стояли различные фигурки Будды, Эдипа, Сфинкс. На письменном столе стоял барельеф из египетской гробницы. Полки были заставлены вазами и различными предметами, найденными при археологических раскопках. Словом, внезапно появившаяся в кабинете Фрейда кошка действительно могла нанести невосполнимый ущерб его коллекции древностей.

К тому же Фрейд не испытывал восторга от домашних животных. На протяжении многих лет у него не было ни кошек, ни собак. И только позднее у Фрейда появился живой интерес к собакам.

В 1926 году им была приобретена восточноевропейская овчарка Вольф. Она сопровождала дочь Анну в прогулках по окрестным лесам. Два года спустя Фрейд во время летнего отдыха взял с собой чау-чау Люн-Ю – подарок, преподнесенный ему Дороти Берлингем, которая стала другом его семьи. Потом эту собачку сменила другая, которую назвали Джо-Фи.

В конце своей жизни Фрейд испытывал радость от общения с появившимися у него собаками, включая Джо-Фи и Вольфа. По некоторым воспоминаниям близких основателя психоанализа во время приемов пациентов Джо-Фи располагалась под столом, на котором находились многочисленные произведения античного искусства, и начинала зевать в тот момент, когда психоаналитический сеанс завершался.

В конце 1936 года Фрейд писал Марии Бонапарт:

«Часто, когда я глажу Джо-Фи, я ловлю себя на бормотании одной мелодии, в которой, несмотря на всю свою немузыкальность, я могу узнать арию (Октавио) из “Дон Жуана”».

Визит кошки к Фрейду пришелся на сравнительно ранний период его терапевтической деятельности. Это произошло в тот период, когда его кабинет был расположен еще на первом этаже. Некоторые экспонаты его коллекции древностей были временно расставлены на полу. Поэтому, увидев, как кошка, которая, первоначально расположившись на кушетке, затем спрыгнула на пол и стала обнюхивать произведения искусства, Фрейд замер в испуге, не решаясь ее прогнать.

Непрошеная гостья, от удовольствия мурлыча себе под нос, изящно и грациозно прошлась между расположенными на полу фигурками. К удивлению и радости Фрейда, она не уронила ни одной из них, в результате чего он был покорен незнакомкой. В благодарность он приказал принести ей молока.

Когда в следующий раз кошка вновь посетила кабинет Фрейда, так же грациозно проходя между предметами древности, основатель психоанализа уже не испытывал чувства ужаса. Напротив, его восхищение от грациозности кошки росло изо дня в день. Он заранее готовил блюдце с молоком, полагая, что кошка будет безмерно благодарна ему.

Однако кошка оказалась нарциссической. Она не обращала никакого внимания на Фрейда. Все его старания ни к чему не приводили, поскольку кошка испытывала полное равнодушие к основателю психоанализа. Чтобы привлечь к себе внимание, ему приходилось, сидя в кресле, опускать одну из ног на пол и покачивать ею. Только в этом случае кошка обращала внимание, да и то не на Фрейда, как человека, а на носок его покачивающегося ботинка.

Такое общение Фрейда с нарциссической кошкой продолжалось довольно длительное время, пока однажды он не обнаружил, что она больна. Несмотря на лечение, она умерла, так и не удостоив основателя психоанализа, который привязался к кошке, своим особым расположением. В отличие от его пациенток, которые с обожанием относились к нему, кошка оказалась на удивление эгоистичным и самодостаточным существом.

Впоследствии, когда у Фрейда появились собаки, опыт общения с нарциссической кошкой оказал, видимо, свое воздействие на основателя психоанализа. В частности, он настолько привязался к чау-чау Джо-Фи, которая была у него на протяжении семи лет, что в одном из писем Марии Бонапарт в конце 1936 года написал о возможности глубокой любви к животному. Такое признание было сделано им в ответ на рукопись книги Бонапарт о Топси, которую греческая принцесса прислала ему:

«Эта книга мне дорога; она столь волнующе правдивая и искренняя. Конечно, это не аналитическая работа, но в ней царит дух аналитического поиска правды и знания. В ней действительно даются реальные обоснования тому замечательному факту, что можно любить некое животное, как Топси (или как моя Джо-Фи), столь глубоко: любовь без какой-либо амбивалентности, простота жизни, свободной от конфликтов цивилизации, которые так тяжело терпеть, красота существования, завершенного в самом себе».

Нарциссическая кошка и собачка Джо-Фи по-разному относились к Фрейду. Первая игнорировала его, вторая терпеливо ждала, когда он закончит прием очередного пациента. Объединило их между собой лишь то, что, как и в случае с нарциссической кошкой, Фрейду не удалось спасти Джо-Фи, которая заболела; ей была сделана операция, но спустя два дня она внезапно умерла.

К тому времени Фрейд уже не мог жить без собаки. У него вновь появилась чау-чау Люн-Ю, которую за несколько лет до смерти Джо-Фи ему подарила Дороти Берлингэм (она прошла анализ у Фрейда, сняла квартиру в том же доме, где он жил, и фактически стала частью его семьи), но которую пришлось вернуть хозяйке, поскольку Джо-Фи проявляла сильную ревность.

Опаленность жаром любви

Фрейд понимал, какому профессиональному риску может подвергаться любой психоаналитик. Этот риск связан, по его собственному выражению, с опаленностью жаром любви, когда психоаналитик начинает испытывать сильнейшие чувства по отношению к пациенту и когда собственная всепоглощающая страсть затмевает его разум.

Сам Фрейд избежал судьбы опаленности жаром любви. Но он был свидетелем того, как жар любви охватил одного из его сподвижников. Речь шла о швейцарском враче Карле Густаве Юнге, который оказался во власти опалившего его Эроса, вызванного к жизни молодой пациенткой из России.

Этой пациенткой была Сабина Шпильрейн из Ростова-на-Дону, девятнадцатилетняя черноволосая девушка, поступившая на лечение в цюрихскую лечебницу Бургхёльци в августе 1904 года. Ее лечащим врачом стал Юнг, которому в то время было тридцать лет. Он состоял в браке, имел двоих детей и ожидал появления на свет третьего ребенка.

Для Юнга это был первый случай терапевтической деятельности, когда он стал использовать психоаналитический метод Фрейда. Лечение продолжалось на протяжении чуть более девяти месяцев, после чего пациентка была выписана из больницы и поступила на медицинский факультет Цюрихского университета.

Во время лечения молодая девушка влюбилась в своего лечащего врача. Юнг это осознавал. В письме матери Шпильрейн от 25 сентября 1905 года, оформленном в виде доклада профессору Фрейду, он писал, что пациентка «имела несчастье влюбиться в него».

На протяжении нескольких последующих лет между Юнгом и Сабиной Шпильрейн установились не простые отношения. Молодая студентка не являлась его пациенткой в прямом смысле этого слова, но он оказывал ей всяческую поддержку. В письмах Фрейду он писал о том, что истерическая пациентка мечтает иметь от него ребенка Зигфрида, хотя он всегда вел себя по отношению к ней как джентельмен и намерения его были достойными.

Вместе с тем в письмах к Сабине Шпильрейн во время ее поездки на каникулы в Россию в 1908 году Юнг подчас называл ее «моя дорогая» и использовал такие эпитеты, как «с сердечной любовью». В свою очередь, возвратившись в Цюрих, Сабина писала своей матери о том, что Юнг полюбил ее, истеричку, а она полюбила психопата.

В этой истории Фрейд оказался своего рода посредником, к которому были вынуждены обратиться как Юнг, так и Шпильрейн. Юнгу пришлось признаться основателю психоанализа в том, что он оказался пойманным в сети иллюзии, будто стал жертвой сексуальных хитростей пациентки. Шпильрейн писала Фрейду о том, что ей небезразлично его мнение о ней, она не является врагом Юнга и воспринимает его как своего взрослого ребенка, в которого вложила достаточно усилий, чтобы он мог жить независимо.

В письме Юнгу от 7 июня 1909 года Фрейд отметил явление переноса, во власти которого оказались и швейцарский врач, и его пациентка. Особый акцент был сделан им на переживаниях Юнга, связанных с тем, что позднее в психоанализе стало рассматриваться в качестве контрпереноса.

В связи с этим Фрейд писал:

«Такие переживания, хотя и болезненны, необходимы, и их сложно избежать… Они помогают выработать толстокожесть, в которой мы нуждаемся, и справляться с нашим “контрпереносом”, который в конечном счете представляет собой нашу постоянную проблему; они учат нас смещать наши аффекты ради лучших целей».

При этом Фрейд замечал, что сам никогда не попадал в столь скверную ситуацию, в какой оказался Юнг. Вместе с тем он признавался в том, что неоднократно был близок к подобному положению и лишь ценой значительных усилий ему удавалось избегать подобной развязки.

Понимание профессионального риска опаленности жаром любви позволило Фрейду реально оценить всю сложность терапевтических отношений между врачом и пациентом. Если первоначально, доверившись объяснениям Юнга о попытках соблазнения его русской пациенткой, он занял его сторону и настороженно отнесся к Шпильрейн, то через некоторое время он был вынужден пересмотреть свое отношение к данному инциденту.

В середине 1909 года в письме к Шпильрейн он попросил у нее прощения за ранее имевшиеся у него неверные представления о ней. В связи с этим он подчеркнул:

«Однако тот факт, что я был неправ и в ошибке стоит винить мужчину, а не женщину, как признает и сам мой юный друг, удовлетворяет мою потребность высоко ценить женщин. Пожалуйста, примите это выражение моей глубокой симпатии к достойному способу, которым Вы разрешили этот конфликт».

В последующие годы Шпильрейн стала психоаналитиком. Она завершила докторскую диссертацию, которую готовила под руководством Юнга. С октября 1911-го по март 1912 года находилась в Вене, где участвовала в собраниях Венского психоаналитического общества.

На одном из заседаний этого общества Шпильрейн выступила с докладом «Деструкция как причина становления», в котором высказала идею, в соответствии с которой смерть на службе сексуального инстинкта, то есть как его разрушающая составляющая, ведущая к становлению, приносит благо, а инстинкт размножения является в равной мере инстинктом становления и инстинктом разрушения.

Летом 1912 года Шпильрейн вышла замуж за доктора Пауля Шефтеля, через год родила дочку Ренату. После разрыва между Фрейдом и Юнгом она сумела сохранить дружеские отношения с обоими, в 1921–1923 годах работала в Женеве. У нее проходил анализ позднее приобретший всемирную известность психолог Ж. Пиаже.

В 1923 году с одобрения Фрейда Шпильрейн вернулась в Россию, где использовала свои психоаналитические идеи в исследовательской и терапевтической деятельности. В Москве она работала врачом, была штатным сотрудником Государственного психоаналитического института, вела семинары по детскому психоанализу. В 1924 году по семейным обстоятельствам переехала в Ростов-на-Дону, где на протяжении более пятнадцати лет работала психотерапевтом и педологом.

Потеряв подвергнутых репрессиям братьев (профессор Исаак Шпильрейн был арестован в 1935 году, доцент Эмиль Шпильрейн и член-корреспондент АН СССР Ян Шпильрейн – в 1937 году), мужа, скончавшегося от разрыва сердца в 1937 году, и отца, умершего в 1938 году, Сабина Шпильрейн пережила первую оккупацию немцами Ростова-на-Дону в конце 1941 года. Ее жизнь оборвалась во время второй оккупации города нацистами в июле 1942 года.

История взаимоотношений между Юнгом и Сабиной Шпильрейн явилась для Фрейда одним из источников понимания феномена контрпереноса, того риска, которому может быть подвержен психоаналитик, опаленный жаром любви в процессе своей терапевтической деятельности.

Размышления же Шпильрейн об инстинкте разрушения и смерти нашли свое отражение впоследствии в работе Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия»(1920), в которой он дал свое обоснование идее о влечении к смерти и сослался на богатую по содержанию и глубокую по мыслям ее статью «Деструкция как причина становления».

Безбородый Фрейд

В 1909 году один из первых учеников и последователей З. Фрейда Пауль Федерн (1871–1950) решил преподнести свадебный подарок старшей дочери основателя психоанализа Матильде, которая выходила замуж за Роберта Холличера. В качестве оригинального подарка он выбрал портрет ее отца. Выполненный художником Максимилианом Оппенгеймером, этот портрет был необычен тем, что на нем Фрейд был изображен без бороды.

Впоследствии члены семьи Фрейда не могли вспомнить, действительно ли в то время он сбрил бороду и какое-то время не носил ее. Или автор портрета, известный в художественных кругах в качестве карикатуриста Моппа, изобразил Фрейда безбородым, каким он виделся ему в воображении.

Как бы там ни было, но данная картина была преподнесена Матильде в качестве свадебного подарка. Однако изображение безбородого отца явно не понравилось дочери, тем более что в восприятии как близких ей людей, так и психоаналитического сообщества Фрейд всегда ассоциировался с образом мудрого мужчины, отличительным признаком которого была всегда ухоженная, элегантно подстриженная борода.

Тремя годами ранее Федерн был инициатором не менее оригинального подарка, сделанного Фрейду ко дню его пятидесятилетия. В 1906 году его верные ученики преподнесли ему памятную медаль, выполненную скульптором Карлом Мариа Швердтнером. На одной стороне медали был изображен профиль основателя психоанализа в его привычном обличье, то есть с бородой. На другой – Эдип, разгадывающий загадку Сфинкс. Изображаемую сцену венчала по-гречески написанная строка из трагедии Софокла «Царь Эдип»: «И загадок разрешитель и могущественный царь».

Подаренная Фрейду памятная медаль имела глубокий смысл. Она олицетворяла собой великое достижение основателя психоанализа, который, подобно Эдипу, сумел разгадать загадку Сфинкс.

Кстати, обычно в литературе Сфинкс предстает в мужском образе, и это действительно так, если речь идет о древнеегипетской мифологии.

Но в древнегреческой мифологии Сфинкс – существо, представляющее собой в нижней части звероподобное начало, а в верхней – олицетворение женщины. Сфинкс – дочь Ехидны, родившаяся от инцестуозной связи матери с сыном, выступавшим в облике собаки Орт.

Согласно древнегреческой мифологии, всех проходящих мимо нее Сфинкс просила разгадать одну загадку: кто ходит утром на четырех ногах, днем – на двух, а вечером – на трех ногах? Тех, кто не мог дать правильный ответ, ждала печальная участь. Сфинкс безжалостно расправлялась с ними.

Эдипа не постигла печальная участь других людей. Он дал правильный ответ на загадку Сфинкс, сказав, что речь идет о человеке. Именно человек в детстве ползает на четвереньках, в зрелом возрасте ходит на двух ногах, а в старости опирается на посох.

Говорят, что когда при вручении ему памятной медали Фрейд прочитал строку из трагедии Софокла, то он побледнел и был сильно взволнован. Узнав, что идея надписи на медали принадлежит Федерну, он поведал ученикам свою давнюю мечту.

По его собственному признанию, во время обучения в Венском университете он часто прогуливался по внутреннему дворику, разглядывая бюсты знаменитых профессоров, расположенные в галерее, обрамляющей дворик, и мечтал когда-нибудь в будущем увидеть свой бюст, на котором были бы начертаны именно те слова, которые он прочел на медали.

Впоследствии мечта молодого Фрейда сбылась. В 1921 году скульптор Кенигсбергер создал бюст основателя психоанализа. На этом бюсте имелась соответствующая строка из драмы Софокла. 4 февраля 1955 года состоялась торжественная церемония по установке бюста Фрейда в галерее внутреннего дворика Венского университета.

В 1906 году Федерн интуитивно угадал внутренние чаяния Фрейда, в результате чего преподнесенный ко дню пятидесятилетия подарок понравился основателю психоанализа. Три года спустя сделанный им свадебный подарок старшей дочери Фрейда не только не вызвал восхищения у Матильды, но, напротив, оказался крайне неудачным. Во всяком случае этот подарок был возвращен Федерну и заменен на туалетный набор.

Данный инцидент внешне не отразился на отношениях между Фрейдом и Федерном, который оставался его верным учеником. История жизни Федерна складывалась таким образом, что он последовательно придерживался психоаналитических идей.

Федерн родился 13 октября 1871 года в семье врача в Вене. В 1895 году окончил медицинский факультет Венского университета, после чего прошел последипломную практику в одной из венских клиник. В 1902 году стал практикующим врачом, специализирующимся по внутренним болезням.

Прочитав работу Фрейда «Толкование сновидений», Федерн заинтересовался психоаналитическими идеями. В 1903 году он вошел в кружок Фрейда, стал постоянным участником встреч Психологического общества по средам, принимал активное участие в образовании Венского психоаналитического общества.

В отличие от Фрейда Федерн проявлял интерес к социалистическим идеям и рассматривал психоанализ не только в плане индивидуальной терапии, но и в качестве возможного инструмента социальных преобразований в обществе. Будучи практикующим аналитиком, он бесплатно лечил тех, кто оказывался не в состоянии оплатить курс лечения.

В 1920-х годах Федерн был одним из тренинговых аналитиков. В 1924 году был избран вице-президентом Венского психоаналитического общества и стал личным представителем Фрейда. В 1926 году стал соредактором Международного журнала по психоанализу.

В 1938 году Федерн эмигрировал в США, где осуществлял свою дальнейшую исследовательскую и терапевтическую деятельность и где скончался 4 мая 1950 года.

Если внешне инцидент с портретом безбородого Фрейда никак не сказался на отношениях между Федерном и основателем психоанализа, то можно только догадываться, насколько нелегкими были внутренние переживания молодого человека по этому поводу.

Говорят, что, перед тем как покончить жизнь самоубийством, Федерн выстрелил из пистолета в тот самый портрет безбородого Фрейда, который он преподнес его старшей дочери Матильде на свадьбу и который был возвращен ему обратно.

Моисей

Фрейд был страстным коллекционером. В его рабочем кабинете было собрано значительное число статуэток, олицетворяющих собой произведения древнегреческого, древнеримского и древнеегипетского искусства.

Он любил проводить свой отпуск, путешествуя по Европе и непременно посещая всемирно известные музеи изобразительного искусства в таких городах, как Дрезден, Венеция, Болонья, Флоренция, Рим, Неаполь, и других, где особое внимание им уделялось скульптурам.

Фрейду доставляло большое удовольствие созерцание древних памятников искусства. Так, в начале сентября 1901 года он приехал в Рим и уже на второй день своего пребывания в этом городе посетил собор Св. Павла и Ватиканский музей, где испытал подлинное наслаждение при виде работ Рафаэля.

В последующие дни он провел несколько часов в Национальном музее, осмотрел Пантеон, снова побывал в Ватиканском музее, где наслаждался созерцанием прекрасных статуй Лаокоона и Аполлона Бельведерского. Тогда же Фрейд впервые увидел статую Микеланджело «Моисей», которая вызвала у него такой повышенный интерес, что впоследствии он вновь и вновь обращался к ее созерцанию.

В сентябре 1913 года он на протяжении трех недель ежедневно стоял в церкви Св. Петра перед мраморной статуей Моисея, делал различные зарисовки, предавался глубоким размышлениям. Эти размышления нашли свое отражение в анонимно опубликованной им работе «“Моисей” Микеланджело»(1914).

По этому поводу он писал:

«Всякий раз, читая о статуе Моисея такие слова, как: “Это вершина современной скульптуры” (Герман Гримм), я испытываю радость. Ведь более сильного впечатления я не испытывал ни от одного другого произведения зодчества. Как часто поднимался я по крутой лестнице с неброской Корсо-Кавоур к безлюдной площади, на которой затерялась заброшенная церковь, сколько раз пытался выдержать презрительно-гневный взгляд героя! Украдкой выскальзывал я иногда из полутьмы внутреннего помещения, чувствуя себя частью того сброда, на который устремлен его взгляд, сброда, который не может отстоять свои убеждения, не желая ждать и доверять, и который возликовал, лишь вновь обретя иллюзию золотого тельца».

Фрейд пытался подметить мельчайшие детали в статуе Моисея: положение его правой и левой руки, наклон головы, волнообразно спадающую бороду, расположение скрижалей. Рассмотрение этих деталей в сочетании с собственными зарисовками и выполненными художником тремя рисунками, которые были сделаны по поручению Фрейда, позволили основателю психоанализа придти к выводу, в соответствии с которым в трактовке Микеланджело характер Моисея претерпел изменения.

Библейский Моисей сходит с Синая, где принял от Бога скрижали с заповедями, и в приступе гнева по поводу поклонения народа золотому тельцу разбивает скрижали у подножия горы. В библейской традиции Моисей вообще изображен вспыльчивым человеком, который склонен к бурному проявлению страстей. В приступе праведного гнева он заколол мечом одного египтянина и поэтому был вынужден бежать в пустыню.

В статуе, изображающей Моисея сидящим, Микеланджело не стремился запечатлеть идентичный момент жизни героя. Он переработал мотив разбитых скрижалей и вместо вспыльчивого человека, каким изображен Моисей в библейской традиции, перед нами предстает великий Моисей, который, будучи разгневанным, не только не разбивает скрижали, но, напротив, видя, что они могут разбиться, обуздывает свой гнев.

«Этим Микеланджело вложил в фигуру Моисея нечто новое, возвышающее его над людьми: мощное тело, наделенная исполинской силой фигура становятся воплощением высокого духовного подвига, на который способен человек, – подвига подавления своих страстей, повинуясь голосу высокого предназначения».

Улитка

В работе «“Моисей” Микеланджело»(1914) Фрейд заметил, что, хотя он не являлся большим знатоком искусства, тем не менее художественные произведения оказывали на него сильное воздействие. Особенно сильное воздействие на него оказывали литература и скульптура и в меньшей степени, как он сам отмечал, живопись.

И действительно, он мог долгое время любоваться какой-либо скульптурой или произведением древнего зодчества, но не испытывал особого удовольствия при виде полотен современных художников. Напротив, он весьма критически относился к модернистской живописи.

Так, в одном из писем Карлу Абрахаму, написанном в 1923 году, Фрейд со всей резкостью и прямотой высказал нелестное суждение по поводу присланного ему рисунка, на котором его берлинский коллега был изображен художником-экспрессионистом. Данный рисунок был воспринят им как «ужасный», и он с осуждением отнесся к «слабости» Абрахама, проявившего терпимость и симпатию к подобному искусству.

Не проявляя интереса к модернистской живописи и отмечая то обстоятельство, что, в отличие от художественной литературы и скульптуры, живопись как таковая не оказывает на него столь сильное воздействие, Фрейд тем не менее был любителем классики.

Известно, например, что в 1908 году, когда он совершил поездку в Манчестер к своему сводному брату Эммануилу, основатель психоанализа ненадолго останавливался в Гааге для того, чтобы посмотреть картины Рембрандта. Во время этого путешествия он также побывал в Лондоне, где посетил Британский музей и Национальную галерею.

В Британском музее он любовался коллекцией древних ценностей, особенно египетских. В Национальной галерее – познакомился с английской живописью, представленной картинами Рейнолдса и Гейнсборо.

Из работы о Леонардо да Винчи, опубликованной им в 1910 году, можно судить о том, какое впечатление оказали на него полотна итальянского художника, особенно портрет Моны Лизы. Картина, на которой изображена загадочная улыбка Моны Лизы, до сих пор составляет, по его собственному выражению, «одно из величайших сокровищ Лувра».

В июле 1938 года Стефан Цвейг просил Фрейда дать согласие на то, чтобы его посетил Сальвадор Дали. Цвейг считал Дали «единственным современным гением живописи» и писал основателю психоанализа о том, что испанский художник является его благодарнейшим учеником.

Фрейд согласился принять у себя «истинного гения», как назвал его Цвейг. Встреча произошла 19 июля того же года в Лондоне, куда основателю психоанализа пришлось эмигрировать после захвата Вены нацистами. До этого Дали предпринял несколько безуспешных попыток встретиться с Фрейдом в Вене.

Во время этой встречи Дали показал основателю психоанализа свою картину «Метаморфозы Нарцисса», написанную им между 1936 и 1937 годами. Картина, по словам Цвейга, возможно, была создана под влиянием Фрейда, и перед ее совершенством меркнут все современные полотна. Во время беседы художник сделал эскиз портрета Фрейда и произвел на него такое впечатление, что он даже изменил свое мнение о сюрреализме.

До встречи с Дали основатель психоанализа был склонен считать сюрреалистов, избравших его «ангелом-хранителем», на 95 процентов дураками, как это бывает с алкоголиками. После встречи с Дали в письме к Цвейгу от 20 июля 1938 года он писал:

«Молодой испанец с доверчивыми глазами фанатика и безупречным техническим мастерством заслуживает другой оценки. Было бы и в самом деле интересно аналитически исследовать процесс создания такого рода картины. Ведь критически всегда можно было бы сказать, что понятие искусства не поддается расширению, если количественное отношение неоцененного материала и предварительной обработки преступает известную границу. Но в любом случае это серьезная психологическая проблема».

В письме к Цвейгу Фрейд имел в виду картину Дали «Метаморфозы Нарцисса». И хотя впоследствии испанский художник утверждал, что еще до их встречи основатель психоанализа восхищался его живописью, тем не менее, судя по всему, только во время личного знакомства Фрейд впервые имел возможность взглянуть на творения Дали.

Что касается интереса Дали к идеям основателя психоанализа, то он со всей очевидностью проявился как в личной жизни, так и в творчестве художника. Дали восхищался Фрейдом, чьи работы способствовали, по его собственному признанию, разрешению некоторых внутренних проблем. Идеи основателя психоанализа нашли свое отражение и в ряде произведений художника.

Так, в 1939 году Дали попалась на глаза фотография с изображением ангелоподобного ребенка. Он тушью подрисовал на фотографии дохлую крысу с длинным хвостом так, что она оказалась в зубах ребенка, и акварелью изобразил сочащуюся из крысы кровь.

Позднее данная работа была представлена под названием «Болгарский ребенок, пожирающий крысу». Сделанная Дали надпись на ней «Полиморфный извращенец Фрейда» свидетельствовала о знакомстве его с психоаналитической идеей, согласно которой ребенок, по выражению основателя психоанализа, является «полиморфно-извращенным существом».

Делая карандашный набросок портрета Фрейда во время визита к нему Дали заметил, что с точки зрения сюрреализма череп основателя психоанализа напоминает собой улитку. Интересно отметить, что около двери хозяина дома художник увидел улитку, которая находилась на сиденье прислоненного к стене велосипеда.

После встречи с Фрейдом Дали сделал несколько карандашных рисунков, изображающих основателя психоанализа. На них просматривались по-разному прочерченные, но похожие на улитку контуры черепа Фрейда.

Один из таких рисунков Дали решил подарить основателю психоанализа. Он вручил его Цвейгу с просьбой передать Фрейду. Рисунок сопровождался надписью: «От Вашего восхищенного друга Сальвадора Дали».

Цвейг не решился передать данный рисунок Фрейду. Видимо, он не был уверен, что изображение просвечивающегося сквозь кожу улиткообразного черепа вызовет чувство одобрения у основателя психоанализа. Скорее всего, зная отношение Фрейда к сюрреалистам, он не хотел, чтобы подобного рода изображение испортило впечатление основателя психоанализа от молодого художника. Тем более что во время встречи в Лондоне Дали обратился с просьбой к Фрейду прочитать его статью «Новые соображения общего характера о механизме феномена паранойи с точки зрения сюрреализма», но тот не выразил какого-либо желания ознакомиться с данной статьей.

Фрейд, после шестнадцатилетних мучений от заболевания раком, умер в 1939 году. Цвейг вместе со своей женой покончил с собой вскоре после начала Второй мировой войны. Сорок лет спустя, за девять лет до своей кончины, во время периода тяжелой депрессии Дали кричал: «Я – улитка!»

Фрейд и Достоевский

В начале 1926 года одно из издательств предложило Фрейду написать введение к готовящемуся к публикации на немецком языке роману Достоевского «Братья Карамазовы». Через год он закончил свою работу, которая вышла в свет в 1928 году под названием «Достоевский и отцеубийство».

Можно предположить, что издатели знали об интересе Фрейда к романам Достоевского и вполне резонно рассчитывали на его компетентность в оценке «Братьев Карамазовых».

Действительно, в конце 20-х годов Фрейд был основательно знаком со многими произведениями Достоевского. Хотя в письме Стефану Цвейгу от 19 октября 1920 года он назвал Достоевского «русским путаником», а в письме от 4 сентября 1926 года – «сильно извращенным невротиком», тем не менее он с интересом читал его романы и считал, что тот не нуждается ни в каком психоанализе, так как в своем творчестве сам демонстрирует это каждым образом и каждым предложением.

Фрейд высоко оценивал художественный талант русского писателя и подчеркивал, что на литературном олимпе тот занимает место рядом с Шекспиром.

По его собственному выражению, «Братья Карамазовы» – «самый грандиозный роман из когда-либо написанных», а включенная в роман «Легенда о Великом Инквизиторе» – «одно из наивысших достижений мировой литературы».

Интерес Фрейда к Достоевскому был обусловлен его психоаналитическим пониманием сложностей и перипетий борьбы противоположных сил и тенденций, имеющих место в глубинах человеческой психики. Той борьбы, которая нередко ведет к драматическим развязкам в жизни людей и которая так мастерски была описана наиболее талантливыми писателями, включая Достоевского. Поэтому нет ничего удивительного, что психоаналитики обращались к творчеству русского писателя.

Известно, что на заседаниях Венского психоаналитического общества неоднократно упоминалось имя русского писателя. Так, на одном из заседаний этого общества в апреле 1908 года Штекель сообщил об обнаруженной им в Брюссельском медицинском журнале статьи об эпилепсии и в связи с этим обратил внимание своих коллег на неоднозначность использования врачами понятий «истерия» и «эпилепсия», как это наблюдалось, в частности, в случае определения болезни у Достоевского.

На другом заседании в ноябре 1910 года Федерн сделал сообщение о борьбе с галлюцинациями немецкого писателя Гофмана, подчеркнув то обстоятельство, что сходные вещи можно обнаружить в романе Достоевского «Братья Карамазовы».

В марте 1911 года на заседаниях Венского психоаналитического общества обсуждались различные психоаналитические идеи, в рамках которых приводились произведения Достоевского и давалась психоаналитическая интерпретация тех или иных сюжетов.

На одном из заседаний был заслушан доклад Б. Датнера «Психоаналитические проблемы у Раскольникова Достоевского». В основу психоаналитического размышления о мотивах убийства Раскольниковым старухи был положен анализ сна, приснившегося ему до совершения преступления. Исходя из этого сна, Датнер попытался ответить на три вопроса. Каковы мотивы, обусловившие желание Раскольникова? Какие мотивы в понимании самого Раскольникова привели его к совершению преступления? И, наконец, каковы реальные мотивы совершенного Раскольниковым убийства?

На другом заседании профессор Оппенгейм зачитал членам Венского психоаналитического общества два отрывка из художественных произведений, иллюстрирующих психоаналитические идеи. Один из них был взят из романа Достоевского «Подросток» в связи с пересказом сна, подтверждающего истинность фрейдовского способа толкования сновидений.

В январе 1914 года Закс изложил свои взгляды на понимание произведения Достоевского «Вечный муж», обратив особое внимание на амбивалентность (двойственность) чувств одного из героев, выразившихся в проявлении любви и ненависти к любовнику его жены.

Фрейд присутствовал на всех этих заседаниях. Правда, он не сделал никаких комментариев по этому поводу. Но вот в ноябре 1918 года, когда на очередном заседании Венского психоаналитического общества доктор Бернфельд сделал сообщение о поэзии молодежи, Фрейд выступил в дискуссии, высказав свое понимание мотивов поэтического творчества и сославшись при этом на психологическую подоплеку творений Достоевского.

В своих воспоминаниях русский пациент Панкеев подчеркивал то обстоятельство, что в процессе аналитических сессий, имевших место в период 1910–1914 годов, лечивший его Фрейд неоднократно восхищался Достоевским, который, по его словам, обладал даром проникновения в глубины человеческой души и в художественных произведениях выражал выявленные им скрытые бессознательные процессы.

Достоевский пытался раскрыть тайну человека и с этой целью во всех своих произведениях стремился докопаться до самого дна души, используя различные приемы проникновения в существо драм и коллизий, особенно разыгрывающихся в критических ситуациях на грани безумия и помешательства, пылкой любви и яростной ненависти, жизни и смерти.

Фрейд с не меньшим увлечением посвятил свою жизнь изучению тайников человеческой психики.

И тот и другой рассматривали человека как существо, наделенное не только высшими, благородными помыслами, но и низменными желаниями, неудержимыми страстями, выворачивающими наизнанку расхожее представление о доброй природе человека.

В романах Достоевского сплошь и рядом изображались действующие лица, часто вызывающие отвращение и неприятие в силу их распутной жизни, дурных привычек, преступных деяний, болезненного восприятия мира. Нелепые на первый взгляд убийства, амбициозные претензии, всеразъедающая ложь, любовная страсть, подтачивающие жизненные силы переживания, ведущие к бредовым идеям и сумасшествию, – все это тщательно и скрупулезно выписывалось мастерским пером, будто автор хотел разоблачить тот образ разумного, добропорядочного человека, который столетиями насаждался в литературе, ориентированной на приукрашивание жизни, представление ее в исключительно розовых тонах.

Как и Достоевский, Фрейд вскрывал такие неприглядные, вызывающие подчас возмущение своей обнаженностью картины действительного или воображаемого отцеубийства, сладострастно-эротических или садистско-мазохистских влечений индивида, которые воспринимаются в плане трактовки человека как неразумного, агрессивного существа, находящегося во власти своих безудержных страстей.

Желание сына убить своего отца и овладеть матерью, сексуальная полиморфная извращенность ребенка, непристойные фантазии детей, жуткие сновидения взрослых, агрессивные инстинкты, антисоциальные и противоморальные наклонности, влечение к смерти – обо всем этом Фрейд писал в своих работах, делая акцент на темной стороне человеческой души.

Достоевский вывернул наизнанку душу человека, заставив его публично исповедоваться в своих низменных помыслах и действиях. Фрейд заглянул по ту сторону сознания личности, обнажив перед ней древний мир желаний и влечений с его сексуальной символикой, своеобразным, требующим расшифровки языком бессознательного, иносказательным смыслом, стоящим за обычными психическими актами.

Оба затронули такие струны человеческой души, которые отнюдь не предназначены для извлечения приятных и благопристойных звуков, удовлетворяющих изысканному вкусу любителей классической музыки. Напротив, своим барабанным боем, заставляющим человека натягивать нервы до предела, они разверзли перед ним глубокую пропасть людских страстей и пороков, в которую может сорваться каждый смертный, становящийся непримиримым и отталкивающим зловещими деяниями бесом, вызывающим симпатию идиотом (Достоевский) или убегающим в болезнь, как в монастырь, невротиком, страдающим навязчивыми идеями истериком, психопатом (Фрейд).

Фрейд мог многое почерпнуть из литературного наследия Достоевского, которого он высоко ценил как талантливого писателя. Другое дело, что основатель психоанализа не испытывал особой личной симпатии к нему как человеку, в сочинениях которого, по его выражению, просматривалось эгоистическое стремление освободиться от напряженной потребности посредством хотя бы символического удовлетворения, и при этом он не пренебрегал возможностью испугать и помучить читателя.

В письме Теодору Райку от 14 апреля 1929 года Фрейд признался, что в общем-то он не любит Достоевского. Отвечая на критический разбор своего исследования о русском писателе, содержащийся в рецензии Райка «Очерк о Достоевском», он подчеркнул:

«Вы также верно высказываете соображение, что при всем изумлении перед мощью и умственным превосходством Достоевского я просто его не люблю. Это связано с тем, что я расходую всю свою терпимость по отношению к патологическим натурам во время анализа. В искусстве и жизни я их не переношу. Это мое личное отношение и для других оно не обязательно».

Но это не мешало Фрейду по достоинству оценивать художественный талант Достоевского и в ряде случаев апеллировать к его идеям.

Заядлый курильщик

В 1902 году Фрейд отправил открытки четырем молодым медикам: Альфреду Адлеру, Максу Кахане, Рудольфу Рейтлеру и Вильгельму Штекелю. Первый из них читал работу Фрейда «Толкование сновидений» и выступил в защиту изложенных в ней идей. Второй и третий слушали курс лекций Фрейда в Венском университете. Четвертый несколько лет тому назад проходил краткий курс лечения у Фрейда.

Фрейд пригласил этих молодых людей к себе домой с целью изложения перед ними своих идей. Постепенно количество слушателей увеличивалось, среди которых оказались не только врачи, но и писатели, музыканты, педагоги. Так зародился кружок, члены которого собирались по средам вечером в доме Фрейда. Он же сидел во главе длинного стола, курил виргинскую сигару, и табачный дым окутывал членов данного кружка, внимательно внимавших ему и принимавших участие в обсуждении докладов.

Рабочий день Фрейда был расписан буквально по минутам. С восьми часов утра и до часу дня он принимал пациентов, с часу до трех делал перерыв и затем вновь работал с пациентами до девяти, а подчас и до десяти часов вечера. Во время дневного перерыва Фрейд имел возможность совершать прогулки по окрестным улицам Вены и посещать табачный магазин возле церкви Св. Михаила, где пополнял запас сигар.

Фрейд всегда старался иметь запас сигар. Поскольку в различные периоды жизни, включая Первую мировую войну, было трудно достать хорошие сигары, то его коллеги и друзья из разных стран помогали ему в приобретении сигар. Они находили возможность посылать ему сигары разных марок, включая «Перл», «Соберанос», «Рейна-Кабана».

Фрейд выкуривал до двадцати сигар в день. Ему было крайне трудно обойтись без любимых сигар, курение которых доставляло ему истинное удовольствие.

Еще до возникновения психоанализа, когда он дружил с Вильгельмом Флиссом, последний порекомендовал ему воздержаться от курения, которое, по его мнению, способствовало возникновению у Фрейда аритмии сердца, что имело место в 1894 году. Фрейд пытался уменьшить количество ежедневно выкуриваемых сигарет. Более того, на какое-то время он прекратил курение.

Однако после отказа от курения у Фрейда наступило резкое ухудшение в работе сердца. Несколько дней спустя расстройство ослабло, причем настолько, что это вселило в него уверенность в долгую жизнь, не лишенную удовольствия, связанного с курением. После продлившегося несколько недель воздержания от курения он вновь стал курить сигары.

Существует мнение, что именно интенсивное курение сигар привело Фрейда к тому, что у него возникло раковое заболевание.

Уже обращалось внимание на то, что в различные периоды своей жизни, до того как у него была обнаружена раковая опухоль, Фрейд и шутя и всерьез говорил о том, что рак будет властвовать над его телом. В этой связи примечательно его высказывание, которое было сделано им в конце 1917 года, когда у него кончились любимые сигары:

«Вчера я выкурил свою последнюю сигару и с этих пор нахожусь в плохом настроении и чувствую усталость. Появилось сильное сердцебиение и произошло ухудшение болезненного воспаления на нёбе, которое я заметил со дня моих затруднений с куревом (рак?). Затем один пациент принес мне пятьдесят сигар, я закурил, стал жизнерадостным, и воспаление на нёбе быстро исчезло. Я бы никогда не поверил этому, если бы это не было так заметно».

Фрейд испытывал беспокойство, когда у него кончался запас сигар. Однажды он как-то отметил, что никогда не удовлетворялся остатками и даже не мог примириться с тем, что в его портсигаре оставалась лишь пара сигарет.

В 1930 году, повинуясь предписаниям врачей, Фрейд попытался бросить курение. На какое-то время он стал себя чувствовать лучше. Но воздержание от курения продлилось чуть более двадцати дней. Он вновь обратился к сигарам. Сперва выкуривал по одной сигаре в день, а затем – по три или четыре в день.

Субботние вечера

Субботние вечера были тем временем, когда Фрейд освобождался от бремени психоанализа.

Как это может быть ни странно на первый взгляд, но работа с пациентами, снискавшая ему славу основателя психоанализа, воспринималась самим Фрейдом как бремя, от которого он хотел, но никак не мог избавиться.

В студенческие годы он увлекся научными исследованиями и хотел стать ученым. Однако предстоящая женитьба и ответственность за материальное состояние будущей семьи вынудили его стать практикующим врачом. Так, вопреки своему собственному желанию, Фрейду пришлось заняться медицинской практикой.

Со временем он стал основателем психоанализа и психоаналитического движения, приобрел всемирную известность как врач-психоаналитик. Тем не менее он постоянно мечтал освободиться от бремени работы с пациентами, чтобы заняться исследовательской деятельностью.

Только необходимость в финансовом обеспечении семьи вынуждала Фрейда не прекращать свою клиническую деятельность. Шесть дней в неделю с утра до вечера он принимал пациентов. Но субботние вечера и воскресный день были тем единственным временем, когда Фрейд мог позволить себе не быть практикующим психоаналитиком.

На протяжении многих лет каждое воскресенье он навещал свою мать, если она была в Вене. Его мать была энергичной и жизнерадостной женщиной. У нее было шестеро детей, четырнадцать внуков и девятнадцать правнуков. Она отличалась здоровым чувством юмора, который сохранился у нее на всю жизнь.

Говорят, что однажды, будучи уже в преклонном возрасте, она примерила какую-то шляпку, но отказалась ее приобрести, поскольку, как она выразилась, эта шляпка старит ее. В другой раз, увидев свою фотографию в газете, опубликованную по случаю ее девяностопятилетия, она неодобрительно покачала головой и заметила, что на этой фотографии ей можно дать сто лет.

Мать Фрейда умерла в 1930 году в возрасте девяносто пяти лет.

Каждый субботний вечер Фрейд встречался со своими друзьями Леопольдом Кёнигштейном, Оскаром Рие, Людвигом Розенбергом и Йозефом Панетом, чтобы провести с ними время за карточной игрой в тарок. Друзья засиживались до часу ночи, наслаждаясь этой распространенной в то время в Австро-Венгерской республике карточной игрой и неизменным атрибутом их наслаждения – курением хороших сигар.

Подобно своей матери, порой также засиживавшейся за карточным столом до часу ночи, Фрейд не мог отказать себе в удовольствии посидеть с друзьями в субботний вечер, играя в тарок, как и не мог отказать себе в удовольствии выкурить хорошую сигару.

Три феи

В письме Максу Эйтингону от 1 апреля 1925 года Фрейд писал:

«В окружении трех нежных созданий (Марты, Минны и Анны), постоянно заботящихся обо мне, я не могу позволить себе хныкать, для меня это хороший повод учиться держать себя в руках».

Марта Бернайс – девушка из Гамбурга, родившаяся 26 июля 1861 года в Вандсбеке. Будучи на пять лет младше Фрейда, она стала его невестой, а впоследствии и женой, с которой он впервые встретился в апреле 1882 года. Она была нежной и грациозной девушкой, хорошей хозяйкой дома и заботливой матерью шестерых детей.

Помолвка Фрейда с Мартой Бернайс состоялась 17 июня 1882 года, а их свадьба – 14 сентября 1886 года. Говорят, что на протяжении пятидесяти трех лет супружеской жизни между ними не было каких-либо принципиальных расхождений и ссор. Единственное разногласие касалось способа приготовления грибов: один из них считал, что лучше готовить грибы целиком, а другой – отделив шляпки грибов от их ножек.

Правда, никто достоверно не знает, каковой в действительности была их супружеская жизнь и какие чувства испытывала Марта, когда Фрейд уезжал на отдых без жены, но в сопровождении друзей, пациентов, других родственников, включая свояченицу Минну.

В одном из писем Вильгельму Флиссу Фрейд сетовал на то, что к сорока годам его либидо затухло. Исходя из этого признания, некоторые критики психоанализа считали, что супружество Фрейдов не было столь счастливо, как это пытались представить адепты его учения, поскольку открытое рассмотрение сексуальности в работах мужа было не чем иным как компенсацией его несостоятельности с женой в зрелом возрасте.

Супружеская жизнь – это такая интимная сфера, которая не предполагает вторжения в нее посторонних людей, если речь не идет о врачебной или психологической помощи.

По отношению к супружеской жизни Фрейдов можно лишь констатировать факт несомненной первоначальной любви с обеих сторон, зачатие и рождение шестерых детей, последний из которых появился на свет, когда Марте было тридцать четыре года, а Фрейду – тридцать девять лет.

Хотя Фрейд и говорил, что его либидо затухло к сорока годам, тем не менее известно по крайней мере одно его упоминание, сделанное им в 1915 году, о том, что он занимался любовью с Мартой. В то время Фрейду было пятьдесят девять лет.

Марта ограждала своего мужа от повседневных забот. Он же считал своим джентльменским долгом встречать ее после посещения театра, хотя подчас опаздывал, так как засиживался за письменным столом.

Марта не проявляла большого интереса к психоаналитическим идеям Фрейда. По некоторым свидетельствам, она не только не разделяла его открытых обсуждений по вопросам сексуальности, но и говорила, что психоанализ заканчивается на пороге их детской комнаты.

Марта пережила своего мужа на двенадцать лет. Спустя два с половиной месяца после его смерти она получила письмо от швейцарского пастора Оскара Пфистера (1873–1956), который познакомился с Фрейдом в 1909 году и на протяжении тридцати лет дружил с ним. В этом письме пастор отдавал должное Марте:

«Без Вас даже этот великан не смог свершить непосильное, тот жизненный труд, который он принес в дар “никчемному” человечеству».

Марта умерла 2 ноября 1951 года в Лондоне в возрасте девяноста лет.

Второе «нежное создание» – Минна Бернайс, младшая сестра Марты Бернайс. Родилась 18 июня 1865 года. В шестнадцать лет она была помолвлена с Игнацом Шёнбергом, одаренным молодым человеком, который заболел туберкулезом. В 1884 году Шёнберг был приглашен в Оксфордский университет для подготовки санскритского словаря. В Англии состояние его здоровья ухудшилось, через год он вернулся в Германию, где в Гамбурге в последний раз увиделся с Минной. Не желая связывать Минну обещаниями, он разорвал с ней помолвку. Шёнберг умер в начале февраля 1886 года, за семь месяцев до бракосочетания Фрейда и Марты Бернайс.

После смерти Шёнберга Минна жила в доме одной богатой дамы в качестве компаньонки. Она выполняла домашнюю работу и занималась самообразованием.

Свояченица Фрейда переехала жить в его дом в конце 1896 года и прожила в его семье сорок три года. Она была остроумной женщиной, обладавшей острым языком и мужским складом характера.

Будучи помолвленным с Мартой, Фрейд мечтал уехать вместе с ней в Америку, где мог бы зарабатывать приличные деньги. Марта была не против, но хотела подождать до тех пор, пока американцы не предложат Фрейду кресло профессора. Но Минна посоветовала им остаться в Австрии и достичь той славы, когда американские пациенты сами будут приезжать к Фрейду. Именно это и произошло несколько десятилетий спустя, когда к Фрейду стали приезжать не только пациенты, но и те американцы, которые хотели научиться психоанализу.

В отличие от своей старшей сестры, Минна проявляла интерес к психоаналитическим идеям Фрейда, и он обсуждал с ней некоторые вопросы, касающиеся теории и практики психоанализа. Она была для него «близким доверенным лицом», его «ближайшей наперсницей».

Фрейд неоднократно ездил с Минной в отпуск, приглашал ее на воскресные прогулки. Они вместе отдыхали во Флоренции, в Риме, ездили вместе на лечение в Бад-Гайстен.

Проживание в одной семье и поездки Фрейда с Минной на отдых породили у некоторых биографов и журналистов предположения о возможной интимной близости между ними. Эти предположения основывались на косвенных фактах, вызывающих подчас потребность в домысливании того, что в принципе могло иметь место в семье Фрейда.

Среди подобных фактов отмечались следующие.

Необычное расположение комнат в доме Фрейда, когда для того, чтобы попасть в свою комнату, Минне приходилось проходить через спальню супругов.

Сопоставление времени отдыха Фрейда и Минны с некоторыми деталями, описанными основателем психоанализа в работе «Психопатология обыденной жизни» и связанными с тревогами одного из пациентов по поводу задержки менструации у любовницы.

До сих пор неопубликованная переписка Фрейда с Минной, которая может содержать компрометирующие основателя психоанализа письма и которая именно поэтому находится в архиве, недоступном не только для простых смертных, но и для многих исследователей.

Воспоминания Юнга о том, что будто бы в разговоре с ним Минна, загадочно улыбаясь, говорила о Фрейде как о довольно близком человеке, который делился с нею многими тайнами.

К этому следует добавить некоторые высказывания Фрейда, допускающие возможность различного толкования и дающие пищу для соответствующих домыслов.

Так, в письме к американскому психоаналитику Джеймсу Патнему, написанному в 1915 году в ответ на присланную им книгу «Человеческие мотивы», Фрейд замечал:

«Я сторонник гораздо более свободной сексуальной жизни, хотя сам пользовался такой свободой весьма мало; я пользовался ею лишь в той мере, в какой считал для себя позволительной».

Шла ли речь в данном случае о том, что Фрейд действительно пользовался сексуальной свободой или считал для себя позволительным быть сексуально свободным в своем воображении или сновидениях?

На сегодняшний день исследователи не располагают какими-либо документированными свидетельствами того, что между Фрейдом и Минной была не только духовная, но и физическая близость. Возможно, публикация переписки между ними могла бы способствовать прояснению данного вопроса.

Однако, как свидетельствуют некоторые исследователи, которым довелось побывать в архивах Фрейда и ознакомиться с данной перепиской, часть писем, к сожалению, отсутствует. Само по себе это может являться почвой для подкрепления соответствующих предположений, но не может служить надежным их доказательством.

Как бы там ни было, но Минна действительно была для Фрейда тем «нежным созданием», которое на протяжении многих десятилетий помогало ухаживать за его детьми и создавало для него самого атмосферу, способствующую поддержанию его исследовательской и терапевтической деятельности, а также отдохновению от трудов праведных.

До своей смерти, последовавшей 13 февраля 1941 года, Минна постоянно жила в семье Фрейдов. Она ушла из жизни в возрасте семидесяти шести лет.

Третьим «нежным созданием» была его младшая дочь Анна, которая родилась в 1895 году.

Анна оказалась единственным ребенком из шести детей Фрейда, которая не только постоянно находилась рядом с ним, но и продолжила дело своего отца.

С 1918 года Анна Фрейд стала принимать участие в Международных психоаналитических конгрессах, в 1922 году стала членом Венского психоаналитического общества, а в 1931 году – его секретарем.

После смерти отца Анна Фрейд способствовала изданию его собрания сочинений. Во время Второй мировой войны оказывала помощь детям, пострадавшим от бомбардировок в Лондоне, открыла детский приют-ясли.

С 1944 по 1949 год она была Генеральным секретарем Международной психоаналитической ассоциации. В 1947 году в Хэмпстеде организовала курсы подготовки специалистов в области детского психоанализа, в 1952 году возглавила Хэмпстедскую клинику детской терапии, которая в 1984 году была переименована в Центр Анны Фрейд.

Умерла 10 октября 1982 года в Лондоне в возрасте восьмидесяти шести лет.

Антигона

Младшая дочь основателя психоанализа Анна возложила на себя функции сиделки, секретаря, спутника, помощника в работе, защитника от вторжения в личную жизнь Фрейда других людей. Она была столь преданна ему, что он называл ее Антигоной – именем одной из дочерей Эдипа, которая постоянно находилась со своим отцом после того, как он ослепил себя.

С начала своей болезни, когда у Фрейда был обнаружен рак, он заключил со своей дочерью договор, по которому она не должна была проявлять какого-либо сочувствия в самых тяжелых ситуациях и без каких-либо излишних эмоций могла бы выполнять все то, что делал бы в таких случаях профессиональный врач.

Но до 1923 года Анна не только жила вместе с отцом, но и, в отличие от других детей Фрейда, стремилась приобщиться к его детищу – психоанализу. Отец поощрял ее интерес к психоаналитическим идеям. Он позволил ей посещать курс лекций по введению в психоанализ, который он читал в зимний семестр 1915/16 годов в Венском университете.

Анна прошла личный анализ у своего отца сперва в период с 1918 по 1921 год, а затем и повторный, который начался в 1924 году. Она стала известным детским психоаналитиком и продолжателем дела своего отца.

Фрейд был горд за свою дочь, которая на его 80-летие преподнесла ему замечательный подарок в виде публикации книги «Я и механизмы защиты». Он не только гордился ею, но и нуждался в постоянном присутствии своей Антигоны. Причем подобная привязанность Фрейда к младшей дочери наблюдалась не только после ракового заболевания, когда она стала неизменной сиделкой при нем, но и раньше.

Стоило Анне только куда-нибудь уехать из Вены, чтобы навестить родственников в Гамбурге или Берлине, как Фрейд начинал скучать по ней. Без младшей дочери он чувствовал себя одиноким. В ее отсутствие Фрейд испытывал такие же неудобства, как если бы ему пришлось отказаться от самой любимой привычки. По его собственному выражению, без Анны ему также одиноко и неуютно, как если бы ему пришлось бросить курить.

Анна не вышла замуж и у нее не было своих детей. В юном возрасте у нее находились поклонники, которые, особенно некоторые психоаналитики, могли бы жениться на дочери Фрейда. Но ее отец не позволял ей принимать самостоятельные решения в этом вопросе и не поощрял ухаживания психоаналитиков за дочерью.

В 1914 году, когда Анне было восемнадцать лет, она с согласия отца совершила самостоятельное путешествие в Англию. По прибытии в эту страну ее встретил с букетом цветов один из сподвижников Фрейда Эрнст Джонс, который был на шестнадцать лет старше ее и, судя по всему, не прочь был породниться с основателем психоанализа. Но Фрейд в одном письме сообщил Анне, что ей не будет дана свобода выбора, как другим ее сестрам, а в другом письме Джонсу предупредил его, что Анна не претендует на то, чтобы к ней относились как к женщине.

У Анны были и другие претенденты на ее руку, но, подобно Антигоне, она осталась верной своему отцу до конца как его, так и своей жизни. Компенсацией неудовлетворенного чувства собственного материнства стало общение с детьми Дороти Берлингем и Евы Розенфельд. В 1920-х годах эти две женщины и их дети стали почти что частью семьи Фрейда.

Позднее, после смерти Фрейда, Анна отдавала все свои силы не только продолжению дела своего отца, но и организации приюта для детей, оставшихся без родителей во время Второй мировой войны.

Преданные женщины

Помимо жены Марты, свояченицы Минны и дочери Анны в жизни Фрейда имелись еще две преданные ему женщины.

Одной из них была Лу Андреас-Саломе, которая познакомилась с Фрейдом в 1911 году, когда уже перешла пятидесятилетний рубеж своей жизни.

В 1912–1913 годах она прошла у него личный анализ и стала одной из его лучших друзей, с которой он вел переписку на протяжении четверти века, вплоть до ее смерти.

Леля Саломе родилась в Петербурге в 1861 году в семье прибалтийского немца, генерала русской службы. После смерти отца, в двадцатилетнем возрасте, она вместе с матерью уехала в Европу. В полученном ею паспорте стояло имя Лу.

В 1882 году Лу познакомилась с немецким философом Фридрихом Ницше, но отвергла его предложения о браке. Позднее она издала в России первые статьи о Ницше, а также книгу о нем и его творчестве.

В 1886 году Лу вышла замуж за Фреда Андреаса, специалиста по религиям Востока. Это был своеобразный брак, который по настоянию новобрачной не сопровождался сексуальной близостью.

В 1897 году Лу Андреас-Саломе познакомилась с австрийским поэтом Райнером Мария Рильке, который был на четырнадцать лет моложе ее. Между ними завязался роман. Она дважды сопровождала Рильке в Россию, где они встречались с Львом Толстым.

В 1910 году Лу Андреас-Саломе встретилась с философом Мартином Бубером. Под его влиянием она написала работу «Эротическое», в которой утверждала, что половой акт для мужчины – это момент удовлетворения, в то время как для женщины – вершина ее человеческой сущности.

В сентябре следующего года Лу Андреас-Саломе вместе со шведским психоаналитиком Полом Бьером посетила Международный психоаналитический конгресс в Веймаре, где впервые встретилась с Фрейдом.

После прохождения анализа у Фрейда и приобщения к психоанализу Лу Андреас-Саломе работала психоаналитиком в небольшом немецком университетском городке Гёттингене. У нее был роман с молодым, на восемнадцать лет моложе ее психоаналитиком Виктором Тауском, одним из учеников Фрейда, который в 1919 году свел счеты с жизнью, одновременно повесившись и застрелившись.

Фрейд восхищался яркой личностью Лу Андреас-Саломе и ее оптимизмом. Во время чтения лекций он имел привычку выбирать в аудитории кого-то, к кому адресовал свои высказывания. Когда Лу Андреас-Саломе пропустила одну его лекцию, то Фрейд написал ей по этому поводу:

«Я как зачарованный смотрел на пустой стул, где должны были сидеть вы».

В свою очередь Лу Андреас-Саломе была не только очарована основателем психоанализа, но и в процессе их дальнейшей дружбы старалась поддержать Фрейда своим оптимизмом.

Эта необычная женщина и Фрейд просиживали в его доме по воскресеньям часами. Он не только провожал ее до отеля, в котором она жила во время пребывания в Вене, но и дарил цветы. Однажды она ушла от Фрейда с букетом розовых тюльпанов и охапкой сирени.

Фрейд и Лу Андреас-Саломе вели переписку на протяжении двадцати четырех лет. Основатель психоанализа крайне нежно относился к ней, причем, как однажды он заметил, «без какой-либо примеси сексуального притяжения».

По прошествии нескольких лет дружбы с Лу Андреас-Саломе Фрейд с удовлетворением отмечал, что ничего не изменилось в их подходах к психоаналитической теории и терапии:

«Я начинаю мелодию, обычно очень простую, Вы добавляете к ней более высокие октавы; я отделяю одну вещь от другой, Вы соединяете в высшее единство то, что было разделено; я молчаливо принимаю за данность пределы нашего понимания, Вы обращаете на них наше внимание. В целом мы понимаем друг друга и придерживаемся одного мнения. Только я пытаюсь исключить все мнения, кроме одного, а Вы стремитесь включить все мнения, взяв их вместе».

Известна история, связанная со стихотворением, которое Лу Андреас-Саломе преподнесла Фрейду во время одного психоаналитического сеанса. Основатель психоанализа решил, что это произведение Ницше и высмеял высказывание о том, что жизнь надо принимать, даже если она состоит из одних страданий. При этом он заметил, что ему хватило бы хронического насморка, чтобы поставить под сомнение ценность всякого жизненного похождения.

Двадцать лет спустя Лу Андреас-Саломе посетила Фрейда в Берлине, когда тот ожидал очередную операцию. У нее был рак груди и она знала, что такое страдание. Фрейд вспомнил про то стихотворение, они без слов поняли друг друга и обнялись.

В библиотеке Фрейда висели фотографии тех близких ему людей, дружбой с которыми он особенно дорожил. Наряду с фотографией французской певицы Иветты Жильбер, сопровожденной надписью «Ученому от художника», висела также фотография Лу Андреас-Саломе.

В 1934 году Лу Андреас-Саломе опубликовала книгу «Благодарность Фрейду», который высоко оценил работу. Правда, он пытался уговорить ее, чтобы она изменила название на «Благодарность психоанализу», однако она поступила по-своему, отдав должное именно Фрейду, а не психоанализу вообще.

Лу Андреас-Саломе умерла в Гёттингене в феврале 1937 года в возрасте почти семидесяти шести лет. Посвятив ее памяти прощальные строки, Фрейд писал:

«Последние 25 лет жизни этой удивительной женщины принадлежали психоанализу, в который она внесла вклад своими ценными научными работами и который она использовала и на практике. Вряд ли я покажусь чрезмерным, если признаю, что все мы восприняли за честь ее вступление в ряды наших сотрудников и соратников и одновременно в качестве новой поруки истинного содержания аналитического учения».

Другой не менее преданной Фрейду женщиной была греческая принцесса Мария Бонапарт (1882–1962), которая приехала к нему на анализ в сентябре 1925 года.

Мария Бонапарт, которой в то время было сорок три года, сразу же призналась Фрейду в любви. Но шестидесятидевятилетний психоаналитик предупредил ее, чтобы в виду его почтенного возраста она не слишком привязывалась к нему. В то же время он признался, что это счастье услышать признание в любви в таком возрасте.

Анализ Марии Бонапарт осуществлялся Фрейдом в течение нескольких лет в период с 1925 по 1929 и с 1934 по 1937 годы. Однако это были краткосрочные периоды анализа во время визитов принцессы в Вену.

Как и в случае с Лу Андреас Саломе, между Фрейдом и Марией Бонапарт установились дружеские отношения. Она дарила ему любимые сигары и антикварные вещи, выкупила его исторические письма к Флиссу, порекомендовала ему своего личного врача Макса Шура, оказала неоценимое содействие в осуществлении эмиграции Фрейда и его семьи из Австрии в Англию.

В 1929 году, когда издательство психоаналитической литературы переживало очередной финансовый кризис, Мария Бонапарт предложила свою помощь, чтобы спасти издательство от банкротства. Фрейд был благодарен ей за это.

В 1933 году Мария Бонапарт опубликовала книгу «Эдгар По. Психоаналитический очерк». В предисловии к этой книге, написанном Фрейдом, отмечалось:

«В этой книге мой друг и ученица Мария Бонапрат пролила свет психоанализа на жизнь и творчество великого болезненного художника. Благодаря ее толкованию теперь понятно, насколько характер его произведений обусловлен его человеческим своеобразием, а также становится ясным, что само это своеобразие было конденсатом сильных эмоциональных привязанностей и мучительных переживаний его ранней юности».

Мария Бонапарт опубликовала также книгу «Топси», посвященную своей собачке. В 1936 году рукопись этой книги была послана Фрейду, который охарактеризовал ее как правдивую и искреннюю:

«Конечно, это не аналитическая работа; но в ней царит дух аналитического поиска правды и знания. В ней действительно даются реальные обоснования тому замечательному факту, что можно любить некое животное, как Топси (или как моя Джо-Фи), столь глубоко».

Анна Фрейд взялась за перевод книги Марии Бонапарт с французского на немецкий язык. Фрейд подключился к этой работе, которая была завершена в 1938 году, незадолго до эмиграции в Англию.

Именно Мария Бонапарт приложила максимум усилий для того, чтобы Фрейд и его семья могли выехать из оккупированной нацистами Австрии.

Перед тем как покинуть Вену, Фрейд должен был заплатить налог со своего имущества. Но так как все его банковские счета были конфискованы, то Мария Бонапарт заплатила этот налог, который составил четыре тысячи восемьсот двадцать четыре доллара.

Она же помогла Фрейду переправить из Австрии сохраненные им золотые монеты, которые предусмотрительно были отложены им на будущее. По ее просьбе эти деньги были пересланы греческим посольством в Вене королю Греции, который переслал их затем греческому посольству в Лондоне.

Фрейд ехал в Англию через Францию. В Париже Мария Бонапарт встретила основателя психоанализа, и они провели двенадцать часов в ее доме, прежде чем он отправился в Лондон.

Позднее, в конце 1938 года, Мария Бонапарт пыталась вывезти четырех сестер Фрейда из Австрии во Францию. Но ей не удалось получить разрешение на это у французских властей. Несколько лет спустя сестры Фрейда (Роза, Дольфи, Мария и Паула) погибли от рук нацистов в концентрационных лагерях.

В Англии Мария Бонапарт несколько раз навещала Фрейда. В частности, она приезжала к нему на его последний день рождения в 1939 году и оставалась с ним в течение трех дней.

Мария Бонапарт пережила Фрейда более чем на двадцать лет. Он предсказывал ей долгую жизнь и в связи с этим в августе 1937 года писал:

«Бессмертие для писателя означает, очевидно, оставаться любимым многими безымянными читателями. Теперь я уверен, что не буду оплакивать Вашу смерть, поскольку Вы надолго переживете меня. И я надеюсь, что Вы быстро утешитесь по поводу моей смерти и сохраните меня в своих дружеских воспоминаниях, в том единственном виде бессмертия, который я признаю».

В 1952 году из-под пера Марии Бонапарт вышла книга «Психоанализ и антропология». Известно также, что она финансировала экспедицию Гезы Рохейм по психоаналитическому и антропологическому изучению племен аборигенов Центральной Австралии, Новой Гвинеи.

Лу Андреас-Саломе и Мария Бонапарт были лучшими друзьями Фрейда. Благодаря сохранившейся и опубликованной переписке с ними до современников дошла та информация, которая может служить дополнительным, но важным штрихом к портрету Фрейда как человека.

Фрейд по-своему любил этих двух женщин, которые были его преданными друзьями. Обе они удостоились особой чести. Он подарил им геммы как отличительный знак принадлежности к особо приближенным к нему психоаналитикам. Эти геммы, или небольшие старинные печати, помещались в кольца, как правило золотые, которые с почтением носились их владельцами. У самого Фрейда было такое кольцо с головой Юпитера.

Такой чести были удостоены из мужчин лишь члены Тайного комитета, а из женщин – только его дочь Анна и, если верить Эрнсту Джонсу, его гражданская жена Лоу Канн, которая прошла анализ у Фрейда в 1913 году и которая, по его собственному выражению, вызывала у него «очень теплое чувство с полным отсутствием сексуальности».

Чувство юмора

Фрейд обладал отменным чувством юмора. Он относился с юмором не только к другим людям или обстоятельствам жизни, но и к самому себе.

В то время, когда он начал свою частную практику, Фрейду хотелось иметь как можно больше пациентов. Но те не спешили приходить к молодому врачу. Поначалу их было так мало, что он с юмором писал по этому поводу свояченице Минне Бернайс:

«Думаю, а не повесить ли мне в приемной свою фотографию с надписью “Наконец один”. Боюсь только, что, к сожалению, там некому будет ею любоваться».

Во время Первой мировой войны, в мае 1916 года, Фрейду исполнилось шестьдесят лет. Его двое сыновей сражались на итальянском фронте, и Фрейд, естественно, переживал за них. В этой обстановке он не только не собирался широко отмечать свое шестидесятилетие, но и хотел оставить его в секрете.

Тем не менее в некоторых газетах стали появляться заметки по поводу его дня рождения. На его имя стали поступать поздравления. В связи с этим Фрейд в присущей ему манере написал своему коллеге немецкому психоаналитику Карлу Абрахаму следующее:

«Даже из Вены я получил столь много цветов, что не могу ждать дополнительно похоронных венков, а Хичманн прислал мне “речь”, которая была настолько трогательной, что я могу попросить, когда придет мой черед, чтобы меня похоронили без каких-либо прощальных речей».

В 1913 году Фрейду пришло письмо из департамента, в котором выражалось недоумение по поводу низкой суммы оплачиваемых им налогов с дохода, в то время как всем известно, что слава о нем простирается далеко за пределы Австрии. Ответ Фрейда был вежливым, но довольно едким:

«Проф. Фрейд очень польщен получением известия от правительства. Это первый случай, когда правительство обратило на него какое-то внимание, и он признает это. Однако не может согласиться с одним пунктом в присланном ему письме: что его слава простирается далеко за пределы Австрии. Она начинается на ее границе».

В 1923 году, когда Фрейд обратился к врачу по поводу опухоли в горле и когда после операции возникла потребность оставить его на некоторое время в больнице, там не оказалось свободной палаты. Его решили поместить в небольшую комнатку, в которой находился карлик. Последнего охарактеризовали как кретина.

Говорят, что, когда врач извиняющимся тоном сказал об этом основателю психоанализа, то тот с присущим ему юмором и сарказмом ответил: «Теперь там их будет двое».

Некоторое время спустя после обнаружения рака челюсти и проведенных операций, Фрейд писал своему другу Карлу Абрахаму:

«Сегодня я сделал перевязку, встал с постели и запихнул все, что от меня осталось, в одежду».

В середине 1920-х годов Фрейд навестил Иветту Жильбер, которая приехала в Вену и остановилась в отеле «Бристоль». Иветта была известной французской эстрадной певицей, которую он впервые увидел в 1889 году, когда принимал участие в работе проходившего в Париже Международного конгресса по гипнозу. Фрейду удалось побывать на одном из ее выступлений. Позднее он познакомился с ней, они стали друзьями, и во время своих выступлений в Вене Иветта присылала Фрейду бесплатные билеты, а он старался не пропустить ее выступления, посылая ей букеты цветов.

К тому времени, о котором идет речь, Фрейд перенес ряд операций. Он носил протез, который он называл монстром. Ему трудно было говорить не только по-французски, но и по-немецки. Тем не менее он нашёл в себе силы для общения с любимой певицей. При этом он с иронией в свой адрес сказал мужу Иветты Жильбер, что, к сожалению, «его протез не говорит по-французски».

В честь семидесятипятилетия Фрейда городской совет Фрайберга установил бронзовую доску с надписью на доме, в котором он родился. Во время торжественной церемонии улицы города были украшены флагами. По причине болезни Фрейд не мог присутствовать на данной церемонии и послал благодарственное письмо мэру города, которое было зачитано Анной Фрейд. Надо полагать, Фрейду были приятны подобные почести. В то же время со свойственной ему иронией он заметил:

«Со времени присуждения мне премии имени Гёте мир изменил ко мне свое отношение в сторону неохотного признания, но лишь для того, чтобы показать мне, как мало все это в действительности значит. Каким контрастом всему этому были бы сносные протезы, которые не кричат во всю глотку о том, что они являются главной целью человеческого существования».

В мае 1933 года, в день рождения Фрейда, его лечащий врач Макс Шур обследовал основателя психоанализа. В это время жена Шура ждала появления на свет ребенка, рождение которого задерживалось. В конце визита врача Фрейд произнес следующие слова:

«Вы уходите от человека, который не хочет покидать этот мир, к ребенку, который не хочет входить в него».

С приходом к власти нацистов психоанализ подвергся гонениям. В 1933 году в Германии происходило публичное сожжение тех книг, которые считались крамольными. Когда в Берлине очередь дошла до сожжения работ Фрейда, то их предали огню с комментариями, что они уничтожаются из-за унижающего достоинство человека преувеличения сексуальной жизни. В то время были сожжены также книги таких известных писателей и ученых, как Эмиль Золя, Томас Манн, Марсель Пруст, Альберт Эйнштейн.

Узнав об этой варварской акции со стороны нацистов, Фрейд насмешливо произнес:

«Какой прогресс! В средние века они сожгли бы меня, а теперь удовлетворяются всего лишь сожжением моих книг».

В мае 1938 года Фрейду пришлось пройти через все формальности, которые давали ему возможность получения визы на выезд из оккупированной Австрии. Одна из них состояла в том, что он должен был подписать любопытный для истории документ.

В этом документе от его имени содержался текст, в соответствии с которым профессор Фрейд подтверждал, что со времени аншлюса в Австрии германским рейхом германские власти, и особенно гестапо, относились к нему со всем уважением и вниманием, как того требует его научная репутация, что он мог жить и работать в абсолютной свободе, что он продолжал свою исследовательскую деятельность без каких-либо ограничений, получал всестороннюю поддержку в этом отношении и у него нет оснований для какой-либо жалобы.

Подписывая этот документ, Фрейд даже в подобной тяжелой обстановке сохранил чувство юмора и с присущей ему иронией поинтересовался у чиновника, не может ли он к данному тексту добавить одно предложение. А именно:

«Могу от всей души рекомендовать гестапо кому угодно».

Правда, этот эпизод, воспроизводимый в различных исторических работах, известен со слов официального биографа Фрейда Эрнста Джонса, который в свою очередь почерпнул эту информацию от сына основателя психоанализа Мартина Фрейда. На обнаруженном впоследствии документе стоит только подпись Фрейда. Но вполне вероятно, что в свойственной ему иронической манере в момент подписания соответствующего документа Фрейд горел желанием произнести именно ту фразу, которую позднее высказал своему сыну.

Как бы там ни было, но Фрейд действительно не только ценил различные шутки, каламбуры и анекдоты, многие из которых он воспроизвел в своей работе «Остроумие и его отношение к бессознательному», но и сам отличался тонким юмором и сарказмом.

Имена детей

16 октября 1887 году в семье Фрейдов родилась их первая дочь. Девочку назвали Матильдой, в честь супруги Йосифа Брейера, которая благоволила и к молодому доктору и была крестной матерью его первого ребенка.

Матильда Брейер помогала Фрейду оборудовать его первый медицинский кабинет и лично прикрепила на входную дверь дома и на ворота дощечки, на которых золотыми буквами было написано имя Зигмунда Фрейда и часы его приема.

Будучи в подростковом возрасте, первая дочь Фрейда нередко сопровождала отца во время прогулок по Вене. Однажды, когда Матильда гуляла с отцом, одна из ее подружек сделала ей замечание, сказав, что девушка не должна находиться справа от мужчины. Матильда гордо вскинула голову и ответила, что это не относится к ее отцу, с которым она чувствует себя всегда настоящей леди.

Фрейд рассчитывал, что Матильда выйдет замуж за венгерского психоаналитика Шандора Ференци, к которому он был весьма расположен и к которому благоволила вся его семья. Тем не менее его дочь вышла замуж за Холличера, не принадлежащего к психоаналитическому кругу.

Первая дочь Фрейда скончалась 20 февраля 1978 года в Лондоне на девяносто первом году жизни.

Родившийся в декабре 1889 года сын Жан Мартин был назван в честь французского психотерапевта Шарко, у которого Фрейд проходил стажировку в Сальпетриере и который произвел на него неизгладимое впечатление.

Фрейд был покорен величием Шарко, его манерой общения с пациентами и учениками. Оценивая его значение как врача и лектора, он писал:

«Как преподаватель Шарко был просто великолепен: каждая из его лекций по своей композиции и конструкции представляла собой маленький шедевр; они были совершенны по стилю, каждая фраза производила глубокое впечатление на слушателей и вызывала отклик в уме каждого из них; лекции Шарко давали пищу мысли на весь последующий день».

С согласия Шарко Фрейд перевел на немецкий язык его лекции («Новые лекции о болезнях нервной системы, в частности об истерии»). В качестве благодарности французский мэтр подарил молодому венскому врачу собрание своих работ в кожаных переплетах.

Перед отъездом из Парижа Шарко подарил Фрейду фотографию с автографом. Последний привез с собой в Вену литографию, на которой был изображен Шарко, демонстрирующий перед своими ассистентами и студентами случай работы с пациенткой, находящейся в бессознательном состоянии. Эту литографию Фрейд повесил в своем кабинете. Она была дорога ему и, судя по воспоминаниям его старшей дочери, вызывала у него счастливые воспоминания.

Сын Мартин во время Первой мировой войны сражался в Галиции и России. В 1919 году он женился на дочери адвоката и стал банкиром. К концу жизни отца он взял на себя заботы о его финансах.

Сын Оливер, родившийся в феврале 1891 года, был назван в честь Оливера Кромвеля, который был для Фрейда кумиром. Во время Первой мировой войны Оливер занимался инженерной работой, сооружая тоннели и бараки. Он получил диплом инженера, был дважды женат.

Сын Эрнст, появившийся на свет в апреле 1892 года, назван в честь Брюкке. В годы Первой мировой войны был призван в армию и сражался против Италии. Он стал архитектором, и по его проекту было построено здание берлинской клиники, ставшей первым центром подготовки психоаналитиков. Эрнст женился в 1920 году на девушке из Берлина. У него было двое сыновей, один из них, Люциан, стал художником, другой Клеменс – писателем и членом английского парламента.

Пятый ребенок Фрейда родился 12 апреля 1893 года. Это была дочь, которую назвали Софией в честь племянницы преподавателя гимназии, учителя древнееврейского языка Самуэля Хаммершлага, который помогал Фрейду выходить из материальных затруднений в студенческие годы. Фрейд присутствовал на свадьбе Софии Шваб с Иосифом Панесом. В свою очередь племянница Хаммершлага стала крестной матерью его дочери.

София, или, как ее звали в семье родители, «воскресное дитя», была жизнерадостной, здоровой, красивой и счастливой. Она обручилась с Максом Хальберштадтом, не спрашивая разрешения своих родителей, вышла за него замуж и родила двоих детей. Однако в январе 1920 года София заболела гриппом и через несколько дней умерла в Гамбурге от воспаления легких в возрасте двадцати шести лет.

После смерти Софии Фрейд прикрепил к цепочке своих часов медальон с фотографией своей любимой дочери и всегда носил его с собой.

Когда София скончалась, одному из ее сыновей, Хайнцу Рудольфу, было чуть больше года. Впоследствии внук Фрейда стал жить в Вене у первой дочери Матильды, которая не имела детей.

Фрейд очень любил своего внука, который был смышленым, но хрупким мальчиком. Хайнц заболел туберкулезом и умер в 1923 году в возрасте четырех с половиной лет. Смерть любимого внука была для Фрейда более сильным ударом, чем его собственная болезнь раком. Говорят, что это был единственный случай, когда его видели плачущим.

Последним, шестым ребенком Фрейда была девочка, которая родилась 3 декабря 1895 года. Ее нарекли Анной в честь дочери Хаммершлага Анны Хаммершлаг-Лихтгейм, являвшейся одной из пациенток основателя психоанализа и ставшей крестной матерью его младшей дочери.

Анна получила педагогическое образование, прошла личный анализ у своего отца и стала единственным ребенком в семье Фрейда, продолжившим дело основателя психоанализа. Она была одной из первых, кто занялся теорией и практикой детского психоанализа.

Не настоящий врач

В юношеские годы Фрейд мечтал о военной или политической карьере. Его кумирами были наполеоновский маршал Массена и английский деятель Оливер Кромвель. Однажды, когда Фрейд находился со своими родителями в ресторане, подрабатывающий импровизациями человек посвятил ему стихотворение, в котором звучало пророчество, что он станет министром. Под впечатлением данного пророчества Фрейд хотел поступить на юридический факультет. Однако после окончания гимназии он сделал выбор в пользу медицины, хотя, как признавался много лет спустя, не испытывал особого пристрастия к ней.

Обучаясь на медицинском факультете Венского университета, Фрейд обнаружил склонность к научным исследованиям. Не чувствуя интереса к какой-либо врачебной деятельности, он все же вынужден был в силу стесненных материальных условий жизни заняться частной практикой. И хотя со временем Фрейд стал основателем психоанализа и приобрел всемирную известность, тем не менее работа с пациентами тяготила его.

Фрейд неоднократно сетовал на вынужденную необходимость работы врачом и высказывал желание бросить медицинскую практику, чтобы посвятить себя осмыслению философских проблем и изучению загадок человеческого бытия.

Позднее Фрейд открыто признавался в том, что после более чем сорока лет врачебной деятельности он никогда не был настоящим врачом. Вместе с тем он добросовестно выполнял свои обязанности лечащего врача. По этому поводу Фрейд писал:

«Мне кажется, что отсутствие у меня истинного призвания к врачебной деятельности вряд ли нанесло большой ущерб моим пациентам. Ибо больному мало проку от того, если терапевтический интерес врача имеет ярко выраженную эмоциональную окраску. Для него лучше всего, когда врач выполняет свою работу холодно и, насколько, корректно».

По собственному выражению Фрейда, он «тайно лелеял надежду» достичь окольным путем медицины ту первоначальную цель, связанную с философским постижением человеческого бытия, которую поставил перед собой еще в ту пору, когда не знал, зачем живет в этом мире. Не случайно в его идейном наследии значительное место занимают работы, посвященные не столько клиническим вопросам, сколько культурным и историческим проблемам.

Не имея призвания врача, Фрейд охарактеризовал себя однажды следующим образом:

«По темпераменту я всего лишь конкистадор – авантюрист со всем любопытством, отвагой и целеустремленностью, характеризующими таких людей».

Веселящий газ

Как уже отмечалось, Фрейд стал практикующим врачом исключительно по материальным соображениям. Причем деньги, которые, как он однажды выразился, являлись для него «веселящим газом», всегда оставались проблемой для основателя психоанализа.

«Мое настроение также очень сильно зависит от моих заработков. Деньги для меня – это веселящий газ. Я с юных лет знаю, что стоит накинуть лассо на диких лошадей из пампасов, и они сохранят некоторое беспокойство до конца жизни. Так я познал беспомощность нищеты и постоянно боюсь ее. Вы увидите, что улучшится мой стиль и будут более верными мои идеи, если этот город обеспечит меня щедрыми заработками».

Поскольку его семья не была состоятельной, то начиная с раннего детства Фрейд, что называется, знал цену деньгам. Его невеста также была из небогатой семьи, и поэтому ему пришлось много работать, чтобы материально обеспечить жену и своих шестерых детей.

В письмах Фрейда к невесте и в других его материалах нередко звучали тревожные мотивы по поводу катастрофической нехватки средств к существованию. Начинающему свою профессиональную деятельность молодому врачу неоднократно приходилось занимать деньги у более состоятельного Йосифа Брейера, который с охотой одалживал ему определенные суммы и даже не требовал порой их возвращения.

Со временем в результате повседневной утомительной работы с пациентами (были периоды, когда он принимал по одиннадцать-двенадцать пациентов в день) у Фрейда появился определенный достаток. Во всяком случае, он не только мог содержать свою большую семью и домашнюю прислугу, но и выезжать на отдых с семьей за пределы Вены и даже Австрии, а также совершать путешествия в другие страны, особенно в Италию.

Об определенном материальном достатке Фрейда можно судить хотя бы по квартире на Бергассе, 19, в которой он жил и работал. Помимо его кабинета, а также комнаты, в которой он принимал пациентов, квартира состояла из трех гостиных комнат, трех спален, комнаты для друзей, комнаты ожидания, кабинета Анны Фрейд, ванной комнаты и кухни. В ней насчитывалось не менее двенадцати венских печек и одиннадцать рабочих столов, за которыми занимались взрослые и дети.

Фрейд считал, что ни в коем случае нельзя экономить на образовании детей и путешествиях. Поэтому он старался делать все для того, чтобы его дети не испытывали материальных затруднений. При этом Фрейд рассматривал необходимость в заработке денег в качестве удовлетворения отцовского комплекса – возможности получать удовольствие от подарков, которые он делал своим детям и родным.

Помимо расходов на семейный бюджет и личных трат, связанных с коллекционированием древних статуэток, Фрейд вкладывал деньги в государственные облигации и страховые полисы. Однако он не интересовался финансовыми сделками, и все его вклады были потеряны во время инфляции в период Первой мировой войны и конфискованы в период оккупации Австрии нацистами в 1938 году.

Фактически Фрейд всегда нуждался в том, что он называл «веселящим газом». Поэтому он и обрек себя на каторжную работу с пациентами, хотя всегда мечтал бросить вынужденную терапевтическую деятельность.

В декабре 1908 года Фрейд получил приглашение от руководства университета Кларка (США, штат Массачусетс) прочитать лекции по случаю празднования двадцатилетия со дня открытия этого американского университета. Однако он отказался от предложения, поскольку ему был предложен такой гонорар, который не покрывал возможных доходов от пациентов, если бы в это время он уехал из Вены.

В связи с этим Фрейд писал венгерскому врачу Шандору Ференци:

«Америка должна приносить деньги, а не стоить их».

Два месяца спустя Фрейду пришло повторное приглашение, в котором гонорар увеличивался до семисот пятидесяти долларов. К тому же предлагалось более приемлемое время. И Фрейд согласился на это предложение.

Вместе с тем он не был фанатичным поклонником золотого тельца. Разумно считая, что работа психоаналитика должна по достоинству оплачиваться, Фрейд не повышал без особой необходимости оплату за свой труд.

Известно, что по личным соображениям он мог снизить оплату некоторым своим пациентам. Так, с одного врача из Нью-Йорка он брал половину обычного гонорара, с юмором замечая, что этот пациент на одну половину американец, а на другую – венгерский еврей.

Известно также, что Фрейд бесплатно проводил повторный анализ с Сергеем Панкеевым после того, как тот потерял все свое имущество и средства к существованию во время февральской революции в России.

Известно и то, что после приема одного молодого человека Фрейд не только не взял с него денег, а, напротив, узнав о его бедности, при прощании дал ему конверт, в котором тот обнаружил деньги.

К этому стоит добавить и то, что Фрейд рекомендовал своим коллегам, входящим в Венское психоаналитическое общество, лечить бесплатно одного пациента, чтобы анализ могли проходить те, кто не имел возможности оплачивать свое лечение.

В 1931 году коллеги Фрейда собрали сумму в пятьдесят тысяч марок, что составляло в то время две тысячи пятьсот фунтов стерлингов. Эти деньги предназначались для покрытия расходов по издательству психоаналитической литературы.

Макс Эйтингон, который решал проблемы, связанные с финансированием издательства, послал Фрейду чек на двадцать тысяч марок, чтобы покрыть расходы издателя, оплачивавшего займы в банке. Остаток денег предлагалось отдать Фрейду в качестве части авторского гонорара за его книги.

Но основатель психоанализа с самого начала отказывался принимать авторский гонорар за те книги, которые печатались в специально созданном психоаналитиками издательстве. И хотя авторский гонорар от продажи его книг к тому времени составлял чуть более семидесяти шести тысяч марок (приблизительно около четырех тысяч фунтов стерлингов), Фрейд решительно отказался получать какую-либо сумму из причитающегося ему гонорара.

Он также не поступался своими принципами ради денег, как это имело место, когда к нему обращались с предложениями, сулящими получение неслыханного по тем временам гонорара, но предполагающими использование его имени в весьма сомнительных, с его точки зрения, целях.

Вместе с тем психоаналитическое движение нуждалось в материальных средствах. Особых усилий требовало финансирование, необходимое для издания психоаналитических журналов и книг, включая работы самого Фрейда. Поэтому ему приходилось прилагать усилия к нахождению различных источников финансирования, включая благотворительные акции со стороны частных лиц, включая его пациентов.

Одним из таких источников был венгерский благодетель Антон фон Фройнд, который прошел у Фрейда курс лечения и который остался доволен оказанной им помощью. Антон фон Фройнд выступил в качестве спонсора и на протяжении ряда лет финансировал психоаналитические издания. Однако в годы Первой мировой войны он обеднел, в 1920 году заболел раком и вскоре скончался.

Фактически издательство психоаналитической литературы могло продолжать свою деятельность только благодаря денежным пожертвованиям. Так, в 1929 году его финансовый кризис был преодолен благодаря тому, что несколько доброжелателей, включая одного анонимного пациента, прислали различные денежные переводы, в сумме составляющие несколько тысяч долларов.

Когда на семидесятипятилетие Фрейда его коллеги решили произвести сбор денежных средств, то он с большой неохотой согласился на это и то только потому, что психоаналитическое издательство нуждалось в финансировании. При этом он выразил свое отношение к подобного рода дарам:

«Для человека явно не годится принимать дар и отказываться присутствовать там, где он вручается…. Агрессия, связанная с нежностью донора, требует своего удовлетворения. Получающему приходится добиваться, раздражаться, расстраиваться и так далее. Слабые старые люди, которые в таких случаях узнают, к своему удивлению, сколь высоко их ценят их молодые современники, часто бывают чрезмерно охвачены эмоциями, а чуть позднее испытывают вторичное последствие этого волнения. Ничего не давая, ничего не получаешь, и приходится дорого платить за то, что живешь слишком долго».

Несмотря на признание его заслуг и оказываемые ему почести, в конце своей жизни Фрейд так же нуждался в деньгах, как и в начале своей врачебной карьеры. Многочисленные операции, осуществляемые врачами для поддержания жизни основателя психоанализа, требовали значительных денежных расходов. Так, в 1931 году его друзьям и коллегам, включая Рут Брунсвик и Марию Бонапарт, пришлось уговаривать профессора Казаняна из Гарварда переделать Фрейду протез, который доставлял ему значительные мучения и неудобства. Казанян, который в то время присутствовал на конгрессе дантистов в Берлине, отказывался приехать к Фрейду. С большим трудом, почти что на привязи, друзьям Фрейда удалось привезти этого профессора в Вену, который потребовал за свое путешествие шесть тысяч долларов. К сожалению, и результат его работы по переделке протеза оказался не столь удовлетворительным, как этого хотелось бы Фрейду.

Если учесть, что с оккупацией нацистами Австрии все вклады Фрейда были конфискованы, то становятся очевидными те финансовые затруднения, которые пришлось испытать основателю психоанализа и на склоне лет.

В конечном счете Фрейду всю жизнь приходилось зарабатывать деньги, используя психоанализ для лечения пациентов, что всегда его тяготило. Не случайно в начале 20-х годов в одном из писем Шандору Ференци он писал:

«Что-то внутри меня восстает против стремления продолжать зарабатывать деньги, которых никогда не хватает, и работать все теми же психологическими средствами, которые тридцать лет позволяли мне оставаться справедливым, несмотря на презрение к людям и этому отвратительному миру».

Психоанализ не продается

Осенью 1920 года Фрейд написал письмо своему племяннику Эдварду Бернайсу, который в то время проживал в США. В этом письме он выразил желание подготовить несколько доступных статей о психоанализе для какого-нибудь солидного журнала.

Бернайс переговорил с руководством журнала «Космополитэн мэгэзин», которое предложило Фрейду тысячу долларов за первую статью. Однако вместо предложенных основателем психоанализа тем, типа «Не используйте психоанализ в целях полемики», ему хотели навязать такие темы, как «Роль жены в доме» и «Роль мужа в доме».

Получив соответствующее предложение, Фрейд был сильно разгневан, возмущен, оскорблен и ответил отказом. После этого случая он вообще не откликался на подобные предложения, и все попытки со стороны различных изданий или компаний соблазнить его большими деньгами, но поступиться своими принципами оказывались безуспешными.

Летом 1924 года Фрейд ответил отказом на предложение штатного сотрудника «Чикаго трибьюн» Селдза приехать в Чикаго, осуществить психоанализ двух студентов, которые совершили убийство четырнадцатилетнего мальчика, и дать экспертное заключение по этому поводу. За эту услугу ему предлагали заплатить двадцать пять тысяч долларов или любую сумму, которую он запросит. Предполагалось, что основатель психоанализа даст научное подтверждение тому, что молодых убийц не следует казнить.

В своем письме Селдзу Фрейд написал:

«В ответ могу сказать, что не рассчитываю, что буду в состоянии дать экспертное мнение об этих лицах и их деле, так как относительно него могу руководствоваться лишь газетными отчетами и не имею возможности провести личное расследование».

В том же году голливудский кинопродюсер Сэмюэль Голдвин обратился к Фрейду с предложением сотрудничества в создании фильма, изображающего любовные сцены исторических персонажей, включая Антония и Клеопатру. За это сотрудничество ему предлагали заплатить сто тысяч долларов, что по тем временам было довольно большой суммой. Но Фрейд решительно отказался от подобного предложения.

В 1925 году немецкий режиссер Ганс Нойман предпринял попытку привлечь Фрейда к участию в работе над научно-популярным фильмом о психоанализе. Основатель психоанализа отклонил данное предложение.

С подобной просьбой обратились к Абрахаму, который в то время был президентом Международной психоаналитической организации. Абрахам полагал, что будет лучше, если консультантом подобного фильма будет психоаналитик-профессионал, чем какой-нибудь дилетант.

Фрейд не одобрил эту идею, поскольку считал, что формат фильма не позволяет адекватно отразить психоаналитические идеи. Вместе с тем он не наложил вето на то, чтобы Абрахам выступил в качестве консультанта при создании фильма о психоанализе.

Научно-популярный фильм о психоанализе «Тайны души» был снят и показан в кинотеатрах ряда столиц мира. Он сопровождался рекламой, что данный фильм снят «при участии Фрейда». Естественно, это вызвало недовольство со стороны основателя психоанализа. Но он уже ничего не мог поделать.

Литературная премия имени Гёте

Заслуги Фрейда в становлении и развитии психоанализа были настолько очевидны для некоторых его сторонников и почитателей, что среди них стали ходить разговоры о необходимости присвоить ему Нобелевскую премию.

В 1927 году врач Георг Гроддек, с которым дружил основатель психоанализа и который в одной из своих работ использовал термин «Оно», первым предложил идею выдвинуть Фрейда на соискание Нобелевской премии. В 1928 году это предложение было поддержано Генрихом Ментом и Стефаном Цвейгом и в виде проекта подано в Стокгольм Марией Бонапарт и Томасом Манном.

Основатель психоанализа не был столь наивным, чтобы не понимать, что предпринимаемые в этом направления усилия со стороны отдельных лиц обречены на провал, поскольку у психоанализа было немало противников. Тем не менее, нуждаясь в материальных средствах, он как бы против своей воли начинал подчас надеяться на Нобелевскую премию.

Фрейд говорил, что хотел бы получить Нобелевскую премию исключительно из-за денег. Но, надо полагать, в душе он надеялся, что данная премия явилась бы официальным признанием его заслуг в области науки.

В одном из писем Шандору Ференци Фрейд заметил:

«Присуждение Нобелевской премии Барани, которого я отказался взять своим учеником несколько лет тому назад, так как он казался мне слишком ненормальным, возбудило во мне печальные мысли о том, насколько беспомощным является человек в достижении уважения толпы. Вы знаете, что для меня это было бы только вопросом денег и, возможно, также средством раздражения некоторых из моих сограждан. Но было бы смешно ожидать такого знака признания, когда даже 7/8 человечества выступает против меня».

Как бы там ни было, но в его дневнике, который Фрейд начал вести в 1929 году, одна из первых записей касалась Нобелевской премии. Он пометил, что ему не дали Нобелевской премии. Аналогичная запись была сделана им и в 1930 году.

Перед восьмидесятилетием основателя психоанализа Ромен Роллан, Мария Бонапарт и Томас Манн вновь ходатайствовали перед комитетом по Нобелевским премиям о выдвижении Фрейда на соискание данной премии.

На очередную попытку Стефана Цвейга, предпринятую им в 1938 году с целью присуждения Фрейду Нобелевской премии, основатель психоанализа ответил:

«Не слишком трудитесь по поводу химеры Нобелевской премии. Слишком очевидно то, что я никогда ее не получу. У психоанализа есть различные очень сильные враги среди тех людей, от которых зависит присуждение этой премии, и никто не может рассчитывать, что я продержусь до тех пор, когда они изменят свое мнение или умрут. Поэтому, хотя было бы желательно иметь деньги после того вымогательства, которому меня подвергли нацисты в Вене, и из-за бедности моего сына и зятя, Анна и я согласились, что одному человеку нельзя иметь все, и пришли к решению, что я отказываюсь от этой премии, а она – от поездки в Стокгольм, чтобы ее привезти … Возвращаясь вновь к Нобелевской премии: вряд ли можно ожидать, что официальные круги пойдут на такой провокационный вызов нацистской Германии, каким явилось бы присуждение мне этой премии».

Фрейд так и не получил Нобелевской премии.

Но в 1930 году он был удостоен литературной премии имени Гёте. Подобное признание его заслуг в области психоанализа было, разумеется, приятным для него, хотя он иронически заметил, что это большая честь, но, увы, небольшая сумма денег.

Размер полученной им премии составлял десять тысяч марок, которых хватило на то, чтобы покрыть расходы Фрейда во время его пребывания в Берлине, куда ему пришлось поехать для изготовления нового протеза.

Премия Гёте города Франкфурта-на-Майне – одна из самых почетных литературных премий Германии. Альфонс Паке, секретарь попечительского совета Премии Гёте, в письме Фрейду от 26 июля 1930 года подчеркнул:

«В строгой естественной манере, и в то же время смело интерпретируя созданные поэтами метафоры, Ваше исследование открыло доступ к движущим силам души и тем самым представило возможность основательно понять происхождение и структуру многих форм культуры и лечить болезни, ключом к которым врачебное искусство до сих пор не обладало. Впрочем, Ваша психология взбудоражила и обогатила не только медицину, но и мир представлений художника и духовника, историографа и воспитателя… Подобно тому как, по Вашим собственным словам, самые ранние истоки Ваших научных исследований восходят к лекции о сочинении Гёте «Природа», так и в последних работах присутствует оплодотворяемая Вашей манерой исследования, словно бы мефистофелевская тяга к срыванию всех завес – неизменный спутник Фаустовой ненасытности и благоговения перед таящимися в бессознательном художественно-созидательными силами. Мы в равной степени чествуем Вас и как ученого, и как писателя и борца, который в наше взбудораженное острыми проблемами время словно бы напоминает самые деятельные стороны Гётевской сути».

По случаю присуждения ему литературной премии имени Гёте Фрейд подготовил речь, в которой не только выразил благодарность за подобную честь, но и высказал ряд соображений, связанных с психоанализом. Поскольку в силу состояния здоровья сам он не мог присутствовать на торжественной церемонии вручения ему данной премии, то эта речь была зачитана его дочерью Анной Фрейд в доме Гёте во Франкфурте 28 августа 1930 года.

Одно из соображений Фрейда в этой речи звучало следующим образом:

«Думаю, Гёте не отверг бы, как многие наши современники, психоанализ за его неприемлемый образ мыслей. Он сам в некоторых случаях приближался к психоанализу, а в его представлениях было много такого, что мы с той поры сумели подтвердить, а некоторые взгляды, из-за которых нас подвергли критике и насмешкам, казались ему само собой разумеющимися».

Безбожный иудей

Американскому психоаналитику Джеймсу Патнему Фрейд говорил:

«Я совершенно не боюсь Господа Бога. Если вдруг нам суждено встретиться, у меня к нему будет гораздо больше претензий, чем у него поводов для критики в мой адрес. Я спрошу у него, почему он не дал мне лучших интеллектуальных способностей, и он не сможет мне возразить, что я не сумел в полной мере воспользоваться предоставленной мне так называемой свободой… Я никогда не делал ничего постыдного и никогда не причинял никому зла, но поскольку мне и не хотелось этого, то гордиться особо нечем».

В 1926 году в честь 70-летия Фрейда еврейская ложа Брин Брайт, к которой он принадлежал и с которой у него были давние связи, опубликовала номер журнала, содержащего дружеские заметки о нем. Прочитав их, Фрейд заметил, что считает себя одним из самых опасных врагов религии, но, судя по всему, члены ложи Брин Брайт не имеют ни малейшего представления об этом.

Он отказался от посещения праздничного собрания данного общества, считая, что его присутствие на нем было бы бестактным. При этом Фрейд подчеркнул:

«В целом евреи обращаются со мной как с национальным героем, хотя мои услуги делу евреев ограничиваются единственным пунктом – я никогда не отрекался от своей еврейской принадлежности».

Изгнание и смерть

В юношеские годы Фрейд мечтал об Англии. Несколько месяцев спустя после помолвки с Мартой он писал ей о своем желании независимости, соотнося подобную возможность с Англией. Фрейд даже предложил Марте обосноваться в Англии, где, по его мнению, лучше представлено человеческое достоинство. В связи с этим он писал Марте:

«Быть похороненным на центральном кладбище в Вене является для меня самым худшим из всего, что только можно вообразить».

В то время он вряд ли мог представить себе, что почти всю оставшуюся долгую жизнь проведет в Вене. Лишь в 1938 году ему пришлось эмигрировать в Англию, когда нацисты не только оккупировали Австрию, арестовали счета Фрейда и произвели на его квартире обыск, но и забрали его дочь Анну в гестапо.

Вторжение нацистов в Австрию произошло 11 марта 1938 года. Несколько дней спустя в квартиру Фрейда ворвалась группа нацистов, забравшая около шести тысяч шиллингов. Неделю спустя к Фрейду нагрянуло гестапо. 22 марта гестапо арестовала Анну Фрейд и продержало ее у себя целый день.

Положение для семьи Фрейда было катастрофическим. Лишь благодаря усилиям со стороны американского посла во Франции У. С. Буллита, принцессы Марии Бонапарт, Эрнста Джонса и других официальных лиц Фрейду было выдано разрешение на выезд из Вены.

Фрейд был лично знаком с американским послом Уильямом Буллитом, который в 1930 году в Берлине уговорил основателя психоанализа сотрудничать с ним в осуществлении исследования жизни и деятельности двадцать восьмого президента США Томаса Вудро Вильсона. Уильям Буллит был личным другом президента США Рузвельта, который поручил своему государственному секретарю послать соответствующие инструкции американскому поверенному в делах в Вене и сделать все возможное для решения вопроса об эмиграции Фрейда из Австрии.

Получив разрешение на выезд, 4 июня 1938 года Фрейд вместе с женой и дочерью покинули Вену, в которой он прожил семьдесят девять лет. Через Францию, где в Париже Фрейда встретила Мария Бонапарт, он с семьей добрался до Англии, переплыв на пароме до Дувра, а затем доехав поездом до Лондона.

По поводу своего приезда в Лондон Фрейд писал:

«Встреча на вокзале “Виктория”, а затем статьи в газетах за эти первые несколько дней были очень добрыми, даже восторженными. Мы утопаем в цветах. …Приходят многочисленные письма от незнакомых людей, которые просто желают сказать, как они счастливы, что мы приехали в Англию и находимся в безопасности и спокойствии».

В августе у Фрейда было обнаружено подозрительное пятно, ему было назначено лечение, а в сентябре была сделана операция, когда пришлось разрезать щеку.

В последующие несколько месяцев Фрейд мог принимать посетителей и наслаждаться отдыхом в просторном саду дома на Мэрсфилдгарденс, 20, где он поселился вместе с семьей. Одновременно он продолжал работать, осуществляя до четырех анализов в день.

Во второй половине 1939 года физическое состояние Фрейда заметно ухудшилось. Он похудел, плохо спал, раковая опухоль распространилась на всю щеку.

Не будучи больше в состоянии терпеть непереносимые боли, Фрейд призвал к себе лечащего врача Макса Шура. Специалист по внутренним болезням и к тому же имеющий психоаналитическую подготовку, доктор Шур был порекомендован Фрейду Марией Бонапарт и в 1929 году стал его лечащим врачом.

Говорят, что во время их первой беседы основатель психоанализа выдвинул перед Шуром условия, соответственно которым врач обязуется не скрывать от него правду и облегчить его страдания, если они окажутся для него слишком чрезмерными:

«Я могу выдержать очень много боли и ненавижу обезболивающие средства, но я надеюсь, что Вы не заставите меня страдать напрасно».

21 сентября 1939 года Фрейд сказал своему лечащему врачу, который к тому времени перебирался в США, но приезжал к основателю психоанализа в Англию, следующее:

«Мой дорогой Шур, Вы помните нашу первую беседу. Вы обещали мне не оставить меня, когда придет мое время. Теперь все это лишь пытка и больше не имеет смысла».

Во избежание напрасных страданий Шур дважды ввел своему знаменитому пациенту незначительную дозу морфия, оказавшуюся достаточной для достойной кончины основателя психоанализа. 23 сентября 1939 года Фрейд погрузился в сон и умер, не узнав о том, что несколько лет спустя оставшиеся в Вене его четыре сестры будут сожжены в крематории.

И последний штрих, связанный с кончиной Фрейда.

На его семидесятипятилетие Мария Бонапарт прислала ему в подарок греческую вазу. Выражая свою благодарность по этому поводу, он высказал сожаление по поводу того, что нельзя взять эту вазу с собой в могилу. Однако после его кончины данное желание оказалось реализованным.

26 сентября 1939 года тело Фрейда было кремировано. Его прах был помещен в подаренную Марией Бонапарт греческую вазу, где и покоится до сих пор.

В 1951 году, в возрасте 90 лет, умерла жена Фрейда Марта. Ее прах поместили в ту же старинную вазу, в которой покоились останки основателя психоанализа. В течение 75 лет эта ваза служила последним прибежищем памяти Фрейда. Она хранилась в мавзолее Эрнеста Джорджа. Но в ночь на 1 января 2014 года было совершено ограбление, в результате чего служащие мавзолея обнаружили вазу на полу, которая была разбита на несколько осколков и оставлена на месте преступления.

Доподлинно неизвестно, была ли старинная ваза предметом кражи, но оказалась разбитой или совершилось преступление по отношению к памяти Фрейда. Однако следует признать, что мужество и стойкость основателя психоанализа к жизни в целом заслуживают того, чтобы с уважением относиться к памяти этого человека, вызывающего столь противоречивые суждения у современников.

Что касается признания заслуг Фрейда и памяти о нем, то для этого лучше всего, пожалуй, подходят слова, написанные Томасом Манном и произнесенные им вслух в докладе по случаю восьмидесятилетия со дня рождения основателя психоанализа:

«Пусть будущие времена изменят или ограничат то или иное достижение его исследования, но вопросы, которые Зигмунд Фрейд поставил человечеству, никогда уже не будут обойдены молчанием, его знания никогда не смогут вновь погрузиться во тьму. Понятия, которые он создал, термины, которые он сотворил, уже вошли как нечто само собой разумеющееся в живую кровь языка; во всех областях духовной деятельности, в литературной критике и искусствоведении, истории религии и древней истории, в мифологии, фольклористике и в педагогике, а также и в самом творчестве отчетливо прослеживается его влияние, и если чему из деяний нашей семьи и суждено уцелеть от забвения, так – мы в этом уверены – его делу познания души».

Вместо заключения

Напоследок мне хотелось бы обратить внимание читателей на некоторые примечательные даты и события, имевшие место в жизни Фрейда.

Были ли они случайными совпадениями или своего рода знамениями – это вопрос, который требует своего дальнейшего осмысления. Но, как уже отмечалось, с точки зрения Фрейда, в психике нет ничего случайного. Надо полагать, нет ничего случайного и в жизни человека в целом.

Итак, некоторые примечательные даты и связанные с ними события из жизни Фрейда.

Официальное объявление о помолвке было сделано Фрейдом и Мартой Бернайс на Рождество.

Возвратившись со стажировки из Франции, Фрейд оборудовал свой первый медицинский кабинет, дал объявление в популярной либеральной газете «Нойе Фрейе Прессе» и приступил к частной практике.

25 апреля 1886 года в этой газете появилось следующее объявление:

«Доктор Зигмунд Фрейд, приват-доцент Венского университета по неврологии, вернулся после шестимесячного пребывания в Париже и ныне проживает по адресу: Ратхаусштрассе, 7».

25 апреля было необычным днем. Это было Пасхальное воскресенье.

Надо сказать, что пасхальные дни играли особую роль в жизни Фрейда. Именно на Пасху он нередко совершал путешествия в Италию.

В 1898 году на Пасху Фрейд со своим братом Александром посетил северо-восточную часть Италии. На римских развалинах в Аквилее он рассматривал статуи Приапа. Бог Приап символизировал, по выражению Фрейда, исполнение желания, что стало одной из важных идей психоанализа.

Первый визит Юнга к Фрейду в 1907 году по обоюдной их договоренности также был запланирован на Пасху. Но по каким-то причинам Юнг изменил первоначальную договоренность, и его посещение Фрейда состоялось в другое время. Было ли в этом знамение того, что несколько лет спустя Фрейд и Юнг порвали отношения между собой?

В 1912 году Фрейд посетил швейцарского врача Людвига Бинсвангера, который управлял санаторием в Кройцлинге, где ранее лечилась Берта Паппенхейм. Это было недалеко от того места, где находился Юнг.

Так получилось, что в результате недоразумения, связанного с неадекватно воспринятой информацией о времени пребывания обоих, Фрейд не заехал к Юнгу. Последний воспринял это в качестве «кройцлингского жеста» со стороны Фрейда и обиделся на основателя психоанализа, что послужило одним из мотивов последующего разрыва между ними.

Следует принять во внимание то, что посещение Фрейдом Бинсвангера имело место на Троицу.

С Троицей связано и еще одно событие. Так, за неделю до Троицы Фрейд написал статью «Покрывающие воспоминания»(1899). В этой статье содержались размышления о ранних детских воспоминаниях одного пациента. Однако в действительности данная статья представляла собой скрытый биографический материал, в котором нашла свое отражение история игры детей (Фрейда, Джона и Полины) на цветочном лугу с желтыми одуванчиками.

Фрейд умер 23 сентября 1939 года. И этот день был также необычным. Он приходился на субботу, еврейский праздник, день искупления.

Любопытно, что семейная жизнь Фрейда началась в четырехкомнатной квартире, которую он выбрал до свадьбы летом 1886 года в новом доме, получившем в Вене название Дома искупления, поскольку ранее на его месте стоял театр, и во время одного из представлений в нем произошло загорание, в результате чего погибло несколько сотен человек.

КАРЛ ГУСТАВ ЮНГ

1875–1961

Вехи жизни

Карл Густав Юнг родился 26 июля 1875 года в швейцарском местечке Кессвиль (кантон Тюргау), недалеко от Базеля. В семье священника было трое детей, но Юнг не видел своего старшего брата Пауля, который прожил всего несколько дней и умер за два года до его рождения. Его младшая сестра Иоганна Гертруда родилась, когда ему было девять лет.

Шесть месяцев спустя после рождения Юнга семья переехала в Лауфен, и маленький мальчик мог любоваться красотой Рейнского водопада, который находился недалеко от их дома. Когда ему исполнилось четыре года, семья перебралась в маленькую, расположенную на берегу Рейна деревушку Кляйн-Хюнинген, где его отец стал служить пастором.

В одиннадцать лет Юнг начал учиться в гимназии Базеля. Он имел возможность читать книги о Боге, Духе и Троице в отцовской библиотеке, но испытывал сомнения относительно того, что отец говорил о них.

Юнг общался со своими сверстниками, но не мог поделиться с ними своими тайнами. Будучи крупным и сильным подростком, он редко участвовал в драках и избегал соревнований, но в приступе ярости мог постоять за себя. Так, когда однажды в гимназии его сверстники попытались его обидеть, то он, не сдержавшись, схватил одного из них и, подняв в воздух, стал отбиваться от других с такой силой, что разметал всех вокруг себя.

Обладая хорошей памятью, Юнг успешно справлялся с математическими задачами, но не понимал смысла математических уравнений. На уроках рисования он изображал не то, что требовалось при копировании бюстов греческих богов, а то, что подсказывало его воображение. С увлечением самостоятельно писал сочинения, но учителя называли его лгуном и обманщиком, так как считали, что содержащиеся в них глубокие мысли не могут принадлежать школьнику, а списаны им из каких-либо трудов.

В раннем возрасте Юнг прочитал «Фауста» Гёте, а с 16–17 лет стал погружаться в философскую литературу и познакомился с идеями Гераклита, Эмпедокла, Платона, Экхарда, Канта, Шопенгауэра.

Юнг колебался в выборе профессии между философией, археологией и естественными науками, но в конечном счете в 1895 году поступил на медицинский факультет Базельского университета. В университете он вступил в студенческое общество Зофингия, активно участвовал в дискуссиях, посвященных различным проблемам философии, психологии и оккультизма, был избран президентом Базельского отделения Зофингии. В тот период он познакомился с идеями немецкого философа Ф. Ницше, работа которого «Так говорил Заратустра» произвела на него особенно сильное впечатление.

Увлекшись спиритизмом, Юнг объединил вокруг себя группу и стал проводить спиритические сеансы, в которых участвовали четыре женщины, включая молодую девушку – родственницу по материнской линии, Элен Прейсверк, обладавшую способностями медиума. Во время этих сеансов девушка впадала в транс, рассказывала о духах, говорила голосом своего деда о тех событиях, о которых в то время никто не мог знать, но которые позднее подтверждались. Юнг записывал результаты спиритических сеансов и штудировал литературу по оккультизму, паранормальным явлениям, месмеризму, ясновидению.

Когда, обучаясь на медицинском факультете, пришлось выбирать специальность, выбор Юнга колебался между хирургией и терапией. Однако, обратившись перед экзаменом к учебнику психиатрии, он попал под его обаяние и принял решение специализироваться в этой недостаточно разработанной в то время области врачевания, что вызвало недоумение у многих его учителей и коллег ввиду проблематичности объективного знания в этой области и сомнительных перспектив карьерного роста.

По окончании Базельского университета в 1900 году Юнг переехал в Цюрих, где начал работать в качестве ассистента Э. Блейлера в психиатрической клинике Бургхёльци. На протяжении двух лет он занимался изучением природы психических расстройств, знакомился с литературой по астрологии и нумерологии, окончил офицерский учебный курс и получил звание лейтенанта швейцарской армии.

В 1902 году Юнг завершил работу над докторской диссертацией «О психологии и патологии так называемых оккультных феноменов», в основу которой легли наблюдения над девушкой-медиумом в процессе проводимых им спиритических сеансов. Взяв отпуск, поехал в Париж, где в период зимнего семестра 1902–1903 годов прослушал курс лекций Пьера Жане. По возвращении из Парижа вступил в брак с Эммой Раушенбах, являвшейся дочерью богатого промышленника. В 1904 году он основал лабораторию экспериментальной психологии, усовершенствовал ассоциативный тест, выдвинул представления о присущих человеку комплексах.

Заинтересовавшись психоаналитическими идеями и лично познакомившись с профессором Зигмундом Фрейдом, Юнг стал заметной фигурой в психоаналитическом движении. В период с 1907 по 1912 год он являлся ближайшим соратником основателя психоанализа. При поддержке Фрейда он стал первым президентом Международной психоаналитической организации и главным редактором первого психоаналитического журнала – «Ежегодника психоаналитических и психопатологических исследований». Однако разрыв между ними в 1913 году предопределил дальнейший самостоятельный путь развития Юнга, приведший к созданию нового направления – аналитической психологии.

На протяжении 1918–1926 годов Юнг знакомился с литературой гностиков, изучал труды по религии и философии. Позднее он обратился к китайским и тибетским трактатам, литературе по восточной медитации, средневековым текстам алхимиков. Изучая труды европейских алхимиков, он более тридцати лет работал над книгой по алхимии, которую завершил в конце жизни.

Получив международное признание, Юнг неоднократно приглашался для чтения лекций в Англию и США, вел обширную частную терапевтическую практику, получил почетные степени доктора Гарвардского, Йельского, Оксфордского университетов и доктора права Калькуттского университета, стал почетным президентом Германского психотерапевтического общества (1933) и президентом Международного общества врачей-психотерапевтов (1934), был избран почетным членом Королевского медицинского общества в Лондоне (1938).

В 20-е годы он совершил несколько путешествий по Северной и Восточной Африке, включая Алжир, Египет, Кению, Тунис, а также побывал в Мексике, где имел возможность познакомиться с индийцами Пауэло в штате Нью-Мехико. Юнг наблюдал за повседневной жизнью представителей первобытных племен, вел беседы с вождями и шаманами, вбирал в себя мудрость Востока. В те же годы он познакомился с известным синологом Рихардом Вильгельмом, пригласив его прочесть серию докладов в Психологическом клубе в Цюрихе, который объединял вокруг себя юнгианцев с 1916 года.

В 1923 году Юнг приобрел участок земли в Боллингене, на берегу Цюрихского озера, где построил Башню и проводил время в условиях, максимально приближенных к природе, обходясь без центрального отопления, света и телефона.

Начиная с 30-х годов Юнг стал принимать участие в ежегодных собраниях общества «Эранос», проходивших в Асконе (Швейцария). В 1932 году в Цюрихе ему была присуждена премия по литературе. В 1934 году он стал соучредителем Общества анонимных алкоголиков, в 1935 году был назначен профессором психологии Швейцарской политехнической школы в Цюрихе и основал Швейцарское общество практической психологии, в 1938 году совершил путешествие по Индии и Цейлону.

В 1943 году Юнгу было присвоено звание профессора в Базельском университете и он был избран почетным членом Швейцарской академии наук. В 1944 году он сломал ногу и перенес инфаркт. Находясь на грани смерти, он имел различные видения, пребывал то в состоянии депрессии, то в состоянии эйфории и блаженства. Возвращение к жизни сопровождалось у него периодом, по его собственному признанию, наиболее плодотворной работы, когда им было написано и опубликовано много работ.

В 1945 году ему было присвоено звание почетного доктора Женевского университета. В Англии стал издаваться «Журнал аналитической психологии», а в США семья Мэллонов основала фонд, финансировавший публикацию английского перевода Полного собрания сочинений его работ. В 1948 году в Цюрихе открылся Институт Юнга, в котором проходило обучение аналитической психологии, проводился учебный анализ, осуществлялась научно-исследовательская деятельность.

Юнг обладал поразительно многообразными и глубокими знаниями в области психиатрии, психологии, культурологии, за что его нередко называли мудрецом. Он же, возражая против причисления себя к мудрецам, говорил о том, что в нем всегда сидел некий демон, который был с ним неумолим, безжалостен и который постоянно подгонял его за собственными видениями. По его собственным словам, сказанным им на склоне лет, он был доволен тем, что достиг большего, чем ожидал. Но Юнгу хватило мудрости признать, что он не может до конца объяснить ни человеческую жизнь, ни самого человека. Постоянное разбирательство со своим собственным бессознательным в конечном счете позволило ему придти к откровению, которое он выразил следующим образом:

«Чем старше я становился, тем меньше я понимал, тем меньше знал самого себя».

В 1960 году в возрасте 85 лет Юнг получил титул почетного гражданина Кюснахта и в ответ на поздравления мэра произнес благодарственную речь на своем родном базельском диалекте.

Смерть настигла его 6 июня 1961 года в Кюснахте, где примерно год спустя после своего знакомства с Фрейдом он купил участок земли и возвел своей дом, в котором жил с лета 1909 года.

Юнг – автор 254 публикаций, различных статей и книг, включая «Метаморфозы и символы либидо»(1912), «Структура бессознательного»(1916), «Психологические типы» (1921), «О психической энергии» (1928), «Йога и Запад» (1936), «Психология и религия»(1940), «К психологии восточной медитации» (1943), «Психология и алхимия»(1944), «Психология переноса»(1946), «Aion. Исследование феноменологии Самости» (1951), «Символы трансформации» (1952), «Синхронистичность» (1952), «Ответ Иову» (1952), «Mysterium Conjunctions» (1955), «Нераскрытая Самость» (1957), «Современный миф» (1958) и другие.

Находящаяся близ Цюрихского озера в Боллингене и построенная по собственному проекту Башня Юнга, на стенах которой изображены его видения, включая Филемона, является местом паломничества тех, кто хочет приобщиться к юнгианству. Портрет швейцарского ученого изображен на швейцарских почтовых марках. Основанный в 1948 году в Цюрихе Институт Юнга готовит аналитиков, приезжающих на учебу из многих стран мира. Аналогичная подготовка специалистов по юнгианскому анализу и терапии осуществляется также в других центрах, организованных в различных странах мира, включая Англию, Германию, Италию, США. В 1955 году была основана Международная ассоциация аналитической психологии.

Разработанный Юнгом словесный ассоциативный тест лег в основу создания детектора лжи. Описанные им психологические типы и особенности экстравертов и интровертов широко используются в современной психологии. Юнгианские идеи привлекли к себе внимание части культурологов, психологов и психотерапевтов.

Россия была одной из немногих стран, где впервые были опубликованы переводы некоторых трудов Юнга. В 1909 году на русском языке была издана его работа «Психоз и его содержание». В 1924 году в одном из выпусков серии «Психологическая и психоаналитическая библиотека» вышел в свет сокращенный перевод «Психологических типов». В период с 1912 по 1939 год было издано на русском языке четыре тома трудов Юнга, подготовка и публикация которых осуществлялась в Цюрихе Э. Метнером и была завершена после его смерти философом Б. Вышеславцевым. На современном этапе развития России многие работы Юнга переведены на русский язык и опубликованы в различных изданиях.

Словом, фигура швейцарского психиатра, психоаналитика и культуролога, а также созданная им аналитическая психология вызывают интерес у тех, кто хочет понять свой собственный внутренний мир, познакомиться с глубинными пластами бессознательного и использовать полученные знания в целях оказания посильной помощи самому себе и другим людям.

Родословная

Отец Юнга Иоганн Пауль Ахиллес Юнг (1842–1896) был доктором филологии, интересовался классическими языками и древнееврейским, в совершенстве владел латинским языком, которому стал обучать своего сына, когда ему исполнилось шесть лет, но, отойдя от науки, стал пастором евангелической реформаторской церкви и протестанским капелланом в одной из психиатрических больниц в Базеле.

В раннем детстве маленький Юнг спал в комнате своего отца, в то время как его мать находилась в своей комнате, поскольку родители спали врозь. Позднее отец рассказывал мальчику о Боге и чуде благодати, но, охваченный внутренними переживаниями, сын усомнился не только в знаниях отца, но и в искренности многих проповедей.

Имея доступ к библиотеке отца и перечитав все, что можно было найти о Боге, Троице и Духе, Юнг вступал в споры со своим отцом, которые только раздражали последнего. Отец полагал, что необходимо верить, а не думать, в то время как сын считал, что нужно знать и понимать. Юнга интересовал парадокс, связанный с единством и тройственностью, и он ждал того момента, когда его отец разъяснит ему главу о Троице. Однако, как только речь зашла о Троице, отец признался сыну в том, что он ничего не понимает в этом вопросе. Юнг был восхищен честностью отца, но глубоко разочарован, поскольку для него стало ясно, что взрослые, включая отца, не хотят думать над серьезными проблемами. Собственные размышления о Боге привели его к тому, что он отошел от веры, разделяемой его отцом, который скончался в начале 1896 года.

Мать Юнга Эмилия Прейсверк (1848–1923) была чувствительной, но не терпящей возражений женщиной. Когда ее сыну было около трех лет, ее положили на несколько месяцев в больницу в связи с болезнью, возникшей на почве не столь счастливого брака. Мальчик был настолько обеспокоен отсутствием матери, что это сказалось на его здоровье, вызвав страдания от экземы.

Позднее, когда мать вернулась из больницы, она обеспечила теплую атмосферу для сына, которому было с ней хорошо и уютно. Вместе с тем она воспринималась сыном как состоящая из двух половинок: одна – заботливая и человечная; другая – темная и таинственная. И хотя вторая половинка обнаруживала себя лишь иногда, тем не менее Юнг не мог не заметить двойственную природу своей матери, ставшую причиной его кошмаров, когда, будучи ласковой днем, по ночам его мать представала перед ним в образе страшного существа.

В подростковом возрасте он понял, что в своих беседах с ним его мать нередко делилась с ним такими соображениями, в том числе касающимися его отца, которые подчас противоречили друг другу. Доверие Юнга к матери было подорвано, и он не рассказывал ей о своих скрытых мыслях.

Его дед по отцовской линии, Карл Густав Юнг (1794–1864), был врачом, профессором, а затем и ректором Базельского университета. Для своего внука он являлся весьма значимой фигурой.

Карл Густав Юнг (старший) был знаком с такими известными в то время мыслителями, как Ф. Шлейермахер и А. Гумбольдт. Его жизнь в юности была насыщена разнообразными событиями, связанными, в частности, с арестом прусскими властями за политическую деятельность и тринадцатимесячным пребыванием в берлинской тюрьме, с отречением от римской католической веры и принятием евангелического протестантства.

В молодости Юнг (старший) мог шокировать окружающих его людей своим экстравагантным поведением, когда, например, выходил на прогулку в парк не с породистой собакой, как это было принято в высшем обществе, а со свиньей на поводке.

В зрелом возрасте он не только способствовал реорганизации медицинского факультета Базельского университета, но и основал лечебницу для слабоумных детей.

Юнг младший с почтением относился к своему деду. Существовала семейная легенда, что его дед был внебрачным сыном немецкого поэта Гёте, что создавало ореол таинственности вокруг дедовской фигуры и не могло не импонировать Юнгу.

Кроме того, согласно регистрационной записи в архиве Базельской общины, первое имя швейцарского психиатра писалось как Karl, но он использовал старое написание Carl, соответствующее имени его деда.

Почтение Юнга младшего к своему деду по отцовской линии и память о нем проявлялись также в том, что на протяжении всей своей жизни он хранил альпеншток из рога серны, привезенный дедом из Понтрезины. Помимо этого, он пользовался табакеркой своего деда, в которой находился табак, используемый им при курении трубки.

Бабушка Юнга по отцовской линии София Юнг (1812–1855), урожденная Фрей, была дочерью бургомистра города Базель.

Предки по материнской линии также по-своему были интересны Юнгу, поскольку его бабка, Аугуста Прейсверк (1805–1865), урожденная Фабер, считалась прорицательницей и обладала экстрасенсорными способностями. Он полагал, что экстрасенсорные способности его матери передались ей именно от его бабки Аугусты Прейсверк.

Его дед по материнской линии, Самуил Прейсверк (1799–1871), был главой протестантской общины в Базеле, специалистом по ивриту (написал грамматику древнееврейского языка), профессором восточных языков в евангелическом институте в Женеве. Он слыл также человеком, разговаривавшим с духами усопших.

В кабинете Самуила Прейсверка стоял стул, специально предназначенный для духа его первой жены, с которым он разговаривал раз в неделю. По рассказам матери Юнга своему сыну, в детстве ей нередко приходилось стоять за спиной пишущего проповеди отца и отгонять духов, мешающих осуществлению его работы.

Переплетение столь разнообразных родословных корней сказалось на формировании духовного мира и профессиональных интересов Юнга.

Подобно своим предкам по отцовской и материнской линиям он, с одной стороны, выбрал профессию врача и проводил научные исследования, а с другой стороны – проявлял интерес к христианскому мистицизму спиритической теологии, древним культам, алхимии, миру духов, мифологии, западноевропейской и восточной философии.

Юнг не только интересовался своей родословной, но и стремился увековечить память о своих предках. В преклонном возрасте он вырезал имена предков на трех каменных плитах и поместил их во дворе построенной им Башни в Боллингене. Кроме того, Юнг расписал потолок геральдическими мотивами своей семьи.

«Вырезая имена на каменных плитах, я осознавал, что существует роковая связь между мной и моими предками. Я убежден, что завишу от них, от того, что они недорешили, от вопросов, на которые они не ответили. Мне часто казалось, что существует некая безличная карма, которая переходит от родителей к детям. И я всегда считал, что должен ответить на вопросы, которые были поставлены судьбой еще перед моими предками, что я должен по крайней мере продолжить то, что ими было не исполнено».

Черный человек

С раннего детства Юнг отличался особой восприимчивостью к тому, что позднее назвал «богами» бессознательного (архетипами). Не случайно посмертно опубликованная его работа «Воспоминания, сновидения, размышления»(1962), представляющая определенным образом обработанный и преподнесенный последовательницей К. Г. Юнга материал в качестве автобиографии, начинается примечательными словами: «Моя жизнь – это история самореализации бессознательного».

И действительно, начиная с самых ранних воспоминаний и кончая размышлениями в преклонном возрасте, большинство воспроизводимых швейцарским психиатром, психологом и культурологом сюжетов оказывается связанным с погружением в мир сновидений, фантазий, глубинных прозрений.

Первые, по его собственным словам, «осознанные травмы» имели место в возрасте трех-четырех лет. Одна из них была связана с увиденным им человеком, облаченным в длинную черную одежду и вызвавшим в нем смертельный ужас, как только у мальчика промелькнула мысль, что это иезуит. И хотя он не знал, что представляет собой иезуит, но видение черного человека и ранее подслушанный разговор между отцом и гостившим в доме священником о грязной деятельности иезуитов, вызвали у мальчика такую ассоциацию с чем-то опасным даже для его отца, что он убежал на чердак дома, спрятался там и долго не решался спуститься на первый этаж.

«Не знаю, сколько я там оставался, но должно быть долго, потому что, когда я отважился снова спуститься на первый этаж и осторожно высунул голову из окна, нигде не было и следа черного человека. Еще несколько дней адский страх пронизывал мои ноги и руки и удерживал меня дома. И даже когда я снова стал играть на дороге, лесистая вершина холма оставалась предметом моего бдительного беспокойства. Потом я, конечно, понял, что черный человек был безвредным католическим священником».

Другое травмирующее переживание было связано со сновидением, в котором мальчик увидел ведущие вниз каменные ступени, в страхе и неуверенности спустился по ним и обнаружил нечто такое, что заставило его испытать парализующий ужас. В прямоугольной палате с каменным сводчатым потолком на золотом троне возвышался похожий на дерево ствол из кожи и голого мяса с круглой головой и единственным, устремленным ввысь глазом.

«В комнате было довольно темно, хотя не было ни окон, ни какого-либо другого видимого источника света. От головы, однако, полукругом исходило яркое свечение. То, что стояло на троне, не двигалось, и все же у меня было чувство, что оно может в любой момент сползти с трона и, как червяк, поползти ко мне. Я был парализован ужасом. В этот момент я услышал снаружи, сверху, голос матери. Она воскликнула: «Ты только посмотри на него. Это же людоед!». Это лишь увеличило мой ужас, и я проснулся в испарине, напуганный до смерти».

Ужас, который маленький ребенок испытал во сне, преследовал его несколько дней. Это сновидение долгое время занимало Юнга, и значительно позже он понял, что странное видение было не чем иным, как фаллосом, причем лишь несколько десятилетий спустя он обрел знание о ритуальном фаллосе.

Необычные сны, погружающие в царство тьмы, различного рода видения, связанные с чем-то сверхъестественным, неудержимое любопытство к разглядыванию трупов, обнаружение в себе некой раздвоенности, как будто внутри находятся два человека (обыкновенный ребенок, ведущий себя подобно другим детям, или «личность номер один» и мудрый старец, взывающий к серьезному отношению к жизни и каким-то образом связанный с предками и духовными таинствами, или «личность номер два»), – все это заставляло задумываться маленького Юнга над такими вопросами, которые носили философский характер и ответ на которые не находили даже многие взрослые люди.

В возрасте от семи до девяти лет он предается метафизической игре и размышляет следующим образом: «Я сижу на камне, который находится подо мною». Но ведь и камень может иметь «я» и думать: «Я лежу на склоне, а кто-то сидит на мне». Тогда возникает вопрос: «Кто я? Тот, кто сидит на камне, или я – камень, на котором он сидит?». И маленький Юнг часами сидел на камне, завороженный разнообразными вопросами и загадками мира.

В десять лет он из измерительной линейки вырезает человечка, раскрашивает его черными чернилами и вместе с черноватым камнем кладет в пенал, который прячет на чердаке дома. Затем время от времени, особенно в моменты удрученного состояния или раздражения, он тайком пробирается на чердак, открывает пенал, смотрит на черного человечка и камень, а также прячет в пенале записки, написанные на изобретенном им языке, как будто совершает какой-то торжественный ритуал.

Осквернение кафедрального собора

В двенадцать лет в яркий солнечный день Юнг приходит в восторг от кафедрального собора и думает, что мир прекрасен, церковь превосходна, а создавший все это Бог восседает на золотом троне на небесах и…

Не додумав свою мысль до конца, мальчик вдруг чувствует удушье и в оцепенении не может ничего понять, как будто продолжение мысли способно привести к страшному греху – греху против Святого Духа.

Маленький Юнг знает, что подобный грех не может быть прощен: кто совершит его, тот будет проклят навсегда и попадет в ад. Поэтому, во избежание самого худшего, никогда не стоит думать больше о том, что он увидел.

Смятенное состояние пришедшего домой сына не ускользнуло от матери. Поначалу Юнг хотел признаться матери в подлинной причине своего состояния. Однако подобное признание предполагало доведение ранее оборвавшейся мысли до конца, что оказалось для него совершенно невозможным.

Несколько дней и ночей мальчик находится в смятенном состоянии, так как какая-то запретная мысль прорывается в его сознание, но он пытается отогнать ее прочь. Наконец, не в силах больше сопротивляться и покрывшись испариной от страха, Юнг приходит к мысли, что, несмотря ни на что, он должен начать думать над тем, что произошло с ним.

Но почему он должен думать, если сам того не хочет? Кто принуждает его к этому и кто навязывает ему свою волю?

Почувствовав необходимость в прояснении того, что с ним приключилось, как будто это кому-то нужно, мальчик начинает размышлять и, окинув взором длинный ряд своих предков, добирается до Адама и Евы.

«Они были безупречны, ведь Бог творит лишь совершенство, и все же они согрешили. Как стало возможно такое? Они не смогли бы сделать этого, если бы Бог не создал для них эту возможность. Очевидно, что Бог и змия сотворил им в искушение. Бог в своем всеведении устроил все так, чтобы первые родители согрешили. Итак, это Бог хотел, чтобы они согрешили».

Эта мысль вызвала у Юнга частичное облегчение, поскольку он понял, что все происходящее с ним осуществляется по воле Бога.

Но что же Бог хочет от него? Чего он добивается?

Должен ли Юнг думать дальше? Не испытывает ли Бог его перед искушением поступиться нравственностью и верой ради того, чтобы не оказаться проклятым?

Видимо, Бог хочет, чтобы он проявил храбрость и до конца досмотрел свое видение. И если Юнг это сделает, то Бог помилует и просветит его.

Мальчик решается на это и вновь видит перед собой кафедральный собор, голубое небо, сидящего высоко над миром на золотом троне Бога и кусок кала, падающий из-под трона на сверкающую крышу собора, пробивающий ее и разрушающий стены собора на куски.

Он начинает испытывать блаженство, поскольку вместо проклятия на него снисходит благодать. Подчинение неумолимой воле Бога открыло перед ним мудрость и доброту Творца.

Мальчик плачет от счастья, от снизошедшей на него благодати, так как он познал всемогущего Бога, стоящего над Библией и Церковью и заставляющего отказываться даже от священных традиций. Пришло понимание того, что Бог может быть чем-то ужасным, оскверняющим свой собор, но возлагающим ответственность на человека за то, что он должен размышлять над его деяниями.

Это была страшная тайна, которой мальчик ни с кем не мог поделиться и из-за которой он чувствовал себя одиноким, поскольку приобрел смутное знание о таких вещах, о которых никто не знал и не хотел знать.

«Вместе с мыслью о соборе у меня, наконец, появилось нечто реальное, составляющее часть моей великой тайны – так, будто я всегда говорил о камнях, падающих с неба, и теперь держу в руке один такой камень. Но на самом деле это был опыт, которого я стыдился. Словно я был отмечен чем-то постыдным, чем-то зловещим, и – в то же время это был знак отличия. Время от времени у меня возникало сильное искушение говорить об этом, не прямо, но каким-то образом намекнуть, дескать, со мной произошла интересная вещь… Я просто хотел выяснить, происходит ли что-либо подобное с другими людьми. Самому мне не удавалось заметить ничего похожего. В конце концов у меня появилось чувство, что я – не то отвержен, не то избран, не то проклят, не то благословлен».

Обморочный невроз

Однажды ранним летом, когда Юнгу было 12 лет, на соборной площади с ним произошло событие, в какой-то степени определившее его дальнейшую судьбу. После завершения уроков он поджидал одноклассника, с которым обычно возвращался домой из гимназии. Неожиданно другой школьник сбил Юнга с ног. Мальчик упал, ударился головой о тумбу и на мгновение потерял сознание.

В момент удара в его голове промелькнула мысль о том, что теперь ему не придется ходить в школу. Находясь наполовину в обмороке, он продолжал лежать, хотя, по его собственным воспоминаниям, в этом не было никакой необходимости и он мог бы встать и отомстить обидчику. Через какое-то время Юнга подняли и отвели в дом, где неподалеку жили две его тети. В тот момент он чувствовал лишь легкое головокружение.

Однако после этого происшествия у Юнга каждый раз начиналось головокружение, как только ему надо было идти в гимназию или делать уроки дома. Следствием подобного головокружения было то, что на протяжении полугода он не ходил в школу и в свое удовольствие гулял в лесу, рисовал или погружался в таинственный мир воображения и чтения книг, все дальше и дальше уходя от реальности. Это был уход двенадцатилетнего мальчика в себя, лишь изредка сопровождавшийся слабыми уколами совести.

Обеспокоенные родители обратились к врачам за помощью, но те не могли сказать ничего вразумительного по поводу странного поведения Юнга. Один из врачей поставил диагноз – эпилепсия, который вызвал тревогу у родителей, но был воспринят самим мальчиком не иначе, как чушь.

Как долго Юнг пребывал бы в подобном состоянии, не известно, но все изменилось после того, как он подслушал разговор отца с гостем, который на вопрос последнего о состоянии здоровья сына печально ответил, что врачи говорят об эпилепсии, а поскольку сам он потерял имевшиеся у него небольшие сбережения, то весьма обеспокоен тем, что будет с его больным сыном, если тот не сможет зарабатывать на жизнь.

Подслушанный разговор между отцом и гостем настолько поразил Юнга своей реальностью, что он тут же решил серьезно заниматься. Он прошел в кабинет отца, взял учебник по латинской грамматике и стал учить наизусть прочитанный текст. Через несколько минут он чуть не упал со стула, поскольку с ним случился очередной обморок. Однако Юнг постарался взять себя в руки и заставил себя заниматься латинской грамматикой. Несмотря на повторные приступы, он не сдавался, продолжал работать на протяжении часа, пока у него не возникло ощущение, что он победил свою болезнь. С этого дня он стал усиленно заниматься латинской грамматикой и через несколько недель вернулся в гимназию. С головокружениями было покончено навсегда. Так Юнг узнал, что такое невроз.

Вспомнив, с чего началась история его головокружения, он понял, что причиной приключившейся с ним истории был он сам. Стало понятным и то, почему он не злился на толкнувшего его мальчика. Ведь фактически весь эпизод с падением и полуобмороком был как бы срежиссирован им самим. Он сам себя наказал, и его невроз стал постыдным секретом, отразившим его поражение и вызвавшим потребность в последующем усердном прилежании. Чтобы доказать себе, что он чего-то стоит, Юнг начал регулярно вставать в пять часов утра и усиленно заниматься до ухода в гимназию. Вместе с тем он все отчетливее ощущал свое одиночество.

«Сломила меня и, собственно, определила мой кризис страсть к одиночеству, мой восторг от ощущения, что я один. Природа казалась мне полной чудес, и я стремился уйти туда. Каждый камень, каждое растение, каждая вещь казались мне живыми и удивительными. Я уходил в природу, к ее основаниям – все дальше и дальше от человеческого мира».

Примерно в тот же период времени с ним произошло еще одно событие, которое сказалось на его мироощущении. Однажды по дороге в гимназию у него возникло ощущение, будто он вышел из густого облака, стена тумана осталась за его спиной и он впервые стал самим собой. Все, что происходило ранее, имело отношение к тому его существованию, которое осталось за стеной тумана. Теперь же возникло подлинное Я, обладающее властью и способное что-то делать. Понадобилось еще какое-то время, прежде чем Юнг смог разобраться в том, что в нем находятся как бы два человека, два Я, две личности.

Две ипостаси личности

Общаясь с деревенскими мальчишками, Юнг пришел к важному для себя открытию. Находясь в одиночестве, он мог играть сам с собой, иметь свои секреты, размышлять над теми вопросами, ответы на которые не находил в семье. Сверстники же отрывали его от самого себя. Дома он был одним, со сверстниками – совершенно другим. В первом случае он чувствовал власть над собой таинственного мира теней и ночных кошмаров, во втором – соприкасался с дневным миром света, сопровождавшимся различного рода выходками вместе со своими сверстниками. Это раздвоение пугало мальчика, который ощущал в нем угрозу своей внутренней безопасности.

Когда Юнгу было 12 лет, его пригласили провести каникулы на Фирвальдштеттском озере. Хозяин дома имел весельную лодку, которой разрешил пользоваться. В то же время, будучи осторожным, он строго предупредил своего сына и Юнга о том, чтобы они пользовались лодкой осмотрительно. Однако, несмотря на предупреждение, вместо того чтобы сесть за весла, Юнг занял стоячее место на корме и, как гондольер, стал работать одним веслом. Хозяин приказал ему вернуться на берег и отругал его. Посчитав себя оскорбленным, Юнга охватила ярость, но в то же время он не мог не признать, что хозяин лодки был совершенно прав. В нем заговорили как бы два человека: неуверенный в себе мальчишка и «другой», не заслуживающий пренебрежения, важный, влиятельный, пожилой.

В дальнейшем имевшие место разнообразные события и видения привели Юнга к пониманию того, что в нем находятся два Я, два разных человека, принадлежащих к разному времени. Один – гимназист, который должен вести себя в соответствии со своим возрастом. Другой – взрослый, принадлежащий к эпохе восемнадцатого века.

С одной стороны, Юнг ощущал себя слишком маленьким, испытывавшим чувство собственной неполноценности; с другой стороны, он боялся собственной власти, мучаясь от авторитарности своего второго Я. Во всяком случае, со временем в глубине души Юнга поселилось знание того, что внутри него есть два человека: первый ходил в гимназию, был ленивее и неряшливее многих; второй – был взрослым, скептическим, недоверчивым, стремящимся удалиться от людей.

Фактически Юнг имел два представления о себе: личность номер один – посредственный, честолюбивый подросток с сомнительными манерами поведения и бесконтрольным темпераментом; личность номер два – некая тотальность человеческой природы, в которой наличествуют смысл и связь в противоположность «бессвязной случайности» жизни личности номер один.

Для Юнга живым соответствием личности номер два был Фауст, в котором он видел ответ Гёте на вопросы своего времени. Именно это сравнение было использовано им после того, как в 15 лет он прочитал «Фауста» Гёте. Более того, Гёте стал для него своего рода крестным отцом и поручителем, укрепившим его уверенность в собственной принадлежности к человечеству.

«Гёте в какой-то степени определил основные линии развития и решения моих внутренних конфликтов. Дихотомия Фауст – Мефистофель представилась мне в одном-единственном человеке, и этим человеком был я. Другими словами, это касалось меня лично, я узнавал себя, это была моя судьба и все перипетии этой драмы – мои собственные, и я принимал в них участие со всей пылкостью».

Будучи подростком, Юнг не мог выразить отчетливо, что происходило в его душе, хотя и ощущал ту двойственность, с которой ему пришлось иметь дело на ранних этапах своей жизни. Он лишь искал покоя и уединения для своего «другого», что предполагало одиночество, поскольку никто не мог понять его состояния, о котором он никому и не говорил. Только по прошествии нескольких десятилетий он расскажет о продолжавшемся всю его жизнь противостоянии двух ипостасей своей личности.

Это противостояние не было патологическим распадом личности в медицинском смысле. Оно было связано с интуитивными ощущениями Юнгом наличия в нем второго Я, некоего старца, оказывающего на него свое влияние. Другое дело, что его попытки преодоления раздвоенности в юношеском возрасте оказывались болезненными, приводящими к приступам умственной депрессии.

Внутренний разрыв и раздвоенность привели к тому, что Юнг увлекся, с одной стороны, естественными науками, а с другой – историей религии. В естественных науках его привлекали конкретные факты, в то время как в богословии – философские и духовные проблемы.

В своих воспоминаниях по этому поводу он замечал:

«В науке мне недоставало смысла, а в религии – фактов. Наука в большей степени служила нуждам «“я номер один”, занятия историей и богословием – “я номер два”… Однако я начал понимать, что мой “номер два” не имеет почвы под ногами. Он был способен подняться над “здесь” и “сейчас”, он был одним глазом – в тысячеглазой вселенной, но он был неподвижен, как булыжник на мостовой. “Номер один” восстал против этой пассивности, он хотел что-то делать, но находился в плену неразрешимых проблем. Мне оставалось лишь ждать, что из этого получится».

Противоборство между двумя ипостасями личности продолжалось, и противоречивые мысли часто раздирали Юнга. Он все еще колебался между естественными науками и философскими раздумьями. Однако незадолго до завершения учебы в гимназии ему приснилось два сновидения, которые предопределили его дальнейший выбор.

В одном сновидении он увидел могильный холм, раскопки которого способствовали обнаружению останков доисторического животного. В другом сновидении Юнг увидел странное существо – круглое, трехметровое поперек, с разноцветными щупальцами. В этих сновидениях он усмотрел знак того, что должен изучать природу, окружающий людей мир. Однако зоология не прельщала Юнга, и его осенила мысль заняться изучением медицины.

Поступив на медицинский факультет Базельского университета, Юнг не ограничился чисто медицинскими знаниями. Интересуясь философией и теологией, он читал работы И. Канта, Э. фон Гартмана, А. Шопенгауэра, Ф. Ницше.

Ознакомившись с книгой Ф. Ницше «Так говорил Заратустра», Юнг обнаружил, что его личность номер два в чем-то похожа на Заратустру. И хотя Заратустра содержал в себе, по его мнению, что-то болезненное, и невольно возникал вопрос о том, не была ли болезненной его собственная часть личности (номер два), тем не менее на примере жизни немецкого философа он понял, что необычные идеи стоит доносить до людей не путем пространственных рассуждений о них, а посредством фактов.

Не имея реальных фактов, подтверждающих действенность его второго Я, Юнг не спешил поделиться с другими студентами тем, что происходило в его душе.

Бог или дьявол

Личность номер один отнимала много времени у Юнга, поскольку в дневной жизни ему приходилось сталкиваться с тщеславием, лживостью и эгоизмом людей, то есть со всем тем, что было свойственно и ему самому.

Личность номер два, или Другой, открывала перед ним совершенно иной мир, который был связан с ночной жизнью, сновидениями и Богом. Не тем Богом, о котором говорили в церкви, убеждая прихожан верить в него и подчиняться его воле. Но тем Богом, который неотделим от человека и чье могущество может быть ужасным.

Детские и юношеские сновидения приводили Юнга в смущение и он испытывал смятенные чувства. Часто он спрашивал себя о том, кто же в действительности говорит с ним и кто заставляет думать о Боге, разрушающем свой храм таким непристойным образом, как это имело место в одном его видении.

Быть может, речь идет не о Боге, а о дьяволе?

«Я спрашивал себя: “Кто говорит со мною? Кто настолько бесстыден, что выставляет фаллос в храме? Кто заставляет меня думать о Боге, который разрушает свою церковь столь гадким образом?” Возможно ли, чтобы это был дьявол? Я не сомневался, что здесь действовал Бог или дьявол. По крайней мере, я был совершенно уверен, что эти мысли и эти образы изобрел не я».

Размышляя над этими далеко не детскими вопросами, Юнг долгое время полагал, что дьявол не играет никакой роли в мире, за который никто, кроме Бога, не несет ответственности. Обвинять дьявола во всех прегрешениях не имеет смысла хотя бы потому, что он сам является созданием Бога. Только Бог способен порождать добро и зло. И коль скоро Юнгу открылись светлая и темная стороны Бога, то является ли это предзнаменованием того, что он сам должен найти ответ на ужасные вопросы, задаваемые ему Богом?

У него складывалось убеждение, что именно ему предписано сделать не то, что хочет он сам, а то, что хочет Бог. Поэтому нередко он ощущал себя находящимся не столько среди людей, сколько наедине с Богом. Поскольку же Юнг не мог поделиться самым сокровенным с кем-либо из людей, включая его родителей, то ему не оставалось ничего другого, как погружаться в свой собственный мир.

«Часто у меня появлялось чувство, что в каких-то значительных вещах я уже не среди людей, но наедине с Богом. И когда я был “там”, я уже не был одинок, я находился вне времени, и Он, который был всегда и будет всегда, в конце концов давал ответ. Эти разговоры с моим Другим были глубоким переживанием: с одной стороны, это была тяжелая борьба, с другой – величайшее наслаждение».

Двойственная природа матери

Мать Юнга была для него, по его собственному признанию, хорошей матерью. Она прекрасно готовила, обладала вкусом и не была лишена юмора. С ней было тепло и уютно.

Вместе с тем маленький Юнг обнаружил, что подчас его мать начинает выступать в образе мрачной, обладающей беспрекословной властью женщины, вызывающей у него непонимание и страх.

«Мне казалось, что она состояла из двух половинок, одна безобидная и человечная, другая – темная и таинственная. Эта вторая обнаруживала себя лишь иногда, но всякий раз это было неожиданно и страшно. Тогда она говорила как будто сама с собой, но все, ею сказанное, проникало мне в душу, и я совершенно терялся».

По воспоминаниям Юнга, он впервые заметил эту двойственность матери, когда ему было шесть лет и когда он, в рваных брюках, дырявых туфлях и с грязными руками, поколотил одного мальчика. Этим мальчиком был сын зажиточных соседей, которого, как и двух его сестер, по воскресеньям родители наряжали так, что лакированные туфли, крахмальное жабо и белые перчатки выглядели в глазах Юнга смешными и неуместными.

Узнав об этом инциденте, мать Юнга, которая всегда ставила в пример ему воспитанного и аккуратного мальчика соседей, так отчитала своего сына, что он в испуге и раскаянии убежал и, оставшись в одиночестве, стал играть в кубики. Однако через некоторое время Юнг услышал, как его мать сказала как бы самой себе, что нельзя же соседям выставлять своих детей таким образом. Она не оправдывала поступок сына, но тот понял, что его мать смотрит на это происшествие уже другими глазами.

Маленький Юнг стал свидетелем проявления двойственности действий и суждений своей матери. И если в данном случае он обрадовался тому, что в душе мать не ругает его, то в других случаях, которые неоднократно имели место в их жизни, подобная двойственность вызывала у него растерянность и страх.

«Двойственная натура моей матери была причиной моих ночных кошмаров. Днем она была ласковой матерью, по ночам же казалась мне странной и таинственной. Она являлась мне страшным всевидящим существом – полузверем, жрицей из медвежьей пещеры, беспощадной как правда и природа».

Нечто идущее от древней природы и имевшее место у матери Юнг ощущал и в себе. Позднее он скажет, что это ощущение сродни инстинкту или архаическому механизму мистического соединения с другими.

Что касается обнаружения им двойственной натуры матери, то это привело Юнга к следующему. С одной стороны, он понял, что все сказанное матерью надо делить надвое и не следует верить ей во всем С другой стороны, проявление у матери второго Я часто бросало его в дрожь, хотя именно в эти моменты она была неподражаемым собеседником.

Медиум

На первом курсе обучения в Базельском университете Юнгу попалась на глаза небольшая по объему книга о спиритизме, написанная одним теологом. Знакомясь с этой книгой, он поставил под сомнение точку зрения, согласно которой причина возникновения спиритических явлений связана с религиозными предпосылками. После некоторых раздумий Юнг пришел к мысли, что эти явления каким-то образом соотносятся с объективными свойствами психики и что наблюдения спиритов являются объективным свидетельством о психических феноменах.

Заинтересовавшись этим вопросом, он прочел всю доступную на тот момент ему литературу по спиритизму, включая различные истории с привидениями и столоверчением. Результатом этого стало то, что он признал существование вещей, не поддающихся научному объяснению в категориях причинности, пространства и времени.

В июне 1895 года в группе, состоящей из трех его родственниц, Юнг, которому оставался месяц до его двадцатилетия, начал соприкосновение с миром мертвых. Пригласив родственниц в свой дом, он стал проводить эксперименты, связанные с медиумическими трансами.

Старшей родственнице Эмили Прейсверк-Юнг к тому времени было 47 лет, и у нее наблюдалось своего рода раздвоение личности. Другая участница спиритического сеанса Луиза была на год старше Юнга. Младшей в группе была тринадцатилетняя Хелен Прейсверк, являвшаяся одиннадцатым ребенком Рудольфа Прейсверка (дяди Юнга по материнской линии) и отличавшаяся особой чувствительностью ко всему мистическому.

Три родственницы и Юнг сели за круглый деревянный стол, в центре которого был поставлен стакан с водой. По его указанию все положили руки на поверхность стола, после чего наступила тишина. Вдруг внезапно раздался треск, и вода в стакане пришла в движение. Юнг лишь успел произнести, что среди них имеется медиум, как его юная кузина Хелен, откинувшись на спинку стула, впала в полузабытье и стала говорить каким-то отстраненным голосом:

«Нас посещает дедушка, – произнесла она мрачно, словно была чужой по отношению к самой себе и окружающим. – Я должна отправиться в странствие. Спросите, куда он меня посылает. Это место, которое я должна знать».

После этого странного говорения Хелен упала на пол. Ее подняли и положили на софу. Но, находясь в трансе, девушка встала и голосом Самуила Прейсверка стала говорить о его внучке Берте, Северном полюсе, кратчайшем пути в Америку и о том, что следует помолиться за Берту, которая родила маленького негритенка.

В июле того же года состоялось еще два спиритических сеанса. На одном из них после того, как Хелен впала в транс, в ее тело вновь как бы переселилась душа Самуила Прейсверка, который привел с собой деда Юнга по отцовской линии. На другом она сообщила, что ее старшая сестра согрешила, но голосом своего умершего деда добавила, что, хотя согрешило ее тело, а не дух, тем не менее, ее ребенок должен умереть. Месяц спустя ее старшая сестра родила ребенка, который действительно вскоре умер.

Общение с мертвыми родственниками настолько заинтересовало Юнга, что он горел желанием продолжить свои эксперименты. Однако смерть отца Хелен и запрет ее дяди на участие в спиритических сеансах привели к тому, что Юнг был вынужден прервать необычные встречи со своими родственницами. В тот период он стал штудировать литературу по спиритизму, животному магнетизму, оккультизму, ясновидению, паранормальным психическим явлениям.

Спустя два года Юнг смог продолжить спиритические сеансы с Хелен. В отличие от первоначальных экспериментов, в ходе которых являлся дух Самуила Прейсверка, на последующих сеансах стали появляться другие действующие лица. Среди них особое место в трансах Хелен занимала женщина по имени Ивен, которая выступала в различных ипостасях то Преворстской Провидицы (персонаж из книги врача Юстина Кернера «Ясновидящая Преворст. Открытия в области внутренней жизни человека, касающиеся проникновения духов в наш мир», опубликованной в 1829 году и содержащей изложение истории одной из его пациенток, ясновидящей из немецкого города Превороста), то христианской мученицы, то путешественницы на Марс.

Любопытная деталь. Юнг подарил Хелен книгу Юстина Кернера на ее пятнадцатилетие и спустя какое-то время в процессе спиритических сеансов в ее видениях стала появляться Преворстская Провидица. Юнг не мог этого не заметить. Не случайно по прошествии нескольких десятилетий в своих воспоминаниях он отметил то обстоятельство, что, пытаясь имитировать спиритический феномен, медиум прибегала фактически к мошенничеству.

Вместе с тем Юнг продолжал проводить свои эксперименты. Однако, тревожась за здоровье своей дочери, мать Хелен настояла на том, чтобы спиритические сеансы были прекращены. Юнгу не оставалось ничего другого, как свернуть свои эксперименты.

Лишь несколько лет спустя почерпнутые в процессе проводимых им экспериментов наблюдения нашли свое отражение в его докторской диссертации «О психологии и патологии так называемых оккультных феноменов», которая была им представлена к защите в 1902 году и в которой описываемый им медиум воспринимался в качестве истерического типа.

В своей диссертации Юнг изложил случай с Хелен под видом пациентки С.В. И хотя он специально оговорил, что не был врачом этой пациентки, а только наблюдал этот случай, тем не менее, в диссертации С.В. фигурировала именно в качестве пациентки. При этом он написал о том, что пациентке было 15 с половиной лет, а наблюдаемый им случай имел место в 1899 и 1900 годах.

Позднее Юнг признал то обстоятельство, что проводимые им эксперименты с Хелен послужили отправной точкой для выдвижения идей, так или иначе связанных с аналитической психологией. По его собственному выражению, подобно тому, как для Фрейда решающим был случай с пациенткой Брейера (случай Анны О.), так и в основе его взглядов лежит одно имевшее определяющее значение переживание, когда, будучи студентом, он длительное время наблюдал случай сомнамбулизма у одной молодой девушки, который стал темой его докторской диссертации.

«Знатоку моей научной продукции будет небезынтересно сравнить эту написанную более 40 лет назад работу с моими более поздними взглядами».

Что касается его кузины Хелен, то она умерла в 1911 году. Но не в двадцать шесть лет, как указано в книге Юнга «Воспоминания, сновидения, размышления», а не дожив несколько дней до своего тридцатилетия.

Зофингия

В мае 1985 года Юнг стал членом Базельской секции швейцарского студенческого общества Зофингии. Того студенческого братства, в которое ранее входил его отец.

В то время Базельская секция Зофингии состояла приблизительно из 120 членов, студентов медицинского, теологического, философского и юридического факультетов. На еженедельно проводившихся собраниях студенты обсуждали проблемы, вызывавшие у них наибольший интерес.

Юнг не проявлял интереса ни к различного рода пирушкам, ни к публичным балам, устраиваемым членами Зофингии. Его интересовали главным образом те дискуссии, которые велись в рамках студенческого братства.

Поначалу Юнг не принимал активного участия в дискуссиях, но внимательно выслушивал все те аргументы, которые использовались студентами, отстаивающими свои позиции. Во всяком случае, на протяжении трех учебных семестров он ни разу не выступал публично.

Только в четвертом учебном семестре в ноябре 1896 года Юнг решился выступить с докладом «О границах точных наук». В этом докладе он критически отнесся к науке, основанной на материалистическом фундаменте, считая, что возможности такой науки для познания довольно ограничены и касаются главным образом специальных предметов. Одновременно он высказался в пользу изучения спиритизма и гипноза.

Прочитанный Юнгом доклад вызвал одобрение среди многих студентов. Более того, руководство общества посчитало целесообразным опубликовать этот доклад в журнале, однако по неизвестным причинам он так и не был опубликован.

В следующем учебном семестре Юнг выступил с докладом «Некоторые мысли о психологии», в котором высказал соображения по поводу необходимости привлечения внимания к метафизике.

«Когда нормальный человек воображает, что ничего метафизического не происходит в его жизни, то он упускает из виду одно метафизическое событие: свою смерть».

В этом же докладе Юнг высказал мысль, в соответствии с которой одна из важных задач психологии заключается в доказательстве существования души.

Выступления с докладами и активное участие в дискуссиях выдвинули Юнга в лидеры, в результате чего он был избран президентом Базельского отделения Зофингии.

В начале 1899 года Юнг сделал доклад о теологии Альбрехта Ричля, которая в то время была на устах многих студентов, разделявших его теорию об историческом эффекте подвижничества Христа. В этом докладе он представил данную теорию как бессмысленную и подчеркнул необходимость учета мистических элементов в религии.

Юнг активно участвовал в дискуссиях по проблемам сна, теологии и религии. В ходе этих дискуссий им было подчеркнуто, в частности, что в сновидениях находят отражения наши желания, понятие «доброго Бога» содержит в себе внутреннее противоречие, религиозные переживания сопровождаются нередко эротическими проявлениями, между религией и сексуальным инстинктом существует тесная связь.

За время обучения в университете Юнг сделал пять докладов в обществе Зофингия. В этих докладах он не раз касался проблематики паранормальных явлений. В частности, он неоднократно ссылался на работу И. Канта «Грезы духовидца»(1766), в которой был осуществлен разбор пророческого опыта шведского ясновидца Эммануэля Сведеборга.

В эти же годы Юнг проявлял особый интерес к идеям таких авторов, как Франц Месмер, Юстин Кернер, Артур Шопенгауэр, под влиянием которых формировалось его мироощущение. Впоследствии он отмечал то обстоятельство, что студенческие годы были прекрасным временем для него.

«Все было одухотворено. И все было живо; у меня появились друзья. На собраниях Зофингии я иногда делал доклады по психологии и богословию. Мы часто и горячо спорили, и не только о медицине. Мы говорили о Шопенгауэре и Канте, мы разбирались в стилистических тонкостях Цицерона, мы занимались, наконец, философией и теологией. Короче говоря, мы располагали всем, что могли дать нам классическое образование и культурная традиция».

Необъяснимые явления и интерес к психиатрии

Летом 1898 года Юнг стал свидетелем необычного события. В своей комнате он читал какой-то учебник, в то время как в столовой находилась его мать, которая в тот момент занималась вязанием. Внезапно в столовой раздался треск, и прибежавший на шум Юнг увидел, что столешница круглого обеденного стола орехового дерева раскололась до середины. Ранее именно за этим столом проходили спиритические сеансы с Хелен. Но Юнг не мог найти никакого объяснения тому, почему раскололась столешница. Однако на него произвели огромное впечатление слова матери, которая сказала, что это что-то значит.

Две недели спустя произошло еще одно необъяснимое для Юнга событие. Придя домой, он узнал, что примерно за час до его прихода неожиданно раздался грохот, исходящий со стороны буфета, которому было около ста лет. Обследовав буфет, Юнг обнаружил хлебницу, а в ней нож с разломанным лезвием. Когда на следующий день он показал разломанный нож одному из лучших литейщиков города, то тот сообщил, что нож сделан из хорошей стали и не может просто так расколоться. Юнг был в недоумении, поскольку полагал, что списывать все случившееся на обыкновенную случайность было бы верхом легкомыслия.

Знакомство со спиритической литературой, эксперименты с медиумом и необъяснимые происшествия в доме Юнга подтолкнули его к дальнейшим размышлениям над природой паранормальных феноменов. Правда, завершение медицинского образования в Базельском университете и последующая работа в клинике способствовали его обращению к научной деятельности, когда стремление к признанию заслуг в академической среде потребовало переосмысления данных, полученных в ходе спиритических экспериментов. Другое дело, что студенческий интерес к паранормальным явлениям с годами обрел такую своеобразную форму, которая позволила совместить науку с религией, психологические схемы с мистическим опытом.

На первых курсах обучения в Базельском университете Юнга интересовали гистология, эволюционная теория, сравнительная анатомия. Он не собирался заниматься серьезно психиатрией, поскольку лекции по психиатрии и клинические занятия не произвели на него никакого впечатления. Однако, когда, готовясь к государственному экзамену, ему пришлось обратиться к учебнику по психиатрии, то по мере чтения предисловия к этому учебнику он с удивлением обнаружил, что именно в психиатрии лежит как раз то, к чему он так стремился, не будучи в состоянии совместить разнообразные направления исследований.

Юнгу импонировали высказанные автором мысли о том, что в результате недостаточной научной разработки учебники по психиатрии страдают субъективностью и что психозы являются болезнями личности. Он понял для себя, что сочетание субъективного опыта с болезнями личности может выступать в форме объективного знания, поскольку ему самому пришлось пережить нечто подобное.

Словом, решение Юнга специализироваться в области психиатрии было связано с той двойственностью, которую он, с одной стороны, ощущал в себе (личность номер один и личность номер два), а с другой – усматривал в наличии различных сфер знания, связанных с изучением природы и постижением тайны духа. Возможность раскрытия сути взаимодействия природы и духа как раз и усматривалась Юнгом именно в рамках психиатрии:

«Только здесь могли соединиться два направления моих интересов. В психиатрии я видел поле для практических исследований как в области биологии, так и в области человеческого сознания, – это сочетание я искал повсюду и не находил нигде. Это была, наконец, та область, где взаимодействие природы и духа становилось реальностью».

Отказавшись от заманчивого предложения одного из преподавателей стать его ассистентом и отправиться в Мюнхен для работы в качестве терапевта, Юнг бесповоротно решает посвятить свою дальнейшую профессиональную деятельность психиатрии.

Несмотря на удивление тех, кто посчитал его глупцом, отказавшимся от карьеры терапевта ради «психиатрической неразберихи», Юнг поставил перед собой довольно амбициозную цель: доказать, что ложные идеи, галлюцинации и прочие проявления, столь характерные для людей, страдающих психическими расстройствами, являются не столько симптомами умственного заболевания, сколько чем-то таким, что присуще человеческому сознанию вообще.

В мире душевнобольных

Завершив учебу в Базельском университете и получив диплом врача, в декабре 1900 года Юнг приступил к своей профессиональной психиатрической деятельности в клинике Бургхёльци при Цюрихском университете. Клинику возглавлял профессор Э. Блейлер, который требовал от врачебного персонала максимальной отдачи сил при соблюдении строгих правил поведения, к которым помимо всего прочего (ворота клиники закрывались в десять часов вечера и ассистенты не имели ключей) относился запрет на алкоголь.

Юнг поселился в здании клиники, совершив, по его собственному выражению, «постриг в миру» и заключив себя в своего рода монастырь. Тем самым он имел возможность полностью проникнуться жизнью и духом психиатрической лечебницы, а также воочию увидеть, как душевнобольные реагируют на свои собственные расстройства. Это добровольное заточение, сопровождавшееся погружением в психиатрическую литературу, позволило Юнгу по-новому взглянуть на человеческую психику с тем, чтобы понять суть того, что сам он назвал патологией нормальности.

«Я хотел знать, как человеческий дух реагирует на собственные расстройства и разрушения, потому что психиатрия казалась мне ярким выражением той биологической реакции, которая завладела так называемым здоровым сознанием при контакте с сознанием расстроенным. Мои коллеги по работе оказались мне не менее интересными, чем мои пациенты. Впоследствии я втайне обработал сводную статистику по наследственности моих швейцарских коллег, что способствовало моему пониманию психиатрических реакций».

В Бургхёльци Юнг научился пользоваться ассоциативным тестом, который применялся в диагностических целях. Он стал проводить словесно-ассоциативные эксперименты. Испытуемым предлагалось дать спонтанные ответы на набор слов; с помощью хронометра фиксировалось время их реакции на слова-стимулы, а задержки во времени рассматривались в качестве комплексов, свидетельствующих о тревогах испытуемых. Юнг настолько увлекся подобными исследовательскими задачами и вскоре добился столь значительных успехов в их решении, что с 1901 года стал руководить соответствующей программой.

Ассоциативный метод имел не только познавательное значение, способствующее постановке диагноза душевнобольным. Он открывал возможности для выработки стратегии лечения, что не ускользнуло от внимания Юнга, который, опираясь на материал ассоциативного эксперимента с конкретным пациентом, пытался выяснить историю его жизни и отыскать истоки его заболевания с тем, чтобы приступить к дальнейшей терапии.

«В психиатрии пациент зачастую скрывает свою историю. Для меня же собственная терапия начинается с изучения этой – очень личной – истории. В ней та самая тайна, которая стала причиной болезни и которая разрушила психику. Если я узнаю ее, у меня будет ключ к лечению. Задача врача, таким образом, состоит в том, чтобы узнать историю пациента. Он может задавать вопросы, касающиеся человека в целом, а не только симптомов его болезни».

Клинические исследования с помощью теста словесных ассоциаций привели к обнаружению целого ряда комплексов у пациентов и уточнению возможностей работы с ними при истерии и шизофрении.

Однажды Юнг проводил тестирование женщины, находящейся в клинике с диагнозом «шизофрения в депрессивной форме». Тестирование привело к таким результатам, которые его особенно заинтересовали. Первое отклонение было связано со словом «ангел», при слове «упрямый» не было никакой реакции вообще, другие слова типа «зло», «богатый», «глупый», «милый», «вступить в брак» дали совершенно сбивающую с толку серию ответов.

Если пациента сначала спрашивать о словах, вызвавших сильное возбуждение, то можно получить неверные ответы. Поэтому лучше начинать с относительно безболезненных слов. Исходя из этого, Юнг спросил пациентку, что для нее означает слово «ангел». Пациентка ответила, что это ребенок, которого она потеряла. Затем она разрыдалась. После того как пациентка успокоилась, Юнг спросил, что для нее означает слово «упрямый». Ответ был таков, что это слово ничего не означает для нее. Юнг возразил, сказав, что данное слово вызвало у пациентки сильное беспокойство. Но этим он ничего не добился.

Юнг перешел к рассмотрению других слов. Когда дошли до слова «голубой», пациентка сказала, что она связывает это слово с глазами ребенка, которого она потеряла. Обсуждение голубых глаз и переживаний пациентки по этому поводу помогло выяснить то обстоятельство, что у ее ребенка были глаза не как у ее мужа, а как у ее прежнего возлюбленного. Постепенно Юнгу удалось восстановить событийную канву заболевания пациентки.

Будучи молодой девушкой, пациентка влюбилась в богатого молодого человека. Поначалу она рассчитывала, что у нее есть шанс выйти за него замуж. Однако в семье решили, что этот богатый молодой человек не захочет связывать с ней свою судьбу, на примете есть другой солидный господин, с которым она будет счастлива. Выйдя замуж за этого господина, женщина была вполне счастлива, пока на пятом году их супружеской жизни к ней в гости не явился старый приятель из родного города. Он поведал ей о том, что тот молодой человек, с которым она ранее хотела связать свою судьбу, был влюблен в нее и очень расстроился, когда узнал, что она вышла замуж за другого.

В душе женщины вспыхнул огонь, который она сумела погасить. Спустя несколько дней она купала двухлетнего сына и четырехлетнюю дочь. Во время купания дочка стала сосать влажную губку, но, несмотря на то, что вода была подозрительной, она не помешала дочери делать это. Сыну же она запретила пить эту воду, хотя он просил пить. Девочка заразилась брюшным тифом и умерла, а мальчика удалось спасти. Через какое-то время женщина отказалась от своего брака и вышла замуж за другого человека. Фактически, хотя женщина этого не понимала, тем не менее она совершила убийство, так как ей было известно, что вода содержит инфекцию и пить ее опасно.

Перед Юнгом встала дилемма: сказать пациентке, что она совершила преступление, или лучше оставить ее в неведении. Сначала он подумал, что, если скажет об этом, то может произойти резкое ухудшение ее психического состояния. Однако поскольку прогноз лечения пациентки был все равно неутешительным, то существовала возможность того, что, осознав свое деяние, пациентка сможет поправиться. Юнг решился и сказал пациентке, что она убила своего ребенка.

Поначалу это сообщение Юнга вызвало у пациентки взрыв эмоций. Затем она признала факт совершенного ею деяния, и через три недели врачи смогли выписать ее из клиники. По сообщению Юнга, в дальнейшем он наблюдал эту женщину на протяжении пятнадцати лет, и никаких рецидивов у нее не было.

«В ее случае депрессия объяснялась чисто психологически: она была убийцей и при иных обстоятельствах заслуживала бы уголовного наказания. Вместо тюрьмы она попала в сумасшедший дом. Возложив этот непосильный груз на ее сознание, я фактически спас ее от умопомешательства. Если грех признан кем-то, с ним уже можно жить. А если нет – неизбежны самые печальные последствия».

Помимо клинического применения, Юнг обнаружил, что тест словесных ассоциаций может быть с успехом использован в других областях. В частности, благодаря этому тесту ему удалось установить личности тех, кто был причастен к совершению преступлений.

В одном случае речь шла о юноше, которого подозревали в краже денег и который признался в совершенном им деянии после того, как Юнг использовал специально приспособленный для этого тест. В другом случае речь шла о краже денег в госпитале, трех подозреваемых в этом медсестрах и обнаружении с помощью теста той из них, которую меньше всего из троих подозревали в краже, но которая как раз и совершила ее.

На протяжении ряда лет Юнг руководил программой экспериментальных исследований с использованием теста словесных ассоциаций. Этот тест использовался не только на пациентах, страдающих психическими расстройствами. Объектом экспериментов были и коллеги Юнга, работавшие в клинике Бургхёльци.

Стремясь лучше понять природу и специфику психических расстройств, Юнг стал обращать внимание на не бросающиеся в глаза проявления мышления и поведения пациентов, которые ускользали, как правило, от взора психиатров. Наглядным примером в этом отношении стали его наблюдения над семидесятипятилетней пациенткой, сорок лет жизни которой были проведены в клинике.

Эта старая женщина не могла говорить, ела исключительно протертую пищу и во время еды делала какие-то странные ритмические движения, смысл которых Юнг не мог понять. Однажды во время очередного обхода пациентов он вновь обратил внимание на загадочные жесты женщины и спросил себя, что бы это могло означать. Поскольку он не мог получить ответа ни от себя, ни от этой пациентки, то отправился к старшей медицинской сестре и попытался выяснить, всегда ли эта пациентка вела себя таким образом.

Медицинская сестра поведала ему, что, поступив на работу, она застала эту женщину именно такой, какая она есть в настоящее время. Однако ее предшественница рассказывала, что раньше эта пациентка представляла себя сапожником. Юнг вновь перечитал историю болезни пациентки и обнаружил старую запись, подтверждающую сообщение медицинской сестры.

Вскоре пациентка умерла. На ее похороны пришел ее старший брат, которого Юнг спросил о том, как заболела его сестра. Оказалось, что она была влюблена в сапожника, который не захотел на ней жениться. После этого она «свихнулась» и стала совершать те монотонные, повторяющиеся движения, смысл которых никто не мог понять.

Юнгу стало понятно, что бедная женщина повторяла движения сапожника, зажимающего обувь между колен и тянувшего дратву через кожу определенным образом. Тем самым она стремилась продлить связь с возлюбленным, что продолжалось вплоть до ее смерти.

Из клинической практики

В начале своей профессиональной деятельности Юнг применял гипноз. И хотя он добивался порой потрясающих результатов, тем не менее сам он осознавал, что ничего не понимает в происходящем.

Однажды к Юнгу обратилась пожилая женщина, которая пришла на костылях в сопровождении своей служанки. Оказалось, что на протяжении семнадцати лет она страдает от паралича.

Юнг усадил пришедшую к нему женщину в удобное кресло и попросил рассказать свою историю. Она со слезами начала рассказывать ему историю своей болезни, но он перебил ее, сказав, что у них мало времени и он начнет ее гипнотизировать.

Не успел Юнг произнести эти слова, как пациентка закрыла глаза и впала в глубокий транс. В этом состоянии она стала рассказывать свои сны, которые Юнг воспринял как некий бред.

Через полчаса Юнг попытался разбудить пациентку, но она не просыпалась. Лишь через десять минут ему удалось разбудить ее. После пробуждения у пациентки кружилась голова и она была растеряна. Юнг успокоил ее, сказав, что он ее доктор и что все в порядке. В ответ на это пациентка воскликнула, что теперь она здорова, и, отбросив костыли, самостоятельно встала на ноги.

С одной стороны, Юнг был рад, что произошло чудесное излечение, и сделал вид, что так и должно быть, поскольку гипноз является эффективным средством лечения. С другой стороны, он был явно озабочен, так как не имел никакого понятия относительно того, что же произошло на самом деле.

«Это был один из опытов, заставивших меня отказаться от гипноза. Я ничего не понял, но женщина действительно исцелилась и ушла от нас совершенно счастливой. Я попросил ее еще раз связаться со мною, поскольку ожидал, что рецидив наступит самое позднее через 24 часа. Но боли больше не повторялись; как бы там ни было, мне пришлось признать, что она вылечилась».

Не желая действовать вслепую, Юнг, подобно тому, как это имело место ранее в практике Фрейда, отказался от применения гипноза и сосредоточился на необходимости анализа сновидений, а также иных проявлений бессознательного у своих пациентов. Он стал более внимательно прислушиваться к тому, о чем говорят его пациенты или как они ведут себя, с тем, чтобы понять истинные причины их состояния.

Как-то к Юнгу на прием записалась дама, имевшая болезненную привычку раздавать пощечины как слугам, так и докторам. Проходя курс лечения в одной клинике, она отвесила очередную оплеуху главврачу, который в ее глазах был своего рода старшим камердинером. То же самое повторялось и с другими врачами, пока она не оказалась на приеме у Юнга.

Пришедшая к нему женщина оказалась довольно крупного телосложения и под два метра ростом. Поначалу все шло хорошо, но, когда он сказал ей что-то неприятное, она в бешенстве вскочила и замахнулась. Юнг моментально вскочил и сказал ей, что она дама и у нее есть право первого удара, но потом бить будет он. Дама тут же опустилась на стул, успокоилась и сказала, что до сих пор с ней никто так не разговаривал. С этого момента лечение стало приносить свои плоды.

«Ей, очевидно, не хватало мужской реакции, и в этом случае было бы ошибкой “не перебивать” ее, идти у нее на поводу. Это бы ей не только не помогло, но повредило. Ее невроз происходил от того, что она не могла установить для себя определенные нравственные границы. Такие люди по природе своей требуют ограничения – если не внутреннего, то насильственного».

Однажды Юнгу пришлось иметь дело с образованной пациенткой, которой при трагических обстоятельствах пришлось расстаться с мужем и ребенком и попасть в лечебницу для душевнобольных.

У пациентки обнаружилось типичное отсутствие аффектов и некоторое нахальство, которое, как правило, воспринималось другими врачами в качестве отупления в области аффектов. Юнг не придерживался подобной точки зрения и считал, что речь идет лишь о психической установке вторичного порядка. Поэтому он стал прилагать усилия к тому, чтобы найти способ открыть существование аффекта у пациентки.

После более чем трехчасовых усилий ему удалось отыскать такой ход мыслей, который вызвал у пациентки вполне адекватный аффект. С этого момента между Юнгом и пациенткой установился аффективный контакт.

Когда вечером в условленное время Юнг снова пришел в палату к пациентке, то он застал следующую картину. Пациентка с ног до головы была вымазана калом и со смехом обратилась к нему со словами: «Нравлюсь я тебе такой?» До этого она ни разу не делала ничего подобного, и было очевидно, что подобное ее поведение предназначалось именно для него.

Эта сцена произвела на Юнга такое лично оскорбительное впечатление, что он долго не мог придти в себя. Он начал думать, что в подобных случаях приходится иметь дело действительно с отуплением в области аффектов. И только впоследствии он понял, что образ действий пациентки был не чем иным, как инфантильной церемонией приветствия и объяснения в любви.

В другой раз у Юнга была пациенткой старая женщина, страдающая шизофренией. Она слышала голоса, исходящие из поверхности тела, включая телесные отверстия, пупок, соски грудей. Терапевтический случай казался безнадежным, поскольку пациентка обладала весьма ограниченным интеллектом. Тем не менее Юнг приступил скорее к наблюдению, чем к лечению.

Беседы с этой пациенткой стали возможны после того, как Юнг начал адресоваться к голосу, который локализовался у нее в центре грудины и который она называла «Божьим гласом». Когда пациентка сообщила Юнгу о «Божьем гласе», то он сказал ей, что они должны полагаться на этот голос. При этом он сам удивился своей дерзости.

С помощью этого «Божьего гласа» Юнг понемногу справлялся с пациенткой. И вот однажды этот голос сказал, что на каждой консультации она должна читать выбранную Юнгом главу из Библии, а в промежутках между консультациями заучивать ее и раздумывать над ней. Пациентка принесла старую, зачитанную Библию, и каждый раз Юнг просил ее прочитать одну главу, а затем экзаменовал ее по заданной главе. Подобные своеобразные уроки, инициированные по просьбе пациентки, велись на протяжении ряда лет каждые две недели.

«Это странное предложение оказалось впоследствии хорошей терапевтической мерой, оно привело к значительному улучшению не только речи пациентки и ее способности выражать свои мысли, но и психических связей».

В результате такой работы через шесть лет голоса, которые были повсюду, остались лишь в левой части тела пациентки, в то время как правая часть тела совершенно освободилась от них. Таким образом, в результате того, что внимание пациентки держалось в постоянном напряжении, не позволяя ему погружаться в разрушительные видения бессознательного, она наполовину излечилась.

Юнг не ожидал такого результата и не представлял себе, что подобным образом можно добиться какого-то терапевтического успеха. Так он пришел к пониманию необходимости использования самых различных методов в зависимости от личности пациента.

«Мне часто задают вопросы о моем психотерапевтическом или психоаналитическом методе. Я не могу дать однозначный ответ. Каждый случай диктует свою терапию. Когда какой-нибудь врач говорит мне, что “строго придерживается” того или иного метода, у меня возникают сомнения в успехе его лечения».

Юнг исходил из того, что психотерапия и психоанализ предполагают индивидуальный подход к каждому пациенту. Во всяком случае он, по его собственному признанию, лечил каждого пациента единственно возможным образом, поскольку решение какой-то проблемы всегда индивидуально.

Юная пациентка и ее дьявольские трюки

Во второй половине августа 1904 года в клинику Бургхёльци поступила молодая девушка из России. Она приехала из Ростова-на-Дону и ее звали Сабина Шпильрейн. Лечение девушки было поручено ассистенту Блейера Юнгу, который при общении с этой пациенткой впервые использовал психоаналитический метод Фрейда.

Юнг уделял молодой пациентке достаточно много времени, вызывая у нее детские воспоминания, в результате чего она рассказывала ему различные сцены, связанные с взаимоотношениями с родителями. Однажды пациентка вспомнила и рассказала доктору Юнгу об одном эпизоде, который имел место в то время, когда ей было года три или четыре и когда она была свидетелем того, как ее отец шлепал ее брата по голой попе. Эта сцена произвела на девочку такое впечатление, что ей хотелось повиснуть на руке отца, совершающей болезненные шлепки, от которых брат корчился и извивался. Тем самым она хотела защитить своего брата от наказания со стороны отца.

В другой раз пациентка поделилась с Юнгом воспоминаниями детства, связанными с тем, как она предпринимала всевозможные попытки, чтобы сходить по большому на свою ногу. С этой целью девочка поджимала ногу под себя, садилась на нее, нажимала пяткой на выемку между ягодицами и, сжимая и разжимая их, делала втягивающие и выталкивающие движения. Это занятие вызывало в ней дрожь и блаженство, доставляло боль от неудобного положения и удовольствие от освобождения кишечника. В дальнейшем, как поведала пациентка, она научилась получать удовольствие другим путем и в раннем возрасте стала заниматься мастурбацией, причем подчас настолько энергично, что получала оргазм. Она также призналась доктору Юнгу в том, что наносимые отцом побои вызывали у нее сексуальное возбуждение, которое девочка начала испытывать с четырехлетнего возраста.

Во время нахождения в клинике Бургхёльци, где Сабина провела около года, она нередко вела себя, как непослушный ребенок. После сеансов с доктором Юнгом она могла проказничать, шалить, а также дерзить медсестрам, если кто-либо из них не оказывал ей доверия и уважения. Юнг не всегда понимал, почему ее детские шалости сопровождались подчас, как он назвал, «дьявольскими трюками» и таким поведением, которое вызывало у тех же медсестер опасение по поводу попыток самоубийства.

В июне 1905 года Сабину выписали из клиники Бургхёльци и она стала студенткой медицинского факультета Цюрихского университета. Во время ее обучения Юнг продолжал навещать свою бывшую пациентку, оказывая ей посильную помощь. На волне переноса Сабина настолько влюбилась в Юнга, что хотела иметь от него ребенка, которому даже дала имя Зигфрида – одного из героев немецкой истории, воспетого в «Кольцо нибелунга» Вагнера.

В свою очередь Юнг, будучи к тому времени женатым и имея двоих детей, настолько увлекся девушкой, что стал испытывать внутренние терзания от своих собственных желаний и невозможности их реализации в силу моногамных убеждений, которых он неукоснительно придерживался в то время.

Сабина так измучилась от своей любви к Юнгу и от его безответности на нее, что хотела уехать из Цюриха хотя бы на три года, чтобы закончить медицинское обучение в каком-нибудь другом университете. Но она не смогла найти столь же достойный университет, как тот, в котором училась.

Будучи не в силах принять какое-либо разумное решение, Сабина обращалась за советом к Юнгу и спрашивала о том, должна ли оставить его на три года, чтобы он не испытывал неудобств из-за ее любви к нему. Но он предоставил ей самой решать эту проблему. И поскольку от него не последовало никакого запрета, то в своих письмах к нему и во время личных встреч с ним Сабина не могла не выражать ему свои чувства благодарности, восхищения и любви.

Ее переполняла такая нежность и любовь к Юнгу, что она не могла не обращаться к поэзии. Она читала ему стихи, включая поэзию Лермонтова и Пушкина. Говорила о своем желании стать психоаналитиком, чтобы освобождать людей от их страхов и тревог. Считала, что многие люди, как узники, томятся в темницах своей психики, не в силах самостоятельно вырваться на свободу.

Желание Сабины стать психоаналитиком не было спонтанным. Оно возникло у нее под воздействием Юнга, который к тому времени был увлечен психоаналитическими идеями и, судя по всему, рассказывал ей кое-что о психоаналитическом методе лечения, предложенном венским врачом Зигмундом Фрейдом.

Знакомство с Фрейдом

До поступления в Базельский университет Юнг обнаружил, что его отец читал книгу о гипнозе, написанную французским врачом И. Бернгеймом и переведенную на немецкий язык З. Фрейдом. Неизвестно, обратил ли он внимание на имя переводчика, однако фактически это была первая возможность узнать о существовании некоего доктора Фрейда.

Несколько лет спустя, когда Юнг приступил к своей профессиональной деятельности в качестве врача, он прочитал работу Фрейда «Толкование сновидений», которая сперва не вызвала у него особого интереса, хотя в своей докторской диссертации он сослался на идеи основателя психоанализа. Позднее он вновь обратился к данной работе Фрейда, а в 1906 году послал ему одну из своих работ о шизофрении. К тому времени он уже читал курс по психиатрии в Цюрихском университете и был главврачом университетской клиники.

В 1907 году по приглашению основателя психоанализа Юнг приехал в Вену, где в течение 13 часов имел возможность общаться с ним в домашней обстановке. Фрейд произвел сильное впечатление на него, хотя швейцарский психиатр мало что знал об основателе психоанализа.

«Фрейд был первым действительно выдающимся человеком, которого я встретил. Никого из моих тогдашних знакомых я не мог сравнить с ним. В нем не было ничего тривиального. Это был чрезвычайно интеллигентный, проницательный и во всех отношениях замечательный человек. И тем не менее мое первое впечатление от него было довольно неотчетливым, чего-то понять я не мог».

После встречи с Фрейдом Юнг еще больше укрепился в значимости психоаналитических представлений о психических расстройствах и, наряду с лекциями по гипнозу, стал читать курс лекций по основам фрейдовского психоанализа. В 1907 году он принимал участие в работе Международного психиатрического конгресса в Амстердаме, где выступал в дискуссиях по истерии в качестве сторонника Фрейда.

На протяжении нескольких лет Юнг развивал психоаналитические идеи, принимал активное участие в психоаналитических конференциях и редактировании психоаналитического журнала. Для того чтобы лучше понять внутренний мир шизофреников и символику сновидений, он начал изучать мифологию и в своей переписке с Фрейдом неоднократно делился своими мыслями о древних мифах как повествующих о центральном комплексе неврозов, о культе фаллоса в эпоху раннего Средневековья, о самокастрации как каре за влечение к матери.

Кронпринц

Основатель психоанализа настолько проникся доверием к Юнгу, что, несмотря на возражения со стороны ряда венских психоаналитиков, захотел его сделать своим кронпринцем, духовным наследником, который бы не только подхватил идеи психоанализа, но и способствовал его выходу на международную арену.

Поскольку почти все психоаналитики того времени были евреями, то психоанализ считался еврейской наукой. Это вносило дополнительные трудности, связанные с неприятием рядом ученых и медиков психоанализа как такового.

Фрейду было важно, чтобы во главе психоаналитического движения стоял человек, не связанный с еврейством. Поэтому, начав сотрудничать с молодым швейцарским психиатром, увлеченным психоаналитическими идеями, получившим признание в научных кругах за разработку ассоциативного теста и подающим большие надежды, он посчитал, что Юнг является наиболее приемлемой фигурой, которая могла бы возглавить психоаналитическое движение.

В 1908 году они оба были приглашены в США, где в сентябре 1909 года прочитали свои лекции в Кларкском университете. До поездки в США Юнг покинул должность в Бургхёльци и стал принимать пациентов в своем новом доме в Кюснахте, расположенном недалеко от Цюриха.

В 1910 году по рекомендации Фрейда Юнг был избран первым президентом Международной психоаналитической ассоциации. Поскольку венские психоаналитики, включая Альфреда Адлера и Вильгельма Штекеля, были настроены категорически против того, чтобы во главе психоаналитического движения стоял выходец из Швейцарии, то Фрейду пришлось пойти на компромисс.

В результате предложенного им компромисса Адлер стал президентом Венского психоаналитического общества, а Штекель – вице-президентом этого общества. Штекель вошел в редколлегию психоаналитического журнала.

Фрейд возлагал большие надежды на молодого Юнга, которого венские психоаналитики называли между собой белокурым Зигфридом. В то время швейцарский психиатр не только осуществлял значительную организационную работу по распространению психоаналитических идей, читал в Цюрихском университете курс лекций «Введение в психоанализ», но и выступал с резкой критикой тех ученых и врачей, кто подвергал сомнению ценность психоаналитических теорий и клинических данных.

Вместе с тем уже тогда он выражал желание расширить рамки психоанализа и вывести его за пределы естественнонаучного знания с целью включения в него символических и мифологических элементов, способных вернуть Христу образ «пророчествующего Бога виноградной лозы», и сделать из культа пьянящий праздник, в котором этическое и животное начала в человеке были бы слиты воедино. В одном из писем Фрейду от 11 февраля 1910 года он писал:

«Психоанализ наполняет меня “гордостью и неудовлетворенностью”… я хочу породнить его со всем, что когда-либо было живым и действенным».

Судя по всему, основатель психоанализа полагал, что под «неудовлетворенностью» Юнга кроется его стремление творчески разрабатывать психоаналитические идеи, и, надо полагать, он не знал о тех трансформациях, которые произошли у швейцарского психиатра под воздействием его пациента, психоаналитика Отто Гросса, и которые были связаны с его признанием духовной сакральности сексуальности и негреховности полигамных отношений.

Полигамный психоаналитик

Отто Гросс был сыном известного в то время криминалиста Ганса Гросса, занимавшегося исследованием и анализом преступных улик, создавшего Институт криминалистики и написавшего первый учебник по раскрытию преступлений. Он получил медицинское образование в Граце, экспериментировал с воздействующими на психику человека веществами и в период работы судовым врачом во время морского путешествия в Южную Америку в 1900 и 1901 годах прибегал к наркотикам, чтобы не предаваться тоске. Позднее он стал настолько злоупотреблять морфием, что ему приходилось дважды в день прибегать к этому средству, без употребления которого он уже не мог обходиться при исполнении своих служебных обязанностей в психиатрической клинике в Граце, где одно время он работал.

В 1902 году по просьбе отца он был принят на лечение в психиатрическую клинику Бургхёльци, где ему был поставлен диагноз «морфинизм». Через три месяца его выписали из этой клиники, но в 1907 году он попал в клинику Эмиля Крепелина в Мюнхене, где прошел краткосрочный курс лечения.

К тому времени Гросс познакомился с психоаналитическими идеями Фрейда, сравнил их с представлениями Крепелина о маниакально-депрессивном умопомешательстве и в 1907 году написал небольшую работу, в которой отдал предпочтение психоанализу.

Фрейд не только ознакомился с этой книгой, но и в какой-то степени был признателен ее автору. Особенно его порадовало письмо от немецкого писателя Эриха Мюзема, выразившего Фрейду свою благодарность за исцеление с помощью психоаналитического метода, который использовал его лечащий врач в процессе шестинедельного лечения своего пациента.

Писатель написал Фрейду о том, что «имел возможность наблюдать, как в один прекрасный момент, благодаря вопросу врача и моему ответу на него, внезапно отвалился весь болезненный нарост». Гросс как раз и был тем врачом, который проводил по-своему понятый курс психоаналитического лечения Эриха Мюзема.

Гросс вращался в среде писателей и художников, проводил своеобразные психоаналитические сеансы среди богемы в одном из кафе в Швабинге, прозванном «кафе мегаломанов». Он завораживал своих слушателей идеями, почерпнутыми из работ Ницше и Фрейда, призывал их к тому, чтобы они никогда не подавляли свои влечения, говорил о необходимости сексуальной свободы.

Сам Гросс не только излагал свои взгляды перед теми, кто его охотно слушал, но и, претворяя теорию в практику, демонстрировал на примере собственного образа жизни необходимость в развитии новой этики, основанной на полной свободе сексуальных отношений. По этому поводу он замечал:

«Сексуальность, на которой основывается всякая любовь, требует многостороннего удовлетворения. Моногамные ограничения “подавляют” естественные влечения и ставят под угрозу эмоциональное здоровье. Поэтому прочь от оков, мешающих человеку осуществиться в новых опытах; свободная любовь спасет мир».

Сторонник полигамии, Гросс имел интимную связь со многими женщинами, женами и сестрами своих друзей. В 1907 году его жена Фрида, в браке с которой он состоял с 1903 года, и одна из сестер супруги его знакомого, а он был в близких отношениях с обеими сестрами, одновременно родили от Гросса сыновей.

Юнг знал кое-что о Гроссе, но личное знакомство с ним состоялось в 1907 году на Международном конгрессе по психиатрии и неврологии в Амстердаме. Изложенные Гроссом идеи на этом конгрессе не только не вдохновили Юнга, но, напротив, вызвали у него осуждение.

В одном из писем Фрейду он поделился с ним информацией, полученной непосредственно от Гросса. Этот психоаналитик сказал ему, что стремится превратить пациента в сексуально аморального человека. Гросс полагает, что перенос пациента и его жесткая фиксация являются не чем иным как проявлением его моногамии и, как таковые, представляют собой регрессивные симптомы. Поэтому подлинно здоровым состоянием для невротика может быть только его сексуальная распущенность. При этом он сослался на Фрейда, соотнеся его идеи с философией Ницше.

Весной 1908 года отец Гросса, обеспокоенный беспорядочной жизнью сына и его наркотической зависимостью, вновь обратился с просьбой к Блейлеру. Он полагал, что повторное лечение сына в клинике Бургхёльци может дать положительный результат.

Блейлер передал просьбу отца Гросса Юнгу, но тот, не испытывая к нему никакой симпатии, не спешил брать полигамного психоаналитика на лечение. Скорее, напротив, он не желал видеть Отто Гросса в качестве своего пациента. И если бы не настоятельная просьба Фрейда к Юнгу о необходимости оказания помощи Гроссу, то швейцарский психиатр вряд ли бы взялся за лечение последнего.

На проходящем в апреле 1908 года в Зальцбурге первом Международном психоаналитическом конгрессе Фрейду удалось уговорить Гросса согласиться на лечение у доктора Юнга. В мае того же года Гросс приехал в Цюрих, и Юнг начал его лечение в клинике Бургхгёльци.

Предполагалось, что Юнг проведет первоначальный курс лечения Гросса с тем, чтобы попытаться избавить его от наркотической зависимости. После этого Фрейд сам хотел заняться Гроссом и провести с ним более полный курс психоаналитического лечения.

Пребывание Гросса в клинике Бургхгёльци было не долгим, чуть больше месяца. За это время Юнг предпринял усилия по снижению доз сильнодействующих наркотиков, используемых Гроссом. Опиум был заменен кодеином, дозировка которого тоже уменьшалась. Психическое состояние Гросса было подчас таковым, что Юнг с оптимизмом смотрел на его возможное выздоровление.

Время от времени психическое состояние Гросса действительно улучшалось и он чувствовал себя вполне сносно. Ему разрешили самостоятельную прогулку по прилегающей к клинике территории. Воспользовавшись этим, он перелез через стену и сбежал. Через два дня Юнг получил от Гросса письмо с просьбой прислать ему немного денег для оплаты гостиницы. Но он лишь проинформировал жену Гросса о побеге ее мужа.

Последующие годы жизни Гросса прошли под знаком наркотической зависимости, от которой он так и не смог освободиться. Гросс умер в 1920 году, до конца жизни сохранив убежденность в том, что полигамия является средством лечения от психических расстройств.

Брат-близнец и обоюдный психоанализ

В начале лечения Гросс вызывал у Юнга явную антипатию. И в этом нет ничего удивительного, если учесть то обстоятельство, что пациент злоупотреблял наркотиками, в то время как врачу были не свойственны подобные «дурные привычки».

Однако по мере осуществления курса лечения Юнг стал открывать в Гроссе ранее неизвестные ему качества. И дело не только в том, что Гросс нравился Фрейду, который говорил о нем, как о талантливом и умном человеке. Этот неряшливый и не сдерживающийся в выражении своих эмоций пациент стал все больше привлекать Юнга своими экстравагантными идеями и своей неординарной жизнью.

Гросс ввел Юнга в тот мир необузданных страстей и жизнеутверждающих деяний, который был закрыт для швейцарского врача толстым покрывалом религиозных и светских предписаний, способствующих правильному обустройству жизни.

Этот мир всегда прельщал Юнга. Он манил его к себе и в то же время вызывал в нем опасения. Поэтому Юнг с восхищением взирал на пучину страстей, затянувшую на дно Гросса, не побоявшегося с головой уйти в ту непонятную для швейцарского врача реальность. Ту реальность, которая представлялась ему самому странной, вызывающей одновременно и удивление, и ужас.

Дело дошло до того, что не только Юнг анализировал Гросса, но и последний стал анализировать первого. Причем пациент оказался в большей степени психоаналитиком, чем лечащий врач.

Юнг и Гросс на протяжении нескольких дней и ночей столь интенсивно анализировали друг друга, что подчас лишались последних сил и одновременно погружались в объятия Морфея.

В конце мая 1908 года Юнг признавался Фрейду в том, что когда во время анализа Гросса он начинал вязнуть в своих концептуальных построениях, то пациент, этот «славный парень», приступал к анализу его самого. В этих случаях, как заявлял Юнг, улучшалось не только психическое состояние Гросса, но и его собственное здоровье.

В середине июня того же года Юнг сообщает Фрейду, что проводит с Гроссом все дни и ночи. Обоюдный анализ привел к тому, что он выявил у себя те потаенные наклонности, которые были свойственны Гроссу и которые, в отличие от него, тот открыто проявлял.

«В Гроссе я обнаружил многие аспекты моей подлинной природы, так что он часто кажется мне моим братом-близнецом».

Именно об этом открытии Юнг и написал Фрейду, подчеркнув тем самым новый поворот в восприятии им самого себя. Этот новый поворот был связан с тем, что в процессе лечения Гросса, сопровождавшегося анализом пациентом своего врача, пробудились ранее подавляемые влечения Юнга. Таящиеся в его бессознательном полигамные наклонности всплыли на поверхность сознания Юнга. Они заявили о себе во весь голос, напоминая ему о том, что природу молодого мужчины, наделенного недюжинной физической силой и повышенными сексуальными желаниями, трудно обмануть.

Гросс убеждал Юнга в том, что не следует страшиться новых опытов, способных вызвать у человека новые ощущения и доставить ему полное сексуальное удовлетворение. Нужно решительно отбросить все оковы, мешающие свободному проявлению любви. Только свободная любовь спасет наш мир.

Юнг с двойственным чувством слушал экзальтированные призывы Гросса к необходимости полигамии. С одной стороны, они вызывали у него привычный протест, поскольку он не только не имел подобного опыта, но и осуждал тех, кто придерживался полигамных отношений.

«Я думаю, Гросс заходит слишком далеко в своем уповании на кратковременную сексуальную связь, которая не требует ни особого ума, ни хорошего вкуса и, отличаясь удобством осуществления, может быть чем угодно, но только не цивилизационным фактором».

С другой стороны, в глубине его души разгорался такой пожар подавленных желаний, от которого он мог спастись, только сбросив сдерживавшие его оковы.

Семейный багаж и сексуальное воздержание

В феврале 1903 года, после возвращения в Цюрих из Парижа, где в период зимнего семестра в Салпетриере Юнг прослушал курс лекций Пьера Жане по теории психопатологии, он женился на Эмме Раушенбах. В глазах окружающих его брак с дочерью богатого промышленника казался крепким и счастливым.

Однако в период лечения Сабины Шпильрейн Юнг настолько увлекся молодой девушкой из Ростова-на Дону, что ему с трудом приходилось подавлять свои сексуальные желания. Он не мог себе позволить воспользоваться моралью, частично допускающей сексуальную свободу для мужчин, поскольку боялся потерять репутацию порядочного врача, занятого исследованиями ученого и верного супруга.

Вместе с тем, воспылав страстью к своей русской пациентке, которая была на три года моложе его жены, Юнгу приходилось бороться со своими сексуальными желаниями. Сознательно он запрещал себе даже думать о возможной интимной близости с Сабиной, что ему хотя и с трудом, но все же удавалось осуществлять на начальном этапе развития сперва терапевтических, а позднее и дружеских отношений между ними. Однако его бессознательное давало знать о себе в сновидениях, в чем Юнг не решался признаться даже самому себе.

Впрочем, и до знакомства с Гроссом у Юнга имелись подчас такие сновидения, которые отражали его скрытые полигамные желания. В этом отношении показательно одно из сновидений, приведенное им в его книге «Психология Dementia praecox», вышедшей в свет в 1906 году.

Юнгу приснился следующий сон.

Он видит лошадей, привязанных тонкими канатами на большой высоте. Одна из них, сильная лошадь коричневой окраски, была привязана словно тюк. Она произвела на него особое впечатление. Внезапно трос лопнул, и лошадь с треском упала на землю. Он подумал, что она, должно быть, скончалась. Но неожиданно лошадь вскочила и поскакала прочь. Он заметил, что лошадь волочила тяжелое бревно, и удивился, как она могла так быстро двигаться. Очевидно, лошадь была напугана и могла легко нанести себе повреждение. Затем какой-то наездник запрыгнул на маленькую лошадь, поскакал и оказался впереди испуганной лошади, которая замедлила свой шаг. Юнг все еще опасался, что лошадь может поскакать за наездником, когда кэб проехал рядом и оказался впереди, тем самым способствовав переходу испуганной лошади на медленный аллюр. Юнг подумал, что теперь все в порядке и опасность миновала.

В одном из писем Юнгу Фрейд предложил психоаналитическую интерпретацию данного сновидения. Он обратился к рассмотрению символики: соотнес восприятие привязанной лошади с тюком в качестве обременительного «багажа», бревно, которое волочила лошадь, с пенисом, а альтернативный галоп лошади с карьерой. В сновидении Юнга, как пояснил Фрейд, на бессознательном уровне нашли отражение мотивы, навеянные «неудачей от женитьбы на богатой» и «сексуальным воздержанием», проявляющимся у его молодого коллеги.

В ответном письме, написанном в конце декабря 1906 года, Юнг согласился с тем, что в его сновидении, несомненно, содержатся некоторые элементы, на которые Фрейд обратил внимание. Однако он возразил против той сексуальной интерпретации, которую сделал мэтр психоанализа.

Юнг подчеркнул, что его жена богата и он счастлив с ней во всех отношениях, хотя это и не застраховывает от появления у него подобных снов. По его мнению, в данном сновидении речь идет скорее не о сексуальном неудовлетворении, «неудаче от женитьбы на богатой», а о социальной неудаче. Объяснение по поводу «сексуального воздержания» является отражением сексуального желания, которое лучше не выпускать на свет Божий. Это желание связано с его желанием иметь сына. Оно обусловлено в сновидении маленьким наездником, олицетворяющим собой его шефа, то есть Блейлера, у которого имеется двое сыновей, в то время как у него самого две дочери. Другое дело, признался Юнг, что он не был способен обнаружить инфантильные корни во всем этом и не смог понять достаточно четко, что означает в сновидении «тюк».

В начале января 1907 года Юнг еще раз вернулся к своему сновидению. В письме Фрейду он заявил, что Блейлер согласился с его интерпретацией сновидения и что он не принимает толкование Фрейда, согласно которому бревно означает пенис. При этом Юнг заметил, что на то есть особые причины, связанные с его женой.

Как бы там ни было, но Фрейд, не зная действительных отношений Юнга с его молодой пациенткой и никак не соотнося воспроизведенное в его работе сновидение именно с Сабиной Шпильрейн, о которой он узнал значительно позже, усмотрел в этом сновидении подавляемые швейцарским психиатром сексуальные желания. У Юнга же, не способного в то время признаться в своих скрытых полигамных желаниях, сработали такие защитные механизмы рационализации, в результате которых возникла вполне разумная интерпретация, всецело связанная с желанием иметь сына.

В огне страсти

Если до лечения Гросса Юнг строго придерживался моногамии, то в процессе общения с ним он стал все чаще прислушиваться к своим полигамным сексуальным влечениям.

На волне случившегося с Юнгом внутреннего преобразования трудно было устоять перед внешним сексуальным объектом в лице молодой, источающей любовь Сабины Шпильрейн.

Дружеские отношения с девушкой превращаются в нечто большее, когда не только она говорит Юнгу о своей любви, но и он оказывается готовым к отказу от ранее вынужденного подавления своих влечений.

Юнг рассказывает Сабине о Гроссе и о том замечательном, связанном с полигамией прозрении, которое снизошло на него. Он признается ей в том, что она является его первой и самой дорогой подругой и что он больше не хочет подавлять свое чувство по отношению к ней.

При последующих встречах с Сабиной следуют не только признания Юнга в болезни, вызванной его страстью к девушке, но и телесные прикосновения друг к другу. Она дает ему возможность завладеть ее рукой, а он в каком-то исступлении и неистовстве целует каждый ее пальчик.

Однако окончательная реализация полигамных склонностей Юнга осуществляется пока лишь в фантазии. Сабина колеблется между желанием отдаться ему не только душой, но и телом и стремлением сохранить идеализированную дружбу между мужчиной и женщиной. Юнг сожалеет о своей слабости, требует от Сабины определенных гарантий и в то же время говорит ей о том, что не может жить «без радостного присутствия бурной переменчивой любви».

Произошедший в начале 1909 года инцидент охладил полигамные желания Юнга. Неприятный для него инцидент состоял в том, что кто-то распространил сплетню о его влюбленности в молодую студентку и желании расстаться с женой. Юнг посчитал, что автором подобной сплетни является Сабина Шпильрейн. Опасения по поводу того, что этот инцидент может стоить ему дальнейшей карьеры как врача и ученого, вызвали в нем негодование.

«Пациентка, которую несколько лет назад я вытащил с большим трудом из очень тяжелого невроза, предала мое доверие и мою дружбу самым оскорбительным образом. Она подняла гнусный скандал единственно потому, что я отказал себе в удовольствии сделать ей ребенка. Я всегда вел себя по отношению к ней как джентльмен, но тем не менее перед судом своей слишком чувствительной совести я не чувствую себя чистым, и это ранит больше всего, поскольку мои намерения в отношении нее были всегда достойными».

Юнг порывает с Сабиной, старается уладить отношения с устраивающей ему сцены ревности женой, подает заявление об увольнении из клиники Бургхгёльци и обращается к Фрейду за помощью в разрешении неприятного для него инцидента.

В письме, написанном им Фрейду в марте 1909 года, он сообщает о случившемся инциденте, а также о том, что, несмотря на самоанализ, имел неадекватные представления о своих полигамных компонентах.

Сокровенное прозрение

Во время обоюдного анализа с Гроссом Юнг обнаружил у себя полигамные компоненты и понял, что предлагаемое пациентом лечение полигамией может иметь под собой реальные основания. Сам он приступил к более тщательной проработке своих сновидений и фантазий, рассмотренных под углом зрения отражения в них своих полигамных компонентов, что принесло ему некоторое облегчение.

В одном из писем 1909 года Юнг сообщил Фрейду о своем новом американском пациенте, владельце нескольких крупных газет, приятеле Рузвельта и Тафта. У этого пациента были точно такие же конфликты, как у него самого. Поскольку ему удалось, как он заметил Фрейду, разрешить свои внутренние конфликты, то он надеется, что сможет оказать соответствующую помощь и американскому пациенту.

Пациентом Юнга был Медилл Маккормик, один из представителей семейства Маккормиков, владевший газетой «Чикаго трибун». В процессе лечения американского пациента Юнг давал такие интерпретации, которые были восприняты последним в качестве необходимости установления полигамных отношений, о чем он и сообщил своей жене.

«Юнг советовал мне не быть слишком добрым и особенно интересовался тем, свободно ли я себя чувствую. Он советовал мне слегка пофлиртовать и сказал, что для меня, и это я должен иметь в виду, целесообразно было бы иметь любовницу».

В 1910 году у Юнга появилась новая пациентка. Это была Антония, или Тони Вольф, двадцатидвухлетняя девушка, принадлежащая к одной из старинных цюрихских семей.

Тони Вольф во многом была похожа на Сабину Шпильрейн. Такая же темноволосая, интеллектуально развитая и сексуально притягательная. Как и Сабина, Тони влюбилась в своего лечащего врача. Почти точное повторение того, что имело место во время лечения Сабины.

Но в отличие от Сабины, Тони была ближе Юнгу по духу. Она не была еврейкой, увлекалась теософскими работами, восточной философией, астрологическими картами. К тому же, подобно Юнгу, она могла надолго погружаться в свои собственные видения.

Вскоре Тони стала ассистенткой Юнга. Она оказалась для него той более раскрепощенной, по сравнению с Сабиной Шпильрейн, женщиной, в объятиях которой он смог реализовать свои полигамные сексуальные влечения. Именно с ней он претворил в жизнь те фантазии, от которых ранее бежал, находясь во власти моногамных представлений о браке и семье.

Сам Юнг часто рассказывал историю, связанную с его сновидением и необходимостью расставаться с искусственно возведенными человеком на своем пути препятствиями.

«Он плавал по Цюрихскому озеру. Он был отличным пловцом. Однако в один прекрасный день его схватила судорога, из-за которой он чуть было не утонул. Затем его осенила догадка: судорога была символическим выражением акта насилия, совершенного им по отношению к самому себе. Как только он решил не противиться приливу жизни, который он прежде пытался контролировать с помощью волевого усилия, судорога тут же прошла. Он пришел к выводу, что существуют ситуации, в которых человек не имеет права ставить искусственные заграждения на пути жизненного потока».

Это сновидение помогло Юнгу принять жизненно важное для него решение, которое пришло к нему в форме «сокровенного прозрения» во время лечения Гросса и которое он никак не мог перевести из плоскости фантазий в область реальной жизни. Осенившее его понимание судороги, как символического выражения совершаемого над собой насилия в результате возведенных культурой и поддерживаемых им самим искусственных заграждений, проложило окончательный путь от моногамии к полигамии.

Тони Вольф стала его постоянным сексуальным партнером. С этого времени Юнг стал все глубже погружаться в лоно полигамных отношений, когда его жена, пятеро детей и мнение других людей по поводу «экспериментов по групповой психологии» уже не тревожили швейцарского психолога и психиатра.

Фрейлейн Антония Вольф или, как выражался Юнг в одном из писем Фрейду в августе 1911 года, «мое новое открытие», стала для него тем личностно-мистическим ореолом, который позволял ему поддерживать полигамные отношения по меньшей мере на протяжении последующих тридцати лет.

Раскаленная диафрагма

Юношеское увлечение Юнга спиритизмом вряд ли допускало признание необходимости возведения какого-либо бастиона против оккультизма. Более того, он сам признавался в том, что в период сотрудничества с основателем психоанализа его интересовали взгляды Фрейда на оккультные явления, экстрасенсорное восприятие, парапсихологию.

Венский психоаналитик не разделял соответствующих увлечений Юнга и на все его вопросы о парапсихологии давал такие ответы, которые свидетельствовали о его материалистической позиции. Отдельные возражения Юнга не оказывали на Фрейда никакого воздействия. Приводимые молодым коллегой примеры необъяснимых феноменов вызывали у него потребность в более тщательном изучении того, что на первый взгляд не находило подтверждения причинно-следственных связей.

Однажды, когда Юнг посетил Фрейда в его доме в Вене, произошло примечательное событие. В очередной раз основатель психоанализа излагал свои аргументы, ставящие под сомнение веру Юнга в паранормальные явления. И вдруг у Юнга возникло странное ощущение. Он почувствовал, что его диафрагма стала как бы железной и раскалилась докрасна. Раскалилась настолько, что появилось свечение. В этот момент внутри книжного шкафа, около которого они стояли и разговаривали, раздался страшный грохот. Испугавшись, оба отскочили от книжного шкафа.

Позднее, вспоминая об этом эпизоде, Юнг так воспроизведет их восприятие случившегося:

«Я сказал Фрейду: “Вот пример так называемой каталитической экстериоризации”. “Ах, бросьте, – воскликнул он, – это совершенная чушь”. “Нет, – ответил я, – вы ошибаетесь, профессор. И чтобы доказать это вам, я скажу сейчас, что вы услышите точно такой же грохот!”. И действительно, как только я произнес это, раздался грохот из шкафа».

Юнг признавался себе в том, что не понимал, откуда у него возникла уверенность в то время. Что-то подсказало ему, что повторный грохот будет непременно. И когда это действительно произошло, то он внутренне торжествовал, поскольку Фрейд, по его собственным словам, ошеломленно смотрел на него.

Но Юнг не знал, что основатель психоанализа думал по этому поводу, так как они не стали обсуждать этот вопрос. Не знал он и того, что после ухода своего молодого коллеги Фрейд с осторожностью открыл книжный шкаф, внимательно осмотрел его и нашел разумное, как ему казалось, объяснение происшедшему. Он пришел к выводу, что внезапный грохот был вызван вовсе не сверхъестественными силами. На то были естественные причины, связанные с тем, что полки в старом книжном шкафу рассохлись, и это стало причиной услышанного им и Юнгом внезапного треска.

Либидо как бог и дьявол

В 1911 году швейцарский психиатр написал и опубликовал в одном из журналов первую часть работы «Метаморфозы и символы либидо». Она начиналась с упоминания работы Фрейда «Толкование сновидений»(1900), подчеркивания смелости аналитического метода, неизгладимого впечатления, которое оказывает на человека приведенное основателем психоанализа сказание об Эдипе. Уже на первых страницах работы обращалось внимание на важность понимания того, что мать может означать для сына всепожирающую страсть, способную трагически разрушить его жизнь, и что грандиозность участи Эдипа ни на йоту не преувеличена.

На последующих страницах первой части книги Юнг коснулся некоторых аспектов символической природы сновидений, заключенной в подвижности либидо тайны развития культуры, регрессии, фантазирования, параллелизма между фантастически-мифологическим мышлением в древности и сходным мышлением детей, внутренней связи между психологией сна и психологией мифа. Все это рассматривалось в полном согласии с соответствующими представлениями Фрейда и с неоднократным упоминанием его имени.

Остальная, причем большая часть публикации 1911 года была посвящена рассмотрению фантазий одной американки, мисс Ф. Миллер, изложенных ею в поэтической форме в работе «Некоторые факты бессознательной творческой фантазии»(1906). Здесь в перенасыщенном материале разбора этих фантазий, включающем в себя сопоставления с религией Христа и мистериями Митры, Юнг затронул проблемы переноса, регрессивного оживления отцовского образа, вытеснения либидо, проекции, создания определенных символов.

Рассмотрение этого материала осуществлялось им с позиций классического психоанализа. Во всяком случае, высказанная Фрейдом идея, что в эдиповом комплексе кроется религиозное чувство, нашла свое отражение и у Юнга, который отмечал, что божество представляет собой проецированный комплекс, окрашенный энергией либидо, а религиозное влечение питается кровосмесительностью либидо инфантильной эпохи.

Однако уже в этой части работы швейцарский психиатр привел такие суждения о либидо, которые не совсем совпадали с фрейдовским пониманием сексуальности.

В частности, он отметил, что глубокомысленные положения древней мистики включают в себя понимание того, что все психологическое имеет низший и высший смысл. Если перенести находки немецкого философа И. Канта в область психологии, то следует признать, что сублиминальные сочетания бессознательного могут быть обращены вперед и имеют важное значение для будущих свершений. Следовательно, работа бессознательного может быть связана не только с прошлым, но и с будущим, о чем может свидетельствовать пророческое значение сновидений.

Кроме того, Юнг сделал несколько высказываний в том духе, что «либидо есть Бог и дьявол» и что в различных религиозных системах формирующим началом являлось перенесение либидо не только на отца, но и на мать, поскольку «в некоторых языческих, а также христианских божественных атрибутах сильно выступает материнское начало».

Ознакомившись с первой частью работы Юнга, основатель психоанализа дал ей такую оценку, которая вряд ли понравилась ее автору. Он охарактеризовал ее как замечательную, содержащую много удачных формулировок. В то же время в своем письме Юнгу от 12 ноября 1911 года Фрейд отметил, что автор данной работы «временами больше витает над вещами, чем погружается в них» и демонстрирует «слишком большую начитанность», в то время как ему хотелось бы, чтобы автор «сказал все это своими словами». В несколько скрытой форме он также намекнул на «многочисленные заимствования, которые читать утомительно». И наконец, Фрейд выразил радость по поводу многих совпадений с тем, что он уже сказал или только хотел сказать.

Вполне очевидно, что Юнгу не пришелся по душе отзыв основателя психоанализа на его работу. Позднее в своих воспоминаниях он признавался в том, что два месяца не решался взяться за перо, чтобы продолжить написание второй части работы, и мучился над вопросом, стоит ли его молчание дружбы с Фрейдом. И все же, сдержанно отреагировав (или затаив обиду!) на полученный отзыв о первой части работы, что нашло отражение в соответствующем письме Фрейду, он не только приступил к написанию ее второй части, но и в 1912 году опубликовал ее в журнале, после чего данная работа вышла в свет целиком.

Во второй части работы «Метаморфозы и символы либидо» Юнг пересмотрел фрейдовское понятие либидо, которое соотносилось исключительно с сексуальностью. Он исходил из того, что в клинической практике оно неприменимо по отношению к шизофреникам, пациентам, страдающим ранним слабоумием, поскольку подобные психические заболевания связаны с такой утратой, которая не может быть объяснена вытесненной сексуальностью. Поэтому, в отличие от свойственного Фрейду описательного понятия либидо, Юнг предложил генетическое понимание либидо.

Речь шла, по сути дела, о более широком, чем у основателя психоанализа, понимании либидо. Если Фрейд дал расширенную трактовку либидо в том плане, что сексуальность как таковая выходила за рамки продолжения человеческого рода и включала в себя всевозможные ее проявления в пределах сексуализации тех или иных отношений человека, то швейцарский психиатр еще более расширил сферу развертывания либидо, когда оно отождествлялось с психической энергией вообще.

Для Юнга либидо – это не только сексуальность, но и ее десексуализированные проявления как в чисто психологическом, так и космогоническом значении. В своем расширении понятие либидо простирается дальше границ естественнонаучной формулировки и выходит на уровень философского воззрения, воли человека к существованию.

Если с описательной точки зрения, то есть с позиций классического психоанализа, сексуальное влечение является одним из важных, предопределяющих жизнь человека влечений, то с генетической точки зрения, то есть с позиций аналитической психологии, множество влечений проистекает из первичной сексуальности, которая затем приобретает асексуальные формы выражения, и, таким образом, понятие либидо приобретает расширенное толкование.

Во второй части работы Юнг уже не скрывал своих подлинных намерений. Напротив, он счел необходимым подчеркнуть, что подобное понимание либидо в скрытом виде содержалось и в первой части его труда. Видимо, он полагал, что некая недосказанность в этом вопросе позволит ему незаметно для Фрейда ввести в психоаналитическую литературу генетическое толкование либидо. Но после того, как основатель психоанализа отозвался о его работе вовсе не так, как того хотелось швейцарскому психиатру, хотя тому в какой-то степени и удалось усыпить бдительность патриарха, Юнг уже не счел нужным вводить в заблуждение своего духовного отца. Проясняя свою позицию по этому вопросу, он открыто писал:

«Раскрыть читателю этот простительный обман я был обязан и решил это сделать во второй части».

Сексуальность как символ

Введение Юнгом генетического понятия либидо – это не просто вопрос терминологии. За ним стояли принципиальные положения, связанные с пересмотром целого ряда выдвинутых Фрейдом психоаналитических идей.

Во-первых, на основании генетического понимания либидо Юнг критически отнесся к предложенному основателем психоанализа в 1911 году рассмотрению принципа удовольствия и принципа реальности как важных и необходимых для понимания деятельности человека. На его взгляд, введенный Фрейдом принцип удовольствия был не чем иным, как «волюнтаристической формулировкой» философского понятия интроекции (в отличие от психоаналитического понимания интроекции как вбирания внешнего мира во внутренний мир человека, философское ее понимание связано с переложением субъективного восприятия в объект), а «волюнтаристически окрашенный» принцип реальности – как то, что выступало у Р. Авенариуса в форме эмпирико-критического принципа координациии.

Во-вторых, Юнг пересмотрел понятие аутоэротизма (автоэротизма), с помощью которого немецкий психоаналитик Карл Абрахам предпринял попытку использовать фрейдовскую теорию либидо к заболеваниям, связанным с ранним слабоумием. По его мнению, при истерии интроверсия сексуального либидо действительно ведет к аутоэротизму, в то время как при раннем слабоумии, при шизофрении задействованными оказываются не только интровертированные сексуальные влечения, но и интрапсихические эквиваленты действительности, выходящие за рамки сексуальности. Если исходить из генетического понимания либидо, то следует признать правоту Э. Блейлера, отклонившего почерпнутое из учения о неврозах понятие аутоэротизма и заменившего его понятием аутизма как более адекватно соответствующего представлениям о больных, страдающих ранним слабоумием.

При этом Юнг также признал неправильным свое прежнее, сделанное им в статье «Критика работы Э. Блейера “К теории шизофренного негативизма”», уравнивание аутизма Блейера и аутоэротизма Фрейда. Если учесть, что в 1910 году он отошел от Блейера (по крайней мере, так он писал об этом основателю психоанализа), то своеобразное возвращение к своему прежнему учителю, который к тому времени стал настороженно относиться к психоанализу, было, видимо, продиктовано возможным разрывом с Фрейдом, в глубине души им ожидаемым и в то же время вызывающим тревожность.

Юнг полагал, что, в отличие от описательно-психологического, генетическое понятие либидо будет способствовать лучшему пониманию природы неврозов и заболеваний, связанных с ранним слабоумием, шизофренией. Он также считал, что введенное им расширенное понятие либидо было подготовлено предшествующими аналитическими работами и теми исследованиями цюрихской школы, благодаря которым в фантазиях психически больных были выявлены черты архаического образа мыслей. Обнаружились параллели между утверждениями, что в психике пациентов действенными являются не только индивидуальные проявления сексуальных влечений, но и десексуализированное либидо, порождающее общезначимые архаические суррогаты.

На последующих страницах второй части работы «Метаморфозы и символы либидо» не было столь прямой критики теории либидо Фрейда. Напротив, время от времени Юнг апеллировал к идеям основателя психоанализа, ссылался на его работы. Тем не менее в контексте обсуждения инцестуозности, включающем в себя обильный мифологический материал, он высказал ряд соображений, не совпадающих с представлениями Фрейда. Во всяком случае, пересматривая взгляды на теорию либидо и психоаналитическое понимание инцестуозности, он уже не прибегал к таким резким характеристикам, как «волюнтаристические формулировки».

Так, Юнг выступил с идеей, что в психологическом отношении инцест не связан слишком сильно с сексуальным желанием, а имеет скорее символическое значение. В основе инцеста лежит не влечение к половому акту, а своеобразное стремление возвратиться под родительскую защиту и вновь очутиться в материнском лоне. Точно также и запрет на инцест имеет значительно большее значение, чем предотвращение кровосмесительных связей. Этот запрет приводит к тому, что незаметно либидо достигает духовности.

Говоря об инцесте, Юнг замечал:

«Инцест для меня лишь в отдельных случаях представляет собой буквальное отклонение. В большинстве же инцест нагружен в высшей степени религиозным содержанием, почему, собственно, эта тема играла такую важную роль во всех космогониях».

Что касается сексуальности вообще, то, с точки зрения Юнга, она должна рассматриваться не столько в ее биологическом смысле, сколько в качестве определенного символа, поскольку сексуальные фантазии больных и сексуальный язык сновидений – это регрессивные феномены, а «сексуальность бессознательного – не то, чем она представляется: это лишь символ». Точно также и сексуализму невроза не следует придавать большого значения, а надо на него смотреть как на фантазию и символическое возмещение ранее существовавшего приспособления к жизни.

Критика Юнгом фрейдовского понятия либидо воспринималась подчас некоторыми психоаналитиками в плане того, что он стал умалять значение сексуальности в жизни человека. В связи с этим ему пришлось прояснять свою точку зрения по этому вопросу:

«Люди впадают в широко распространенную ошибку, думая, будто я недооцениваю значение сексуальности. Напротив, в моей психологии она играет большую роль, будучи существенным, хотя и не единственным, выражением психической структуры. Но я видел свою задачу в том, чтобы от ее индивидуального значения и от ее биологической функции выйти к духовным аспектам и объяснить ее нуминозное содержание – то, что так манило Фрейда и чего он не смог понять».

Солнцеподобное божество

Опубликованная в 1912 году Юнгом книга «Метаморфозы и символы либидо» оказалась поворотным пунктом, предопределившим последующий его разрыв с Фрейдом, потребность в углубленном самоанализе и разработку тех идей, которые легли в основу аналитической психологии. Трудно сказать, до конца ли понимал сам автор книги последствия ее публикации в тот момент, когда приступил к ее написанию. В воспоминаниях позднего периода своей жизни он говорил о том, что в период написания завершающей части книги он понимал, что это потребует жертвы от него (разрыва с Фрейдом), и тем не менее он не только завершил свой труд, но и опубликовал его.

Однако, скорее всего, подобная оценка прошлого была рационализацией, оправдывающей его собственные представления о последовательности изложения идей и стремлении к поиску истины. Она скрывает те сомнения и опасения, которые могли быть у него и которые, судя по его работе о либидо, отразились на иносказательном изложении соответствующего материала. Тем не менее, как бы там ни было, но реальность оказалась таковой, что усиленные личными обидами идейные разногласия действительно привели к разрыву двух крупнейших умов XX столетия.

По прошествии многих лет Юнг писал о тех расхождениях с Фрейдом, которые обнаружились в процессе их взаимного сотрудничества и которые давали основание говорить о том, что фактически, несмотря на поддержку основателя психоанализа, он был во многом не согласен с ним. Эти расхождения касались, прежде всего, фрейдовского понимания сексуальности вообще, сексуальной этиологии психических расстройств и их терапии, в частности.

Отчасти это действительно так, поскольку уже на начальном этапе переписки с Фрейдом и при первой встрече с ним Юнг испытывал сомнения по поводу той роли, которую основатель психоанализа отводил сексуальности.

«Я пытался, и не единожды, поделиться моими сомнениями с ним, но всякий раз он приписывал это отсутствию у меня достаточного опыта. Фрейд был прав: тогда у меня еще не доставало опыта для основательных возражений. Я видел, что его сексуальная теория чрезвычайно важна для него и в личном, и в общефилософском смысле. Это было очевидно, но я не мог решить, в какой степени это было связано с переоценкой собственных положений, а в какой – опиралось на результаты экспериментов».

Сексуальность в патогенезе истерии рассматривалась Юнгом хотя и преобладающим, но все же не абсолютным фактором. Данная позиция не смущала основателя психоанализа, который надеялся, что в процессе их дальнейшего сотрудничества его молодой коллега поймет, как умело маскируется фактор сексуальности и как много он может дать при его обнаружении для понимания и терапии неврозов.

В свою очередь швейцарский психиатр признавался, что он постепенно начинает постигать психоаналитические идеи и по мере приобретения соответствующего опыта при работе с пациентами обнаруживает истинность находок Фрейда. Так, менее года спустя после начала переписки с основателем психоанализа Юнг в своем письме к нему от 31 марта 1907 года отмечал:

«Наиболее трудную категорию – ваше расширенное понимание сексуальности – я поначалу усвоил и проверил на различных конкретных случаях. Мне стало ясно, что в общем и целом вы правы».

На протяжении последующих трех-четырех лет они тесно сотрудничали друг с другом. Причем именно под воздействием основателя психоанализа Юнг обратился к изучению мифов, освоению литературы по истории символов, в частности, прочитал труды Геродота и четырехтомник Ф. Крейцера по символике и мифологии, в котором содержался богатый материал по греческим и римским мистериальным культам.

Он обратился к Фрейду с просьбой, чтобы тот указал ему на источник мифа об Эдипе. Основатель психоанализа был рад тому, что швейцарский психиатр разделял его убеждения по поводу мифологии. Поощряя его исследования в этом направлении, он писал о той усладе, которую они ему доставляют. Но он не предполагал, видимо, что эти мифологические исследования уведут Юнга в сторону от классического психоанализа.

Выдвинутая Фрейдом теория либидо, в соответствии с которой сексуальность играет исключительно важную роль в образовании неврозов, составляла основу психоаналитического понимания существа невротических заболеваний и их терапии. Неприятие этой теории или отступление от нее рассматривалось им в плане отказа от психоанализа.

Предпринятая в начале 1911 года критика Альфредом Адлером этой теории воспринималась Фрейдом в качестве первой попытки подрыва психоанализа изнутри. Поэтому нет ничего удивительного, что основатель психоанализа всячески отстаивал свою теорию либидо. После разрыва с Адлером он писал по этому поводу Юнгу:

«Теперь на меня возложены обязанности мстителя оскорбленной богини Либидо, и я буду придирчивее, чем раньше, следить за тем, чтобы ересь не распространялась».

Швейцарский психиатр не мог не понимать, что, приступая к написанию работы «Метаморфозы и символы либидо», он вторгается в ту область, которая была особенно дорога основателю психоанализа. Если верить его воспоминаниям, то еще в 1910 году Фрейд просил Юнга дать ему обещание ни при каких обстоятельствах не отказываться от сексуальной теории и подобная позиция основателя психоанализа привела его к пониманию обреченности дружбы между ними.

«Я все еще живо помню, как Фрейд сказал мне: “Мой дорогой Юнг, обещайте мне, что вы никогда не откажетесь от сексуальной теории. Это превыше всего. Видите ли, мы должны сделать из нее догму, неприступный бастион”. Он сказал мне это со страстью, тоном отца, говорящего: “Мой дорогой сын, ты должен пообещать одну вещь: ты будешь ходить в церковь каждое воскресенье”. В некотором изумлении я спросил его: “Бастион – против кого?”. “Против потока черной грязи, – мгновение он колебался, затем добавил, – оккультизма”. И это напугало меня – эти слова “бастион” и “догма”, – ведь догма – неоспоримое знание, такое, которое устанавливается раз и навсегда и не допускает сомнений».

Возможно, это так и было, но тогда следует предположить, что на протяжении всего последующего периода их сотрудничества он был «себе на уме» и умело скрывал от основателя психоанализа свое неприятие фрейдовского понимания сексуальности, которому следует хранить верность.

Но не исключено и то, что, будучи очарованным как личностью Фрейда, так и его психоанализом и столкнувшись с его непреклонностью в отстаивании того пути, по которому тот пошел, только в процессе работы над своим трудом о либидо Юнг оказался перед дилеммой: или следовать дальше за основателем психоанализа, или принести его в жертву ради развития загадочных предчувствий, навеянных непонятным, но влекущим за собой собственным миром видений.

Как бы там ни было, но в работе «Метаморфозы и символы либидо» Юнг прибегнул к такому символизму, в соответствии с которым либидо стало своего рода солнцеподобным божеством. Точнее говоря, рассмотрение древних мифов, привело его к восприятию солнца в качестве наиболее подходящей метафоры для духовно-сексуальной энергии. Во всяком случаи атрибуты и символы божества, бога солнца были соотнесены им с либидо.

«Солнце более чем что-либо способно изображать собою видимое божество этого мира, то есть действенную силу нашей собственной души, именуемую нами либидо».

«Что это сравнение не есть пустая игра слов, этому учат нас мистики; когда они сосредоточиваются внутри себя (т. е. интровертируют) и спускаются к глубинам своей собственной сущности, то они обретают “в сердце своем” образ солнца; они находят свою собственную любовь или либидо, которая по праву, мне хочется сказать, по физикальному праву именуется солнцем, так как источником нашей энергии и нашей жизни является именно солнце».

Позднее Юнг осуществил своего рода персонификацию и стал придавать важное значение львиноголовому богу, изображение которого было обнаружено в святилище культа Митры. Имя этого бога «Аион» было вынесено им в заглавие книги о феноменологии самости, опубликованной в 1951 году.

Эдип и сфинкс

Для Юнга было характерно инаковое видение многих событий, явлений, процессов, мифологических сюжетов, которые попадали в поле зрения различных исследователей. Типичным в этом отношении является переосмысление им эдипова комплекса, составлявшего ядро классического психоанализа. Оно касалось не только введенного Юнгом в 1912 году понятия комплекса Электры, но и иного понимания, по сравнению с основателем психоанализа, детско-родительских отношений.

Известно, что представления об эдиповом комплексе были почерпнуты Фрейдом из многих источников, в том числе и из трагедии Софокла «Царь Эдип», в которой повествовалось об ужасной судьбе Эдипа, убившего своего отца и женившегося на своей матери. На основании этого сюжета он перенес конфликты взрослого человека на конфликтные ситуации, развертывающиеся в детстве.

С точки зрения Юнга, такое перенесение было не совсем правомерным, особенно в плане сексуальной подоплеки между ребенком и матерью, вследствие чего термин «эдипов комплекс» представлялся ему не вполне подходящим. Более того, он рассмотрел миф об Эдипе под иным углом зрения, благодаря чему фигуры матери и отца приобрели иное звучание.

Юнг сосредоточил свое внимание на таинственном существе, загадывающем загадки, подобной той, которая была предложена Эдипу. Сфинкс представляет собой звероподобное изображение материнского образа, соотносящегося с тем, что швейцарский психолог и психиатр назвал «страшной матерью».

В древнегреческой мифологии Сфинкс – это нагоняющее ужас животное, обнаруживающее некоторые черты, восходящие к матери. Сфинкс – дочь Ехидны, смешанное существо, верхняя часть которого является прекрасной девой, а нижняя – отвратительной змеей.

Подобная двойственность соответствует образу матери, где верхняя часть является человеческой, то есть привлекательной и достойной любви, в то время как нижняя – звериной, страшной, отягощенной запретом кровосмешения.

Рожденная от связи матери земли с Тартаром (олицетворение подземного царства и места страха) Ехидна – мать всех ужасов (Химеры, Горгоны, Сциллы, Цербера), которая дала жизнь многим драконам, а также собаке Ортр. Если учесть, что Сфинкс появилась на свет в результате кровосмесительной связи Ехидны со своим собственным сыном, собакой Ортр, то становится понятным, почему это звероподобное существо вызывает у человека ужас. Ведь Сфинкс представляет, по словам Юнга, не что иное, как

«кровосмесительно отщепленную на заре жизни долю либидо из отношения к матери».

Такое понимание Сфинкс вело к переосмыслению не только трагической судьбы Эдипа, но и роли женщины в жизни человека. Эдип разгадал загадку Сфинкс и устранил препятствие на своем пути, но гибель «страшной матери» (кровосмесительно отщепленного либидо) обернулась для него инцестуозной связью с собственной матерью.

Фрейдовская интерпретация мифа об Эдипе привела к тому, что определяющую роль в развитии человека стал играть отцовский комплекс. Юнговское рассмотрение Сфинкс через призму кровосмесительно отщепленного либидо на первое место выдвинуло комплекс матери, вбирающей в себя образы «великой» и «ужасной» матери.

Не случайно, в отличие от Фрейда, Юнг уделил значительное внимание рассмотрению комплекса матери, нежели фигуре отца. Не случайно и его высказывание о том, что сознательно человек почитает мать, в то время как на бессознательном уровне он может испытывать ужас перед ней, а в сновидениях она может преследовать его в образе страшного животного.

В мифе об Эдипе отражены два аспекта – отцеубийство и инцестуозная связь с матерью. Фрейд рассматривал инцестуозность в ее непосредственном сексуальном значении. Для Юнга инцестуозная связь с матерью имела иной смысл. Он исходил из того, что в первооснове кровосмесительных вожделений заложено не сексуальное влечение, а стремление человека снова стать ребенком, обрести материнскую заботу и защиту, очутиться в утробе матери, чтобы вторично родиться.

Инцестуозная связь имеет не сексуальную, а скорее мифологическую, символическую подоплеку. Современный человек полагает, что он давно избавился от кровосмесительных желаний, и совершенно не понимает того, что бессознательно предается кровосмешению, но не в сексуальном плане, а в других сферах жизни, в частности в религиозных переживаниях с их соответствующими символами.

Лев, Бык и жертвоприношение

В конце книги Юнга «Метаморфозы и символы либидо» содержался раздел, названный им «Жертва» и посвященный жертвоприношениям, которые осуществлялись в древнем мире. Швейцарский психиатр обратился к различным мифологическим сюжетам, включая сказания о Зигфриде, митрических обрядах жертвоприношения, смерти божественного Быка.

На основе осмысления мифологического материала и воспроизведения высказываний различных авторов он пришел к некоторым, имевшим в то время для него особый смысл суждениям: человек должен оставить отца и мать, когда он хочет добиться обретения целостной личности; ради достижения свободы можно и нужно пожертвовать героем; имеется внутреннее побуждение, влекущее человека к принесению жертвы; после жертвоприношения наступает поразительное плодородие.

Фактически в данном разделе работы «Метаморфозы и символы либидо» содержалась скрытая мысль о необходимости символического убийства основателя психоанализа. Для обретения Юнгом независимости и полной самостоятельности необходимо было принести в жертву его духовного отца, Фрейда. Речь шла о противостоянии Льва (Юнга, по гороскопу) и Быка (Фрейда, тельца по гороскопу).

Лев – символ солнца, наиболее сильной солнечной жары. Бык – животное, принесенное в жертву в культе Митры. С точки зрения рассмотрения либидо, лев – олицетворение возвышенной, духовной ипостаси сексуальности, а бык – приземленной, животной ее части. Принесение в жертву быка означает ниспровержение описательной теории либидо и торжество генетической теории. В более широком плане, то есть с точки зрения отношений между Юнгом и Фрейдом, принесение в жертву быка – неизбежная необходимость, обусловленная жизненным циклом отделения сына от отца, умирания и возрождения героя, преобразующего психоанализ.

В разделе «Жертва» в завуалированной форме скрыта та драматическая борьба Юнга самим собой, когда он хотел выйти из-под власти строгого отца, каким был для него Фрейд, и в то же время сохранить его дружеское отношение к нему. Отсюда проистекала попытка оправдания своих деяний, которые рассматривались им как добровольные и недобровольные: отход от Фрейда обусловлен не только индивидуальными запросами Юнга как личности, стремящейся к самосовершенствованию и творческому развитию психоаналитических идей, но и архаическими пластами либидо, взывающими к возрождению путем принесения жертвы.

Именно под этим углом зрения швейцарский психиатр рассматривал используемый им в работе мифологический и философский материал, стремясь тем самым показать как историческую необходимость в жертвоприношении, так и оправданность подобного деяния и со стороны того, кто осуществляет жертвоприношение, и со стороны того, кто оказывается жертвой. Не случайно он привел выдержку из философского труда Ф. Ницше «Так говорил Заратустра», в которой более прозрачно, по сравнению с описанием жертвоприношений в древнем мире, проступает его собственная философия:

«Имеющий цель и наследника желает смерти и в ту минуту, как она нужна для этой цели и для его наследника».

Фрейд с нетерпением ждал публикации второй части работы Юнга «Метаморфозы и символы либидо», поскольку хотел окончательно убедиться в том, в каком направлении идет его духовный сын и наследник.

Понял ли он подлинный смысл того, что содержалось в ней в скрытом виде? Соотнес ли он с собой сюжеты, касающиеся существа жертвоприношений, в частности убиение Быка?

Известно, что Фрейд дважды терял сознание в присутствии, когда тот рассказывал о болотных трупах, а также спорил с ним по поводу действий фараона Аменхотепа IV, пытавшегося, по мнению основателя психоанализа, стереть память о своем отце. В обоих случаях он воспринимал происходящее через призму отцеубийства. Кроме того, в одном из писем 1910 года в ответ на юнговское истолкование мифологического и митраического материала Фрейд дал иную интерпретацию умерщвления Быка, которая была осуществлена им с позиций мифологической проекции вытеснения сексуальности, а не с точки зрения добровольного и вынужденного самопожертвования, как полагал швейцарский психиатр.

Учитывая изложенные выше обстоятельства, можно предположить, что Фрейду не составляло труда понять смысл соответствующих рассуждений о жертвоприношении. Однако, следуя, видимо, негласно принятым ими обоими правилам интеллектуальной игры, он ничего не сказал об этом ни автору «Метаморфоз и символов либидо», ни другим психоаналитикам.

Если до публикации швейцарским психиатром второй части книги Фрейд лишь выразил тревогу по поводу того, что тот может исчезнуть «в клубах религиозно-либидозного тумана», то, прочитав вторую ее часть, он лишь сухо заметил, что работа о либидо понравилась ему в частностях, но не понравилась в целом. Это было сделано им в письме Юнгу от 14 ноября 1912 года.

Несмотря на внутреннюю готовность принести в жертву своего духовного отца, нашедшую отражение в его работе «Метаморфозы и символы либидо», личные встречи с основателем психоанализа чаще всего сопровождались тем, что Юнг попадал под его влияние, а идея жертвенности отступала на задний план перед возможностью их дальнейшего сотрудничества. Показательной в этом отношении была их встреча в Мюнхене, после которой швейцарский психиатр писал Фрейду, что он коренным образом изменил свою позицию. Еще раз заверяя его в том, что в личном плане он не отречется от основателя психоанализа, Юнг писал:

«Простите, пожалуйста, мои заблуждения, которые я не хочу не объяснять, не оправдывать».

Но вдали от Фрейда личные обиды сына на духовного отца и его стремление к обретению независимости давали знать о себе. Стоило только основателю психоанализа высказать критические замечания в его адрес, как тут же Юнг высказал обиду на то, что тот сильно недооценил его труд о либидо.

Судя по переписке между ними в декабре 1912 года, на протяжении одного месяца после мюнхенской встречи отношения между Юнгом и Фрейдом настолько обострились, а тональность писем первого стала столь взрывоопасной, что создается впечатление, будто сын вынуждал своего духовного отца самому осуществить жертвоприношение.

После того как в своем письме от 18 декабря 1912 года Юнг заявил, что техника обращения основателя психоанализа с его учениками и пациентами ошибочна, но никому не приходит в голову «дернуть пророка за бороду», Фрейду не оставалось ничего другого, как в ответном письме от 3 января 1913 года предложить прекратить личные отношения между ними. Швейцарский психиатр тут же подхватил это предложение, написав, что он «подчиняется» желанию основателя психоанализа разорвать личные отношения.

Примечательно, что уже в переполненном чашу терпения Фрейда письме от 18 декабря 1912 года Юнг символически убил своего духовного, возвышающегося над ним отца, назвав его братом.

Принесение жертвы привело к таким последствиям, которые свидетельствовали о всплеске творческих способностей и Юнга, и Фрейда.

Первый создал новое направление – аналитическую психологию, первоначальные наметки которой нашли свое отражение в работа «Метаморфозы и символы либидо», поскольку в ней не только использовались такие термины как «аналитическая психология» и «индивидуация», но и содержались идеи нуминозного (духовного) характера либидо и архаических слоев психики.

Второй сосредоточил усилия на развитии классического психоанализа, обогатив его концепциями нарциссизма, инстинкта жизни и инстинкта смерти.

Творческое возрождение Льва осуществлялось посредством приобщения к мистериям бога Аиона, львиноголовое изображение которого было обнаружено в древнем святилище мистериального культа Митры и название, а также соответствующее изображение которого было включено Юнгом в его книгу о феноменологии самости («Aion», 1951).

Творческое преображение символически убитого швейцарским психиатром Быка происходило путем освящения Фрейдом акта жертвоприношения новыми психоаналитическими представлениями (в частности, о нарциссизме), возникшими в процессе драмы, разыгравшейся между Львом и Быком.

Убийство Зигфрида

После публикации книги «Метаморфозы и символы либидо» (1912), в которой пересматривалось психоаналитическое представление о сексуальной энергии, между Юнгом и основателем психоанализа стало нарастать напряжение. И хотя в августе 1913 года Фрейд доверил ему отстаивать идеи психоанализа в полемике с П. Жане на проходившем в Лондоне Международном медицинском конгрессе, тем не менее вскоре между ними произошел окончательный разрыв, в результате которого в октябре того же года Юнг сложил с себя полномочия президента Международной психоаналитической ассоциации, а затем и редактора «Ежегодника психоаналитических исследований».

Последующие за разрывом с Фрейдом пять-шесть лет были столь болезненными для щвейцарского психиатра, что ему пришлось отказаться от активной общественной деятельности, порвать связи с Цюрихским университетом, где он читал лекции в должности приват-доцента, и погрузиться в свой внутренний мир сновидений и фантазий с целью разбирательства со своим бессознательным.

Подобно гомеровскому Одиссею, совершившему путешествие в обиталище Мертвых, Юнг отправился в плавание по глубинам своего бессознательного или, по его выражению, совершил путешествие в собственную «Некию» (эпизод «Некии» из «Одиссеи» Гомера).

В тот период внутренних колебаний, отчаяния и поиска выхода из кризиса он предавался воспоминаниям детства, пытался разобраться с потоком различного рода видений, начал рисовать и работать с камнем, заниматься йогой.

Юнг настолько глубоко переживал разрыв с основателем психоанализа, что поначалу вообще не мог объяснить себе то, что происходило с ним. Показательным в этом отношении является его попытка понять сновидение, приснившееся ему меньше месяца спустя после того письма Фрейду, в котором он заявил, что считает невозможным дальнейшее сотрудничество с основателем психоанализа.

Юнгу приснилось, что он находится в горах с чернокожим юношей, одетым в звериные шкуры, и вооруженный лежит с ним в засаде. Слышен трубный звук древнего германского героя Зигфрида, которого они должны убить. В первых лучах восходящего солнца появляется Зигфрид. Он мчится на колеснице, из костей мертвых, вниз по крутому склону. Находящиеся в засаде стреляют, и Зигфрид падает. С отвращением и раскаянием (разрушено нечто величественное и прекрасное) сновидец в страхе бежит, так как боится, что убийство обнаружится. Начинается ливень, сновидец понимает, что следы его преступления будут смыты. Таким образом ему удается спастись, жизнь продолжается, и остается лишь непереносимое чувство вины.

После своего пробуждения Юнг стал раздумывать над тем, что означает его сновидение. Однако он ничего не может понять и пытается заснуть вновь. Неожиданно какой-то голос говорит ему, что он должен объяснить данное сновидение немедленно.

«Волнение мое росло, наконец, наступил ужасный момент, когда голос произнес: “Если ты не поймешь сна, тебе придется застрелиться!” В ящике моего ночного столика лежал заряженный револьвер, и мне стало страшно. Я вновь начал перебирать в уме все события моего сна, и вдруг смысл его дошел до меня».

В конечном счете он дает такую интерпретацию, в результате которой успокаивается и снова засыпает.

Согласно этой интерпретации Зигфрид – воплощение Германии, стремящейся навязать миру свою волю, свой героический идеал. Подобный идеал присущ и Юнгу, но достижение его невозможно, а героическая установка более недопустима. Значит, Зигфрид должен быть убит.

Преступление заставляет сильно страдать Юнга потому, что он идентифицировал себя с героем и фактически убил не Зигфрида, а самого себя. Он пожертвовал идеалом, сознательно отказался от героической идеализации, так как было что-то выше его собственной воли, его Я. Толкнувший Юнга на преступление чернокожий дикарь – его собственная примитивная, архаическая тень, а смывающий следы преступления ливень – снятие напряжения между сознанием и бессознательным.

Пытаясь понять смысл своего сновидения, Юнг дал приемлемую для самого себя интерпретацию, своеобразным образом оправдывающую его преступление (убийство Зигфрида) и по-своему объясняющую его страдания как некую жертвенность.

Внутренний разлад с самим собой, сшибка между преступлением и жертвенностью, а также между реализованными желаниями и мучительными страданиями заслонили более простой и очевидный смысл сновидения, состоящий в том, что он порвал отношения с Зигмундом Фрейдом (убил Зигфрида), но это символическое убийство отца, являющееся одновременно и величайшим преступлением, и обретением свободы, нуждается как в искуплении вины, так и в оправдании преступного деяния.

Искупление вины оборачивается внутренними терзаниями, расшатыванием нервной системы, что имело место у Юнга после разрыва с Фрейдом. Оправдание преступного деяния – обнаружением того, что за символическое убийство основоположника психоанализа несет ответственность не Я Юнга, а его архаическая Тень.

Интерпретация данного сновидения Юнгом является наглядным свидетельством того, как и каким образом происходило у него разбирательство со своим собственным бессознательным, в конечном счете приведшее к возникновению аналитической психологии.

Разрыв с основателем психоанализа привел к такому внутреннему разладу, который поднял на поверхность детские переживания, вызвал всплеск эмоций, заполонил сознание многообразными сновидениями и фантазиями.

Потоки крови и вселенский холод

Осенью 1913 года во время путешествия в одиночестве Юнга посетило ужаснувшее его видение. Чудовищный поток охватил различные страны. Простиравшийся от Северного моря до подножия Альп, он стал приближаться к Швейцарии. Разразилась ужасная катастрофа, в результате которой желтые волны, вскоре превратившиеся в море крови, несли с собой обломки различных предметов и многочисленные трупы.

Две недели спустя аналогичное видение повторилось, причем оно стало еще более страшным, вбирающим в себя нескончаемые потоки крови.

Весной и летом 1914 года Юнгу трижды снилось одно и то же сновидение. Речь шла о том, что в середине лета Земля оказалась неожиданно в тисках арктического холода: реки и озера покрылись льдом; растительность и все живое, включая людей, погибли.

«Я все время ждал чего-то, что должно было произойти: я знал, что такого рода сны и видения посланы судьбой. Мое тогдашнее состояние, преследовавшие меня страхи заставляли меня думать, что есть нечто фатальное в том, что я должен говорить сейчас о значении бессознательного».

Не понимая, что означают его сновидения и видения, Юнг соотнес их с личными переживаниями, касающимися попыток разобраться с собственным бессознательным. Однако, когда первого августа 1914 года началась мировая война, он попытался разобраться в том, насколько его собственное состояние было связано с коллективным духом.

Считая, что прежде всего следует понять самого себя, он начал разбираться с тем непрерывным потоком фантазий, который обрушился на него в тот период. Живя в постоянном напряжении, Юнг сомневался в том, сможет ли он физически вынести то, что в свое время надорвало Ницше.

«Но во мне сидел некий демон, с самого начала внушавший, что я должен добраться до смысла своих фантазий. У меня возникло ощущение, что некая высшая воля направляла меня в этом разрушительном потоке бессознательного, что она меня поддерживала и в конечном счете дала мне силы справиться».

Храм дочери Рокфеллера

В 1913 году на лечение к Юнгу прибыла сорокаоднолетняя пациентка, благодаря которой его имя стало широко известным в кругах состоятельных людей. Речь идет о дочери американского миллионера Джона Рокфеллера Эдит Рокфеллер-Маккормик, которая к тому времени была замужем, пережила утрату двоих детей, впала в депрессию, страдала агорафобией (боязнью пространства) и нуждалась в медицинской помощи.

За несколько лет до этого у Юнга лечился от депрессии кузен мужа Эдит – Медилл Маккормик, который был в восторге от советов своего врача, рекомендовавшего ему полигамные отношения. Узнав об исцеляющих способностях Юнга, Эдит Рокфеллер-Маккормик решила пройти у него курс лечения.

Во время поездки Юнга в США осенью 1912 года состоялась его первая встреча с дочерью Джона Рокфеллера. После предварительной консультации было принято решение о начале анализа, который стала осуществлять одна из сотрудниц Юнга Мария Мольцер. Однако через некоторое время Юнгу лично пришлось прибыть еще раз в США, чтобы в течение нескольких недель провести с ней непродолжительный курс лечения, после которого они вместе отправились в Швейцарию для прохождения дальнейшего анализа.

По прибытии в Цюрих Эдит с двумя детьми, учителем и гувернанткой поселилась в многокомнатных апартаментах одного из фешенебельных отелей. Шесть месяцев спустя в Цюрих прибыл ее муж Гарольд Маккормик в надежде, что в скором времени вернется вместе с женой в США. Но к тому времени Эдит настолько увлеклась анализом, что ее мужу пришлось возвращаться в США одному.

По решению Эдит находящаяся с ней двенадцатилетняя дочь Мюриэль стала проходить анализ у Марии Мольцер. Вновь приехавший в Цюрих ее муж начал проходить анализ у Юнга, более близкое знакомство с которым привело к тому, что он стал считать его самым гениальным и духовным из тех, с кем ему довелось иметь дело. По совету матери анализу был подвергнут и ее сын Фулер, который проводил с ближайшим коллегой Юнга Францем Риклином по два-три часа в неделю. Позднее с подачи отца Фулер обследовался у Юнга.

Сама же Эдит включилась в интенсивную программу обучения, изучая астрономию, историю, биологию и занимаясь музыкой. Через некоторое время, получив благословение от Юнга, она стала принимать пациентов, которые приходили к ней на прием в отель.

Эдит и Гарольд настолько уверовали в Юнга, что ничто не могло оторвать их от приобщения к провозглашаемым им идеям духовного возрождения. Даже смерть матери Эдит, последовавшая в начале 1915 года, не смогла заставить ее покинуть Цюрих и быть рядом с отцом.

Джон Рокфеллер был недоволен тем, что семья его дочери находится в Европе, где шла Первая мировая война. Судя по всему, он не стеснялся в выражениях своего недовольства и даже возмущения по поводу их пребывания в цюрихском «вертепе».

Мужу Эдит пришлось не только оправдываться перед своим тестем, но и разъяснять ему всю важность их с женой приобщения к аналитической психологии. В середине июля 1915 года в своем письме к Джону Рокфеллеру Гарольд писал:

«Это не вертеп, а храм, являющийся единственным прибежищем для страждущих … Вовсе не само место (Цюрихская школа) подталкивает нас оставаться здесь и быть вне реального, или нормального времени, но все дело в том, что ни один человек, действительно интересующийся аналитической психологией и ожидающий от нее помощи, никогда не бросит ее по одной-единственной причине: он живет ею и чем больше будет заниматься ею, тем лучше подготовится жить на ее основании».

Приобщившись к идеям аналитической психологии Юнга, Эдит оказывала такую финансовую поддержку, благодаря которой были переведены на английский язык и изданы его работы, включая «Метаморфозы и символы либидо». В 1916 году она потратила значительную сумму (более двух миллионов долларов по современному курсу) на покрытие расходов, связанных с арендой здания в одном из дорогостоящих районов Цюриха, того здания, в котором стал располагаться Психологический клуб, где Юнг читал лекции и осуществлялся обмен идеями между приверженцами аналитической психологии.

В письме своему отцу Джону Рокфеллеру, который потребовал от нее отчета по финансовым тратам, Эдит писала:

«Я исцеляюсь сама и укрепляю свои нервы. Я учусь тому, как можно помогать исцелению других людей, которые борются с нервными расстройствами. Это очень трудная работа, но в то же время она прекрасна. Я арендовала здесь дом и основала психологический клуб, дающий возможность собираться вместе тем, кто вовлечен в анализ. Это важный поступательный шаг на пути коллективного развития».

Для того чтобы понять, какие пожертвования делала Эдит в пользу аналитической психологии Юнга, достаточно привести такие цифры, которые она сообщила отцу в своем письме. Ее пожертвования Институту инфекционных заболеваний составляли 25 тысяч долларов в год, Чикагскому оперному обществу – 12 тысяч, в то время как Психологическому клубу – 120 тысяч долларов за незначительное время, причем 80 тысяч долларов пришлось взять в виде ссуды в швейцарском банке.

Позднее Эдит купила другое здание для Психологического клуба. Что касается дальнейшей финансовой поддержки аналитической психологии, то три богатейшие американские семьи Рокфеллеров, Маккормиков и Меллонов были учредителями фондов, финансировавших переводы и публикацию всех немецкоязычных работ Юнга на английский язык.

Прохождение анализа у Юнга и совместное увлечение идеями аналитической психологии не принесли Эдит и ее мужу стабильного, долгосрочного семейного благополучия. После восьмилетнего пребывания в Швейцарии, в 1921 году вместе с одним из своих пациентов Эдит вернулась в США, где официально был расторгнут брак с Гарольдом Маккормиком, который вскоре женился на молодой польке.

Эдит умерла от рака в 1932 году. Эмма Юнг выразила свое сочувствие Гарольду Маккормику, написав ему письмо, в котором высказала сожаление о трагической судьбе Эдит. Юнг же ограничился короткой телеграммой со словами сочувствия по отношению к прошлому. Причем под этой телеграммой стояли две подписи – Юнга и Тони Вольф.

Эмма Юнг

В феврале 1903 года дочь богатого промышленника из Шаффхаузена Эмма Раушенбах вышла замуж за высокого, широкоплечего, голубоглазого Юнга, который, будучи психиатром, в то время работал и жил в апартаментах клиники Бурхгольцли. Она была на семь лет моложе своего мужа.

В конце 1905 года у четы Юнгов родилась дочь Агата, затем в 1906 году – дочь Анна и в 1908 году – сын Франц.

В 1909 году Эмма Юнг вместе с мужем и детьми переехала в просторный, красивый дом, построенный по проекту Юнга в Кюснахте на берегу Цюрихского озера. Этот дом напоминал своим стилем аристократический особняк восемнадцатого века, расположенный посреди прекрасного сада.

Эмма познакомилась с профессором Фрейдом во время второго визита своего мужа в Вену в 1907 году. Фрейд нанес визит в гостиницу, где остановилась чета Юнгов, принес цветы Эмме и старался быть во всем предупредительным. Со свойственной ему долей юмора он извинился за то, что не может проявить подлинного гостеприимства, поскольку в его доме нет ничего, кроме его старой жены. Вечером того дня чета Юнгов обедала в доме Фрейда, где Эмма могла ближе познакомиться с известным венским психоаналитиком.

В ноябре 1911 года, незадолго до того, как в письменной форме Фрейд высказал свои соображения по поводу первой части работы швейцарского психиатра «Либидо, его метаморфозы и символы», он нанес чете Юнгов визит и побывал в их доме.

К тому времени Юнг поделился с женой своими опасениями по поводу того, что Фрейд не одобрит его размышления о трансформации либидо и инцесте.

В процессе общения с основателем психоанализа Эмма Юнг почувствовала, что Фрейд не будет в восторге от опубликованной части работы мужа. Спустя какое-то время после возвращения основателя психоанализа в Вену она осмелилась написать ему несколько писем, чтобы, пояснив некоторые обстоятельства, предотвратить недопонимание, которое возможно между ним и ее мужем.

В этих письмах Эмма Юнг писала о том, что ее муж с нетерпением ждал отзыва Фрейда о своей работе, с тревогой ожидал его реакции на нее и что в своем труде, являющемся, по ее словам, самоанализом, Юнг хотел избавиться от отцовского комплекса и испытывал сильное сопротивление против написания ее второй части.

«Вы можете думать, что я обрадована и польщена доверием, которое Вы испытываете к Карлу, но мне кажется, что порой Вы ждете от него слишком многого: не видите ли Вы в нем больше, чем просто исследователя и соратника? Разве не бывает часто, что многое дарят, потому что хочется многое сохранить? … И не думайте о Карле с чувством отца: “Он вырастет, а я должен буду сойти”, а думайте как о человеке, который, как и Вы, должен следовать своему собственному закону».

Эмма Юнг не только поддерживала своего мужа, но и разделяла его идеи. Вместе с ним она участвовала в работе третьего Психоаналитического конгресса, состоявшегося в Веймаре в сентябре 1911 года. Несколько лет спустя она стала Президентом исполнительного комитета Психологического клуба. Разделяя его учение, она применяла на практике его психотерапевтические разработки.

Однако ее семейная жизнь с Юнгом не отличалась эмоциональной устойчивостью, особенно после того, как ее муж стал придерживаться полигамных отношений. Став матерью пятерых детей (помимо Агаты, Анны и Франца, в 1910 году на свет появилась дочь Марианна, а в 1914 году – дочь Эмма), она была вынуждена принять тот образ жизни, который вел Юнг.

Эмма Юнг не только знала об отношениях своего мужа с молодой Тони Вольф, но и мирилась с подобным положением. Тони Вольф проводила воскресные дни вместе с семьей Юнга в их доме в Кюснахте, а Юнг ездил по вечерам в среду в Цюрих к Вольф.

Юнг не афишировал свои отношения, касающиеся необычного тройственного союза, но, судя по всему, и не скрывал их от тех, кто проходил у него анализ и кто поддерживал его в финансовом отношении. Во всяком случае в августе 1916 года он пригласил американского пациента Гарольда Маккормика разделить с ним часть отпуска в компании вместе со своей женой и Тони Вольф.

Присоединившийся к этой компании Гарольд не только был в восторге от того, как естественно вел себя Юнг, но и пришел к мысли, что для достижения всеобщего согласия и удовольствия требуется высокая степень независимости и нет никакой необходимости оставаться все время с женой.

Смирившись со своим положением, Эмма Юнг позволяла мужу находиться наедине с Тони Вольф, которая могла сопровождать своего бывшего аналитика в отсутствие жены. Позднее, когда Юнг построил Башню в Боллингене, он нередко находился в ней с Тони, в то время как Эмма оставалась в Кюснахте с детьми. Каждое лето на протяжении нескольких дней и даже недель Юнг и Тони Вольф имели возможность проводить время вдвоем в боллингенской Башне.

Только в 1944 году, когда шестидевятилетний Юнг перенес инфаркт, Эмме удалось ограничить доступ Тони Вольф к своему мужу. Они прожили вместе еще одиннадцать лет, вплоть до смерти Эммы, ушедшей из жизни в 1955 году.

Психологические типы

При формировании собственных взглядов на аналитическую психологию Юнг отталкивался от идей венских психоаналитиков того времени – Фрейда и Адлера. С одной стороны, он апеллировал к редуктивной, каузальной теории Фрейда, акцентирующей внимание на сексуальности, с другой – к интеллектуалистической, финалистской теории Адлера, на переднем плане которой выступала воля к власти.

По мнению Юнга, обе теории в значительной мере верны и по-своему объясняют клинический материал. Отсюда следует, что невроз должен иметь два противоположных аспекта, из которых один охвачен теорией Фрейда, а другой – теорией Адлера.

Но почему один исследователь видит только одну сторону, а другой – только другую?

В понимании Юнга, это происходит потому, что в силу своих психологических особенностей каждый исследователь видит в неврозе прежде всего то, что соответствует этим особенностям.

«Это различие есть, вероятно, не что иное, как различие темпераментов, противоположность двух типов духовного склада человека, из которых один определяется преимущественно субъектом, а другой – объектом».

Размышления над контроверзой Фрейд – Адлер и спецификой различных типов пациентов подвели Юнга к идее психологических типов как таковых. Эта идея получила свою реализацию сперва в его докладе «К вопросу об изучении психологических типов», прочитанном на Психоаналитическом конгрессе (Мюнхен, 1913), а затем в его работе «Психологические типы»(1921), получившей широкое признание среди психологов того времени и до сих пор являющейся классикой психологической мысли.

В соответствующем докладе Юнг ввел термины «экстраверсия» и «интроверсия» для характеристики центробежного движения либидо при истерии и центростремительного его движения при шизофрении. Одновременно он предположил, что и в нормальном состоянии могут быть психологические типы, отличающиеся относительным преобладанием того или другого из этих двух психических механизмов.

Так, в области психоаналитических концепций необходимо считаться с существованием этих двух типов.

«В то время как для психологии Фрейда основным признаком является центробежное движение, ищущее удовлетворения и счастья в мире объектов, в психологии Адлера, напротив, главная роль принадлежит движению центростремительному, властно утверждающему первенствующее значение субъекта, ведущему к его победе и освобождению его от подавляющего гнета жизни».

Данный доклад Юнга заканчивался примечательным соображением о том, что в будущем предстоит трудная задача по выработке психологии, одинаково считающейся с обоими психологическими типами. Разработанная им аналитическая психология как раз и являлась таким направлением, которое вбирало в себя приемлемые с концептуальной и терапевтических точек зрения методы исследования и лечения психических расстройств, ранее предложенные Фрейдом и Адлером.

Говоря о психологических типах, Юнг опирался не только на установки Фрейда и Адлера, но и на идеи Гросса, которого ему довелось лечить в 1908 году и который оказал влияние на его реализацию полигамных наклонностей.

Дело в том, что в 1902 году Гросс опубликовал работу «Вторичная церебральная функция», где на материале из области психической неполноценности была выдвинута гипотеза о существовании двух психологических типов. Переработанное описание этих типов было осуществлено им и в его книге «О психологических неполноценностях», вышедшей в свет в 1909 году.

Гросс поставил вопрос о том, не существуют ли такие типы людей, у которых вторичная функция оказывается более продолжительной, чем у других, и нельзя ли из этого вывести своеобразие различных психологий. Отвечая на поставленный вопрос, он провел различие между двумя типами личности: для одного характерна неполноценность с «уплощенным сознанием», для другого – с «суженным сознанием», когда вторичная функция особенно интенсивна и продлена.

Фактически Гросс выдвинул идею о двух психологических типах, которая была подхвачена и развита Юнгом. Причем Юнг не только не отрицал этого, но, напротив, подчеркивал, что рассматриваемые им типы экстравертов и интровертов действительно были описаны Гроссом в области психиатрии.

В докладе «К вопросу об изучении психологических типов»(1913) он отметил, что признание Гроссом связи вторичной функции с аффективностью свидетельствует о действенности двух психологических функций:

«Близость, которую он устанавливает между маниакально-депрессивным состоянием и поверхностным сознанием, ясно показывает, что мы имеем дело с экстраверсией; равным образом связь психологии параноика с суженным сознанием указывает на тождество ее с интровертным типом».

В работе «Психологические типы»(1921) Юнг дал обширный обзор проблемы типов в истории античной и средневековой мысли, в поэзии Шиллера и Карла Шпиттелера, в философии, человековедении и биографике. Освещая также проблему типов в психопатологии, он основное внимание уделил взглядам Гросса, подчеркнув то обстоятельство, что его воззрения в значительной мере совпадают с идеями последнего.

«Даже моя терминология – экстраверсия и интроверсия – находит свое оправдание в понимании Гросса».

Таким образом, фигура Гросса, этого «брата-близнеца» оказалась для Юнга особенно важной в его жизни.

Личное общение с ним во время его лечения привело Юнга к полигамии, а знакомство с его идеями – к обоснованию двух психологических типов, которые в современной научной литературе, как, впрочем, и в обыденном сознании, соотносятся исключительно с именем швейцарского психолога и психиатра.

Некия

Будучи студентом, Юнг познакомился с одним из членов Зофингии Альбертом Эри, который был веселым человеком и увлекательным рассказчиком. На него большое впечатление произвело то, что Эри был внучатым племянником Якоба Буркгарда, который базельским студентам казался великим человеком и труды которого привлекли пристальное внимание Юнга. Между молодыми людьми завязалась тесная дружба, сохранившаяся на многие десятилетия, вплоть до 1950 года, когда Эри умер.

Когда Юнгу было тридцать пять лет, он вместе с Эри и тремя молодыми врачами отправился на своей яхте в четырехдневное путешествие по Цюрихскому озеру. Эри взял с собой «Одиссею» Гомера в классическом немецком переводе Фосса и во время путешествия читал своим коллегам о волшебнице Цирцее и ее острове.

Прочитанный Эри эпизод о Некии – путешествии Одиссея в царство мертвых, погружении в Аид, спуске Улисса в подземное царство, чтобы испросить совета у ясновидящего Тиресия, – оказался для Юнга столь значимым, что впоследствии свое собственное погружение в мир бессознательного он называл не иначе, как своей Некией.

«Еще неподвижно брезжили перед нами легкие гомеровские образы, как мысли о будущем, о великом путешествии в мирское море, которое нам еще предстояло. Эри, который долго медлил и колебался, вскоре после этого женился, мне же судьба подарила, как Одиссею, путешествие в царство мертвых».

После разрыва с Фрейдом, в период внутренних колебаний Юнг обратился к своим собственным сновидениям, видениям и воспоминаниям детства. И хотя все это производило на него сильное впечатление, тем не менее он не мог преодолеть испытываемую им неуверенность в себе.

Ему ничего не оставалось, как предоставить полную свободу своим бессознательным импульсам. Так, в поисках собственного мифа, в котором он жил, Юнг стал осуществлять путешествие в свою Некию. Ту Некию, которая соотносилась им с историей человечества и по поводу которой он писал:

«Мотив Некии постоянно встречается в древних культурах и распространен практически повсеместно. Он выражает психологический механизм интроверсии сознательной части души и более глубокие слои бессознательной психики».

Некия – не бесцельное и чисто разрушительное падение в хаос, а имеющий смысл спуск в пещеру инициации и тайного знания. Как позднее заметил Юнг, целью путешествия через психическую историю человечества является восстановление цельности человека при помощи пробуждения его памяти. Однако подобное путешествие может оказаться непосильным для того, кто не способен вернуться из него обновленным.

Поэтому путешествие в свою Некию, погружение в бессознательное сопровождалось порой таким возбужденным состоянием, что Юнгу пришлось прибегать к занятиям йогой, чтобы как-то привести в порядок собственные эмоции. Он стремился перевести свои чувства в образы, что давало ему возможность вновь стать самим собой.

«В той мере, в какой мне удавалось перевести эмоции в образы, т. е. найти в них какие-то скрытые картины, я достигал покоя и равновесия. Если бы я не смог объяснить себе собственные эмоции, они взяли бы верх надо мною и в конечном счете разрушили бы мою нервную систему. Возможно, на какое-то время я бы сумел отвлечься, но это усугубило бы мой неизбежный невроз. Мой опыт показал мне, как полезно с терапевтической точки зрения объяснять эмоции, находить скрытые за ними образы и картины».

Юнг позволил внутренним образам выбраться наружу, хотя испытывал подчас неподдельный ужас перед ними и опасался того, что может стать добычей собственного бессознательного.

Путешествие в мир бессознательного заставило Юнга задаться вопросом, а чем, собственно говоря, он занимается. Ведь то, что он позволяет делать себе, не имеет ничего общего с наукой. Или все же это имеет отношение к научной деятельности?

И однажды его внутренний, явно женский голос сказал ему, что то, чем он занимается, является не наукой, а искусством. В ответ на это Юнг сказал сам себе, что, скорее всего, его бессознательное сформировало некую личность, которая, не будучи им самим, пытается выразить себя каким-то образом.

Он вступил в спор с этим голосом, но тот продолжал твердить, что то, чем он занимается, – это искусство. В свою очередь Юнг заявил, что это вовсе не так и вообще это не что иное, как сама природа. Словом, дискуссия продолжалась до тех пор, пока он не понял, что женский голос стремится заставить его поверить, будто он никем не понятый художник и его артистическая натура дает ему право уйти от реальности.

Если бы Юнг последовал этому голосу, то его бессознательное внушение могло бы выбить почву из-под ног. В конечном счете все должно решать сознание, которому следует определиться по отношению к различным проявлениям бессознательного. Словом, важно установить такие отношения с внутренними образами и голосами, которые бы не разрушали основания человека.

Диалог с бессознательным

После разрыва с Фрейдом необходимость в понимании происходящего была у Юнга столь насущной, что она не могла не привести к возникновению специфического видения и объяснения глубинных слоев бессознательного.

Отталкиваясь от представлений основателя психоанализа о сохраняющихся в бессознательном современного человека реликтах архаического опыта, он пришел к мысли, что речь может идти скорее не о реликтах утраченных форм, а о чем-то живом, присущем и действующем в глубинах человеческой души. На этом понимании возникла его концепция архетипов.

Вместе с тем его собственная Некия влекла Юнга в страну мертвых. Так, однажды он записал фантазию, в которой его душа отлетела от него. Сам он интерпретировал свою фантазию в том смысле, что душа устанавливает связь с бессознательным, с миром мертвых, поскольку бессознательное соответствует земле предков.

В стране мертвых душа обладает таинственной способностью оживлять призраки и облекать древние инстинкты в соответствующие видимые формы. Это связано с тем, что Юнг назовет коллективным бессознательным и выскажет мысль, в соответствии с которой душа дает возможность контакта мертвым с миром живых.

«С тех пор мертвые стали для меня некой очевидностью, тем, для чего нет ответа, нет решения, от чего не дано избавления. Однако судьбою мне предназначено было ответить, и эти обязательства я давал своему внутреннему миру, а не миру, окружавшему меня. Эти беседы с мертвыми были своего рода прелюдией к моим работам о бессознательном, адресованным в этот мир. Они определили смысл и порядок всему, что есть и было в бессознательном».

Как позднее признавался Юнг, в ту пору он рассматривал свой диалог с бессознательным в качестве научного эксперимента, который он проводил сам над собой и в результатах которого был жизненно заинтересован. Этот эксперимент включал в себя погружение в собственные фантазии, которые он старался записать. Пытаясь определить психологические предпосылки своих фантазий, он еще не знал, на каком языке говорило его бессознательное. Он просто записывал то, что слышал.

«Перед фантазиями, охватившими меня, столь волновавшими и, можно сказать, управлявшими мною, я чувствовал не только непреодолимое отвращение, но и неизъяснимый ужас. Я боялся потерять контроль над собой, я боялся сделаться добычей своего бессознательного, а как психиатр я слишком хорошо знал, что это значит. И все же я рискнул – и позволил этим образам завладеть мною».

Обнаружение тех или иных образов и взаимодействие с ними дали Юнгу пищу для последующих размышлений над их природой и сутью. В результате научного эксперимента над самим собой и диалогом с бессознательным он столкнулся с такими фигурами, которые получили у него различные имена, включая Саломею (слепая девушка), Филемона (старец, продолжатель дела Ильи-пророка), Ка (дух, олицетворяющий стихии земли).

Саломея, Илья-пророк и Филемон

Пытаясь удержать постоянно возникающие фантазии, Юнг включал свое воображение, чтобы иметь возможность проникнуть в их суть. С этой целью он все глубже погружался не столько в себя, сколько в неизвестное ему пространство, отмеченное печатью космической глубины.

Однажды Юнг настолько погрузился в какую-то пропасть, что у него возникло ощущение нахождения в стране мертвых. Там он обнаружил две неизвестные ему фигуры. Одна из них выступала в образе юной, прелестной девушки, другая – в образе седовласого старика с бородой.

Юнг приблизился к этим, воспринимаемым им живым фигурам в надежде услышать их разговор. Девушка, которая оказалась слепой, назвала себя Саломеей, а старик – Ильей-пророком. Эта пара библейских персонажей показалась Юнгу весьма странной, тем не менее он оставался какое-то время с ними.

Юнг с подозрением отнесся к Саломее, которая не внушала ему доверия. Судя по всему, он вообще не испытывал доверия к женщинам, что уходило корнями в его детство, когда из-за болезни его мать была вынуждена покинуть маленького мальчика на какое-то время.

Илья-пророк воспринимался Юнгом в качестве разумного и здравомыслящего старика, с которым было интересно беседовать. Вместе с тем смысл бесед оставался неясным для него, что вызывало недоумение и вопрошание.

Пытаясь найти какое-то разумное объяснение появлению этих образов в своей фантазии, Юнг соотнес их с теми воспоминаниями, которые сохранились в его памяти от общения с собственным отцом-священником, некогда введшим его в мир библейских персонажей. Однако это почти ничего не объясняло, поскольку он не мог понять, зачем появились эти образы в его фантазии и почему старик и слепая девушка находятся вместе.

Лишь по прошествии многих лет, когда Юнг стал глубже разбираться в мифологическом материале и обнаружил поразительные параллели в разных культурах, ему удалось найти объяснение странной связи старика с девушкой. Поясняя эту ситуацию, он писал:

«Саломея – фигура-Анима. Она слепа, потому что не видит значения вещей. Илья, напротив, – стар и мудр, он воплощает в себе гностическое начало, тогда как Саломея – эротическое. Можно сказать, что эти образы составляют антитезу: Эрос и Логос. Но подобные дефиниции чрезмерно интеллектуализированы. Имеет смысл оставить их такими, какими они тогда мне представлялись – некими знаками, объясняющими содержание бессознательных процессов».

Фантазии и видения продолжались. У Юнга появился еще один образ, который был своеобразным продолжением Ильи-пророка и который всплыл на поверхность его сознания из недр бессознательного во сне. Так, в одном из своих сновидений он увидел старика с рогами быка. Этот старик выступал в образе крылатого существа. Крылья были необычайной окраски и напоминали собой крылья зимородка. В руках же старик держал связку ключей, как будто собирался открыть какой-то замок.

Чтобы удержать в памяти этот необычный образ, Юнг сделал рисунок, а вскоре неожиданно для себя нашел на земле мертвого зимородка. Данная находка настолько потрясла его, что он воспринял все происходящее в качестве некоего знака, говорящего о чем-то важном. И хотя Юнг не понял значения появившегося в его сновидении образа, тем не менее он не только неоднократно обращался к нему, но и назвал его Филемоном.

«Филемон представлял некую силу, которая не была – я. Я вел с ним воображаемые беседы, и он говорил вещи, которые мне бы не пришли в голову. Я отдавал себе отчет в том, что это говорит он, а не я. Он объяснил мне, что я не должен относиться к своим мыслям так, будто я сам порождаю их. “Мысли, – говорил он, – живут собственной жизнью, подобно животным в лесу, птицам в небе или людям в какой-нибудь комнате. Когда ты видишь таких людей, ты же не станешь говорить, что ты создал их или что ты отвечаешь за их поступки”. Именно он научил меня относиться к своей психике объективно, как к некой реальности».

Будучи таинственной и непостижимой фигурой, Филемон представлялся Юнгу в качестве некоего высшего разума. Во всяком случае, он воспринимался им как некто, находящийся рядом, превосходящий его знаниями и опытом, а также способный распутать клубок фантазий, вызванных к жизни его бессознательным. Филемон стал своего рода наставником для Юнга.

Позднее соответствующие фантазии и сновидения привели его к рассмотрению архетипов Анимы и Анимуса, изучению алхимии, созданию рисунков с изображением мандалы, которые, наряду с записями различных видений и бесед с мертвыми, он поместил в свои дневники – «Черную книгу» и «Красную книгу».

Понадобилось несколько лет, прежде чем субъективный опыт Юнга приобрел концептуальные очертания, составившие остов аналитической психологии.

Коллективное бессознательное

В работе «Метаморфозы и символы либидо» Юнг показал, что, наряду с вытесненным бессознательным, относящимся к истории развития конкретного индивидуума, существуют такие мифологические мотивы, которые затрагивают глубинные слои психики человека, связанные не столько с онтогенезом, сколько к филогенезом, то есть с историей развития человечества.

В процессе углубленного самоанализа, обусловленного разрывом с Фрейдом, его собственные сновидения и видения обнажили обширный материал, выходящий за рамки личной жизни и уходящий корнями в некие образы, соотнесенные с чем-то безличным, мифологическим, общезначимым.

Постепенно к 1916 году Юнг пришел к пониманию того, что бессознательное может иметь не только личностную окраску, но и типичные, общезначимые обертоны, свидетельствующие о наличии в психике человека какого-то глубинного слоя. Следовательно, материал бессознательного целиком и полностью не покрывается вытесненными из сознания влечениями и желаниями человека, а включает в себя разнообразные психические конструкции, которые вообще не были в поле сознания индивидуума и никогда не осознавались им.

Так, наряду с существованием личного, индивидуального бессознательного, Юнг признал наличие того, что он назвал коллективным, надиндивидуальным, трансперсональным бессознательным.

По мнению Юнга, изначальные образы существуют у каждого человека и они представляют собой не что иное, как врожденные возможности человеческих представлений. Подобное наследование объясняет как повторяемость в различных культурах, но в идентичной форме распространенных сказаний и мифов, так и воспроизведение некоторыми психически больными людьми образов и взаимосвязей, содержащихся в старинных текстах, с которыми они не были знакомы.

При работе с душевнобольными приходится сталкиваться с их фантазиями, основанными не на личных воспоминаниях, а на проявлении глубинного слоя бессознательного, в недрах которого дремлют общечеловеческие изначальные образы. Таким образом, речь может идти о познании двух слоев в бессознательном, о различении личного, индивидуального и сверхличного бессознательного.

«Мы называем последнее также коллективным бессознательным, потому что оно оторвано от всего личностного и является совершенно всеобщим, и потому что его содержания могут быть найдены повсюду, чего, конечно, нельзя сказать в случае личных содержаний».

В содержание личного бессознательного входят эмоционально окрашенные комплексы, образующие интимную душевную жизнь индивидуума. Комплексы представляют собой психические фрагменты, обособившиеся от остальной части психики под воздействием каких-либо психических травм или конфликтов и приобретшие самостоятельное существование.

В отличие от личного бессознательного, коллективное бессознательное связано с древнейшими и всеобщими формами представлений человечества. Оно является более глубоким, по сравнению с личным бессознательным, слоем психики, включает в себя не приобретенные из личного опыта содержания, а нечто унаследованное, ведущее свое происхождение из недр человеческой истории.

«Нашей современной психологии известно, что личное бессознательное – это только верхний слой, покрывающий фундамент совершенно иной конструкции. Этот фундамент мы называем коллективным бессознательным. В пользу такого определения выступает то обстоятельство, что – в отличие от личного бессознательного и его чисто индивидуального содержания – образы более глубокого бессознательного имеют явно мифологический характер. Это означает, что по своей форме и содержанию они соответствуют тем повсюду встречающимся прообразам, которые лежат в основании мифов. Они уже не обладают личным характером, но являются исключительно сверхиндивидуальными, общими для всех людей. Именно поэтому данные образы проявляются в мифах и сказках всех времен и народов, равно как и у отдельных людей, не имеющих никакого понятия о мифологии».

Коллективное бессознательное – это своего рода психическая жизнь предков в своем первоистоке, та психическая страта, которая принадлежит к стержневому каркасу бессознательной психики.

С точки зрения Юнга, коллективное бессознательное представляет собой фундамент индивидуальной психики и состоит из своего рода мифологических мотивов, мифологических праформ, праобразов. В нем продуцируются такие содержания, которые не могут быть приписаны деятельности индивида, а подчас даже находятся в прямом противоречии с индивидуальной психологией.

Коллективное бессознательное – сфера архетипического, ядро психики, которое вообще не может быть осознано. Его содержания проявляются в таких формах, которые совпадают с изначальными представлениями, лежащими в основании мифов. Эти содержания не осознаются, но могут быть поняты в контексте сопоставления с историческими параллелями, т. е. мифами и сказками. Вне такого сопоставления содержания коллективного бессознательного выступают в качестве проекции и не воспринимаются человеком как нечто внутреннее. При их активизации человек не понимает, что происходит на самом деле, поскольку они обнаруживаются скорее в других людях, нежели в нем самом.

«Коллективное бессознательное, видимо, состоит – насколько мы вообще вправе судить об этом – из чего-то вроде мифологических мотивов или образов; поэтому мифы народов являются непосредственными проявлениями коллективного бессознательного. Вся мифология – это как бы своего рода проекция коллективного бессознательного».

Поясняя суть того, что он назвал коллективным бессознательным, Юнг привел пример сновидения одного негра, с которым он имел дело, когда поехал в Америку для изучения бессознательного негров с целью прояснения вопроса о том, являются ли коллективные прообразы предметом расовой наследственности или же априорными категориями воображения.

В этом сновидении одним из действующих лиц был человек, распятый на колесе. Распятие человека на кресте было бы частью личного опыта сновидящего – малообразованного негра с юга. Но распятие человека на колесе – необычный архетипичный образ, связанный с мифологическим мотивом. Это древнее колесо-солнце, распятие на котором соотносилось с жертвой, приносимой с целью умилостивить солнечного бога.

Стало быть, сновидение негра представляло собой не что иное, как повторение греческого мифологического мотива Иксиона, привязанного Зевсом к вертящемуся колесу в наказание за оскорбление богов и людей. Вряд ли сновидящий, малограмотный негр, изучал греческую мифологию и мало вероятно, что он мог видеть какие-либо изображения греческих мифологических сюжетов. Скорее всего, речь может идти о существовании в бессознательном таких мифологических праформ, которые являются общечеловеческими, что согласуется с идеей коллективного бессознательного.

Однажды в клинике Юнг услышал от одного пациента, страдающего шизофренией, рассказ о посетившем его видении. Пациент хотел, чтобы его врач тоже увидел это видение. Однако, считая пациента сумасшедшим, а себя здоровым человеком, он сказал себе, что подобное видение не должно его беспокоить. Вместе с тем Юнг заинтересовался этим видением и спросил себя, чтобы оно могло означать. Его уже не удовлетворило стремление объяснить подобное явление фактом сумасшествия пациента.

В это же время Юнгу попалась на глаза книга одного немецкого ученого, в которой были опубликованы фрагменты магического папируса. Читая эту книгу, он, к своему удивлению, обнаружил в ней видение его пациента. Все совпало слово в слово.

Юнг был потрясен и задал себе вопрос о том, как могло оказаться возможным такое. После размышлений над всем этим он пришел к выводу, что речь идет не об отдельном образе, а о совпадении целой последовательности образов. Следовательно, можно говорить о наличии коллективного бессознательного.

Согласно Юнгу, коллективное бессознательное включает в себя содержания и образы поведения, являющиеся у всех индивидуумов одними и теми же, то есть оно идентично у всех людей. Если содержание личного бессознательного составляют комплексы, то содержаниями коллективного бессознательного являются такие образования, которые можно назвать архетипами.

«Это коллективное бессознательное не развивается индивидуально, но наследуется. Оно состоит из предшествующих форм, архетипов, которые лишь вторичным образом становятся осознаваемыми и которые придают определенную форму содержаниям психики».

Апеллируя к понятию архетипа, Юнг опирался на древнюю традицию, в рамках которой различные авторы размышляли о прообразах, первоначальных образах, идеях.

Так, выражение «архетип» встречалось в древности у Филона Иудея по отношению к образу бога в человеке. В философии Платона под архетипом понимался умопостигаемый образец, беспредпосылочное начало (эйдос). В средневековой религиозной философии (схоластике) – природный образ, запечатленный в уме. У средневекового теолога Августина Блаженного – исконный образ, лежащий в основе человеческого познания.

Ссылаясь на данную традицию в использовании понятия архетипа, Юнг отмечал, что это наименование является верным и полезным для наших целей, поскольку, говоря о содержаниях коллективного бессознательного, мы имеем дело с древнейшими, всеобщими образами.

Архетипы бессознательного

В понимании Юнга архетипы – это бессознательные образы самих инстинктов или образцы инстинктивного поведения. Архетипы – системы установок, являющиеся одновременно и образцами и эмоциями. Это как бы корни, пущенные в мир в целом.

По выражению Юнга, архетипы являются «психическими аспектами структуры мозга». Они формируют инстинктивные предубеждения и в то же время представляют собой действенные средства инстинктивного приспособления к миру.

Наряду с инстинктами архетипы являются врожденными психическими структурами, находящимися в глубинах коллективного бессознательного и составляющими основу общечеловеческой символики.

«В сущности, они представляют собой, если можно так выразиться, хтоническую часть души, то есть ту ее часть, через которую душа связана с природой или, по крайней мере, в которой связь души с землей и миром наиболее заметна. Влияние земли и ее законов на душу проявляется в этих первообразах, пожалуй, наиболее отчетливо».

Разъясняя свои представления об архетипах, Юнг высказывал различные соображения на этот счет. Однако выраженные в наукообразной форме представления об архетипе не всегда давали адекватное понимание того, что он имел в виду. Поэтому для прояснения сути архетипа в одной из своих работ Юнг использовал образное сравнение.

Так, в статье «Вотан»(1936) он сравнил архетип с руслом реки, которое подчас высыхает, но даже в высохшем состоянии может быть обнаружено в любой момент. Архетип напоминает собой старое русло, вдоль которого в течение многих веков течет вода жизни, пробивающая себе глубокий канал. Чем дольше по этому каналу течет вода, тем больше вероятность того, что так или иначе, рано или поздно она вернется в старое русло.

По мнению Юнга, архетип определяется не содержанием, а формой. Сам по себе он пуст, бессодержателен, но обладает потенциальной возможностью приобретать конкретную форму.

«Вновь и вновь я сталкиваюсь с ошибочным представлением, будто бы архетип определяется содержанием, иными словами, будто бы это некая разновидность бессознательной “идеи”. Я настаиваю на том, что архетипы определяются не содержанием, а формой, да и то весьма условно. Изначальный образ наделяется содержанием только тогда, когда он становится осознанным».

«Архетипы, если можно так выразиться, это органы предрациональной психики. Это наследственные формы и идеи, изначально не обладающие никаким конкретным содержанием. Последнее появляется лишь с течением жизни индивида, когда именно в этих наследственных формах кристаллизуется личный опыт».

Форму архетипа можно уподобить осевой системе кристалла, чья праформа определяется до материального существования, не обладает никаким вещественным бытием, но способствует образованию некоего кристалла в растворе щелочи. Подлинная природа архетипа не может быть осознана, она является психоидной.

Будучи бессознательной праформой, принадлежащей унаследованной структуре, архетип является также психической предпосылкой религиозных воззрений. Сам по себе он ни добр и ни зол, то есть морально индифферентен, однако при столкновении с сознанием нечто воплощенное в нем становится добрым, злым или противоречивой двойственностью обоих.

Словом, архетип – это тенденция к образованию представлений, которые могут отличаться в деталях, не теряя при этом своей основополагающей схемы. Он является инстинктивным вектором, подобно тому, как у птиц есть присущий им импульс вить гнезда, а у муравьев – строить муравейники.

Архетипы находят свое проявление как в мифах, сказках, так и в сновидениях, продуктах фантазии нервнобольных. В первом случае они имеют упорядоченный вид и, находясь в определенном контексте, вполне воспринимаемы и понятны. Во втором случае они являются нагромождением невразумительных, иррациональных образов, не лишенных тем не менее некой скрытой связности.

В мифах и сказках архетипы предстают в виде традиционных древних способов выражения, в то время как в сновидениях и продуктах фантазий отдельного человека они оказываются непроизвольным проявлением бессознательных процессов, о смысле которых он имеет весьма смутное представление.

Архетипы служат питательной почвой для воображения, составляют исходный материал для произведений искусства и литературы.

Поскольку архетип является коллективным осадком древности, то может сложиться впечатление, что он относится исключительно к прошлому. Однако, как считал Юнг, архетип – это не просто рудиментарный остаток, но некая система, функционирующая в настоящем и способствующая компенсации тех односторонностей, которые свойственны сознанию современного человека. Если сознание отрывается от своих корней, то возникает потребность в компенсации утраченных с прошлым связей, что и осуществляется посредством архетипов.

«Архетипы являются великими движущими силами, реальные события вызывают именно они, а не индивидуальные размышления или практические соображения».

Согласно Юнгу, коллективное бессознательное включает в себя разнообразные архетипы, к которым относятся Анима (женский образ у мужчины), Анимус (мужской образ у женщины), Мать («прамать» и «земная мать»), Великая Мать (образ матери, наделенный чертами мудрости и колдовской ворожбы, доброй и злой феи, благожелательной и опасной богини), Персона (маска, инсценирующая индивидуальность), Тень (низменное, примитивное в человеке, его темные аспекты и негативные стороны), Самость (целостность личности), Младенец (включая юного героя), Божественный ребенок (младенец Иисус и другие образы, репрезентирующие бессознательный аспект детства коллективной души), Старик (образ мудреца, доброго духа или злого демона), Мана-личность (существо, наделенное магическими знаниями, силами и проявляющее оккультные качества) и другие.

Все они имеют архаический характер и могут быть рассмотрены как своего рода глубинные, изначальные образы, которые воспринимаются человеком только интуитивно и которые в результате его бессознательной деятельности проявляются на поверхности сознания в форме различного рода видений, символов, религиозных представлений.

В конечном счете Юнг исходил из того, что архетипы всегда были и по-прежнему остаются «живыми психическими силами», которые требуют, чтобы их воспринимали всерьез. Они всегда несли защиту и спасение, а их разрушение приводит к потере души. Более того, архетипы неизменно являются причинами невротических и психотических расстройств.

Так, архетип Ребенка, воображаемого младенца является распространенным явлением среди женщин с психическими расстройствами, а множественность младенцев (лилипутов, карликов) репрезентирует продукты распада личности и диссоциацию, характерные для шизофрении.

Архетип Матери может символизировать расстройство детской психики, предрасположенность к неврозу, если, например, дети очень заботливой матери постоянно видят ее во сне в образах ведьмы или ужасного животного.

Терапевтическая задача состоит не в том, чтобы отрицать архетипы, а в том, чтобы разрушить их проекции и возвратить их содержание личности, невольно утратившей свою стабильность и целостность в силу бессознательного проецирования архетипов вовне.

«Цель психотерапевта – реализовать в архетипе (который рано или поздно все равно будет интегрирован в сферу сознания) его положительную, ценную, жизненную сторону и в то же время в меру своих возможностей воспрепятствовать его пагубным, разрушительным тенденциям».

Анима

Юнг неоднократно замечал, что какой-то голос внутри его разговаривает с ним и даже вступает в спор. Он был убежден, что этот внутренний голос принадлежит женщине. Создавалось впечатление, что какая-то женщина находится внутри его и вмешивается в его мысли.

Размышляя над этим обстоятельством, Юнг подумал, что, возможно, речь идет о душе, которую обычно воспринимают в качестве женского начала и которую издревле именовали «анимой».

Со временем, когда Юнг приобрел опыт общения с находящейся внутри его женщиной, он пришел к убеждению, что речь идет о типичном образе в бессознательном каждого мужчины. Это – своеобразный архетип, которому он дал название «Анима».

«Я определил Аниму в мужчине как персонификацию всего бессознательного и тем самым придал ей статус связующего звена или функции связи с бессознательным».

«Каждый мужчина носит в себе вечный образ женщины, не той или иной конкретной женщины, но некий определенный образ женственности. Этот образ в основе своей бессознателен; непосредственный фактор изначального происхождения, запечатленный в живой органической системе человека, отпечаток или архетип всего наследственного опыта феминности, хранилище всех отпечатков, когда-либо оставленных женщиной».

В период разбирательства со своим бессознательным Юнг видел только негативные аспекты Анимы. Как и Саломея, Анима вызывала у него недоверие. Он даже испытывал страх перед находящейся внутри его женщиной, поскольку она не только вмешивалась в его мысли, но и пыталась навязать ему свое мнение.

Порой Юнг не мог понять, кто же в действительности оказывался ведущим: он сам или Анима. Как мужчина, он прибегал к рассудочной деятельности и старался опровергнуть доводы, приводимые его Анимой в защиту навязываемой ему позиции. В свою очередь Анима всеми средствами стремилась подчинить себе Юнга и убеждала его в том, что его фантазии как раз и составляют основу жизни.

Лишь постепенно Юнг научился отличать свои собственные мысли от того, что говорила ему его Анима. Он пришел к пониманию того, что в принципе можно лишить бессознательное (Аниму) той власти, которую оно приобретает над ним. Для этого необходимо, отстранившись от элементов бессознательного, установить с ними сознательную связь, чтобы тем самым управлять своей собственной жизнью. В противном случае осуществляемое Анимой бессознательное внушение может разрушить основания личности.

Юнг понял также и то, что Анима имеет не только негативные аспекты, но и некоторые положительные свойства. Она является своеобразным посредником между сознанием и бессознательным, поскольку общение с ней может способствовать прояснению содержания собственных фантазий.

«Я всегда обращался к ней, когда чувствовал, что мое душевное равновесие нарушено, что что-то происходит в моем подсознании. В этот момент я спрашивал у Анимы: “Что с тобой? Что ты видишь? Я хочу знать”. После некоторого сопротивления она, как правило, порождала образ, вполне зримый, и тогда исчезало ощущение беспокойства и подавленности. Вся моя эмоциональная энергия обращалась в любопытство, концентрировалась на содержании образа. Я потом беседовал с Анимой об этих образах, я чувствовал необходимость объяснить их себе, как в свое время сны».

Позднее, после того как Юнг пришел к мысли о существовании коллективного бессознательного и наличии в нем архетипов, содержание которых, как правило, не понимается человеком, он более подробно рассмотрел феномен Анимы.

В частности, Юнг полагал, что Анима имеет четыре стадии развития: биологическая женщина (Земля), приравниваемая к матери, подлежащая оплодотворению и олицетворяемая фигурой Евы; сексуальная, эротическая женщина романтического и эстетического уровня, приобретающая ценность в качестве индивидуальности и представленная фигурой Елены Троянской; эротически возвышающаяся до уровня религиозного почитания женщина, олицетворяющая собой духовное материнство и воплощенная в фигуре Девы Марии; наконец, женщина, являющаяся одухотворением Эроса, символизирующая собой мудрость и выступающая в образе Софии.

Идентификация с Анимой способна привести к гомосексуальности. А длительная утрата Анимы ведет к потере жизненности и человечности, в результате чего происходит преждевременное оцепенение и закостенелость, проявляется фанатическая односторонность и своенравность, наблюдается неряшливость и безответственность, обнаруживается склонность к алкоголизму.

Исходя из этого, задача аналитической терапии состоит в том, чтобы подрастающий мужчина обрел силы в освобождении «от аниматической зачарованности матерью», а у мужчины зрелого возраста должна быть, по возможности, восстановлена «связь с архетипической сферой переживаний».

Анима может выступать в качестве архетипа матери. В свою очередь данный архетип может иметь множество аспектов, включая образ Великой Матери, богини, девы, конкретной матери, бабушки, крестной матери, тещи или иных символов, типа родина, море, родник, цветок и др. Причем в своем символическом значении различные образы матери способны включать в себя как позитивные, так и негативные смысловые характеристики, вызывающие не только восхищение и радость, но также ужас и страх, когда, например, человек видит в сновидении ведьму, колдунью или разъяренное животное, готовое проглотить и съесть его.

На низшем уровне Анима – это карикатура на женский Эрос.

Анимус

Юнг много внимания уделял пониманию природы Анимы. Не меньшее его внимание привлек и другой архетипичный образ, который наличествует у каждой женщины. Речь шла о том, что в бессознательном всякой женщины имеется соответствующий образ мужчины. Юнг дал этому архетипичному образу название «Анимус».

«Точно также в существе каждой женщины есть врожденный образ мужчины. Мы должны назвать его образом мужественности, как в отношении мужчины мы говорим об образе женственности. Будучи бессознательным, этот образ всегда неосознанно проецируется на предмет любви и лежит в основе всякого увлечения или же отвращения».

На низшем уровне Анимус женщины – это карикатура на мужской разум, худший вариант Логоса, выражающий что-то бессвязное или выступающий в качестве предрассудка.

Точно так же как Аниму мужчины составляют низшие аффективные привязанности, так и Анимус женщины состоит из второстепенных мнений.

Если Анима – это соединение чувствований, влияющих на мужское миропонимание, то Анимус – соединение спонтанных взглядов, оказывающих воздействие на эмоциональную жизнь женщины.

Если Анима способствует созданию настроения, то Анимус ведет к возникновению мыслей: Анима, по выражению Юнга, – это иррациональное чувство, а Анимус – иррациональное суждение.

По своей природе Анима эротически-эмоциональна, в то время как Анимус – рассуждающе-критичен. С помощью Анимы мужчина пытается постичь природу женщины. Благодаря Анимусу женщина пытается понять мужчину. В своей основе Анима направлена на единение, а Анимус – на обособление.

Анима может выступать в качестве женского проявления в мужчине, а Анимус – в качестве мужского проявления в женщине. По словам Юнга, нет мужчины, который был бы настолько мужественным, чтобы не иметь в себе ничего женского. В этом смысле можно говорить о женственности мужчин и мужественности женщин. Но охваченной Анимусом женщине грозит опасность потерять свою женственность, точно так же как мужчина рискует феминизироваться, попав под влияние Анимы.

С точки зрения Юнга, Анимус характеризуется следующими четырьмя стадиями развития: мужчина, наделенный мускульной энергией, физической силой и предстающий в разнообразных персонификациях, типа атлет, гигант (Геркулес); мужчина, проявляющий инициативу, разумно действующий и обладающий целеустремленностью, то есть способный увлечь женщину своей деловитостью (Юпитер); мужчина, выступающий в качестве умудренного жизнью, много знающего и наделенного прозорливостью человека, олицетворением которого может быть ученый, профессор, духовный наставник; наконец, мужчина, воплощающий в себе смыслозначимость, религиозное начало, способный увлечь женщину своим творческим дарованием и придающий ей такое направление в жизни, благодаря которому она достигает высот мудрости (Гермес).

Мужчине легче понять, что такое Анима, поскольку у него есть определенный ее образ и среди многих женщин он, как правило, способен распознать тех, кто больше всего подходит под тип Анимы. Женщине, напротив, трудно уяснить для себя, что такое Анимус, и она затрудняется дать конкретные сведения о нем.

Юнг считает, что подобный факт связан, по-видимому, с особенностями мужской и женской психологии, в результате чего Анимус представляет собой для женщины не единство, а множественность.

«На биологической ступени основной интерес женщины состоит в том, чтобы удержать одного мужчину, тогда как для мужчины основной интерес – это завоевать женщину, и по своей природе он редко останавливается на одном завоевании. … Следовательно, сознание женщины ограничивается, как правило, одним мужчиной, в то время как в сознании мужчины существует стремление к выходу за рамки личного, которое при определенных обстоятельствах может идти вразрез со всем личным. Исходя из этого, мы можем предположить, что в бессознательном эта тенденция должна компенсироваться противоположной. Прекрасным подтверждением этому является относительно строго очерченная фигура Анимы у мужчины и столь же неопределенный полиморфизм Анимуса у женщины».

Юнг исходил из того, что в реальной жизни образы Анимы и Анимуса могут способствовать установлению гармонических отношений между мужчиной и женщиной. Но они могут вести и к конфликтам в силу искажений, связанных с тем, что Анима и Анимус являются персонифицированными комплексами, удерживающими человека в своей власти и порождающими чувства враждебности.

Оба образа олицетворяют собой бессознательное и могут выступать в качестве падшей женщины и недостойного мужчины, вызывая тем самым раздражение, порождая неустойчивое настроение и агрессивность. В качестве негативных образов Анима и Анимус часто появляются в сновидениях человека.

Архетип и комплекс матери

Осмысление архетипов Анимы и Анимуса сопровождалось у Юнга рассмотрением того, что они могут дать человеку в процессе его развития, начиная с раннего детства и кончая зрелым возрастом. Так, он исходил из того, что для ребенка в первые годы жизни Анима сливается с всесильной матерью, а Анимус – с могущественным отцом.

С наступлением половой зрелости происходит идентификация с родителями. У мужчины появляется архетип женщины, у женщины – архетип мужчины. Ранее скрытые под маской родительского образа Анима и Анимус обретают самостоятельное значение. Вместе с тем бессознательное влияние родительских образов оказывается столь действенным, что оно нередко предопределяет последующий выбор любимого человека в качестве позитивной или негативной замены матери или отца.

У мальчика эмоциональная связь с матерью может сохраниться на всю жизнь, предопределив его отношения с другими женщинами. В форме материнского образа Анима может быть перенесена на конкретную женщину, в результате чего мужчина становится сентиментальным и завистливым или вспыльчивым и деспотичным.

Аналогичная картина может иметь место и у женщин, когда запечатленный с детства образ отца становится тем Анимусом, который бессознательно проецируется на других мужчин, предопределяя тем самым соответствующие отношения с ними.

По мнению Юнга, архетип матери образует основу того, что называется комплексом матери. Этот комплекс возникает тогда, когда архетипические образы выступают в качестве чего-то чуждого, устрашающего, нарушающего органические отношения между матерью и ребенком.

Так, если мать ребенка отличается гиперзаботливостью, а он в своих сновидениях видит ее в виде страшной ведьмы, устрашающего паука или всепожирающего животного, то опасения, страхи и переживания способны породить такой раскол в его психике, в результате которого может иметь место его невротизация.

Материнский комплекс может по-разному сказываться на психике сыновей и дочерей. Для сына он может обернуться донжуанством (бессознательный поиск матери в каждой женщине), гомосексуальностью (застревание гетеросексуальных компонентов на матери) или психической импотенцией (идеализация матери с последующим перенесением ее на другую женщину, в результате чего наблюдается рассогласование между нежными и сексуальными чувствами, то есть мужчина оказывается способным к сексуальным связям только с теми женщинами, которых он не любит, и становится несостоятельным, если начинает испытывать к женщине любовь как к матери).

Материнский комплекс может иметь для сына не только негативные, но и позитивные последствия. Он способствует развитию вкуса и эстетического чувства, порождает качества воспитателя и наставника, делает возможным проявление нежной связи и установление дружбы между полами.

Юнг считал, что комплекс матери в чистом виде не проявляется у сына, поскольку в его отношениях с матерью наблюдается переплетение эротического притяжения и отталкивания. Половое различие ведет к тому, что в любом комплексе матери у мужчины играют важную роль как архетип матери, так и архетип Анимы, выступающий в качестве сексуального партнера. В чистом виде данный комплекс имеет место лишь у дочери, и он ведет либо к чрезмерному проявлению женского инстинкта, либо к его ослаблению, вплоть до затухания.

Рассматривая психологию женщин через призму комплекса матери, Юнг выделил четыре типа данного комплекса: гипертрофия материнского, преувеличение эроса, идентичность с матерью, защита от матери.

Первый тип материнского комплекса связан с гипертрофией или атрофией женского начала. Преувеличение женственности, материнского инстинкта ведет к тому, что единственной целью женщины становится рождение все новых и новых детей. В этом случае мужчина отходит на второй план, воспринимается женщиной лишь в качестве «инструмента зачатия» и ему не уделяется достаточное внимание.

Женщина бессознательно идентифицирует себя со своими детьми, цепляется за них и не развивает свою собственную личность. Эрос становится не более чем материнской связью и проявляется скорее в качестве власти, нежели жертвенности, хотя такая женщина нередко создает видимость готовности к самопожертвованию. Материнский инстинкт данного типа женщины с неизбежностью ведет к бессознательному проявлению власти, что имеет негативные последствия в плане личностного роста как для нее самой, так и для ее детей.

Вместе с тем преувеличенное развитие материнского начала включает в себя и позитивные аспекты. Материнская любовь является основой всех начинаний и превращений. Не случайно образ матери почитается у всех народов и воспевается во многих художественных произведениях. Ведь мать – прародительница всего и вся. Она дает жизнь детям и служит источником нового рождения. В этом отношении архетип матери имеет исключительно важное значение, поскольку человек связан своими корнями с природой. Мать – «первый мир ребенка и последний мир взрослого».

Второй тип материнского комплекса обусловлен чрезмерным эросом, выступающим в качестве суррогата материнского инстинкта. В своем преувеличении он приводит к бессознательным инцестуозным отношениям дочери с отцом и вызывает аномальное подчеркивание личности другого человека.

Женщина с преувеличенным эросом проявляет ревность к своей матери, стремится превзойти ее во всем. Для нее характерны сумасбродные поступки, проявление повышенного внимания к женатым мужчинам. Причем женщина данного типа стремится не столько завоевать женатого мужчину с целью создания семьи, сколько разрушить его брак.

Поврежденный материнский инстинкт ведет к тому, что как только достигается поставленная цель, женатый мужчина уже не представляет интереса для женщины, которая устремляется на поиски другого. В своих патологических формах тип женского комплекса матери является весьма неприглядным.

Но данный тип характеризуется также позитивными аспектами. Женщина с преувеличенным эросом нарушает покой женатого мужчины, идеальный брак которого в действительности является лишь видимостью. Она провоцирует находящегося в тени материнского начала мужчину и тем самым порождает нравственный конфликт, вызывающий всплеск аффектов и эмоций. Предшествующая ленность мужчины, принимающая подчас обличье верности браку, отступает перед натиском пробудившихся в нем страстей, что способствует его преобразованию.

В случае нормы, а не патологии возмутительница спокойствия сама претерпевает такое превращение, благодаря которому расторжение брака женатого мужчины оказывается не столько злом, сколько благом для них обоих.

Третий тип материнского комплекса характеризуется идентичностью с матерью, ведущей к параличу всего того, что относится к собственно женскому. Проекция собственной личности на мать оказывается сопряженной с уменьшением значимости как материнского инстинкта, так и эротических устремлений.

Обусловленная материнством ответственность и вызванная эротическими притязаниями привязанность порождает у женщины данного типа чувство неполноценности. Спасаясь от этого, она устремляется к матери, которая воспринимается дочерью в качестве сверхличности. Цепляясь за собственную мать, она может стать со временем ее тираном.

Правда, внутренняя безучастность такой женщины не мешает подчас ей выйти замуж, тем более что многие мужчины отдают предпочтение именно данному женскому типу, ассоциирующемуся с невинностью. Обусловленная чувством неполноценности женская беспомощность порождает у мужчины стремление выступить в роли защитника, покровителя, и он проявляет настойчивость в «похищении» женщины, отрывая ее от любящей матери.

При полной идентичности с матерью такая женщина является как бы пустым сосудом, который может быть заполнен после вступления в брак. Если ее муж настолько погружен в свою профессиональную деятельность, что идентифицируется с ней, то эта женщина может перенести на своего супруга все свои потенциальные дарования, в результате чего он окажется способным достичь таких успехов, о которых он не мог и мечтать. Именно такого типа женщина становится жертвенной супругой, инициирующей внутренний потенциал своего мужа и создающей необходимые условия для развертывания его способностей, достижения жизненного успеха.

Четвертый тип материнского комплекса связан с защитой от матери. Вместо возвышения или ослабления женского инстинкта у некоторых дочерей начинает доминировать защита от сверхвластной матери. В этом случае негативный комплекс матери проявляется наиболее отчетливо, поскольку дочь стремится к тому, чтобы быть кем угодно и делать все что угодно, только бы не походить на свою мать.

Такая дочь знает, кем не хочет быть и чего не хочет делать, но используемые ею формы защиты от матери не способствуют лучшему устройству ее собственной жизни. Если она выходит замуж, то это является чаще всего следствием ее непреклонного желания отделаться от матери.

Негативные аспекты такого брака скажутся на различного рода затруднениях, с которыми придется столкнуться в семейной жизни, будь то сексуальные нарушения, непереносимость материнского долга или раздражение от супружеских обязанностей. У женщин подобного типа нередко наблюдаются нарушения менструации, трудности зачатия, осложнения во время беременности, выкидыши.

Вместе с тем противостояние матери может служить также стимулом для развития интеллектуальной критики и обладания многогранными знаниями. При благоприятных обстоятельствах женщина с негативным комплексом матери может обрести черты деловитости и мужественности, что будет способствовать достижению ею высокого общественного положения. Такая женщина может стать советницей мужа, который будет доверять ей и во многом полагаться на ее рассудочность.

В общем плане Юнг исходил из того, что архетип матери имеет важное значение как для мужчины, так и для женщины. Однако образ матери воспринимается ими по-разному, точнее, он находится на другом уровне, обусловленном тем, кто его выражает.

«Для женщины мать есть тип ее сознательной, сообразной с полом жизни. Для мужчины, однако, мать есть тип какого-то переживаемого, чуждого визави, наполненного образным миром латентного бессознательного. Уже по этой причине материнский комплекс мужчины принципиально отличается от такого же комплекса у женщины».

Персона

Персона – это маска, надеваемая личностью в ответ на требования общества, это – ширма, личина, не позволяющая взглянуть на действительное лицо человека. Она характеризует то, каким человек является самому себе и другим людям, но не то, каков он есть на самом деле. Или, иначе говоря, Персона – это то, кем человек в действительности не является, но кем он, вместе с остальными людьми, себя считает. Это удобная маска, охотно надеваемая человеком и используемая им в своих целях.

Несмотря на то, что любая маска надевается на свое лицо конкретным индивидуумом и в этот плане является как бы личностной, тем не менее в действительности, как считал Юнг, Персона не может быть не чем иным, как инсценировкой индивидуальности, заставляющей ее носителя и других людей думать, будто он индивидуален.

На самом деле Персона – это сыгранная человеком роль, которую осуществляет коллективная психика. Она представляет собой компромисс между индивидом и обществом по поводу того, кем кто-то является. В отношении индивидуальности того, о ком идет речь, Персона выступает в качестве вторичной действительности, чисто компромиссного образования, в котором другие иногда принимают гораздо большее участие, чем он сам.

Персона – это сложная система отношений между индивидуальным и коллективным сознанием. Она рассчитана на то, чтобы, с одной стороны, производить на других определенное впечатление, а с другой, – скрывать истинную природу человека.

Кроме того, Персона – это избранное отношение человека к миру, другим людям и самому себе. Она представляет собой систему адаптации индивида к миру или способ, который он приемлет как наилучший для общения с ним. Персона способствует приспособлению человека к существующей реальности. Однако часто человек отождествляет себя со своей Персоной, тем самым лишая себя возможности стать подлинным человеком, а не маской, с которой срастается его лицо.

Словом, Персона – это маска коллективной психики, хорошо или плохо сыгранная человеком роль, навязанная ею.

Все эти определения Персоны, отражающие разные стороны ее проявлений, свидетельствуют о том, что она выступает как бы вторичной действительностью, видимостью того, чего на самом деле нет.

Если Я тождественно Персоне, то личность предстает в виде отчужденного существа, играющего ту или иную социальную роль. В этом случае происходит обезличивание человека.

Сложность заключается в том, что подчас Персону трудно отличить от личности. Не случайно современные понятия «личность», «личностный» происходят от слова «персона».

Насколько человек может утверждать о своем Я, что оно личностно или является личностью, настолько он и о своей Персоне может сказать, что она – личность, с которой он себя идентифицирует. Поэтому, как подчеркивал Юнг, тот факт, что в таком случае у человека будут, собственно, две личности, вовсе не удивителен, поскольку любой автономный комплекс имеет свойство обнаруживаться в качестве личности, то есть персонифицированно.

Персона – искусственная личность, приспосабливающаяся к требованиям нравов и приличий. Она по-своему позитивна, поскольку дает возможность исполнять те социальные, политические, экономические и половозрастные роли, которые обеспечивают человеку достижение успеха в различных сферах его деятельности.

Однако тот, кто выстраивает себе слишком хорошую Персону и фактически идентифицируется с ней, расплачивается за это раздвоением сознания. Его одолевают и мучают противоречия между общественной и частной жизнью: внешне человек выглядит сильной личностью и играет роль преуспевающего индивида, а внутренне ощущает слабость перед своими бессознательными влечениями, охвачен всевозможными страхами, ощущает свою никчемность.

Так, внешне мужчина может являть собой образ сильного и мужественного супермена, идеального героя и любовника, но в то же время внутри себя он может оставаться тем, что в народе называют «тряпка» и «баба».

По убеждению Юнга, отождествление человека с социальной ролью является источником возникновения неврозов. Человек не может безнаказанно отделаться от самого себя в пользу искусственной личности. Платой за подобное отделение от самого себя становятся различного рода психические расстройства.

«Уже только попытка этого обыкновенно вызывает бессознательные реакции, настроения, аффекты, фобии, навязчивые представления, слабости, пороки и т. д.».

Разрыв и последующий конфликт между внешним и внутренним миром человека оборачиваются душевными надломами.

Имеющаяся подчас идентификация с коллективной психикой может представляться человеку ближайшим путем обретения праоснов жизни. Но это, как подчеркивает Юнг, не более чем иллюзия.

«Поэтому кто идентифицирует себя с коллективной психикой, а выражаясь языком мифа, кто дает себя проглотить чудовищу и таким образом растворяется в нем, тот хотя и находится возле клада, который сторожит дракон, но отнюдь не по своей воле и к своему собственному величайшему ущербу».

Персона – это одно, сам человек – другое. Поэтому человеку важно понять: что хочет он, а что навязывается ему обществом, чего желает он, а чего требует от него служба, работа.

Одна из терапевтических целей аналитической психологии как раз и состоит в том, чтобы научить человека различать, чем он кажется самому себе и другим людям, в чем состоит его индивидуальность.

Тень

Тень – это темная половина личности, которая свойственна каждому человеку и без которой он не может обходиться в реальной жизни.

Каждый индивид обладает собственной Тенью. Он несет в себе свое прошлое, сохраняет примитивные желания и агрессивные влечения. Однако теневая сторона личности, как правило, вытесняется, подавляется.

Человек не замечает свои бессознательные негативные характеристики, не хочет их видеть и игнорирует их. Вместе с тем в его психике происходит развертывание темных сил, которые могут прорываться наружу, разрушать мораль, самоконтроль и захлестывать мир сознания.

В конечном счете фигура Тени персонифицирует все то, что человек не признает, но что ему прямо или косвенно навязывается, включая недостойные черты характера или всевозможные несовместимые тенденции.

В работе «Аион. Исследование феноменологии Самости» (1951) Юнг подчеркнул, что Тень составляет теневые характеристики человека, его изъяны, наделенные эмоциональной природой и обладающие автономией. Им присуще свойство навязчивости, властного овладения.

При наличии проницательности и доброй воли Тень может быть частично ассимилирована сознательной частью личности. Однако опыт показывает, что в ней присутствуют такие черты, которые демонстрируют упорное противодействие моральному контролю.

«Тень представляет собой моральную проблему, бросающую вызов личностному Я в целом, поскольку ни один человек не в состоянии осознать свою Тень, не приложив серьезных усилий морального характера».

Каждому человеку сопутствует в жизни Тень. Чем меньше она проступает в его сознательной жизни, тем больше она по объему и чернее по содержанию. Если Тень вытеснена из сознания или изолирована от него, то ее невозможно понять и нет никаких шансов исправить то, что ассоциируется с чем-то низким, темным.

Тень неизбежна, поскольку человек несет в себе свое и общечеловеческое прошлое, связанное с примитивными желаниями и эмоциями. При неврозе Тень чрезмерно увеличивается. Ее подавление столь же малоцелительно, по убеждению Юнга, как обезглавливание в качестве средства от головной боли. Для излечения невроза необходимо найти способ сосуществования сознательной личности с Тенью.

Находящийся во власти своей Тени человек всегда находится в области собственного света и в своем ослеплении не замечает того, как попадает в свои собственные ловушки. В различных ситуациях он предпочитает производить неблагоприятное впечатление на окружающих его людей. Чаще всего такой человек живет ниже того уровня, на который он мог бы подняться в своем развитии. Подчас он добивается того, что не приличествует ни ему, ни здравой личности. Если даже обстоятельства жизни благоприятствуют его цивилизованному развитию, то оказавшийся во власти своей Тени человек будет не только находить всевозможные препятствия, но и создавать различные барьеры, затрудняющие или исключающие такое развитие.

Негативные качества и характеристики человека могут обрести свою персонификацию в сновидениях или быть спроецированы на других людей. Смысл того и другого, как правило, ускользает из сознания. Так, проекции не осознаются самим индивидом, и поэтому ему нелегко признать в них свою собственную Тень, отброшенную на объекты.

По мнению Юнга, человек не создает проекции, а сталкивается с ними. Результатом проекций является то, что человек оказывается изолированным от своего окружения. На место реальных отношений со своим окружением он ставит что-то иллюзорное. Надежда на то, что человек сам заметит свои проекции, крайне мала. Поэтому важно показать человеку его собственные проекции и то, что за ними скрывается его собственная Тень.

Осознание Тени предполагает признание реального присутствия темной стороны человека. Поскольку в Тени собрано, прежде всего, личное бессознательное, то ее содержимое все-таки поддается осознанию. Во всяком случае Тень можно разглядеть при условии некоторой самокритичности человека. Однако, когда Тень предстает в качестве архетипа, связанного с коллективным бессознательным, ее познание оказывается делом не простым.

Словом, человек способен признать относительное зло своей природы, но, как отмечал Юнг, попытка заглянуть в лицо абсолютного зла оказывается редким опытом, который может оказать на него потрясающее воздействие.

Тень – это не только изнанка психики, содержащая исключительно темные аспекты личности. В ней присутствуют также такие влечения и желания, которые не исчерпываются чем-то скверным, морально неприемлемым.

«До настоящего времени бытовало мнение, что тень человеческая – источник всякого зла, однако нынче при помощи тщательных исследований установили, что бессознательный человек, т. е. Тень, состоит не только из морально предосудительных тенденций, но включает в себя и целый ряд положительных качеств, как-то: нормальные инстинкты, сообразные реакции, реалистическое восприятие действительности, творческие импульсы и т. д.».

По убеждению Юнга, Тень включает в себя и все то, что представляет собой примитивное, инфантильное, неприспособленное, которое не получило своего зрелого, позитивного развития.

Это означает, что Тень может быть представлена не только негативной, но и позитивной фигурой. Она может включать в себя положительные характеристики человека, не получившие в реальной жизни своей реализации.

Поэтому задача аналитической терапии состоит не в исключении Тени из жизни пациента, а в осознании им ее наличия, в обретении способности интегрировать ее в Я и сосуществовать с ней, не прибегая к мучительному подавлению и соскальзыванию в лоно невротического заболевания.

Самость

Наиболее существенным, относящимся к ядру коллективного бессознательного следует считать архетип Самости, которому придается особое значение.

Если для Фрейда Я – это центр сознания, а Оно – сосредоточение бессознательного, то для Юнга Самость представляет собой единство сознательного и бессознательного.

В понимании швейцарского психолога и психиатра этот архетип имеет столько общего с Я, сколько Солнце с Землей. Самость не тождественна Я, которое противостоит ей как часть целому.

Самость можно охарактеризовать как своего рода компенсацию за конфликт между внутренним и внешним. Это центральный архетип личности, вокруг которого концентрируются все психические свойства человека.

Самость – целостность личности. Эмпирическая Самость ощущается не только как субъект, но и как объект.

Данный термин был выбран Юнгом под влиянием древнеиндийской философии Упанишад, акцентирующей внимание на целостности человека. В его собственном понимании Самость – это такой термин, который

«…с одной стороны, достаточно конкретен для того, чтобы передать сущность человеческой целостности, а с другой стороны, достаточно неопределен, чтобы выразить неописуемую и неопределяемую природу этой целостности».

Поскольку Самость включает в себя, наряду с сознательными, и бессознательные компоненты, то она отчасти выражается человеческими фигурами, отчасти же – вещественными абстрактными символами.

Архетип Самости рассматривался Юнгом через призму различных символов. Главный из них – мандала, то есть архетипичный образ, существование которого прослеживается на протяжении многих столетий и даже тысячелетий.

Его изображали в форме магического круга, олицетворяющего собой древнеиндийское представление о сосредоточении всего сущего. Пластическое образование подобного рода существует и в тибетском буддизме, где фигура мандалы имеет значение культового инструмента, поддерживающего медитацию. В алхимии мандала предстает в виде четырех расходящихся друг от друга элементов.

Самость может быть рассмотрена в качестве высшего проявления душевной целостности, тотальности сознания и бессознательного. Она предстает в виде цели развития, осуществляемого помимо сознательных суждений. Она же является содержанием естественного процесса, протекающего, как правило, вне сознания.

«Самость – это наша жизненная цель, ибо она является наиболее полным выражением той роковой комбинации, которую мы называем индивидуальностью».

В понимании Юнга Самость есть точка нового равновесия, которая, в силу своего положения между сознанием и бессознательным, предопределяет жизнедеятельность человека.

Если удается перемещение от Я, как центра сознания, к Самости, как новому центру, то такое перемещение формирует личность, которая испытывает страдания лишь на низших этапах своего развития, в то время как на высших этапах она становится безразличной и к горестным, и к радостным событиям.

Самость связана с достижением целостности и единства личности. В этом смысле она сродни процессу индивидуации, то есть процессу самостановления, самоосуществления человека. Она является символом истока и целью индивидуационного процесса, а в конечном счете и целью жизни.

Для Юнга Самость – это психическая тотальность. Ее можно приравнять к древнеиндийскому понятию «Атман» или древнекитайскому понятию «Дао».

Самость не что иное, как психологическое понятие, выражающее сущность человека. Все первопроявления его душевной жизни начинаются в этой точке.

Все высшие и последние цели сосредоточиваются в ней. Олицетворением Самости может служить Меркурий как единство духа и души, воды и огня.

Являясь высшей точкой духовного развития человека, Самость представляет собой тот общезначимый идеал, который граничит с понятием «Бог». В концепции Юнга «Самость» и «Бог» выступают как тождественные понятия. Не случайно, описывая Самость, он замечал, что она в равной степени может быть названа «Богом внутри нас» или «сосудом для милости Божией».

Но Юнг вовсе не имел в виду обожествление человека или разжалование Бога. У него речь шла о некоем парадоксе, а именно о том неустранимом парадоксе, когда человек пытается охарактеризовать то, что превосходит возможности его разума. Во всяком случае, по его мнению, ничто не может отличить Самость от образа Бога, кроме веры, недоказуемой и не подлежащей обсуждению.

Рассматривая традиционную фигуру Христа, Юнг говорил о ней как об аналоге психической манифестации Самости. В мире христианских идей Христос, по его мнению, несомненно, представляет Самость. Как историческое лицо, Христос единовременен и уникален, но как Бог, он универсален и вечен.

«Подобным образом и самость, как сущность индивидуальности, единовременна и уникальна, но как архаический символ, она есть образ Бога, а потому универсальна и вечна».

Таким образом, Самость в трактовке Юнга – это совершенное выражение того, как складывается судьба не только отдельного человека, но и всех людей, когда они дополняют друг друга до целостного образа.

Самость охватывает мужское и женское, светлое и темное, духовное и хтоническое (материальное).

Если Я человека полностью поглощено его Самостью, то это ведет к психической катастрофе, поскольку образ целостности остается в бессознательном и разделяет его архаическую природу, а сознание подпадает под контроль бессознательного фактора, в результате чего нарушается адаптация Я к окружающему миру.

Если, напротив, Самость полностью поглощена Я, то в этом случае также наступает психическая катастрофа, поскольку упование человека на собственное Я оборачивается самонадеянностью сознания и недооценкой силы бессознательного.

Это означает, что при гармоничном развитии человека одно не должно подменяться другим или растворяться друг в друге. Напротив, бессознательное и сознание должны дополнять друг друга до достижения целостности человека, которая представлена Юнгом в виде архетипа Самости.

Таким образом, при достижении единства и целостности личности Я остается центром сознания, а Самость – центром всех ее проявлений, включая сознательные и бессознательные импликации.

Реализация Самости ведет к конфликту между двумя противоположностями, а именно между завершением и совершенством. Поэтому терапевтическая цель аналитической психологии состоит в том, чтобы не столько добиться разрешения всевозможных внутрипсихических конфликтов, связанных с обретением Самости, сколько привести пациента к состоянию «приблизительной целостности, лишенной совершенства», поскольку индивид может стремиться к совершенству, но будет страдать от чего-то действующего во имя его завершенности.

Мандала

Для того чтобы лучше понять свои фантазии и сновидения, Юнг начал рисовать появляющиеся в них образы. Эти рисунки были помещены им в «Красную книгу», которая имела сафьяновый переплет и по форме напоминала средневековую рукопись. Наряду с различными воспроизведенными им образами в «Красную книгу» он поместил также рисунки с изображением мандалы.

Первоначальный опыт обращения Юнга к мандале был связан с тем, что, не находя объяснения своему внутреннему состоянию, однажды он попытался изобразить свое состояние в виде маленького круга, который каждое утро стал рисовать в своей записной книжке. Эти зарисовки давали ему возможность видеть то, что происходило в его душе.

В изображении различных кругов Юнг усматривал самого себя и хотя до конца не понимал, что это может означать, тем не менее полагал, что его мандалы имеют смысл и много значат для него.

«Я был убежден, что в них самое существо предмета, и со временем они объяснят мне, что же со мной происходит. Я представлял себе это так, как если бы я и мой внутренний мир были монадой этого бесконечного мира, и мандала составляет эту монаду, микрокосм моей души».

Какое-то время Юнг продолжал рисовать мандалы. Впоследствии он даже не мог вспомнить, сколько кругов он нарисовал. Однако, по мере того, как число рисунков увеличивалось, к нему пришло понимание того, что мандала является неким центром, к которому он стремился в своих поисках чего-то наиболее существенного. Мандала предстала перед ним как олицетворение индивидуальности и самодостаточности.

Несколько лет спустя Юнгу приснился сон, суть которого он попытался отразить в нарисованной им мандале. Через какое-то время он снова нарисовал ту же картинку, в центре которой находился золотой дворец. К его удивлению, по форме и выбору оттенков эта мандала напоминала собой что-то китайское. Очевидно, речь шла о проявлении бессознательного, поскольку незадолго до этого Юнг получил от известного в то время синолога Рихарда Вильгельма рукопись даосского трактата «Тайна Золотого цветка», в котором золотой дворец отождествлялся с центром всего сущего.

Углубившись в содержание присланного ему трактата, Юнг нашел в нем нечто сходное с его идеями о мандале как центре сосредоточения развития. Это придало ему уверенность в том, что он не одинок в своих восприятиях происходящего и находится на верном пути в поисках самодостаточности, самости.

В дальнейшем Юнг пришел к пониманию того, что мандала, которая изображается в форме ритуального круга, магического круга с вписанными в него крестами, ромбами и квадратами или обнаруживается в алхимическом микрокосмосе, является типичным примером архетипа. Она может быть оформлена посредством рисунка, пластики, танца.

Мандала встречается в сфере религиозных обрядов, а также в области психологии – в сновидениях, фантазиях, состояниях психической диссоциации. В процессе психотерапии пациенты подчас рисуют нечто похожее на мандалы. Подобные изображения связаны с тем, что пациенты или видят их во сне, или чувствуют острую необходимость компенсировать свой психический разлад при помощи представления об упорядоченной цельности.

Мандала выступает в качестве символа, дающего представление о всеобщности и единстве, об упорядоченности и целостности душевного мира. В восточных мандалах их центры обычно содержат одну из религиозных фигур, будь то Шива или Будда, а также символическое изображение божественных сил.

«Мандала означает круг, а точнее, магический круг, и эта символическая форма широко распространена не только на Востоке, но и у нас, особенно в Средневековье, чему мы имеем множество свидетельств. Специфически христианские мандалы утвердились в раннем Средневековье. Большинство из них изображают Христа в центре и четырех евангелистов в четырех кардинальных точках».

Чаще всего мандала характеризуется кругом, четвертицей, квадратурой круга. Если культовые мандалы обнаруживают ограниченное количество типичных мотивов в качестве своего содержания, то индивидуальные мандалы имеют неограниченное количество мотивов и символических намеков.

С точки зрения Юнга, в целом мандала означает целостность человека, его божественную сущность, божественное начало.

«Мандала – это архаический образ, существование которого мы прослеживаем на протяжении тысячелетий. Означает он целостность Самости, или целостность «внутреннего человека», – если прибегнуть к мифологическому способу выражения – возникновение в человеке божественного начала».

Мандала – это символ целостности, представляющий собой компенсацию раскола и соответственно возвещающий преодоление его. Этот простейший набросок образа целостности непроизвольно навязывается воображению, чтобы дать человеку представление о противоположных сторонах, их борьбе и примирении.

Истинная мандала всегда представлена внутренним образом, который постепенно строится активным воображением тогда, когда нарушено психическое равновесие, возникает необходимость разобраться в чем-то. По мнению Юнга, мандала способна оказывать значительное терапевтическое воздействие на того, кто ее составляет, поскольку она представляет собой попытку объединить противоположности, воссоединить разрозненные части в некое целое, навести мосты между отделенными друг от друга психическими процессами.

Рисуя различные мандалы, пациент, по сути дела, ищет убежища в защищающих его кругах. Пребывая в растерянности и отчаянии в своей добровольной тюрьме, путем создания мандал он начинает поиск своего нового убежища, что может привести его к такому психическому изменению, которое будет способствовать обретению им своей Самости.

Поэтому мандалы, по выражению Юнга, – это своего рода «родильные дома», ясли в буквальном смысле этого слова, в которых происходит духовное рождение и становление человека тем, кем он и должен быть.

В лабиринте алхимии

Многие сновидения стали знаковыми для Юнга, предопределившими его интерес к символике и архетипам бессознательного. Так, одно из приснившихся ему сновидений в 1926 году привело его в лабиринт алхимии, который стал отправной вехой для его последующего многолетнего изучения средневековых текстов.

В контексте приснившегося ему сновидения Юнг оказался запертым в замке эпохи XVII века, где он должен был провести целый год. Пытаясь понять смысл своего сновидения, он пришел к мысли, что данное сновидение указывает на алхимию, поскольку пик ее развития приходился как раз на XVII век.

Юнг начал читать книги по алхимии. Однако они были настолько трудны для понимания, что не поддавались осмыслению. Не имея ариадниной нити, способной вывести из тупиков лабиринта алхимии, Юнгу не оставалось ничего другого, как выписывать повторяющиеся выражения с тем, чтобы попытаться дойти до смысла древних текстов. Он составил необычный глоссарий, в который было включено более тысячи ключевых слов и который помог ему разобраться, насколько это было возможно, в алхимических текстах.

По мере изучения соответствующих текстов Юнг обнаружил, что его опыты по осмыслению всего того, что происходило с ним при встрече с собственным бессознательным, напоминают собой опыты алхимиков. Получалось, что мир алхимиков был и его миром.

«Я был рад этому открытию: наконец, я нашел исторический аналог своей психологии бессознательного и обрел почву под ногами. Эта аналогия, равно как восстановление непрерывной духовной традиции, идущей от гностиков, давали мне некоторое опорное основание. Когда я вчитывался в эти средневековые тексты, все вставало на свои места: мир образов и видений, опытные данные, собранные мною за все это время, и выводы, к которым я пришел, – я стал понимать их с исторической точки зрения».

С этого времени Юнг пришел к пониманию того, что психология бессознательного самым тесным образом связана с историей. Центром его теоретических и терапевтических разработок стало осмысление природы архетипов. Возникло представление о том, что создаваемая им аналитическая психология удивительным образом напоминает алхимию.

Как бы там ни было, но обращение Юнга к увиденным им в воображении и сновидениях образам, а также к символике алхимических текстов привело его к необходимости введения в аналитическую психологию глубинного понимания различных архетипов, включая Персону, Тень, Самость, и таких процессов, как индивидуация.

Более того, Юнг выступил с идей, в соответствии с которой психотерапевт должен попытаться найти метод, помогающий ему в разрешении соответствующих проблем при работе с пациентами. Усвоив такой метод, психотерапевт возвращается к традиции, отброшенной врачами XVII века, когда они пожелали стать химиками.

«Поскольку мы являемся психологами, исходящими из химических и материальных представлений о психике, мы вновь возрождаем эту традицию, продолжая тем самым процесс, начавшийся на Западе в двенадцатом столетии, – ибо алхимией занимались врачи, обеспокоенные проблемами души».

Индивидуация

Индивидуация – одно из основных понятий аналитической психологии, означающее процесс становления личности, такого психологического развития ее, при котором реализуются индивидуальные задатки и уникальные особенности человека.

Представление об этом процессе возникло у Юнга тогда, когда он погрузился в изучение мифологии, алхимического символизма, индивидуальных и коллективных превращений, сознательных и бессознательных преобразований, имеющих непосредственное отношение к архетипам. На основе изучения столь разнообразных и в то же время во многом сходных явлений он пришел к мысли, что индивидуация есть процесс, порождающий психологического индивида, то есть обособленное, нечленимое единство, некую целостность.

В терминологическом отношении понятие индивидуации восходит, по-видимому, к размышлениям А. Шопенгауэра, с философией которого Юнг был знаком и который в работе «Мир как воля и представление» (1819) рассматривал волю как подчиняющуюся во времени и пространстве принципу индивидуации (Principium individuations).

Индивидуация не означает развитие человека, ведущее к проявлению индивидуализма. Напротив, она скорее противостоит ему. Не случайно Юнг проводил различие между индивидуализмом и индивидуацией.

Индивидуализм – это подчеркивание мнимого своеобразия в противовес коллективным требованиям и обязанностям человека перед обществом, в то время как индивидуация – более совершенное исполнение человеком своего предназначения в обществе. Индивидуализм есть противоестественное развитие человека, тогда как индивидуация – естественное развитие, предполагающее самостановление человека.

«Поэтому индивидуация может означать только процесс психологического развития, осуществляющего заложенные индивидуальные предрасположенности; иными словами, делающего человека тем определенным отдельным существом, каким он и является».

Индивидуация не имеет ничего общего с эгоцентризмом, то есть с сосредоточением человека только и исключительно на своем Я. Индивидуация есть особый путь человека к самому себе – такой путь, благодаря которому внешний и внутренний мир человека не противостоят друг другу, а образуют некое единство.

Индивидуация – это движение от расщепленности и фрагментарности психических процессов к единству и целостности души.

Подобное понимание индивидуации является эвристически ценным, поскольку задает ориентиры для практической деятельности человека, связанной с его попытками самостановления. Однако реализация подобных попыток сопряжена с многочисленными трудностями, поскольку психика человека состоит из сознательных и бессознательных содержаний, которые в идеале образуют нечто целое, но в реальной жизни чаще всего оказываются чужеродными друг другу.

Считается, что сознательное Я способно овладеть бессознательным и ассимилировать его, в результате чего открывается путь к целостности личности. Исходя из данного представления, ставится задача по расширению Я, что имеет место в некоторых восточных практиках, включая йогу, или в западных психотерапевтических техниках, ориентирующихся на примат сознательной деятельности человека.

Юнг полагал, что такая стратегия обретения целостности личности неприемлема для западного человека, оторвавшегося от своих природных корней и на протяжении ряда столетий уповавшего на сознание как наивысшую точку своего развития. Исследуя коллективное бессознательное с присущими ему архетипами и архетипическими образами, он пришел к выводу, что бессознательное – это «мать сознания», породившая его и было бы противоестественным, если бы оно захотело отречься от того, что его породило.

В теоретическом отношении индивидуация предполагает достижение целостности человека путем естественного разрешения конфликта между двумя фундаментальными факторами душевной жизни – бессознательным и сознанием. В практическом плане она предполагает такую терапевтическую деятельность аналитика, в рамках которой осуществляется проработка архетипичных образов и символов, проявляющихся в сновидениях и воображении пациента, с целью гармонизации бессознательных и сознательных содержаний.

Речь идет не о поглощении бессознательного сознанием, что приводит к психическому дисбалансу, или, напротив, о затоплении его бессознательными образами, что чревато шизофреническим расколом, а об объединении противоположностей, то есть развитии способности человека к интеграции противостоящих друг другу тенденций.

Индивидуация связана с обретением человеком своей индивидуальности, проявлением уникальности. Она сопряжена с внутренним стремлением человека стать собственной Самостью. В этом смысле индивидуация рассматривалась Юнгом как самостановление, самоосуществление.

«Индивидуация означает становление единого гомогенного бытия, и, насколько “индивидуальность” охватывает нашу сокровенную, окончательную и ни с чем не сравнимую неповторимость, настолько она подразумевает становление Самости. Поэтому мы можем назвать индивидуацию “путем к себе” или “само-становлением”».

Благодаря индивидуации человек реализует свое своеобразие, часто нивелируемое в условиях коллективной жизни, когда ему приходится придерживаться установленных в обществе правил и предписаний.

Стало быть, цель индивидуации заключается в освобождении человека как от ложных покровов Персоны, так и от безраздельной власти бессознательных образов, которые делают его неподлинным, превращают в марионетку безличных сил. Он не должен отождествлять себя ни с Персоной, ни с Тенью, ни с Анимой (Анимусом), ни с другими архетипическими образами.

Для достижения самоосуществления человеку необходимо различать, чем он кажется себе самому и другим людям и каков он есть на самом деле, чего требует от него окружение и чего он желает сам, что навязывается ему бессознательным и чего он действительно хочет. Он должен научиться отличать себя от различных архетипических образов с тем, чтобы сознание и бессознательное смогли взаимно дополнить друг друга. Такое взаимное дополнение до целостности ведет к проявлению Самости, как высшей по отношению к сознательному Я величины, как средоточия жизненной системы.

В целом индивидуация связана с открытием того неоткрытого пути в человеке, который ведет к самостановлению личности. Этот неоткрытый путь в нас самих сравнивается Юнгом с наличием психически живого, что в классической китайской философии называется «Дао» и уподобляется водному потоку, неумолимо движущемуся к своей цели.

«Быть в Дао означает совершенство, целостность, исполненное предназначение, начало и цель, а также полное осуществление смысла земного бытия, от рождения присущего вещам. Личность – это Дао».

Достижение уровня личности – это максимальное развертывание целостности индивидуальной сущности. При этом Юнг исходил из того, что индивидуация – это примирение человека не только с самим собой, но и с человечеством, когда, будучи целостным, он является частью человечества.

Такое понимание индивидуации и личности было положено в основу теории и практики аналитической психологии Юнга, для которого природный процесс индивидуации стал, по его собственному выражению, «моделью и путеводной нитью метода лечения».

Терапевтическая задача лечения состояла не только во врачевании симптомов, но и в объединении противоположностей, то есть бессознательных и сознательных процессов, в формировании целостности личности. Причем индивидуация рассматривалась как в плане терапевтической потребности, необходимой для людей, страдающих психическими расстройствами, так и с точки зрения идеала, приемлемого для всех тех, кто действительно стремится к саморазвитию и достижению целостности.

Трансцендентная функция

Для обозначения объединяющей и интеграционной способности человека Юнг предложил использовать понятие «трансцендентной функции».

Данное понятие было введено им в одной из его ранних работ «Трансцендентная функция»(1916), которая была опубликована лишь в 1957 году. В этой работе Юнг подчеркивал, что речь идет о психологической функции, которую в определенном смысле можно сравнить с математической функцией того же названия и являющейся функцией реальных и воображаемых чисел.

Если сознание и бессознательное рассматривать с точки зрения компенсации, дополнения друг друга, то нормальное развитие человека предполагает не разрыв между этими двумя процессами и тенденциями, а соединение их вместе. Такое соединение основывается на действенности того, что Юнг назвал трансцендентной функцией.

Опирающаяся на реальные и воображаемые, рациональные и иррациональные моменты, эта функция служит, по выражению Юнга, мостом через зияющую пропасть между сознанием и бессознательным.

«Она есть естественный процесс, манифестация энергии, происходящей из напряженного состояния противоположностей, и состоит из чередования процессов фантазирования, спонтанно выступающих в снах и видениях».

Данная функция является психологической, связанной не с метафизическим толкованием отношений между человеком и миром, а с психической деятельностью, имеющей отношение к взаимосвязи сознания и бессознательного. Она соотносится со способностью человеческой психики к превращениям, преобразованиям и изменениям, достигаемым посредством разбирательства человека с бессознательным.

В этом смысле представление о трансцендентной функции сходно с тем, что имело место в средневековой алхимической философии, в центре которой стоял вопрос о возможностях возникновения нового путем смешения и связывания между собой различных частей. Не случайно Юнг столь много внимания уделял изучению средневековых текстов, считая, что тайна алхимической философии заключена в признании трансцендентной функции и что за химическими изысканиями древних алхимиков скрывалась духовная проблематика, ориентированная на изменения личности.

Для Юнга трансцендентная функция – это одновременно и процесс, и метод. Как спонтанный процесс, данная функция обеспечивает производство бессознательных компенсаций, как метод – сознательную реализацию их.

Трансцендентная функция делает возможным переход от одного психического и душевного состояния к другому посредством конфронтации противоположностей. Путем сознательной реализации бессознательных компонентов открывается доступ к «единому духу» и происходит преобразование психической ситуации, ведущее к разрешению ранее существующих конфликтов.

Как правило, трансцендентная функция оказывается неразвитой или недостаточно развитой у человека, неспособного к соединению сознательных и бессознательных содержаний. Бессознательное произвольно вторгается в сознание, в результате чего человек не осознает, что происходит с ним и что можно ожидать от подобного вторжения. Сознание вмешивается в этот процесс с целью регулирования психики, однако его односторонняя деятельность ведет к тому, что нарушается механизм саморегулирования, изначально свойственный ей.

Такое положение характерно для современного западноевропейского человека, ориентированного на приспособление к окружающему миру или на трансформацию его, но утратившего способность к саморегулированию и не понимающего, что бессознательное, как и сознание, обладает регулирующими свойствами.

Чтобы вернуться к саморегулированию психики, необходимо выявить личностные и коллективные содержания собственного бессознательного. По мере выявления и раскрытия этих содержаний открываются возможности для оживления и активизации потенциально свойственной психике трансцендентной функции, ведущей к совмещению сознательных и бессознательных тенденций.

В связи с этим Юнг подчеркивал следующий момент:

«Естественный процесс объединения противоположностей стал для меня моделью и основой метода, который по существу состоит в следующем: что по природе происходит бессознательно и спонтанно, намеренно вызываем наружу и интегрируем в сознание и его восприятие. У многих больных беда заключается именно в том, что у них отсутствуют средства и пути к духовному овладению происходящими в них процессами. Здесь требуется врачебное вмешательство в виде особого метода лечения».

По мнению Юнга, трансцендентная функция становится действенной тогда, когда понимание смысла бессознательных содержаний и творческое, эстетическое оформление выявленного материала дополняют друг друга.

Если на первой стадии пробуждения и активизации трансцендентной функции ведущую роль играет бессознательное, то на второй стадии ее развертывания как полноценного и интегрального события существенная роль отводится сознанию. В конечном счете соединение содержимого бессознательного с содержимым сознания предполагает не преобладание последнего над первым, а конструктивное сотрудничество между ними. Ведущая роль сознания становится не возвышением над бессознательным, а проявлением доверия к бессознательному. В этом и состоит позитивная миссия трансцендентной функции.

Юнг исходил из того, что трансцендентная функция действует не бесцельно, а затрагивает сущностное ядро человека и ведет к развертыванию его жизненных сил. Эту функцию можно рассматривать как чисто природный процесс, протекающий спонтанно и даже вопреки противодействиям человека. Смысл и цель данного процесса состоят в реализации личности во всех ее аспектах. Трансцендентная функция ведет к восстановлению и развертыванию изначальной целостности, которая потенциально свойственна каждому человеку.

Характерный для современного человека конфликт между сознанием и бессознательным порождает внутреннее напряжение, энергетический потенциал которого способен привести к созиданию нового. Попытки устранить данный конфликт путем разведения между собой сознания и бессознательного оказываются творчески бесплодными.

Напротив, движение от напряжения между противоположностями к последующему примирению и интеграции их в некую целостность ведет к обновлению личности. В этом отношении трансцендентная функция способствует осуществлению процесса индивидуации.

Юнг соотносил трансцендентную функцию с изменениями в психике, достигаемыми посредством разбирательства с бессознательным. При этом он подчеркивал, что эта способность человеческой души к превращениям являлась важным предметом позднесредневековой алхимической философии.

Помимо прикладных начал точной химии в алхимической философии была духовная сторона, которая может быть рассмотрена в качестве предварительных стадий современной психологии.

«Ее тайна – наличие трансцендентной функции, метаморфозы личности посредством смешения и связывания благородных и неблагородных составных частей, дифференцированной и неполноценной функций, сознания и бессознательного».

Так с признанием трансцендентной функции Юнг попытался не только связать воедино процессы индивидуации и становления Самости, но и навести мосты между прошлым, выступающим в форме алхимического духовного движения, и настоящим, представленным аналитической психологией.

Что касается клинической практики, то Юнг исходил из возможности пробуждения и активизации трансцендентной функции в процессе терапии. Более того, он считал, что на практике соответствующим образом подготовленный аналитик является для пациента своего рода трансцендентной функцией, то есть оказывает ему помощь в сведении бессознательного и сознания вместе с целью обретения им новой установки.

При наличии необходимых предпосылок трансцендентная функция становится ценным дополнением к психотерапевтическому лечению. Более того, она дает пациенту возможность оказать помощь аналитику и избавиться от зависимости к нему, которая возникает в процессе анализа. Речь идет, по выражению Юнга, о возможности пациента самому добиться своего освобождения и самому отыскать в себе отвагу для интеграции содержаний бессознательного и сознания.

Мана-личность

Индивидуация предполагает раскрытие содержаний Персоны, Тени, Анимы (Анимуса), их проработку и выход на уровень осознания человеком самого себя как погруженного в бессознательное. В результате этого перечисленные фигуры начинают утрачивать свою власть над человеком, а его сознательное Я извлекается из погруженности в коллективное бессознательное.

Казалось бы, индивидуация достигла своего завершения, поскольку теперь открыт путь к Самости. Однако, как замечал Юнг, на этой ступени завершения индивидуации появляется новое препятствие, связанное с тем, что преодолевшее силу Персоны, Тени и Анимы (Анимуса) сознательное Я само восходит на вершину власти и наделяет себя всесильными полномочиями. Полагая, что ему удалось окончательно преодолеть бессознательное, Я начинает возвышаться над ним, что ведет к порождению заблуждения относительно своего реального всесилия, богоподобия. В действительности же имеет место идентификация Я с тем, что Юнг назвал архетипом мана-личности, олицетворяющим собой сверхъестественную энергию и колдовскую силу.

Понятие мана-личности восходит к меланезийскому слову «мана», обозначающему колдовские качества, таинственные и магические силы природы.

«Она [мана-личность – В. Л.] соответствует доминанте коллективного бессознательного, архетипу, который посредством соответствующего опыта сложился в человеческой психике за немыслимо долгое время».

На, казалось бы, завершающем процессе индивидуации сознательное Я становится мана-личностью, не понимая того, что оно опять попадает под власть коллективного бессознательного с его архетипическими образами победившего героя, колдуна, мага, властелина, совершенного мудреца, сверхчеловека, посланника Бога.

Такое становление Я мана-личностью опасно, поскольку человек может следовать двум тенденциям, одинаково угрожающим его самостановлению как целостного существа: он или надевает на себя новую маску и начинает упиваться своей мнимой властью над бессознательным, что в конечном счете приводит к инфляции духа; или конкретизирует ману-личность в качестве внечеловеческого божества, абсолютного Бога, тем самым превращая себя в игрушку каких-то высших сил.

Опираясь на клинический опыт, Юнг констатирует следующее:

«Я не наблюдал еще ни одного более или менее далеко зашедшего в своем развитии случая этого рода, где не имела бы место по крайней мере мимолетная идентификация с архетипом мана-личности».

Поэтому необходимо сделать следующий шаг на пути индивидуации, связанный с растворением мана-личности через осознание ее содержаний. Для мужчины осознание содержаний мана-личности означает окончательное освобождение от отца, для женщины – от матери. Тем самым открывается путь к ощущению собственной индивидуальности.

Человеку необходимо вернуться к самому себе, к тому сосредоточению, которое воплощает в себе родство с животным и богами.

«Так растворение мана-личности через осознание ее содержаний естественным образом ведет нас назад, к нам самим как сущему и живому Нечто, что зажато меж двух систем мира и их смутно угадываемых, но тем более живо ощущаемых сил».

Это Нечто, сосредоточение Юнг называет Самостью.

В его представлении результатом процесса индивидуации становится образование нового центра сосредоточения личности. Центром целостной личности оказывается уже не сознательное Я, а точка нового равновесия между сознанием и бессознательностью. Новая «центровка целокупной личности» имеет теперь более прочную опору, чем раньше, когда в центре личности стояло Я.

Речь идет не о смене Я Самостью, а о возникновении нового центра личности, в котором сознательное Я и бессознательность взаимно дополняют друг друга, образуя своеобразную целостность и тотальность, олицетворением чего как раз и является Самость. Цель индивидуации состоит в том, чтобы достигнуть такого положения, при котором Я не противостоит и не подчиняется Самости, а становится приверженным ему.

Переживание и реализация Самости – это жизненное событие, вызывающее фундаментальное переустройство личности. Процесс, ведущий к такому переживанию, является индивидуацией и в этом смысле он совпадает с конечной целью индийской йоги. Поэтому, как полагал Юнг, для понимания Самости и индивидуации неплохо было бы иметь представления об индийской мудрости. Изучение классической йоги способствует психологическому освоению внутреннего мира человека.

Но имеется и аналогичная йоге западная мудрость, которая, к сожалению, менее доступна для непосвященных в ее тайны. Речь идет об алхимии, в которой, по выражению Юнга, покоится спрятанная западная созерцающая йога.

Для практикующего аналитика она имеет преимущество перед индийской йогой в том, что идеи алхимии выражены в богатой символике, являющейся однотипной с символикой, обнаруживаемой при работе с пациентами. Поэтому знание алхимии оказывается весьма полезным для понимания символики процесса индивидуации. Ведь то, что в аналитической психологии обозначается в качестве Самости, в алхимии описывается с точки зрения единого, неделимого, но в то же время всеобщего.

Активное воображение

Активное воображение – один из способов выявления бессознательного, используемая при аналитической терапии техника работы с ним, представляющие собой метод интроспекции, наблюдение над развертыванием внутренних образов.

В явном виде данный метод и данная техника были предложены Юнгом в 1916 году, хотя первоначальные представления об активном воображении содержались в его ранних работах, относящихся к тому периоду времени, когда он впервые соприкоснулся с психоаналитическими идеями, но еще не был лично знаком с основателем психоанализа. Однако в качестве соответствующего метода и техники работы с бессознательным выдвижение активного воображения на передний план было связано с последующим переосмыслением некоторых идей и методов, предложенных Фрейдом и составлявших основу классического психоанализа.

В этом отношении метод активного воображения являлся своеобразной корректировкой фрейдовского метода свободных ассоциаций. Не случайно, говоря о технике использования активного воображения в аналитическом процессе, Юнг замечал, что «она многим обязана фрейдовскому методу свободных ассоциаций» и что он рассматривает ее «как прямое продолжение этого метода».

Активное воображение напоминает собой фантазирование. Однако Юнг использовал термин «воображение», а не «фантазия», тем самым подчеркивая значение не мимолетнего впечатления, а целенаправленного творчества. Если фантазия является собственной выдумкой, то активное воображение вызывает к жизни типичные образы и символические события, функционирующие и развертывающиеся в соответствии с собственной логикой.

Это не означает, что Юнг недооценивал роль фантазирования вообще. Напротив, он неоднократно подчеркивал, что, с одной стороны, у человека могут существовать разнообразные неудовлетворительные фантазии, бесплодная природа которых обнаруживается при работе с пациентами, с другой стороны, фантазия может быть рассмотрена как материнская творческая сила человеческого духа. Вместе с тем в терапевтическом плане ставка делалась на творческую деятельность силы воображения, способной вырвать человека из оков обыденных представлений.

Согласно Юнгу, метод активного воображения сводится к необходимости концентрации на каком-то начальном пункте, будь то спонтанное визуальное наблюдение, фрагмент сновидения, сюжет художественного произведения или какое-либо впечатление.

Сосредоточение на чем-то способствует порождению различных образов. Внутренняя работа бессознательного приводит к тому, что эти образы оформляются в связанные между собой события и сюжеты. Вызванный к жизни материал продуцируется в сознательные формы и вызывает потребность в чувственном или зрительном воплощении.

Потребность воплощения вызванного активным воображением материала в понятную для человека форму может быть реализована посредством рисунка, чертежа, пластического выражения, лепки, танца, игры. Благодаря объективированию надиндивидуальных образов человек лучше понимает их смысл и ему становятся доступными ценности, которыми богат его архетипический материал. Проделанная человеком работа оказывает на него такое воздействие, благодаря которому вызываются изменения его позиции по отношению к себе, другим людям и миру в целом.

Представления о специфике и технике активного воображения были почерпнуты Юнгом из раннего детства, хотя в то время он не мог, разумеется, предположить, что его личный опыт станет основой нового метода.

Так, в детстве по выходным дням Юнг посещал тетушку, жившую в доме, в котором было много цветных гравюр. На одной из них был изображен портрет деда Юнга по материнской линии. На картине дед был вроде бы епископом и при всех своих регалиях находился на террасе своего дома.

Маленький мальчик усаживался на стул и смотрел на эту картину. Он видел перила, спускающиеся с террасы ступеньки и тропинку, ведущую к собору. Юнг всматривался в картину до тех пор, пока дед не начинал спускаться с террасы. Хотя тетушка говорила ему, что дедушка никуда не идет, он по-прежнему стоит на своем месте, тем не менее маленький Юнг был убежден, что видел, как его дед спускался вниз.

Позднее, когда Юнг стал использовать в своей практике метод активного воображения, он сослался на данный эпизод детства:

«Точно так же, если вы концентрируетесь на мысленной картине, то она начинает двигаться: образ обогащается деталями, т. е. картина движется и развивается. Естественно, всякий раз вы не верите в это, вам приходит в голову, что это лишь ваша собственная выдумка. Но вы должны преодолеть это сомнение, ибо оно ошибочно. Нашим сознательным разумом мы можем достичь действительно совсем немного… Мы полностью зависим от великодушного содействия со стороны нашего бессознательного… И вот когда мы сосредоточиваемся на внутренней картине и не мешаем событиям идти своим чередом, наше бессознательное оказывается в состоянии породить серию образов, складывающихся в целую историю».

Идея активного воображения не в последнюю очередь была обусловлена и знакомством Юнга с художественной литературой. В этом отношении обращает на себя внимание его апелляция к немецкому поэту Гёте, который сообщал о себе, что когда он однажды сидел и воображал себе живой цветок, то видел, как тот самостоятельно изменяется и как возникают все новые комбинации зрительного образа. В работе «К психологии и патологии так называемых оккультных феноменов»(1902) Юнг не только сослался на этот пример, но и привел высказывание Гёте, иллюстрирующее, по сути дела, суть активного воображения. В своем высказывании немецкий поэт говорил буквально следующее:

«У меня был дар: когда я закрывал глаза и, поникнув головой, мысленно вызывал в органах зрения образ цветка, то он ни на одно мгновение не застывал в своем первоначальном облике, но раскрывался, и из глубины его распускались новые и новые цветы, сложенные из цветных и из зеленых лепестков: эти цветы никогда не были природными, но всегда фантастическими; правильностью они напоминали розетки скульптуры».

Так детская игра мальчика в оживление дедушки и сообщение Гёте о своем фантастическом даре способствовали тому, что Юнг пришел к методу активного воображения, который использовался им в своей терапевтической деятельности.

Суть этого метода сводится к тому, что при работе с пациентом аналитик побуждает его к проявлению творческого воображения. При этом достигается определенный эффект, состоящий в возникновении такого душевного состояния, при котором пациент начинает экспериментировать со своей сущностью.

Это душевное состояние характеризуется текучестью, изменением и новым становлением, не предполагающим наличие чего-то заданного, раз и навсегда фиксированного, окаменевшего. Происходит своеобразное погружение в глубины бессознательного, когда за его личными содержаниями начинают просматриваться ранее неизвестные пациенту надиндивидуальные содержания.

Рисунки пациентов

Для пробуждения творческого воображения аналитик может предложить пациенту выразить в приемлемой и понятной ему форме то, что он увидел во сне или в своей фантазии. В этом случае пациент может начать рисовать, чертить, вытанцовывать свои бессознательные фигуры, оформлять свои образы пластически, а женщины – иногда вязать и ткать.

Подобный прием особенно уместен в тех случаях, когда сновидения или фантазии пациента насыщены различными сюжетными линиями, картинами, рисунками, а подчас напоминают собой сериалы кинофильмов. И хотя изображать внутренние видения намного сложнее, чем просто копировать внешние предметы, тем не менее некоторые пациенты не только пытаются это сделать, но и создают такие рисунки, которые приносят им удовлетворение.

В своей терапевтической деятельности Юнг нередко просил пациентов выразить их материал активного воображения в форме рисунков. Он считал, что подобные рисунки выражают реальное психологическое состояние индивида и их можно использовать в целях установления диагноза заболевания.

Так, на основании рисунка можно установить, имеется ли у пациента склонность к шизофрении или он просто невротик. Когда шизофреник изображает свои видения и рисует картину, то чаще всего в ней находит отражение шизофренический раскол, имеющий место в его собственной психике.

Юнг заметил, что рисунки пациентов несут в себе огромное количество архетипического материала. Эти рисунки можно сопоставлять с живописью предшествующих эпох и с символизмом, находящим отражение в разнообразных культурах. Осуществление сравнительной работы дает ценную информацию о структуре бессознательного.

Пациенту следует указывать на необходимые параллели между его собственными видениями, рисунками и историческим материалом архетипического характера. В этом случае для него будут более понятными архетипические образы, истинное значение которых он сможет постигнуть на основе рассмотрения типичных, повторяющихся в разных культурах и у разных людей способов выражения объективных фактов.

Путем объективирования своих надиндивидуальных образов он придет к пониманию того, какой богатый архетипический материал содержится в нем самом и какими ценностями он может руководствоваться в своей жизни. Кроме того, находящая воплощение в конкретных рисунках осуществляемая им работа способна оказать на пациента такое воздействие, которое может вызвать изменение его жизненной позиции и пробудить желание к творческому самостановлению.

Объективированная форма завораживает того, кто к ней прибегает. Архетипы вообще завораживают сознание человека. Но в случае их объективации предотвращается угроза того, что архетипы затопят сознание. Тем самым открывается доступ к их позитивному воздействию на человека. Получается своего рода магический эффект, заключающийся в конструктивном воздействии образов на того, кто их объективирует в понятной для восприятия форме, в частности в форме рисунка.

Так происходит расширение и изменение бессознательного, которое раньше представлялось чем-то неизвестным, ускользающим от его предметного схватывания. Поэтому необходимо, как полагал Юнг, предоставить бессознательному руководство и дать ему возможность самому стать сознательным содержанием в форме разнообразных творческий фантазий.

При работе с пациентами Юнг придерживался установки, в соответствии с которой рисунки чрезвычайно важны для них, их необходимо возвращать им, а копии оставлять у себя, чтобы иметь возможность размышлять над ними. При этом он подчеркивал то воздействие, которое подобные рисунки оказывают на пациента.

«Суггестивное воздействие рисунка влияет на психологическую систему пациента и вызывает эффект, аналогичный тому, что сам пациент вкладывает в свой рисунок. В этом причина поклонения идолам, магического использования сакральных образов, икон. Их магия заразительна, и они исцеляют нас, но лишь при условии, что мы отдадимся им».

Некоторым пациентам удается создать такие произведения, которые по своему художественному воплощению не хуже тех, что порой можно увидеть на выставках профессиональных художников. Однако Юнг не рассматривал их с точки зрения какой-либо цены, соизмеряемой с масштабом ценностей подлинного искусства. Напротив, он считал, что рисунки пациентов не имеют подобной ценности и если бы кто-нибудь из них возомнил себя художником, то тем самым он лишил бы себя терапевтического эффекта.

Активное воображение в аналитическом процессе и реализация его в форме рисунков вовсе не предназначены для искусства как такового. Речь идет о живительном воздействии на пациента его творческих потенций, что является значительно большим, чем просто искусство. Пациент старается перевести невысказанное в наглядную форму и тем самым по-своему реализует смысл индивидуальной жизни, которому раньше не придавал значение или о существовании которого вообще ничего не знал.

Разумеется, нельзя с упорством догматика предлагать каждому пациенту непременно изображать в рисунке свое состояние. Юнг считал, что при работе с пациентами необходимо быть весьма осторожным, и поэтому не сводил свою терапию исключительно к рисованию.

«Кое-кто утверждает: “У доктора Юнга лечение сводится к тому, что его пациенты рисуют”, точно также, как когда-то говорили, он, мол, всех делит на интровертов и экстравертов и всем твердит: “Вам следует жить так-то и так-то, потому что вы принадлежите к такому-то типу”. Это, естественно, не лечение. Каждый пациент является для врача новой проблемой, и он будет излечен от своего невроза лишь в том случае, если вы поможете ему найти его индивидуальный способ разрешения его конфликтов».

Юнг исходил из того, что метод активного воображения может быть продуктивным на завершающих этапах аналитической терапии, когда объективация образов оказывается способной занимать место сновидений. Вызванные активным воображением образы как бы предвосхищают сны, и материал сновидений иссякает. Сознание устанавливает связь с бессознательным, и получаемый в процессе анализа материал находит свое выражение в творческой форме, оказывается более содержательным, чем в сновидениях.

Нередко сами пациенты испытывают потребность в эмоциональном или зрительном воплощении данного материала. На вербальном уровне это может вылиться в воображаемый разговор с другим человеком или персонажем, всплывшим из недр бессознательного. На невербальном уровне – в живописи, скульптуре, танце. Могут быть и иные способы выражения в форме письма, изложения на бумаге рассказа, стихотворения.

Побуждение пациента выражать свое настроение, свои переживания, то есть самого себя, осуществляется с целью активизации его внутреннего мира. Прежнее состояние пассивности уже не довлеет над ним, и он переходит к активности. То, что явилось к нему пассивно, переводится в активную форму и становится делом собственных рук или телодвижений.

В психологическом плане несомненна разница между многочасовыми, подчас беспредметными разговорами с аналитиком и конкретной деятельностью, связанной с живописью, скульптурой, пластикой, прозой или поэзией, ради самовыражения, не рассчитанного на социальное признание.

Кроме того, материальное изображение различных образов вынуждает пациента прибегать к длительному рассмотрению их во всех деталях, благодаря чему они начинают оказывать на него свое воздействие. Простая фантазия оказывается связанной с реальностью, творческое воображение – с самореализацией внутреннего потенциала. Для пациента открывается доступ к независимости, намечается путь к обретению психологической зрелости.

«Теперь он больше не зависит от собственных фантазий и от знаний своего врача, но, так сказать, рисуя самого себя, становится способен самого себя и формировать. Ведь то, что он рисует, – это действующие фантазии, это то, что в нем действует. А то, что в нем действует, есть он сам, но уже не в смысле прежнего недоразумения, когда он принимал личное “Я” за свою Самость, а в новом, ранее чуждом для него смысле, где его “Я” выступает в качестве объекта для действующих в нем сил. В бесчисленных образах он старается исчерпывающе отобразить действующее в нем, чтобы в итоге обнаружить нечто вечно неизвестное и чуждое – глубочайшие основы нашей души».

Разумеется, сама по себе изобразительная деятельность недостаточна для обретения пациентом Самости. Помимо нее необходимо эмоциональное и интеллектуальное постижение образов, благодаря чему достигается не только их реальное постижение, но и моральная интеграция сознанием.

К этому следует добавить, что без синтетического толкования архетипических образов аналитиком пациенту не просто постичь суть присущей ему трансцендентной функции и отдаться целиком процессу индивидуации.

Однако изобразительная деятельность, несомненно, способствует развертыванию творческого воображения в направлении достижения человеком цели индивидуации. Во всяком случае метод и техника активного воображения являются, по мнению Юнга, наиболее эффективным способом выведения на поверхность скрытых в глубине коллективного бессознательного содержаний, которые, будучи задействованными и активированными, могут попасть в поле сознания человека.

Не детская игрушка

Прибегая к активному воображению, напоминающему своего рода медитацию, Юнг предупреждал в то же время, что этот метод подходит далеко не для всех пациентов.

«Естественно, я не всегда прибегаю к активному воображению как некой панацее; должны быть определенные показания, свидетельствующие о том, что этот метод подходит для данного индивида; есть множество пациентов, по отношению к которым его применение будет ошибкой».

Дело в том, что само по себе активное воображение может породить такой обильный бессознательный материал, с которым пациент не в силах справиться, в результате чего он не только не сможет разобраться в вызванных к жизни образах, но и растворится в них, окажется под их властью, будет испытывать беспокойство, что чревато обострением психического состояния.

Негативный момент состоит и в том, что вместо подлинного понимания бессознательных образов возможно соскальзывание пациента в пропасть его собственных глубинных комплексов. Кроме того, содержимое бессознательного может вызвать у пациента лишь эстетический интерес, в результате которого больной окажется в тисках всепоглощающей фантасмагории.

И наконец, активное воображение может способствовать освобождению присущего содержанию сильного энергетического заряда, который в определенных обстоятельствах способен подавить разум и овладеть личностью.

Юнг предупреждал, что поскольку метод активного воображения является эффективным способом выведения на поверхность того содержания бессознательного, которое, как правило, спонтанно врывается в сознание, то его использование связано с определенным риском. Этот метод особенно опасен для больных с латентной формой психоза и шизофрении.

«Но так как аналитическая техника активизирует бессознательное и заставляет его проявляться, то она в таких случаях разрушает благоприятную компенсацию, и бессознательное прорывается наружу в форме уже не поддающихся сдерживанию фантазий и следующих за ними состояний возбуждения, которые при определенных обстоятельствах прямо ведут к душевному заболеванию или могут еще раньше при случае побудить к самоубийству. Эти латентные психозы, к сожалению, не так уж редки».

Будучи освобожденным с помощью активного воображения, энергетический заряд дает толчок к возникновению такого состояния, которое трудно не спутать с шизофренией.

«Вот поэтому метод активного воображения – это не детская игрушка. При изначальной недооценке бессознательного риск становится еще больше».

Следовательно, при использовании метода активного воображения требуется строгий контроль со стороны опытного аналитика. Поэтому практическое использование этого метода предполагает такую искусную работу аналитика, в процессе которой постоянно оказывается помощь пациенту по освоению им бессознательных образов.

Пациенту следует подсказывать параллели, имеющие место между его бессознательным материалом и элементами символизма, восходящими к Средневековью, древним культурам, поскольку, как замечал Юнг, больной может уяснить истинное значение архетипичных образов в качестве повторяющихся в истории человечества объективных фактов и процессов психики, а не сомнительных субъективных переживаний вне всякой связи с внешним миром. Смысл и значение этих образов проявляются лишь в процессе их интеграции в личность, духовную целостность, то есть тогда, когда человек не только задумывается над тем, что они собой представляют, но и вбирает в себя их нравственные требования.

Самовоспитание воспитателя

Говоря о специфике аналитической психологии, Юнг выделил четыре ее ступени.

Первая ступень – признание, соответствующее исповеди и связанное с такими формами сокрытия у человека, как наличие у него личной тайны и сдерживание им проявления своих аффектов. На тайну и сдержанность человек реагирует, как правило, болезнью, и требуется некое признание, чтобы произошел катарсис, то есть очищение от всего сокрытого. Благодаря признанию, предполагающему констатацию сущности дела не только умом, но и сердцем, человек освобождается от тяжести морального изгнания. Эта ступень психотерапии соответствует катартическому методу, предложенному венским врачом Й. Брейером.

Вторая ступень – разъяснение, которое становится необходимым в терапевтическом процессе, когда простое признание не дает должного эффекта или возникает тесная связь с врачом (перенос) и со своим собственным бессознательным. В этом случае требуется разъяснение со стороны врача, понимающего работу бессознательного, что соответствует методу толкования. Подобная ступень терапии находит свое отражение в классическом психоанализе Фрейда.

Третья ступень – воспитание, необходимое для тех пациентов, для которых простое понимание, обладающее побудительной силой для многих чувствительных в моральном отношении натур, оказывается недостаточным. Метод разъяснения рассчитан на чувствительных людей, которые благодаря пониманию могут самостоятельно сделать нравственные выводы. Но некоторые пациенты оказываются таковыми, что после разъяснения они остаются понятливыми, но все же неприспособленными людьми. Поэтому, не ожидая слишком многого от одного понимания, важно также признать необходимость социального воспитания. Этому соответствует терапия Адлера, использующая все воспитательные средства, необходимые для того, чтобы сделать человека нормально приспособленным к жизни.

Юнг считает, что для одних пациентов достаточно катарсиса, для других необходимо разъяснение, а для третьих требуется воспитание. Причем, в отличие от традиционного понимания воспитания, как ломки человека, исходя из принятых критериев здоровья, он использует аналогию с искусством садовода.

На первый взгляд может показаться, что речь идет о придании формы дереву, которое следует обрезать, исходя из собственных представлений садовода, то есть воспитывать, формировать пациента если не по образу и подобию аналитика, то во всяком случае по его усмотрению. Однако это совершенно не так.

У Юнга речь идет о другом, а именно о том, чтобы при поддержке аналитика создать такие внутренние ориентиры для творческого роста пациента, которых бы он придерживался сам, если бы ранее у него были нормальные условия для естественного развития.

В ту пору, когда Юнг еще не разошелся с Фрейдом, он пояснял, что психоанализ нельзя назвать воспитательным методом, если под воспитанием понимать приемы, которым подстригают деревья и придают им искусственную форму. Более адекватное понимание воспитания состоит в признании наилучшим того метода, благодаря которому дереву предоставляется возможность наиболее полно осуществить заложенные в нем природой условия роста.

Все три ступени терапевтического процесса входят в остов аналитической психологии Юнга, поскольку каждая из них вносит свой вклад в лечение пациентов.

«Катарсис, в основе которого лежит излияние души, позволяет некоторым людям думать: теперь это здесь, все проистекает из этого, все известно, весь страх позади, все слезы пролиты, теперь все должно быть лучше. Разъяснение говорит столь же убедительно: теперь мы знаем, откуда взялся невроз, самые ранние воспоминания раскопаны, последние корни найдены, а перенос был не чем иным, как чувственной фантазией рая детства или возвратом в семейный роман; путь к безиллюзионной жизни, то есть к нормальному существованию, открыт. И наконец, воспитание указывает на то, что криво выросшее дерево не вытянется в прямое благодаря признанию и разъяснению, а только благодаря искусству садовода может быть подведено под нормальную шпалеру. Теперь только достигнуто нормальное приспособление».

Однако этим не ограничивается аналитическая психология Юнга, включающая в себя еще одну, четвертую ступень, названную им преобразованием. Она восполняет пробел, оставленный предыдущими ступенями, и касается самого врача, который должен быть таким, каким хочет сделать другого человека. Речь идет о выдвинутом Юнгом и поддержанном Фрейдом требовании к врачу – подвергнуть анализу самого себя, то есть о логическом шаге от воспитания к самовоспитанию.

Фактически выдвигается требование изменения самого врача, самовоспитания воспитателя, поскольку на передний план психотерапии выдвигается личность врача в качестве лечебного фактора или его противоположности.

То, что ранее было медицинским методом лечения, становится теперь методом самовоспитания. Решающее значение, с точки зрения Юнга, имеет уже не диплом врача, а его человеческие качества. Тем самым аналитическая психология разрывает оковы, державшие ее исключительно в консультационной комнате врача.

«Мне кажется, что познания и опыт аналитической психологии могли бы по меньшей мере служить основой для этого, поскольку там, где врачебная психология изначально берет в качестве предмета исследования самого врача, она мгновенно перестает быть простым методом лечения больного. Она теперь имеет дело со здоровыми или по крайней мере с теми, кто предъявляет претензии на душевное здоровье, а также с теми, у кого есть недуг, который их мучает».

Словом, аналитическая психология претендует, согласно Юнгу, на то, чтобы стать общим достоянием терапевтов в еще большей степени, чем предыдущие ступени, будь то признание, катарсис (Брейер), разъяснение, толкование (Фрейд) или воспитание (Адлер), каждая из которых сама по себе ценна и содержит в себе определенную истину.

Сновидение – это театр

Самовоспитание предполагает самопознание. Чтобы лучше разобраться в своих переживаниях, комплексах, мотивах поведения, человек должен познакомиться со своим собственным бессознательным. Но бессознательное на то и является бессознательным, что его процессы не осознаются человеком напрямую. Однако с ними можно познакомиться через анализ сновидений, где бессознательное проявляется в различных образных картинах и сюжетах.

Обращая внимание на свои сновидения, приобретая опыт их интерпретации и понимания, человек тем самым имеет возможность выявить то, что скрыто от его сознания, но что в той или иной форме находит свое отражение в его сновидческой жизни.

Однажды при очередной встрече в обществе с человеком, имевшим университетское образование и скептически относящимся к «снотолковательству», Юнг оказался в ситуации, когда тот, смеясь, поинтересовался, занимается ли психолог по-прежнему толкованием снов. Юнг ответил ему, что у того, очевидно, превратное представление о природе сновидений. Тогда его собеседник сказал, что накануне ему приснилось одно сновидение, и предложил Юнгу истолковать его.

Мужчина рассказал, что во сне он был на прогулке в горах. Перед ним была высокая крутая гора, на которую он хотел забраться. Вначале восхождение было трудным, но потом стало легче, и он стал подниматься все в более быстром темпе, чтобы вскоре достичь вершины горы. По мере восхождения на вершину он стал впадать в своего рода экстаз и, достигнув вершины горы, почувствовал, что потерял ощущение своего веса. Перешагнув через вершину горы, он ступил в пустоту. И в этот момент он проснулся.

Зная, что его знакомый был увлеченным альпинистом, Юнг попросил его рассказать о предшествующих восхождениях на горы. Тот поведал, что особенно любит ходить в горы один, без проводника, что его влекут трудности и опасности, которых он не боится, ибо смерть в горах представляется ему прекрасной. За сознательным поиском опасностей Юнг усмотрел возможные бессознательные мотивы самоубийства и сказал мужчине, что, имея семью, в его положении не следовало бы подвергать себя излишнему риску. Мужчина ответил, что он никому не позволит лишать себя горных прогулок и что семейная жизнь не стоит свеч.

На вопрос собеседника, что же психолог может сказать о сновидении, Юнг изложил ему свое мнение, которое сводилось к тому, что мужчина ищет себе смерти в горах и что при подобной установке может действительно погибнуть. В ответ на это собеседник рассмеялся и сказал, что все это чепуха, поскольку именно в горах он расслабляется и отдыхает. Юнг попытался разъяснить собеседнику всю серьезность его положения и порекомендовал ему воздержаться от горных прогулок, но тот попросту отмахнулся, посчитав юнговское толкование его сновидения не имеющим никакого смысла.

Полгода спустя Юнг узнал о гибели этого человека. Оказывается, при спуске с одной чрезвычайно опасной вершины, альпинист буквально шагнул в пустоту и упал на стоящего под ним горного проводника. Оба разбились насмерть.

Касаясь данного случая, Юнг не только подчеркнул важность понимания смысла сновидения, но и показал то, какой может быть функция сновидения.

«Оно отображает некоторые жизненно важные коренные наклонности личности – или такие, которые имеют значение на всем протяжении жизни, или такие, которые особенно важны в настоящий момент. Сновидение объективно констатирует все это, не обращая внимания на сознательные желания и убеждения человека».

Уделяя значительное внимание как своим собственным сновидениям, так и сновидениям пациентов, Юнг разделял точку зрения Фрейда, согласно которой сновидения являются «королевской дорогой» к пониманию бессознательного. Более того, по его убеждению, главная заслуга основателя психоанализа состояла именно в открытии метода исследования бессознательного, в частности сновидений. По его собственному выражению, Фрейд был первым, кто предпринял мужественную попытку «отворить потайные двери сновидения».

«Открытие того, что сновидение имеет значение и что существует доступ к его пониманию, вероятно, самый значимый и самый что ни на есть ценный компонент фрейдовских изысканий».

Подобно Фрейду, Юнг уделял значительное внимание сновидениям и их толкованию. Однако в отличие от основоположника психоанализа, усматривавшего в сновидениях работу исключительно бессознательных механизмов, он учитывал компенсирующие отношения между бессознательным и сознанием, а также считал, что бессознательная прогрессивность и сознательная регрессивность образуют пару противоположностей, поддерживающих равновесие. Одновременно он говорил не только о компенсирующей функции сновидений, но и о том, что в сновидении может иметь место коррекция представлений.

Кроме того, Юнг усматривал в сновидении не только ключ к разгадке этиологии неврозов, но и диагностически полезный эффект, связанный с терапевтической подсказкой и неким прогнозом. При этом, как и Фрейду, ему была понятна необходимость осознания содержащегося в сновидении бессознательного материала. Не случайно он говорил об ассимиляции сознанием содержаний бессознательного. Однако под ассимиляцией он понимал не просто осознание бессознательного, а проникновение сознательных и бессознательных содержаний друг в друга.

Поэтому и содержание сновидений воспринималось Юнгом в качестве реальности, которую необходимо включать в сознательную установку. Если человек не делает этого, то он остается в плену односторонней сознательной установки, требующей бессознательной компенсации, являющейся эффективной только тогда, когда она взаимодействует с сознанием.

Фрейд ориентировался на каузальное (причинное) толкование сновидений, в то время как Юнг учитывал и финальный (целеполагающий) способ рассмотрения сновидений, считая, что все психическое требует двойного способа рассмотрения. В этом отношении он поддерживал Адлера и исходил из того, что, наряду с ориентированным в основном на прошлое вопросом «почему», не менее важным является также обращенный в будущее вопрос «для чего».

Подход, использующий сновидения только для выявления этиологического фактора, предполагающего поиск детских переживаний, оценивался Юнгом как предвзятый и игнорирующий значительную часть того, что может дать сновидение. По его мнению, чисто каузальная установка является не только ограниченной, но и не отвечающей сущности сновидения и природе невроза.

Фрейд полагал, что сновидение имеет редуцирующую функцию. Юнг признавал, наряду с этой функцией, также проспективную функцию сновидения, способствующую появлению в бессознательном некоего плана, символическое содержание которого является проектом для решения внутрипсихических конфликтов. Данная функция сновидения соотносима не с каким-либо пророчеством, а с предварительным комбинированием вероятностей. Она выходит за пределы терапевтического успеха в аналитической ситуации и имеет отношение к той цели человека, которая связана с индивидуацией, реализацией целостности личности. Это означает, что, с точки зрения Юнга, открывающиеся сознанию в сновидениях процессы воспринимались бы аналитиком как менее запутанные, если бы он знал о целях бессознательной тенденции.

Юнг не отрицал значение редуцирующей функции сновидения как таковой. Он лишь считал, что сновидения многофункциональны и поэтому при толковании их следует принимать во внимание их обращенность как в прошлое, так и в будущее, а также учитывать наличие различных функций. В связи с этим, наряду с редуктивными и проспективными сновидениями, он выделял реактивные сновидения, в которых детерминирующую роль играют различные травмы.

При каузально-редуктивном подходе сновидение разлагается на составные части, состоящие из воспоминаний, или на процессы, связанные с бессознательными влечениями человека. Такой подход приемлем по отношению к раскрытию содержаний личного бессознательного, но он оказывается бесперспективным, когда всплывают образы коллективного бессознательного. За анализом, разложением сновидения на составные части или процессы должен следовать синтез, поскольку в бессознательном имеются такие содержания, смысл которых раскрывается благодаря синтетическому воспроизведению образов.

Словом, если Фрейд прибегал к каузально-редуктивному методу толкования сновидений (и фантазий), то Юнг предложил использовать для их понимания синтетический, финальный или герменевтический метод. Речь шла об истолковании сновидений не на уровне объекта, как это имело место у Фрейда, а на уровне субъекта.

«Истолкование на уровне объекта аналитично; обо оно разлагает содержание сновидения на комплексы воспоминаний, которые соотносятся с внешними ситуациями. Истолкование на уровне субъекта, напротив, синтетично, так как оно отделяет лежащие в основе комплексы воспоминаний от внешних причин, понимая их как тенденции или моменты субъекта, и снова включает их в состав субъекта».

Новый метод работы со сновидениями и фантазиями был основан на том, что Юнг назвал амплификацией, то есть поиском параллелей, расширением образов бессознательного всеми сознательными средствами, включая активное воображение. Он исходил из того, что используемый в классическом психоанализе метод свободных ассоциаций предназначен для выявления комплексов человека. Но, как заявлял Юнг, его не интересовали комплексы пациентов. Он стремился понять, что сновидения пациентов могут сказать о комплексах, а не то, каковы они. На основании сновидений он хотел узнать, что делает с комплексами бессознательное и к чему пациент готовит себя. Поэтому вместо метода свободных ассоциаций Юнг предпочел говорить об амплификации как методе, заимствованном у филологов и основывающемся на поиске параллелей.

Этот метод состоял в том, что, если, например, приходится иметь дело с редким словом, с которым никогда не приходилось встречаться раньше, то в этом случае можно попытаться найти тексты со сходным пассажами, где встречается данное слово, затем использовать в новом тексте формулу, установленную при знакомстве с ранним текстом. Что касается обнаружения контекста, то Юнг предпочитал следовать принципу ассоциативного эксперимента, благодаря которому удавалось находить основания, связанные с появлением какого-то слова или образа.

Подобная логическая процедура, то есть амплификация, представлялась ему более целесообразной при работе со сновидениями, чем метод свободных ассоциаций. Однако в рамках аналитической психологии и терапии, где раскрытие личного и коллективного бессознательного предполагало рассмотрение сновидений, видений и фантазий пациентов, Юнгу приходилось апеллировать и к ассоциативному эксперименту, и к свободным ассоциациям, и к активному воображению.

Для Юнга сновидение – это театр, в котором сновидец является одновременно автором, режиссером, актером, суфлером, сценой, публикой, критиком. При этом он критически отнесся к представлению Фрейда о том, что сюжет или картина сновидения является не чем иным, как фасадом, за которым спрятаны скрытые мысли сновидения.

«То, что Фрейд называет “фасадом сновидения”, это его неясность, являющаяся в действительности лишь проекцией непонимания. То есть о фасаде мы говорим только потому, что не понимаем сон. Поэтому лучше сказать, что речь идет о чем-то вроде непонятного текста, у которого вообще нет фасада, мы просто не можем его прочитать. Тогда не стоит толковать скрытое за ним, сначала нужно попытаться его прочесть».

С точки зрения Юнга, картина сновидения и есть само сновидение. Ведь в реальной жизни фасад в большинстве домов не является иллюзией или обманчивым искажением. Он соответствует содержанию дома и представляет его. Аналогичным образом обстоит дело и со сновидением.

Поэтому, как считал Юнг, нет никаких оснований обвинять сновидение в каких-либо намеренно обманных маневрах. Оно является именно тем, чем и должно быть. Сновидение ничего не хочет и представляет лишь само себя, изображающее содержание. Оно ничего не утаивает, просто человек не понимает его языка.

«Природа хотя и бывает часто темной и непрозрачной, однако она никогда не бывает хитрой, подобно человеку. Поэтому мы должны принять, что сновидение есть именно то, чем оно должно быть, не больше и не меньше».

Юнг исходил из того, что в принципе сновидения выражают все то, что они имеют в виду. Другое дело, что сновидения выражают нечто такое, чего человек не понимает. Их неспособность быть более отчетливыми соответствует неспособности сознания понять или захотеть понять какой-либо спорный пункт.

«Сновидения – не преднамеренные, произвольные выдумки, а естественные феномены, которые есть не что иное, как то, что они изображают. Они не обманывают, они не лгут, они не передергивают и не затушевывают, но наивно возвещают то, что они есть и что они имеют в виду. Они раздражают и сбивают с толку лишь потому, что мы их не понимаем. Они не используют никаких трюков, чтобы что-то скрыть, но на свой лад говорят о том, что составляет их содержание, настолько отчетливо, насколько это возможно».

Фрейд рассматривал сновидения с точки зрения исполнения желаний человека, не получивших реализацию в его бодрственном состоянии. В более поздних своих работах он внес некоторую поправку, говоря о том, что сновидения – это попытка исполнения желаний.

Юнг пришел к мнению, согласно которому сновидение является «спонтанным самоизображением» актуального положения бессознательного, выраженного в символической форме. Такое представление о сновидении оставляет открытым вопрос о том, всегда ли в бессознательном содержании находит отражение исключительно исполнение желания, и наводит на мысль о компенсаторной функции сновидения.

Различия в понимании сновидений имели не только теоретическое, но и практическое значение, связанное с терапевтическим процессом. В частности, Фрейд не был сторонником того, чтобы пациенты записывали свои сновидения непосредственно после пробуждения. Подобную рекомендацию со стороны некоторых аналитиков он считал совершенно ненужным приемом для терапии, поскольку пациенты охотно записывают сновидения и тем самым мешают себе спать, а их большое воодушевление по поводу сновидений не приносит им пользы.

Иной позиции придерживался Юнг. Он считал, что самостоятельная работа пациентов со своими сновидениями является весьма полезной для осуществления аналитической терапии. Поэтому он не только поощрял подобную работу, но и после приобретения пациентами определенного навыка в процессе разбора сновидений на аналитических сессиях давал им своего рода «домашние задания». Пациенты должны были не только записывать свои сновидения, но самостоятельно анализировать их и приходить к аналитику с готовыми интерпретациями, которые обсуждались на аналитических сессиях.

Индивидуальный путь исцеления

Широко распространено мнение, что анализ – это определенный курс лечения, по прохождении которого человек выздоравливает.

Юнг не разделял подобного дилетантского понимания психоанализа, считая его явным заблуждением.

По его убеждению, не будучи панацеей, анализ является более или менее тщательным наведением порядка в психике человека.

«Психоанализ можно определить как приведение в порядок психологического состояния с помощью врача».

Не менее широко распространенным является также мнение, согласно которому психоанализ предназначен для освобождения человека от его комплексов, мешающих ему жить и загоняющих его в невроз или иные формы психического расстройства.

Несмотря на то что именно Юнг уже на ранних стадиях своей профессиональной деятельности уделил значительное внимание проблеме комплексов, тем не менее он не считал главной, тем более единственной задачей психоанализа устранение комплексов из жизни человека.

Согласно его представлениям, наличие комплексов само по себе еще ничего не говорит об ущербности человека. Как таковые комплексы имеются не только у больных, но и у здоровых людей и в этом нет ничего патологического. Поэтому терапевтическая задача анализа вовсе не сводится к тому, чтобы вообще устранить комплексы из жизни человека.

«Мы, психологи, путем длительного и болезненного опыта, хорошо усвоили, что, когда человека избавляют от его комплексов, он лишается своих лучших ресурсов. Ему можно помочь, лишь поставив в известность о них, для того чтобы начался внутренний конфликт. В этом случае комплекс становится фокусом жизни. Все, что исчезает из вашего психологического арсенала, способно принять личину враждебного соседа, который неизбежно вызовет ваш гнев и сделает агрессивным. Без сомнения, лучше знать, что ваш худший враг находится близко, прямо в вашем сердце».

Словом, в аналитической терапии речь идет не об избавлении пациента от его комплексов, а о выявлении их с целью знакомства с ними, для того чтобы, поняв их специфику и природу, а также возможность развития на их почве внутрипсихических конфликтов, научиться мыслить и действовать без соскальзывания в болезнь.

Основная задача аналитика заключается, по мнению Юнга, не в избавлении пациента от сиюминутных трудностей, а в подготовке его к успешному противостоянию возможным затруднениям в будущем.

Эффект, которого добивается аналитик, состоит в возникновении такого душевного состояния, в котором пациент начинает экспериментировать, выражать себя посредством кисти, карандаша или пера. Оформление фантазий пациента в материальные образы реальности осуществляется до тех пор, пока психические события не получают полную свободу, то есть пока он не достигнет умения давать возможность им совершаться спонтанно и произвольно.

Благодаря этому достигается новая установка, в соответствии с которой пациент приемлет для себя не только то, что диктуется его сознанием, но и то, что является иррациональным и непонятным. Последнее принимается им просто потому, что оно происходит. И если раньше он принимал только происходящее извне, то теперь оказывается способным к принятию совершающегося внутри и идущего изнутри, что прежде отбрасывалось или вытеснялось под влиянием сознания.

Таким образом происходит обогащение личности, осуществляется переход к психической зрелости, целостности и творческой независимости от своих комплексов и от врача.

Сказанное выше вовсе не означает, что аналитическая терапия ориентирована на то, чтобы осчастливить пациента и застраховать его от каких-либо возможных страданий. Целостность и полнота жизни требуют не отрешенности от внешнего мира, в котором пребывает человек, или от внутреннего мира, из которого он черпает свои творческие фантазии, а его включенности и в то, и в другое.

Подобная включенность, сопровождающаяся разрешением противоречий и возникновением новых проблем, предполагает ориентацию на самостановление и достижение равновесия между радостями и страданиями.

Поэтому важнейшей целью психотерапии становится не перевод пациента в какое-то недосягаемое счастливое состояние, а укрепление его духа и научение с философским терпением переносить страдания.

Для достижения данной цели психотерапевту нет необходимости придерживаться исключительно какой-то теории и использовать только те методы лечения, которые он усвоил в процессе своего предшествующего обучения. В этом случае, с одной стороны, начинают срабатывать механизмы автоматического действия, не учитывающие многообразия проявления психических процессов, а с другой – открывается простор для самообмана и обмана терапевта со стороны наиболее прозорливых пациентов.

«Психотерапевт должен знать, что, поскольку он верит в какую-то теорию и в какой-то определенный метод, некоторыми пациентами он определенно будет обведен вокруг пальца, и это произойдет с ним тогда, когда пациент достаточно ловок, чтобы подобрать себе безопасное укрытие за перлами теории и использовать этот метод для того, чтобы сделать укрытие невидимым».

Юнг считал, что врачу лучше снять с себя «доспехи методов и теорий». Ему лучше положиться лишь на то, что его личность стоит достаточно твердо, чтобы служить пациенту точкой отсчета и опоры. При этом не стоит обольщаться по поводу результатов лечения и думать, что деятельность врача должна быть направлена исключительно на излечение больного, невзирая ни на какие издержки, которые могут возникать в ходе терапии какого-то конкретного человека.

«Поскольку “исцеление” означает, что больной превращается в здорового, то излечение означает изменение. Там, где это возможно, т. е. где это не требует слишком больших жертв личности, – там можно терапевтически изменять больного. Но когда пациент видит, что излечение через изменение означало бы слишком большую индивидуальную жертву, врач может и должен отказаться от изменения и, следовательно, от желания излечить. Он должен либо отвергнуть лечение, либо обратиться к диалектическому способу действия».

С точки зрения Юнга, терапевт имеет дело с пациентом, как индивидуальностью, и поэтому он должен отказаться от всех своих предположений и техник и ограничиться чисто диалектическим способом действия, то есть позицией, избегающей любых методов.

Это означает, что терапевт становится не столько действующим субъектом, сколько свидетелем индивидуального процесса развития.

Это означает и то, что терапевт вступает во взаимодействие с пациентом не только как тот, кто спрашивает, но и как тот, кто отвечает.

В процессе терапии необходимо создавать такую атмосферу, чтобы пациент в своем сознательном отношении к врачу обладал надежной базой, а последний находился в тесном контакте с первым, что дает возможность быть достаточно информированным об актуальном состоянии пациента.

Словом, речь идет о диалектическом способе действия, как новейшей форме развития психотерапии, и его главном правиле. Это правило, как его формулирует Юнг, заключается в том, что, наряду с индивидуальностью врача, признается право на существование индивидуальности пациента, и поэтому его индивидуальное развитие рассматривается как верное, если оно само не исправляется. Особенно это относится к высоко образованным пациентам, имеющим ярко выраженную индивидуальность.

«Во всех таких случаях врач должен оставить открытым индивидуальный путь исцеления, и тогда исцеление не приведет к изменению личности, а совпадает с процессом индивидуации, т. е. пациент станет тем, кем он в сущности является. В худшем случае он даже смирится со своим неврозом, потому что понял смысл своей болезни».

Юнг считал, что в принципе пациент должен быть благодарен своим симптомам, потому что они, подобно барометру, показывают, где и когда человек отклонился от своего индивидуального пути или когда и где он оставил неосознанными важные составляющие его жизни.

Что касается диалектического способа действия терапевта, то он, в понимании Юнга, основывается на важном положении, согласно которому действенная терапия всегда индивидуальна. Следовательно, застывшее применение какой-то определенной теории или какого-то метода следует признать не только ограниченным, но и неверным.

Как подчеркивал Юнг, пути и средства лечения определяются преимущественно природой больного. Поэтому при лечении одного пациента он применял один метод, в то время как при лечении другого пациента – иной метод.

В одном случае эффективным оказывался метод Фрейда, основанный на признании сексуальной этиологии невроза, в другом – метод Адлера, принимающий во внимание волю к власти, в третьем – метод активного воображения, связанный с архетипами коллективного бессознательного.

Трупы и мертвецы

В раннем детстве Юнгу пришлось столкнуться с трупом. Ему было около четырех лет, когда рыбаки нашли труп и, не зная, что с ним делать, попросили разрешения у отца Юнга положить этот труп в прачечную до выяснения всех обстоятельств смерти неизвестного им человека. В отличие от своих деревенских сверстников, маленький Юнг захотел увидеть мертвое тело. Несмотря на запрет матери не выходить в сад, где находилась прачечная, мальчик, улучив момент, когда никого не было рядом, прибежал к притягивающему его месту. Вспоминая об этом случае, он писал:

«Как только мужчины уходят, я быстро проникаю в сад и бегу к прачечной. Но дверь заперта. Я обхожу вокруг дома, позади дома желоб, спускающийся по склону; и я вижу кровь и воду, вытекающие тонкой струйкой. Мне это кажется необыкновенно интересным».

В другой раз, когда однажды случилось наводнение, рухнули подпорки моста и в результате этого утонуло четырнадцать человек, маленький Юнг вновь соприкоснулся с трупами. После того как вода отступила, оказалось, что некоторые трупы застряли в песке. Юнг услышал разговор взрослых об этих трупах, и его невозможно было удержать на месте. Он побежал к месту происшествия и нашел тело человека в черном церковном одеянии.

Маленький Юнг был также свидетелем того, как закалывали свинью. Это зрелище настолько притягивало его, что, к ужасу своей матери, он остался смотреть на происходящее от начала до конца. Как впоследствии он сам вспоминал, подобные вещи необычайно привлекали его внимание.

В дальнейшем у Юнга проявлялся стойкий интерес к трупам и всему неживому. Часами в одиночестве он мог сидеть на камне и, погрузившись в метафизическую игру, размышлять о том, что думает камень о нем. В десять лет Юнг положил в пенал не только вырезанного им из линейки и раскрашенного черными чернилами человечка, но и гладкий черноватый камень из Рейна. Будучи взрослым, он вырезал из дерева два фигурки, а затем воспроизвел одну из них в увеличенном размере из камня, разместив ее в своем саду в Кюснахте.

В 1909 году Юнг встретился с Фрейдом в Бремене, откуда они должны были вместе отправиться на пароходе в США для чтения лекций в университете Кларка (штат Массачусетс). Интересуясь болотными трупами, он с упоением рассказывал Фрейду о гнилостной кислоте, содержащейся в болотах, растворяющей кости покойников и сохраняющей их кожу и волосы. Такие естественно мумифицированные трупы обнаруживались на торфяных разработках в различных частях Голландии, Дании, Швеции.

Фрейд не понимал интереса Юнга к болотным трупам. Разговоры швейцарца на эту тему были настолько неприятны ему, что однажды, когда Юнг вновь заговорил о сохранившихся в болотах останках людей, он потерял сознание.

Юнг же настолько проявлял интерес ко всему неживому, что не только читал о болотных трупах, но и нередко видел сновидения, в которых фигурировали останки людей.

Однажды ему приснилось, что он находится в старинном доме, первый этаж которого был в средневековом стиле. Переходя из комнаты в комнату, Юнг обнаружил ведущую в подвал каменную лестницу, спустился по ней и стал исследовать стены и каменные плиты, которые, судя по всему, принадлежали эпохе Древнего Рима. Заметив в одной из каменных плит пола кольцо, он потянул его и, обнаружив ведущие в глубину узкие ступеньки, осторожно стал спускаться, пока не очутился в пещере.

«Среди толстого слоя пыли, на полу, лежали кости и черепки, словно останки какой-то примитивной культуры. Я обнаружил там два, очевидно очень древних, полуистлевших человеческих черепа. – В этот момент я проснулся».

В другой раз ему приснилось, что он находится в некоем обществе, где присутствуют души умерших. Эти души разговаривают между собой, и вдруг какой-то дух обратился к Юнгу с одним сложным вопросом, на который он не смог ответить.

Сновидения и фантазии о трупах и мертвецах были неотъемлемой частью жизни Юнга. То он видел белую птицу, которая человеческим голосом говорила, что только в первые часы ночи, когда муж занят с двенадцатью мертвецами, она может обрести человечье обличье. То в его фантазийных или сновидческих образах появлялись трупы в печах крематория, которые оказывались еще живыми людьми. То ему виделись могилы с мертвецами. То перед ним представал труп молодого белокурого человека с окровавленной головой.

В 1914 году Юнг посетил гробницу Галлы Плацидии, находящуюся в Равенне. Эта гробница произвела на него столь глубокое впечатление, что двадцать лет спустя он вновь стоял у нее, будто она магнитом притягивала его.

Однажды, в период разбирательства со своим бессознательным, у Юнга появилась фантазия, в которой его душа отлетела от него. Поскольку душа (Анима) связана с бессознательным, которое соответствует мифологической стране мертвых, то он усмотрел в своей фантазии возвращение в эту страну.

Именно после данной фантазии в 1916 году Юнг написал довольно странную на первый взгляд работу «Septem Sermones ad Mortuos» (Семь наставлений мертвым). Написанная от имени гностика Василида Александрийского, эта работа была издана в виде брошюры небольшим тиражом на собственные средства Юнга, никогда не появлялась на прилавках книжных магазинов при его жизни и раздавалась им самим лишь наиболее близким ему людям.

В 1927 году во время строительства дома, названного Юнгом Башней, были обнаружены останки французского солдата, локтевой сустав правой руки которого был пробит пулей от винтовки. Юнг не только сделал фотографию разрытой могилы, но и устроил официальные похороны. Останки солдата опустили в могилу, и Юнг трижды выстрелил в воздух.

Однажды ему приснилось, что постелью его жены является могила с каменными стенами. Раздался глубокий вздох, будто отлетела чья-то душа. Из ямы явился образ жены, одетой в белое платье с вышитыми на нем странными черными знаками. Юнг проснулся и подумал, что сновидение означает чью-то смерть.

Башня в Боллингене

Будучи ребенком, Юнг не только играл с камнями, но и строил, а затем разрушал игрушечные сооружения. В дальнейшем эта детская тяга к камням никогда не покидала его.

Став взрослым, Юнг почувствовал необходимость вновь обратиться к каменным сооружениям. Выраженные им на словах и бумаге проявления бессознательного не смогли удовлетворить Юнга до конца. У него возникла потребность закрепить и даже увековечить свои знания и веру в камне. Так родилась идея построить каменное сооружение, которое позднее он назвал Башней.

Юнг с детства мечтал жить у воды в каком-нибудь замке. В его детском воображении виделись озеро, скалистый холм и замок с высокой сторожевой башней. Этот замок был его домом, в котором находилась библиотека. Главным секретом башни было то, что в ней скрывалось что-то наподобие лаборатории, где Юнг добывал золото из таинственной субстанции. В замке постоянно что-то перестраивалось.

Неизвестно, насколько эта воображаемая картина детства повлияла на решение Юнга построить Башню, к которому он пришел позднее. Однако в 1922 году он приобрел участок земли в Боллингене на берегу Цюрихского озера. На протяжении многих лет он делал различного рода пристройки, пока Башня не стала местом его постоянного пребывания.

«В этой Башне я хотел иметь некое пространство, предназначенное только для себя. Мне вспоминались индийские хижины, где всегда есть место – это может быть всего лишь отделенный занавеской угол, – в котором человек имеет возможность остаться наедине с собой. Это место предназначено для медитаций или занятий йогой».

В Башне имелась комната, в которой Юнг любил оставаться один. Никто не смел входить в эту комнату без его разрешения. Он сам расписал стены своей комнаты, изобразив на них то, что ему подсказывало воображение. Это было место, где Юнг предавался размышлениям и прибегал к духовной концентрации.

В его Башне не было ни электричества, ни водопровода, ни телефона. Он сам колол дрова, топил печь и плиту, качал воду из колодца, готовил еду.

У въезда в Башню Юнгом была сделана надпись «Philemonis Sacrum – Fausti Poenitentia» (Филемоново решение – фаустовское раскаяние). Всю стену Башни покрывали изображения мудреца Филемона, того старца с длинной белой бородой и крыльями, как у зимородка, который стал появляться в видениях Юнга в годы Первой мировой войны.

Изображение пришельца из эпохи эллинизма Филемона находилось как в спальне Юнга, так и в других частях Башни.

Фактически Башня была для Юнга не чем иным, как обиталищем одной из частей его личности, а именно «личности номер два».

Во дворе Башни Юнг установил несколько каменных плит, на которых вырезал имена своих предков. На полуметровом каменном кубе он высек латинское стихотворение об алхимическом камне и вырезал круг, в центре которого изобразил маленького человечка.

«С самого начала Башня была для меня местом зрелости, материнским лоном, где я мог стать тем, чем я был, есть и буду. Башня давала мне такое ощущение, словно я переродился в камне. Она явилась воплощением моих предчувствий, моей индивидуации, своего рода памятником прочнее меди. Она очень помогала мне, она как бы утверждала меня в самом себе».

Юнг строил свое жилище по частям, не задумываясь о внутренней взаимосвязи тех пристроек, которые делал на протяжении многих лет. Лишь после окончательного завершения строительства он обнаружил, что его Башня содержит в себе вполне определенный смысл, являясь, по его собственным словам, символом душевной цельности.

Эйнштейн, Джойс, Пикассо

Юнг часто видел Альберта Эйнштейна в Цюрихе, когда физик был профессором и только начинал работать над своей теорией относительности. Нередко Эйнштейн бывал в гостях в его доме, и Юнг расспрашивал физика об этой теории.

Эйнштейн пытался объяснить Юнгу, что такое относительность, но тот, лишенный математического дара, ничего не понимал. Мучаясь от того, что не может донести до Юнга свои идеи, Эйнштейн не знал, как ему лучше и доступнее объяснить все.

«Увидев, как он со мной замучился, я почувствовал себя совсем ничтожным и готов был провалиться сквозь землю. Но однажды он спросил меня о чем-то из области психологии. Тут-то я и отыгрался».

Описывая имевшую место ситуацию, Юнг пояснил, что особое знание ставит человека в страшно невыгодную ситуацию, когда он уже ничего не может объяснить.

Помимо Эйнштейна, Юнг был знаком со многими известными учеными, общественными деятелями, писателями и теологами XX столетия. Некоторых из них он знал лично и имел возможность непосредственно общаться с ними. С другими только переписывался, в то время как третьи попадали в поле его зрения в связи с разбором их творений.

Одним из тех, кто привлек внимание Юнга, был ирландский писатель Джеймс Джойс, автор нашумевшего и вызвавшего противоречивые оценки романа «Улисс».

Юнг обратился к роману Джойса «Улисс» в том же 1922 году, когда он впервые был опубликован. Тогда он не осилил этот роман в полной мере и отложил его в растерянности и фрустрации, поскольку мало что понял.

Позднее Юнг вновь обратился к объемной 735-страничной книге, но она вызвала у него ту же тоску, что и раньше. Тем не менее в 1932 году он опубликовал статью «Монолог Улисса», что было вызвано, по его собственным словам, опрометчивой просьбой издателя романа Джойса высказать мнение об авторе или скорее о его книге, которая к тому времени выдержала десять переизданий.

В том же году Юнг отправил Джойсу отредактированную копию своей статьи вместе с письмом, в котором высказал свою неуверенность по поводу того, доставит ли тому удовольствие его статья. Одновременно он признался, что «Улисс» оказался для него твердым орешком.

«Ваша книга в целом задала мне такую проблему, что я размышлял над ней около трех лет, пока мне наконец не удалось вникнуть в суть дела. Но я должен признать, что глубоко благодарен Вам, так же как и Вашему колоссальному опусу, потому что я многому научился».

Роман Джойса вызывал у Юнга раздражение и не доставлял ему никакого удовольствия. Некоторые пассажи загоняли его в сон, служили своего рода наркотиком, который, по его собственному выражению, отключал сознание и активизировал бессознательный поток мыслей. Но поскольку Джойс оказал заметное влияние на современников, то швейцарский психиатр проявил профессиональный интерес к роману, в котором за отточенным мастерством наблюдателя некоторые критики усмотрели симптомы бессвязного бормотания больного.

«Даже для адвоката не составит трудности провести аналогии между “Улиссом” и ментальностью шизофреника. Аналогия, напротив, настолько поразительная, что нетерпеливый читатель тут же отбросит книгу в сторону, поставив диагноз «шизофрения»».

Описывая истоки своего раздражения от чтения романа Джойса, Юнг отметил, что аналогия с шизофренией, конечно, поразительна. Однако нельзя не обратить внимания на тот факт, что в романе отсутствуют стереотипные высказывания, столь характерные для больного человека. Напротив, в нем продемонстрированы целенаправленность и скрупулезный отбор материала в виде жизненного потока, что указывает, по мнению Юнга, на наличие цельной личности и ее определенных намерений.

В «Улиссе» отражено творческое разрушение. Успех этого романа лишь доказывает, что зло, отрицание, разрушение и отсутствие каких-либо чувств оказывают положительный эффект на читателя. И это происходит потому, что, будучи человеческим документом своего времени, «Улисс» содержит некий секрет, который, как признается Юнг, он не постиг, хотя, судя по всему, речь идет об обособлении человеческого сознания и его последовательном приближении к божеству, несмотря на все бордельные сцены и богохульство.

Размышляя над романом Джойса, в своей статье Юнг задал вопрос автору:

«Заметили ли Вы, что являетесь представлением, мыслью, может быть, даже комплексом Улисса? Что он стоит над Вами, как стоглазый Аргус, создавший вокруг Вас мир и анти-мир, заполненный объектами, без которых Вы бы вообще не смогли осознать свое эго?».

Неизвестно, ответил ли что-нибудь Джойс на вопрос, заданный ему Юнгом, тем более что он имел возможность ознакомиться с первоначальным вариантом его статьи, присланным ему Даниэлем Броди, опубликовавшим немецкий перевод «Улисса». Судя по всему, этот первоначальный вариант статьи Юнга, который впоследствии был переработан, содержал более резкие оценки, чем это имело место в позднее изданном материале.

Тем не менее в 1934 году Джойс выразил благодарность Юнгу в той дарственной надписи, которая была сделана им на экземпляре «Улисса». На его титульном листе имеется надпись:

«Доктору К. Г. Юнгу, в знак благодарности за его советы и помощь. Джеймс Джойс. Рождество 1934, Цюрих».

Этот экземпляр романа «Улисс» Джойса хранится в библиотеке боллингенской Башни.

Юнг был знаком и с другими произведениями Джойса. Во всяком случае, в своей статье он сослался на его работу «Портрет художника в юности». В этой работе Джойс высказал одну мысль, которая особо привлекла внимание Юнга:

«Художник, как Господь творения, остается или внутри, или снаружи, или позади, или над своим произведением, невидимый, очищенный от бытия, безразлично полирующий ногти».

Не случайно два месяца спустя после публикации статьи об «Улиссе» Юнг опубликовал другую статью, посвященную художнику Пабло Пикассо, вокруг творчества которого в Щвейцарии разгорелись дебаты после того, как в сентябре-октябре 1932 года в Цюрихе была организована выставка 460 его работ. Эту выставку посетило двадцать восемь тысяч человек, пришедших посмотреть картины Пикассо. На выставке художника был и Юнг.

Объясняя причину своей вовлеченности «в шумиху вокруг Пикассо», Юнг пояснил, что, с одной стороны, откликнулся на просьбу достаточно авторитетных людей, а с другой – побудительным мотивом послужил его профессиональный интерес к психологии, лежащей в основе художественного творчества, свидетельством чего явился интерес к «литературному собрату» Пикассо – Джойсу.

Почти двадцатилетний опыт исследования психологии графических представлений психических процессов у своих пациентов рассматривался Юнгом как вполне достаточный, чтобы оценивать картины Пикассо с профессиональной точки зрения. Основываясь на этом опыте, он пришел к выводу, что нашедшие отражение в работах Пикассо психические проблемы аналогичны проблемам тех пациентов, с которыми ему приходится иметь дело.

Юнг рекомендовал своим пациентам, особенно страдающим от воздействия на них «внутренних» источников, нарисовать это «внутреннее», насколько им позволяют способности. Цель этого метода состояла в том, чтобы бессознательное содержание становилось для пациентов более доступным и более удобным.

В своих рисунках пациенты, особенно шизофреники, не выражают единого и гармоничного чувственного настроения. Скорее, напротив, они представляют или диссонанс чувств, или полное их отсутствие. Одной из основных характеристик их рисунков является фрагментарность, находящая выражение в линейных контурах, как психических разломах, которые пересекают картину.

«Произведение оставляет зрителя безучастным или волнует его парадоксальностью, бесчувственностью и гротескной неуверенностью. К этой группе принадлежит Пикассо».

С точки зрения Юнга, картины Пикассо указывают на скрытый смысл, символически выраженный в различных фигурах. Живопись Голубого периода отражает синеву ночи, лунного света и воды – мертвенную синеву потустороннего мира Египта. Художник не обращается к дневному миру и не следует общепринятым идеалам красоты и добра. Он обращается к тем Люциферовым силам, которые порождают затуманенность яркого дневного мира и разбивают его на фрагменты, осколки, невосстановимые руины.

«И так же как Фауст запутывается в смертельных событиях и вновь появляется в измененном виде, так и Пикассо изменяет облик и появляется в потустороннем образе трагического Арлекина – мотив, прослеживающийся во множестве работ».

В картинах Пикассо Арлекин, который является древним хтоническим Богом, хотя и не выдает порой своего присутствия, тем не менее в форме лютни или ярких ромбов шутовского наряда вызывает к жизни гротескные и примитивные образы.

В поздних работах Пикассо присутствуют образы, в которых просматривается мотив объединения противоположностей. Вместо символики пережитого в период дезинтеграции безумия появляются символы света и тьмы, верха и низа, мужского и женского. Так, одна из картин Пикассо, несмотря на то что иссечена линейными фракциями, содержит, по мнению Юнга, соединение темной и светлой Анимы.

Прямолинейные и бескомпромиссные цвета позднего периода являются не чем иным, как отражением тенденции бессознательного художника к силовому разрешению конфликта. В интерпретации Юнга душевная драма Пикассо, сопровождающаяся его путешествием в бессознательное, дошла до последней точки, за которой следует развязка.

«Что касается будущего Пикассо, я бы не стал заниматься предсказаниями, поскольку такое внутреннее путешествие является довольно опасным предприятием, в любой момент способным завести в тупик или привести к катастрофическому взрыву соединившихся противоположностей».

Для Юнга Арлекин – трагическая двусмысленная фигура, несущая в своем одеянии символы следующей стадии развития. И эта фигура пугала его, поскольку она похожа на «пестрого человека», который в «Заратустре» Ницше прыгает сзади на ничего не подозревающего акробата и становится причиной его смерти.

Сопоставляя рисунки своих шизофренических пациентов с картинами Пикассо, Юнг не диагностирует психическое заболевание – не ставит художнику диагноз «шизофрения». Точно так же, как в случае рассмотрения романа «Улисс» он не говорил о шизофрении Джойса, несмотря на то, что все подмеченное им (гротескное, уродливое, вызывающее отвращение) вполне относил к шизофреническим формам выражения.

Не ставя диагноз, Юнг говорит об определенной предрасположенности, на основе которой может возникнуть такое психическое состояние, которое способно привести к развитию шизофрении.

Поясняя свою точку зрения, Юнг замечает:

«Таким образом, я не рассматриваю ни Пикассо, ни Джойса как психотиков, но причисляю их к большой группе людей, чей габитус [вид, внешний облик, – В. Л.] заставляет реагировать на серьезные психические нарушения не обычными психоневрозами, а шизоидным синдромом».

Взгляд со стороны

Юнг не только погружался в древние книги, дающие представление об алхимии и истории западной цивилизации. Его интересовала и специфика восточной цивилизации.

В начале 1920 года он имел возможность отправиться в Тунис и совершил путешествие по Северной Африке. Внимание Юнга привлекли не столько достопримечательности зодчества, сколько нравы и обычаи восточного человека.

Не зная арабского языка, он внимательно наблюдал за людьми, подмечая малейшие нюансы их поведения, отражающего расовые и исторические традиции. Кроме того, ему представилась возможность взглянуть на европейцев со стороны, то есть посмотреть на них глазами коренных жителей Востока.

«Я часами сидел в арабском кафе, прислушиваясь к беседам, в которых не понимал ни слова. Но я изучал мимику, способ выражения эмоций; и я заметил легкое изменение в жестикуляции арабов, когда они говорили с европейцами, так я учился смотреть на белого человека сквозь призму иной культурной традиции».

Путешествуя по Сахаре, Юнг ощутил себя внезапно возвратившимся на много столетий назад. Он оказался как бы в мире статического бытия, той бесконечной длительности, где время замедляется и нет никакой суеты, столь свойственной западному человеку.

Вместе с тем для Юнга стало очевидно, что восточный человек руководствуется страстями и инстинктами. Если действия европейца более целенаправлены, то жизнь на Востоке более интенсивна. Европеец живет во времени, выигрывая в скорости, но теряя длительность. Восточный человек живет своими эмоциями и опирается на исторические уровни бессознательного.

Юнг не просто путешествовал по Африке, как это обычно делают туристы, стремящиеся насладиться экзотикой ранее незнакомых стран и запечатлеть в своей памяти их достопримечательности. Знакомясь с новым для него миром безвременья, он подмечал те человеческие проявления, которые свидетельствовали о возможности сохранения целостности, утраченной людьми западной цивилизации. При этом Юнг соотносил увиденное им с тем, что творилось в его душе, когда он разбирался со своим собственным бессознательным.

«Я путешествовал по Африке, стремясь найти то, что в некотором смысле находится по ту сторону европейского сознания, подсознательно я хотел найти ту часть своей индивидуальности, которая ретушировалась под влиянием и под давлением европейского образа жизни. Она, эта часть, бессознательно противится моим попыткам подавить ее. В соответствии со своей природой она стремится погрузить меня в бессознательное (утянуть под воду) и тем самым погубить меня, но благодаря своему знанию, я могу ее осознать и обозначить, могу найти взаимоприемлемый modus vivendi».

Восприятие самого себя отчужденными глазами дало возможность Юнгу поразмышлять о своей Тени и Самости. Однако ощущаемая им некая дистанция между собой, как европейцем, и восточными людьми оказалась для него в то время камнем преткновения на пути преодоления внутренних трений. Он не был готов еще к тому, чтобы его бессознательное приняло чуждый порядок вещей.

Сумасшедшие белые люди

Юнг неоднократно был в Америке. Впервые он побывал на американском континенте в 1909 году, когда был приглашен вместе с Фрейдом для чтения лекций в Кларкский университет (штат Массачусетс). В 1912 году он вновь посетил США, где познакомился с дочерью Джона Рокфеллера, ставшей его пациенткой.

Эти поездки Юнга в США характеризовались тем, что он, по его собственному выражению, был стеснен и замкнут в рамках культурного сознания белого человека. Поэтому, когда несколько лет спустя он оказался вновь в Америке, ему захотелось окунуться в иную культурную традицию. С этой целью он поехал в Нью-Мехико, чтобы иметь возможность общения с индейцами пуэбло.

Юнгу удалось пообщаться с вождем племени Тао, которого звали «Горное озеро». Их беседа происходила на крыше самого большого в том месте, пятиэтажного здания, откуда можно было наблюдать за другими индейцами, одетыми в шерстяные одеяла и созерцающими солнце.

Вождь племени Тао смотрел на восходящее все выше и выше солнце. Потом он стал говорить о том, что белые люди кажутся жестокими: у них тонкие губы и острые носы, их лица в глубоких морщинах, а глаза постоянно что-то ищут. Белые люди всегда чего-то хотят, всегда беспокойны и нетерпеливы. Индейцы не могут понять, чего же они хотят, и думают, что белые люди просто сумасшедшие.

Юнг спросил вождя, почему он полагает, что все белые люди сумасшедшие. Ответ был таков: белые люди сумасшедшие потому, что говорят, будто думают головой. Юнг с недоумением сказал, что это так и есть, поскольку все действительно думают головой. Для подтверждения этой тривиальной мысли он даже спросил вождя, а чем же думает тот. Вождь спокойно сказал Юнгу, что мысли рождаются в сердце, и показал на свое сердце рукой.

«Я погрузился в глубокое раздумье. Первый раз в моей жизни (так мне казалось) мне нарисовали истинный портрет белого человека. У меня было такое чувство, будто до этого я не видел ничего, кроме раскрашенных сентиментальных картинок. Этот индеец нашел самое уязвимое место, он увидел нечто, чего не видим мы. Я чувствовал, как что-то, чего я не знал в себе раньше, что-то, лишенное очертаний, поднимается во мне. И из этого тумана один за другим отделяются образы».

Из общения с вождем племени Тао и с другими индейцами Юнг вынес представление о том, насколько их первобытная наивность мудрее знаний западного человека, уводящих его от мифологического мировосприятия в лоно европейского рационализма.

Блаженный первобытный простор

В 1925 году Юнг побывал в Кении и Уганде. Ему хотелось пожить какое-то время среди людей, не вкусивших плодов западной цивилизации и находящихся в состоянии естественного бытия.

С первых дней своего пребывания в тропической Африке его не покидало ощущение того, будто он возвратился в страну своей юности и будто мир, в который он только что попал, был его собственным миром на протяжении тысячелетий. Стада зебр и антилоп в саванне, темнокожие охотники и негритянские танцы, ритуалы и церемонии – все это ассоциировалось у Юнга с неким вечным началом.

И когда однажды он оказался в полном одиночестве, потеряв из виду своих попутчиков, то внезапно почувствовал себя первым человеком не только узнавшим этот мир, но и своим знанием сотворившим его для себя. В этот момент ему открылся, по его собственному выражению, космологический смысл сознания, когда невидимым актом творения человек придает миру завершенность.

Раньше Юнг тщетно искал свой собственный миф, в тропической Африке ему открылся смысл жизни:

«Теперь я знал его и, более того, – я знал, что человек есть тот, кто завершает творение, что он – тот же Создатель, лишь один вносит объективный смысл в существование этого мира – без него все это, неуслышанное и неувиденное, молча пожирающее пищу, рождающее детенышей и умирающее, бессмысленной тенью сотни миллионов лет пребывало в глубокой тьме небытия, приближаясь к своему неведомому концу. Только человеческое сознание придает всему этому смысл и значение, и в этом великом процессе творения человеком обрел свое неотъемлемое место».

При любой возможности Юнг старался заводить с неграми длительные беседы, находя в них много поучительного для себя. Он восхищался их поразительной способностью к имитации, наблюдая, как они точно копируют походку, жесты, манеру говорения тех, с кем им приходилось иметь дело.

Юнг с удовольствием смотрел на миловидных темнокожих девушек, живших в негритянской деревушке и удерживающих на голове сосуды с водой. Он также подмечал ту уверенность и чувство собственного достоинства, которыми отличались туземные женщины. Для одной из них, с которой ему довелось познакомиться, вопрос состоял не в том, есть ли муж или нет его в данный момент, а в том, есть ли она, поскольку в то время, как она находилась в центре домашнего очага, ее муж бродил со своими стадами.

Ощущая вкус африканской жизни в ее первобытной красоте и во всей глубине ее страдания, Юнг завязывал беседы с туземцами, знакомился с их обычаями и ритуалами, в том числе совершаемыми над мертвыми телами. От него не ускользнуло то обстоятельство, что туземцы были оптимистами в течение дня, но после захода солнца они оказывались как бы в другом мире темноты и страха перед призраками, магическими заклинаниями. С ранним рассветом, с первыми лучами солнца туземцы вновь становились оптимистами.

У Юнга появилась привычка перед восходом солнца садиться на походный стульчик и созерцать происходящее, когда темнота начинает отступать, а пробивающийся свет становится все ярче, пока не заполнит собой окружающее пространство. Для него это был самый священный час дня. Наблюдая за происходящим великолепием, он забывал о времени и обо всем на свете.

«Я понял тогда, что в душе изначально живет стремление к свету, неудержимое желание вырваться из первобытной тьмы. Ночью все живое погружается в глубокую печаль, и каждой душой овладевает неизъяснимая тоска по свету. Это тоскливое выражение мы читаем в глазах туземцев и в глазах животных. В глазах животных видна печаль, и мы никогда не узнаем, рождена ли она в их душах или это болезненное чувство – знак первобытного, первоначального состояния мира».

Днем Юнг вбирал в себя всю специфику африканской жизни. Но ночью он видел такие сновидения, которые соотносились исключительно с его личными проблемами. Интерпретация этих сновидений привела его к мысли о необходимости сохранения своей европейской индивидуальности.

Фактически Юнг обрел новое знание, связанное с тем, что стало с ним самим в Африке. Это знание имело для него большее значение, чем какой-либо этнографический материал.

Будда в нирване

В 1938 году Юнга пригласили принять участие в празднествах по случаю 25-летия университета в Калькутте. Он принял это приглашение и имел возможность совершить путешествие по Индии, где общался с людьми, причастными к духовному наследию Востока, включая гуру Махараджи из Майсура.

Столкнувшегося с высокоразвитой культурой Юнга поразило в Индии отсутствие противоречий духовного порядка. Здесь добро и зло представлялись неотъемлемыми составляющими естества, различными качествами одного и того же. Индийская духовность принимала в равной степени как добро, так и зло. При занятиях йогой и в состоянии медитации человек чувствовал себя вне добра и зла. Нирвана была необходимым освобождением от всех противоречий, включая то противостояние между добром и злом, которое характерно для западного образа мышления.

Казалось бы, найден разумный путь освобождения от противоречий подобного рода. Однако Юнг не считал для себя приемлемым освобождение любой ценой. Возможность настоящего освобождения виделась им лишь тогда, когда человек мог пожертвовать всем, что у него было, ради завершения того, к чему определил себя.

«Цель индийца – не моральное совершенство, но лишь состояние нирваны. Он желает отрешиться от собственной природы, соответственно в медитации он достигает состояния легкости и пустоты. Он освобождает себя от воображения. Я же, напротив, хочу остаться при своем – и я не желаю лишать себя ни человеческого общения, ни природы, ни себя самого и собственных фантазий, я верю, что все это даровано мне как величайшее чудо. Природа, душа и жизнь кажутся мне неким развитием божества – чего больше я мог бы желать? Высший смысл бытия для меня в том, что оно есть, а не в том, чтобы его не было».

Юнг побывал в одном из знаменитых храмов, в котором четыре статуи Будды были обращены к четырем странам света. Погрузившись в атмосферу этого удивительного места, он был свидетелем того, как группа японских паломников, ударяя в маленький гонг, совершала молитву перед каждой статуей Будды. Увиденное помогло ему найти способ выразить охватившее его чувство, поскольку он воспринял буддизм в новом свете.

Юнг воспринял жизнь Будды как воплощение Самости, стоящей выше всех богов и являвшейся сутью бытия. Будда был исторической личностью, прожил свою жизнь до конца и умер в глубокой старости, то есть действовал по собственному усмотрению. Другое дело, что со временем буддизм менялся, а Будда стал образцом для подражания, что явилось, по мнению Юнга, искажением его учения.

В Индии Юнг уклонялся от встреч с теми людьми, которые считались святыми. Он это делал потому, что не хотел принимать от других то, чего не мог достичь сам. Но ему были интересны встречи и общение с людьми, дававшими ему пищу для размышлений как о величии, великолепии и совершенстве Индии, так и о ее нищете, бедствиях, несовершенствах.

Конечным пунктом путешествия Юнга был Цейлон, где он побывал в храме Далада-Малигва и увидел хранящуюся там реликвию – священный зуб Будды. Проведя часть времени в библиотеке храма, ему удалось не только соприкоснуться с древними буддийскими текстами, но и побеседовать с находящимися там монахами.

В этом храме Юнг стал свидетелем одной вечерней церемонии, когда девушки и юноши возлагали горы цветов жасмина перед алтарем и совершали молитву. Он полагал, что молодые люди молятся Будде, пока сопровождавший его монах не объяснил, что в молитве речь идет не об этом, а о жизни, быстротечность которой подобна прелести возлагаемых ими цветов. При этом монах подчеркнул, что Будды больше нет: «Ему нельзя молиться. Он в нирване».

Юнг стремился к постижению мира буддистской мысли. Но его знакомство со взглядами и методами Будды было связано не столько с изучением истории религии и философии, сколько с профессиональным интересом врача, имеющего дело со страданиями людей, обреченных на болезни, старость, смерть.

Знакомство с буддистскими текстами представлялось Юнгу важным потому, что в этих текстах содержались сведения относительно объективизации страданий человека и общей оценки их причин. Поскольку главной целью учения Будды является избавление от страдания через обретение высшего сознания, то это учение не может не интересовать врача, который, невзирая ни на что, стремится справиться с болезнью обратившегося к нему за помощью человека.

«Поэтому мое знакомство с буддистской мыслью сослужило мне огромную службу, а также стало источником вдохновения и тем самым сделало меня причастным к той традиции, которая на протяжении уже двух тысячелетий вплетена в историю человеческого духа».

Что касается Индии в целом, то она не была самоцелью для Юнга. Напоминающая собой сон, Индия оказалась для него только частью исканий, приближающих его к пониманию самого себя как западноевропейского человека, предпочитавшего, по его собственным словам, не одалживаться на Востоке, а жить так, как подсказывает его природа.

Вместе с тем эта страна оставила глубокий след в душе Юнга. Он обнаружил, что ее жители не столько мыслят, сколько наблюдают за мыслью. Они как бы нисходят в бессознательное, в тот первобытный мир, который является западному человеку лишь во сне.

«Мы верим в действие, индийцы – в неподвижное существование. Наши религиозные упражнения – это молитва, поклонение Богу и прославление Его, у них самое значимое занятие – это йога, погружение, можно сказать, в бессознательное состояние, которое индийцы восхваляют как высочайшее сознание».

Индийский способ мышления – это конденсация видения, а не разбойное нападение на еще непокоренные сферы природы. Жизнь в Индии не исчерпывается работой головного мозга, люди все еще продолжают жить всем телом.

Отмечая эти особенности индийской жизни, Юнг считал, что путешествие европейца по Индии не только поучительно, но и, с психологической точки зрения, полезно. Что касается его самого, то он признавался в следующем:

«Индия не прошла для меня бесследно, она открыла мне некий путь без начала и конца, она открыла мне бесконечный мир, и это был другой мир, несоизмеримый ни с чем, что я знал и к чему привык».

Пять лет спустя после своего путешествия в Индию, пребывая то ли во сне, то ли в экстазе, Юнг увидел себя парящим в небе и взирающим с высоты на земной шар. Под ним находились Цейлон и Индия. А еще он увидел парящий в космосе огромный темный камень, метеорит, внутри которого на выдолбленной скамейке в позе лотоса сидел индус.

Запад и Восток

В отличие от Востока, на протяжении трехсот лет на Западе сложилась специфическая духовная ситуация, заключающаяся, по мнению Юнга, в строгом разделении науки и религии, приведшем к конфликту между знанием и верой. Причиной подобного конфликта является исторически обусловленный раскол в европейском сознании.

Конфликт между знанием и верой привел к тому, что в поисках разрешения внутренних противоречий западный человек стал обращаться к восточным практикам медитации, включая йогу. Подобная практика стала получать все большее распространение на Западе, поскольку в ней сочетаются религиозные элементы с некой научностью.

«Йога имеет много последователей не только потому, что обладает очарованием новизны и привлекательностью, свойственной всему малопонятному, но и по другим более серьезным причинам. Она не только предлагает долгожданный путь, но также является ни с чем не сравнимой по своей глубине философией. Она представляет возможность пережить нечто, сохраняя при этом полный самоконтроль, что отвечает научному требованию достоверности фактов, а кроме того, благодаря своему почтенному возрасту, своей глубине и широте охвата, своей методологии и научному подходу, она обещает новые и неожиданные возможности, что при каждом удобном случае подчеркивают ее популяризаторы».

В йоге удивительным образом слиты воедино физическое и духовное. Будучи телесной гигиеной, разнообразные физические процедуры йоги являются частью единой философской системы. Практика йоги невозможна и неэффективна без всего многообразия связанных с ней идей и представлений.

На Востоке, где многовековая традиция сформировала необходимые духовные предпосылки, йога является наиболее подходящим методом слияния души и тела в единое целое.

Но что йога может дать западному человеку, если Запад, по выражению Юнга, страна «духовного бездорожья»?

Ее использование западным человеком приводит к тому, что он обречен попасть, как считает Юнг, в «ловушку веры» и без проблеска мысли «заглатывать» такие понятия, как прана, чакра, атман. Раскол в западном сознании делает невозможным адекватное использование возможностей йоги. Она становится либо религиозной практикой, либо разновидностью тренинга дыхательной гимнастики без того единства и полноты бытия, что имеет место на Востоке.

Восточный человек не только знает собственную природу, но и в какой-то мере сам ею является. Западный человек обладает знанием о природе, но мало знает свою собственную природу. Первый почитает за добродетель знание метода, помогающего контролировать всемогущую природу. Для второго невыносимо тиранить свою и так уже искалеченную природу.

Восток стремится к погружению и углублению, в то время как Запад всегда ищет возвышения. Внешняя реальность с ее предметностью и телесностью меньше воздействует на восточного человека, чем на западного. Поэтому первый охотно возвращается в глубь материнской природы, в то время как второй пытается возвыситься над миром.

Моральный конфликт отделяет западного человека от его Тени. Считается, что заглядывать внутрь себя опасно, поскольку это может привести к болезненному самокопанию, подрывающему здоровье. Поэтому в лучшем случае йога становится для западного человека такой психотехникой, с помощью которой он пытается заниматься медитацией и тренировать различные части тела, в то время как глубокомысленность йоги состоит в ее философии, основанной на единстве и природной целостности физического и духовного.

Для восточного человека внутреннее всегда имело власть над внешним, и мир был не в состоянии оторвать его от внутренних корней. Для западного человека внешнее все больше и больше выходило на первый план, в результате чего он оказался отчужденным от собственной внутренней сущности.

На Востоке преобладают интровертные тенденции, на Западе – экстравертные. Восточный человек интровертен, в то время как западный человек в большей степени экстравертирован. Первый ощущает смысл в себе, второй предполагает его вне себя и проецирует его на объекты.

Духовная и психическая предрасположенности у западного человека иные, чем у восточного человека, и, следовательно, как замечал Юнг, он наверняка или не сможет адекватно воспринять йогу, или будет употреблять ее во зло. Во всяком случае, западный человек не может выразить с помощью понятий йоги свой субъективный опыт.

«С определенностью можно сказать, что европеец не извлечет для себя пользы из практики йоги, ибо его духовная предрасположенность в корне отлична от предрасположенности человека Востока. Поэтому я советую всем: изучайте йогу. Вы можете многому у нее научиться, но, пожалуйста, не практикуйте ее, ибо мы, европейцы, просто не приспособлены для подобной практики. Индийский гуру может вам все объяснить, и вы сможете этому следовать. Но знаете ли вы, кто вы на самом деле, как вы устроены, а стало быть, знаете ли вы, кто будет практиковать йогу?».

Юнг считал, что, в отличие от западной направленности вовне, связанной с познанием и овладением внешнего мира, восточные традиции, включая йогу, ориентированы на внутренний мир человека, на обретение гармонии, покоя и целостности. Поэтому он критически относился не к йоге как таковой, а к применению ее западным человеком.

Юнг был убежден в том, что нет никакого смысла подражать йоге, если темная сторона человека остается по-прежнему средневеково-христианской. Заниматься йогой среди достижений технической цивилизации и в том месте, куда можно позвонить по телефону, это значит прибегать к «духовному лицемерию». При отсутствии желания отвернуться от мира и погрузиться в бессознательное, занятие йогой не будет иметь желаемого эффекта.

«Особо хочу предостеречь от довольно распространенного подражания восточным духовным практикам. Такие попытки приводят лишь к искусственному оглуплению западного интеллекта. Если бы кому-то все же удалось полностью отречься от Европы и действительно стать йогом со всеми этическими и практическими последствиями, вытекающими из этого факта, то есть, если бы, оказавшись в Индии, он сел в позе лотоса на шкуре газели под пыльным банановым деревом и закончил свою жизнь в безличном небытии, – я вынужден был бы признать, что он понял йогу по-индийски, то есть так, как должно. Кто же на это не способен, тот не должен делать вид, что понимает ее. Такой человек не может и не должен отрекаться от своего западного интеллекта – наоборот, ему следует усилить его, чтобы без подражания, честно понять в йоге столько, сколько способен понять в ней наш интеллект».

В западном мире имеются направления, в чем-то приближающиеся к йоге. Ближе всего к ней подошли некоторые методы психотерапии, возвращающие сознание пациента во внутренний мир детских воспоминаний. Техника классического психоанализа с ее акцентом на вытесненных из сознания желаниях и влечениях человека предполагает постижение бессознательного и перевод его в сознание. Однако бессознательное у Фрейда является чем-то таким, куда свалено все то, что несовместимо с сознанием.

Из-за своей символики йога дает богатый материал, который может быть использован при толковании бессознательного. Юнг это не только понимал, но и принимал в качестве необходимого подспорья в рамках терапевтической деятельности. Но он не использовал методы йоги, так как считал, что для западного человека ничто не должно насильственно навязываться бессознательному.

Напротив, необходимо делать все возможное, чтобы открыть путь для беспрепятственного перехода бессознательного в сознание, освободив его от жестких стереотипов мышления. С этой целью Юнг использует метод активного воображения, в основе которого лежит специальный тренинг условного выключения сознания с целью усиления и развития бессознательного содержания.

Юнг ратовал за более глубокое, по сравнению с традиционным для западного сознания, видение человеческой природы. Подобно Фрейду, он считал, что посредством подавления бессознательного и контроля над ним никакого более глубокого видения не добьешься.

Слепое копирование возникших в иных психологических условиях методов, в частности йоги, «подражание и обезъянничание» ничего хорошего не принесут западному человеку, который не должен отрекаться от своего рассудка, а напротив, укреплять его опытом знакомства со своим бессознательным и развертывания трансцендентной функции.

Другое дело, что мистика и мудрость Востока могут быть, как полагал Юнг, весьма поучительными для западного человека, хотя они говорят на собственном оригинальном языке.

«Они должны нам напомнить о подобном в нашей собственной культуре и о том, что мы уже успели забыть, а также обратить наше внимание на то, что мы отодвигаем в сторону как менее ценное – на судьбу нашего внутреннего человека».

«Знакомство с духовностью Востока должно быть для нас не более чем символическим выражением того, что мы вступаем в контакт с действующими в нас самих силами, которые все еще остаются нам чуждыми. Отказ от собственной истории был бы чистым безумием и прямой дорогой к тому, чтобы в очередной раз оказаться оторванным от своих корней. Только обретя устойчивость на собственной почве, мы можем усвоить дух Востока».

Западная йога

Почувствовав себя зрелым, сознание западноевропейского человека действительно стремится проглотить бессознательное и если это не удается, то оно прибегает к подавлению и вытеснению его содержаний. Последнее приводит к невротизации человека, в то время как первое оказывается бесперспективным, поскольку, как считал Юнг, бессознательное составляет основу жизни и его невозможно проглотить, не нарушив жизненно важные процессы.

Восточная йога и западные духовные упражнения – это тщательно проработанные процедуры такой трансформации человека, которая является, по мнению Юнга, технической трансформацией, а не ее естественным процессом. Внутренние спонтанные изменения оказываются замещенными техниками, разработанными для стимулирования трансформации путем повторения одной и той же последовательности событий. Получаемый при этом результат можно проиллюстрировать приведенным Юнгом сюжетом.

Один старик, имевший репутацию чародея, жил в пещере, где он нашел убежище от людской суеты. У него были последователи, которые надеялись научиться искусству колдовства. Сам старик ни о чем таком не помышлял и лишь пытался понять то, чего не знал, но что, по его убеждению, всегда происходило.

После долгих размышлений он взял кусочек красного мела и стал рисовать на стенах пещеры различные диаграммы, чтобы наконец-то выяснить, как должно выглядеть то, что ему не известно. Предпринимая всевозможные попытки, он изобразил круг. Почувствовав, что круг верно отражает им задуманное, он подумал о том, что в него следует вписать квадрат. С изображением вписанного в круг квадрата стало действительно лучше.

Ученики поняли, что их учитель нашел что-то очень важное, и захотели узнать, чем же он занят. На их вопрос, что он делает здесь, он ничего не ответил. Обнаружив диаграммы на стенах пещеры, они стали их копировать. Но, стараясь воспроизвести сделанное учителем, они совершенно не заметили того, что перевернули процесс с ног на голову, то есть предвосхитили результат в надежде повторить процесс, приведший к этому результату.

В данном сюжете поиски стариком того, чего он не знал, но что всегда происходило, завершились естественной трансформацией (индивидуацией), приведшей к обнаружению архетипа мандалы, целостности бытия. Не понимая происходящего, ученики прибегли к технической трансформации, так и не постигнув глубинного смысла преобразования.

Нечто аналогичное имеет место и в случаях перенесения восточной йоги на западную почву или духовных упражнений, практикуемых на Западе. Но нет никакой необходимости в подражании Востоку. Подобное подражание тем более трагично, что оно, как подчеркивал Юнг, не имеет под собой никакого психологического основания, а является результатом невежества.

«Ведь речь не идет о том, чтобы мы подражали или – еще хуже – становились миссионерами того, что нам чуждо; скорее, речь идет об укреплении нашей собственной западной культуры, пораженной тысячами болезней. Осуществить это должен истинный европеец – такой, какой он есть у себя дома, в своих ежедневных делах, со своими семейными проблемами, неврозами, социальными и политическими иллюзиями и со всей своей философской дезориентацией».

Вместо обозначенных выше стратегий обретения целостности путем заимствования восточной йоги Юнг предлагает ориентацию на естественную трансформацию, предполагающую признание равноценности сознания и бессознательного, которые не должны ни поглощать, ни разрушать друг друга.

Сами по себе сознание и бессознательное не составляют никакой целостности. Им следует предоставить возможность функционировать по своим собственным законам, когда в процессе естественного развития человека происходит компенсация недостатков одного за счет преимуществ другого. Одновременная борьба и сотрудничество между ними – нормальный путь самостановления личности, обретения целостности. Подобный ход развития как раз и является тем, что Юнг назвал процессом индивидуации.

«Если бы нам удалось развить еще одну или даже две функции до уровня интеллекта, Запад мог бы надеяться, что превзойдет Восток в значительной степени. Поэтому становится грустно, когда европеец разочаровывается в собственной природе и имитирует Восток или “присваивает” его себе тем или иным образом. Его возможности были бы намного больше, если бы он оставался верным себе и из собственной природы создал бы все то, что из своей внутренней сущности произвел на свет Восток на протяжении веков».

Словом, вместо того, чтобы переносить на западную почву восточную йогу, необходимо, по мнению Юнга, обратиться к тем практикам, которые издревле существовали на Западе. В этом отношении алхимия имеет исключительно важное значение для западного человека.

Коль скоро предлагаемая Юнгом аналитическая психология вбирает в себя алхимические идеи с акцентом на трансформацию, то такую психологию можно назвать, по его собственному выражению, «западной йогой XX века». Эта психология дает западному человеку ключ к тем явлениям, к которым Восток нашел доступ только благодаря аномальным психическим состояниям.

Фантастические видения

Видение, в котором присутствовали индийские мотивы, имело место в жизни Юнга в 1944 году, когда после перелома ноги и перенесенного им инфаркта он лежал без сознания в больнице. Он был фактически при смерти и прошло три недели, прежде чем произошло его возвращение к жизни.

В то время у Юнга было множество фантастических видений. В частности, в одном из них в индийский сюжет вплелась картина Европы с появившимся образом его лечащего врача, над головой которого светился золотой нимб. Этот врач был в облике царя с острова Кос, являвшегося родиной Гиппократа. Из безмолвного разговора с ним, посланным с земли в космос, Юнг понял, что не имел права умирать и обязан вернуться к жизни. И он вернулся на землю.

После того как это видение прекратилось и Юнг окончательно вернулся к жизни, он, лежа на больничной койке, обдумывал свое положение. За окном виднелись город и горы, казавшиеся ему разрисованным занавесом с черными дырами. Зачем было возвращаться в этот мир, казавшийся тюрьмой? В космосе произошло освобождение от фантасмагории земного существования, а здесь на земле придется опять жить привязанным к кому-то и чему-то.

Все существо Юнга восставало против врача, вернувшего его к жизни. В то же время он испытал беспокойство, почувствовав, что теперь жизнь доктора находится в опасности. К нему пришло страшное осознание того, что вылечивший его врач должен умереть вместо него. И действительно, через некоторое время, в тот день, когда Юнгу разрешили впервые сесть в постели, его лечащий врач заболел и вскоре умер.

Находясь в больнице, Юнг то пребывал в депрессии, то впадал в своего рода экстаз. Видения космического пространства и совершенной пустоты сменялись картинами еврейской свадьбы в гранатовом саду, заклания пасхального агнца в празднично украшенном Иерусалиме, античного амфитеатра, где перед ложем Зевса и Геры исполнители танцев выходили на помост. Эти видения доставляли Юнгу совершенное блаженство, в то время как явь воспринималась им кошмарной и безумной. По сравнению с фантастическими видениями реальный мир казался просто нелепым.

Тем не менее возвращение Юнга к жизни и его выздоровление способствовали укреплению его позитивного отношения к бытию без каких-либо личностных протестов. Лишь после болезни он понял, как важно человеку устоять в потоке времени и не вмешиваться в ход судьбы.

Вместе с тем, по его собственному признанию, ни ранее, ни позднее Юнг не испытывал ничего подобного, связанного с красотой и силой его фантастических видений:

«И хоть в чем-то главном моя вера в мир была восстановлена, я никогда больше не мог избавиться от ощущения, что эта “жизнь” – лишь некий фрагмент бытия, разыгрываемый в трехмерной, словно наскоро сколоченный ящик, вселенной».

После выздоровления Юнг написал и опубликовал целый ряд принципиально важных для него самого работ. Это был период его плодотворной творческой деятельности, отмеченной печатью нового видения мира и человека, которое требовало от него иных, по сравнению с предыдущими, формулировок.

НЛО

Осенью 1958 года Юнгу приснилось, что из окна своего дома он увидел два металлических диска, описавших дугу и исчезнувших в направлении озера. Затем появилась летевшая прямо на него идеально круглая линза, которая замерла в нескольких сотнях метров от его дома и затем улетела. Потом в воздухе появился еще один предмет, напоминающий собой волшебный фонарь. Будучи направленным на сновидца, он завис в нескольких метрах от него.

Уже в полусне Юнгу пришла в голову одна поразившая его мысль: люди думают, что это они проецируют НЛО, а оказывается, НЛО проецирует их. Получается, что и сам он является проекцией какого-то волшебного фонаря.

Интерес Юнга к пониманию природы неопознанных летающих объектов возник после того, как после Второй мировой войны получили всемирное распространение слухи по поводу появления в небе тел округлой формы. Опубликованные по этому поводу официальные материалы не приводили неопровержимых доказательств факта физического существования летающих тарелок. Для Юнга стало очевидным, что данное явление отличается большой сложностью и, наряду с возможной физической основой, содержит компонент психической природы, который и стал главным предметом его рассмотрения.

Результаты соответствующего исследования нашли отражение в работе Юнга «Современный миф о “небесных знамениях”», которая была опубликована в 1958 году и в начале которой он подчеркнул:

«Будучи психологом, я не имею возможности квалифицированно участвовать в решении вопроса о физическом существовании летающих тарелок. Я могу лишь сосредоточиться на психологическом аспекте, который, несомненно, присущ данному феномену».

С точки зрения Юнга, многочисленные сообщения о летающих тарелках – это визионерские слухи, связанные с аффективной напряженностью, вытекающей из состояния коллективного отчаяния, обусловленного какой-то опасностью (наличием неизвестного оружия) или жизненно важной потребностью души. Эти слухи, подобно суевериям, видениям и иллюзиям, свойственны личности в том случае, когда утрачивается единство психики и обнаруживается разрыв между сознательным поведением и сферой бессознательного.

Речь идет о том, что в аналогичных случаях бессознательное прибегает к энергичным действиям, чтобы тем самым дать знать о наличии своего содержания. Благодаря проекции, как психологическому феномену, происходит перенос содержимого сферы бессознательного на некие объекты.

«Ситуация в мире, неустойчивость которого люди начинают ощущать и понимать повсеместно, настолько полна опасностей, что бессознательное воображение, являющееся источником проекции, минует земные организации и власти и устремляется в небо – к космическому пространству, где среди планет некогда обитали боги, эти вершители судеб».

Так возник живой, современный миф о «небесных знамениях», НЛО, космических пришельцах. Впрочем, НЛО были известны и в прошлом, но тогда они представляли собой редкое явление. Лишь в современную эпоху этот феномен стал предметов слухов в коллективном масштабе.

Юнг приводит примеры появления НЛО в сновидениях даже тех людей, которые никогда не видели и ничего не слышали об этих явлениях. Он обращается также к изобразительному искусству, демонстрируя картины художников, в которых находят отражение символические представления, напоминающие собой НЛО. Наконец, Юнг прослеживает историю обращения людей к феномену НЛО, обращая внимание на то обстоятельство, что этот феномен наблюдался и описывался задолго до XX столетия, возможно даже в античную эпоху.

Рассмотрение различных источников и обстоятельные комментарии к ним позволили Юнгу высказать соображения, в соответствии с которыми округлые тела представляют собой образы, продуцируемые сферой бессознательного в качестве содержимого снов, видений, произведений искусства. Округлые объекты, будь то диски (тарелки) или шары, являются аналогом символа мандалы, упорядочивающей и охватывающей целостность душевного мира.

Юнг понимал, что НЛО не отражает целиком и полностью современную концепцию души. Скорее всего, эти объекты воплощают архетипический, мифологический образ некоего обобщенного круга, выражающего целостность человека и рожденного сферой бессознательного. Причем этот спонтанный образ является символической репрезентацией того, что в аналитической психологии выступает в качестве Самости.

«НЛО – это впечатляющий образ целостности: простая округлая форма этих объектов удачно воплощает архетип, играющий, как мы знаем, главную роль в объединении несовместимых с виду противоположностей; вот почему форма НЛО наилучшим образом компенсирует беспорядочность, раздробленность современной жизни. Более того – этот архетип имеет принципиальное значение в ряду других архетипов, ибо он упорядочивает хаотические состояния и сообщает личности максимально возможные единство и целостность».

Рассмотрение Юнгом психологического аспекта феномена НЛО явилось новым поворотом в изучении подобных явлений. Ранее об НЛО говорили как о реальных физических объектах и даже не ставился вопрос о том, что

«НЛО – это ставшее видимым содержание глубинных слоев психики, то есть – по определению – НЛО суть архетипические формы».

Вместе с тем Юнг признавался в том, что, несмотря на целенаправленные усилия с его стороны, ему не удалось собрать достаточное количество свидетельств, чтобы на их основании можно было сделать окончательные выводы.

Если интересующие многих людей неопознанные летающие объекты хоть сколько-нибудь реальны, то нам остается только выбирать между двумя гипотезами: либо они не подчиняются закону тяготения, либо они являются порождением психики. Окончательного решения этой дилеммы у Юнга не было, но он считал, что психологический аспект феномена НЛО чрезвычайно важен для понимания психического состояния человека в современном мире.

Синхронистичность

Обратившись к исследованию оккультных феноменов задолго до знакомства с основателем психоанализа, Юнг на протяжении всей своей последующей жизни продолжал интересоваться теми явлениями, понимание которых выходило за пределы компетенции научного знания, основанного на объяснении причинно-следственных связей.

На протяжении нескольких десятилетий он не решался вынести на обсуждение научной общественности свои идеи о возможной некаузальной связи между различными явлениями и процессами.

Только в начале 1950-х годов Юнг выступил с обоснованием этих идей, что было сделано им впервые в лекции «О синхронистичности», прочитанной на конференции Эранос в Асконе (Швейцария) в 1951 году, а затем в работе «Синхронистичность: акаузальный объединяющий принцип», которая была включена вместе с монографией лауреата Нобелевской премии физика В. Паули в публикацию «Интерпретация природы и психе»(1952).

Высказанные им идеи сводились к тому, что, помимо причинно-следственной взаимосвязи, существуют такие беспричинные комбинации событий и процессов, объяснение которых не может опираться на традиционные для науки представления о казуальности. В реальной жизни приходится сталкиваться с разнообразными событиями, как правило, воспринимаемыми в качестве случайных или вероятностных, но тем не менее имеющих между собой какую-то связь непричинного характера. Подобные события случаются сплошь и рядом и они требуют иного принципа объяснения, чем философский и естественнонаучный принцип причинности.

Так, во время работы с одной пациенткой, которая отличалась безупречным логическим мышлением и все предпринимаемые Юнгом попытки ослабить ее рационализм оказывались безуспешными, произошло следующее событие.

Он сидел напротив пациентки, спиной к окну, и слушал ее рассказ о сновидении, в котором она получила от кого-то ценное ювелирное украшение в виде золотого скарабея. В то время как она рассказывала свое сновидение, Юнг услышал тихий стук в окно. Он обернулся, увидел бьющееся о стекло большое насекомое, открыл окно и, как только оно залетело в комнату, поймал его. Оказалось, что это был скарабеевидный жук, желто-зеленая окраска которого напоминала цвет золотого скарабея. Юнг протянул жука пациентке со словами: «Вот ваш скарабей». Пациентка была удивлена и озадачена, но это событие поколебало ее рационализм, устранило интеллектуальное сопротивление и тем самым оказалось плодотворным для дальнейшего осуществления анализа.

Между ранее приснившимся пациентке ювелирным украшением в виде скарабея и залетевшим в комнату во время анализа похожим на него жуком нет никакой причинной связи. Можно говорить лишь о смысловом совпадении, которое столь характерно для разнообразных событий, относящихся к категории ясновидения, телепатии, провидческих сновидений. Подобные смысловые совпадения разнообразны и, будучи беспричинными, они все же образуют нечто такое, что можно рассматривать в качестве научной картины мира.

Исходя из этого, Юнг выдвинул предположение о существовании смысловых совпадений, основанных на каком-то ином, по сравнению с причинным, принципе или свойстве эмпирического мира. Этот принцип или свойство он назвал синхронистичностью.

«Полные смысла совпадения мыслятся как чистая случайность. Но чем чаще они случаются и чем большим и более точным оказывается соответствие, тем менее мы склонны верить в их вероятность, наконец, мы вынуждены смириться с тем, что это уже не просто случайность и что каузальное объяснение – не единственно возможное и не единственно верное».

Если причинность объясняет связь между двумя последовательными событиями, то синхронистичность указывает на параллельность времени и смысла между психическими и психофизическими событиями.

Синхронистические явления могут включать в себя, по мысли Юнга, следующие три совпадения.

Во-первых, совпадение психического состояния наблюдателя с происходящим в момент этого состояния объективным событием, соответствующим психическому состоянию или его содержимому, в котором нет причинной связи между психическим состоянием и внешним событием и ее не может быть в силу относительности времени и пространства.

Во-вторых, совпадение психического состояния с соответствующим внешним событием, имеющим место за пределами восприятия наблюдателя, то есть на расстоянии, и удостовериться в котором можно только впоследствии.

В-третьих, совпадение психического состояния с соответствующим, но еще не существующим будущим событием, значительно удаленным во времени и реальность которого тоже может быть установлена только впоследствии.

Юнг вовсе не стремился к противопоставлению двух принципов объяснения явлений мира. Причинность и синхронистичность скорее рассматривались им в плане того принципа относительности и дополнительности, к которому пришла современная физика. Он высказал предположение, что события

«находятся друг с другом, с одной стороны, в причинно-следственной связи, а с другой – в некой смысловой перекрестной связи».

В этом отношении его понимание трансцендентной функции, как соединяющей содержания бессознательного с содержаниями сознания, можно рассматривать также с точки зрения объединения причинности и синхронистичности.

Синхронистичность позволяет выявлять дополнительные связи между внешним и внутренним миром, которые подчас не поддаются причинному объяснению. Не случайно Юнг рассматривал синхронистичность как психически обусловленную относительность пространства и времени. Не случайно и то, что синхронистичность соотносилась им с коллективным бессознательным, поскольку смысловые совпадения воспринимались им как покоящиеся на архетипической основе.

Так, в приведенном им из аналитической практики случае с молодой девушкой, излишний рационализм которой настолько затруднял лечение, что предшествующие попытки двух других врачей не дали никакого позитивного результата, скарабей являлся классическим примером символа нового рождения. В одном из древнеегипетских трактатов содержится описание того, как мертвый солнечный бог превратился в скарабея. В аналитической ситуации событие со скарабеем привело к тому, что была поколеблена рационалистическая установка пациентки, мешавшая процессу трансформации и психическому обновлению.

Юнг проводил различие между синхронностью и синхронистичностью. Первое означает одновременность протекания двух событий. Второе – одновременное протекание определенного психического состояния с одним или несколькими внешними событиями, представленными как смысловые аналоги субъективного состояния.

В отличие от синхронности, синхронистичность включает в себя два фактора: находящийся в бессознательном образ, проникающий в сознание непосредственно или косвенно (в форме сновидения, предчувствия, символа); объективная ситуация, совпадающая с этим содержимым.

В представлении Юнга синхронистичность может быть рассмотрена в узком и широком смысле. В узком смысле она является отдельным примером того более общего, что он назвал «акаузальной упорядоченностью». Эта упорядоченность есть не что иное, как эквивалентность психических и физических процессов. Таким образом, более широкая концепция синхронистичности связана с акаузальной упорядоченностью, равносильной актам творения во времени, творческим деяниям, непрерывному сотворению извечно существующей и спорадически повторяющейся схемы.

Синхронистичность, как акаузальная упорядоченность, оказывается сопричастной с архетипами коллективного бессознательного и в этом отношении органически вписывающейся в исследовательские и терапевтические интенции аналитической психологии, признающей важность трансцендентной функции, амплификации, активного воображения, смысловых совпадений и мифологических параллелей.

Важным моментом юнговского понимания синхронистичности было то, что, помимо рассмотрения ее в качестве принципа объяснения, она соотносилась с неким смыслом, априорно связанным с человеческим сознанием и существующим вне человека. Речь шла о признании самосуществующего смысла и в этом отношении о подкреплении представлений о тесной связи между внешним и внутренним миром, физическими и психическими процессами, архетипическими содержаниями коллективного бессознательного и универсальной тенденцией к саморазвертыванию присущего человеку энергетического потенциала.

По убеждению Юнга, идеи синхронистичности и самоосуществляющегося смысла составляли основу классического китайского образа мышления и наивных представлений Средневековья, но они оказались вытесненными из сознания западного человека под влиянием тех представлений о детерминизме и причинности, которые возобладали в XVIII и XIX вв. Эти идеи сходны и с древней теорией соответствия, основанной на ощущении некой связи между параллельными событиями и высшей точкой развития которой стали представления немецкого философа Лейбница о заранее установленной гармонии.

В этом отношении с признанием синхронистичности возрождаются в модернизированном виде ныне забытые концепции, которые не только не лишены смысла, но и являются эвристически полезными.

«Синхронистичность – это современный и модернизированный вариант устаревшей концепции соответствия, взаимопонимания и гармонии. Он основан не на философских предположениях, а на эмпирических ощущениях и экспериментальной работе».

Исследования в области современной физики и аналитическое понимание коллективного бессознательного с его архетипами приводят к необходимости признания идеи синхронистичности в качестве дополнительного принципа объяснения, позволяющего включить в наши знания о природе психойдный фактор, то есть эквивалентность, смысловые совпадения, изначально существующий смысл.

Стало быть, к триаде классической физики, признающей пространство, время и причинность, следует добавить фактор синхронистичности, а архетипы рассматривать в качестве психических вероятностей. В этом случае открывается новое видение взаимосвязи между внешним и внутренним миром, поскольку архетипы, изображающие инстинктивные события в форме типов, оказываются по своей природе психойдными, а ранее воспринимаемые сознанием совпадения различных событий как случайные оказываются смысловыми, лежащими в основе не только психических, но и психофизических эквивалентностей.

Великий трезвенник

В 14 лет родители послали Юнга в Энтлебух для укрепления здоровья и улучшения аппетита. Когда ему разрешили принимать участие в пикниках для отдыхающих, он почувствовал себя вполне взрослым.

Однажды во время посещения винокуренного завода ему, как и всем отдыхающим, предложили отведать продукцию этого завода. После нескольких рюмок Юнг пришел в такое неожиданное для него состояние, при котором исчезло разделение на внешнее и внутреннее, на личность «номер один» и «номер два». От осторожности и стеснительности не осталась и следа. Земля и небо слились воедино. Юнг был, по его собственному выражению, постыдно и чудесно пьян:

«Я словно погрузился в море блаженных грез, но из-за сильной качки вынужден был взглядом, руками и ногами цепляться за все твердые предметы, чтобы удержать равновесие качающихся лиц на качающихся улицах среди покачивающихся домов и деревьев».

Юнгу открылся новый, ранее не известный ему мир смысла и красоты. Однако первый опыт употребления спиртного оказался для него печальным, поскольку похмелье было тяжелым и горьким. Юнг понял, что совершил непростительную глупость.

Впредь он не только не прибегал к подобному опыту стирания граней между двумя ипостасями личности, но и на долгие годы стал великим трезвенником, чему способствовала соответствующая атмосфера в клинике Бургхёльци, где после получения диплома врача он стал работать ассистентом под руководством Э. Блейлера, наложившего запрет на употребление спиртного среди врачей в руководимой им клинике.

На протяжении последующих многих лет Юнг принципиально не употреблял спиртные напитки. Лишь один раз Фрейду удалось сбить Юнга с пути праведного, в результате чего тот пригубил вино, налитое ему в бокал. Позднее Юнг не только оставался великим трезвенником долгое время, но и фактически стоял у истоков возникновения первого Общества анонимных алкоголиков.

В начале 30-х годов XX столетия у Юнга проходил курс лечения американец, страдавший алкоголизмом. Лечение не было эффективным, поскольку после его завершения бывший пациент Юнга снова начал пить и был вынужден вновь обратиться к нему. Последнему ничего не оставалось, как откровенно сказать пациенту, чтобы тот не возлагал каких-либо надежд на дополнительное психиатрическое лечение. Вместе с тем он посоветовал ему отдаться каким-либо религиозным или духовным переживаниям, что могло бы изменить его привычки.

Бывший пациент Юнга прислушался к подобному совету и обратился к религии, что способствовало преодолению тяги к употреблению спиртного. Этот опыт вдохновил его на оказание помощи тем, кто страдал от алкогольной зависимости. Постепенно образовался круг единомышленников среди бывших алкоголиков, сумевших избавиться от пагубной привычки путем религиозного переживания. Одному из них было видение, в котором фигурировало общество, состоящее из бывших алкоголиков, передающих свой опыт выздоровления тем, кто в этом остро нуждался. После того как он рассказал о своем видении своим коллегам, было принято решение о создании Общества анонимных алкоголиков.

Видимо, Юнг был доволен тем, что в то время не только сам не употреблял спиртное, но и способствовал возникновению нового движения за здоровый образ жизни. Но, как показали психоаналитические исследования, как за алкоголизмом, так и за принципиальной трезвенностью могут скрываться такие проблемы, которые связаны с вытесненной сексуальностью.

Как считал венгерский психоаналитик Шандор Ференци, обратившийся к осмыслению проблемы алкоголя и его связи с психическими расстройствами, алкоголь представляет опасность для тех, кто по внутренним причинам имеет повышенную потребность в достижении удовольствия при помощи внешних средств. Однако если рассмотреть отношения между алкоголем и неврозом через призму анализа антиалкоголиков, то обнаруживается любопытная картина. В ряде случаев принципиальное неупотребление алкогольных напитков сопряжено с подавленным желанием сексуальной свободы.

В опубликованной в 1911 году статье «Алкоголь и неврозы» Ференци показал, что абсолютный отказ от алкоголя оказывается своего рода наказанием за проявление сексуальной свободы. Бегство от алкоголя может быть рационалистически оправдываемой реакцией, обусловленной бессознательным сопротивлением человека против реализуемого им в действительности или в фантазии проявления сексуальной свободы.

Не исключено, что при написании данной статьи Ференци имел в виду Юнга, который к тому времени был президентом Международной психоаналитической ассоциации и о котором ходила слава принципиального трезвенника. Тем более что Ференци имел возможность наблюдать за Юнгом на протяжении месяца их совместного пребывания на пароходе, когда в 1909 году вместе с Фрейдом они направлялись в США, куда были приглашены на празднование юбилея Кларкского университета.

Если принять во внимание изложенные положения Ференци, то можно рассматривать Юнга в качестве человека, обуреваемого повышенными сексуальными желаниями, но бессознательно сопротивляющегося против их реализации в реальной жизни.

Во всяком случае, распаленный любовью со стороны своей молодой пациентки, Сабины Шпильрейн, Юнг на ранней стадии своей профессиональной деятельности прикладывал такие титанические усилия в борьбе с самим собой, которые вряд ли бы выдержали натиск сексуальных влечений, если бы он позволял себе выпить бокал хорошего вина, как это делал, в частности, Фрейд.

Лишь впоследствии Юнг вроде бы уже не придерживался столь строгих установок, связанных с принципиальным воздержанием от употребления алкоголя как такового. По некоторым свидетельствам, в преклонном возрасте он мог позволить себе выпить бокал вина, хотя это и было крайне редко.

Вотан и «белокурая бестия»

В студенческие годы, когда Юнг был избран президентом Базельского отделения Зофингии, в своей вступительной речи он заявил, что образованному человеку не следует принимать активного участия в политической жизни. На протяжении всей своей последующей профессиональной деятельности он придерживался данного убеждения. Однако это вовсе не означало, что его внимание не привлекали происходящие в различных странах политические события или политические деятели.

Известно, что однажды, когда в сопровождении дочери Фрейда Матильды семейство Юнга прогуливалось по Вене, по улице случайно проезжал император. Извинившись, Юнг побежал смотреть на него и слился с ликующей толпой венцев.

Известно и то, что 28 сентября 1937 года Юнг не только был в Берлине во время официальной встречи Гитлера с Муссолини, но и, находясь в нескольких ярдах от последнего, наблюдал за дуче (итальянское определение вождя) и фюрером на протяжении всего прохождения парада.

В Муссолини Юнг увидел самобытного человека, способного смеяться и хлопать в ладоши, когда на параде появилась кавалерия. По сравнению с Муссолини Гитлер производил впечатление механизма, напоминающего робота или носящего маску робота.

После прихода к власти Гитлера в 1933-м в Немецком обществе врачей-психотерапевтов началась такая реорганизация, в результате которой из этого общества были исключены ее члены, являющиеся евреями. В знак протеста президент этого общества Эрнст Кречмен подал в отставку и ушел со своего поста.

Через некоторое время было создано Международное общество врачей-психиатров, объединившее национальные общества Великобритании, Германии, Голландии, Дании, Швейцарии и Швеции. Штаб-квартира этого общества находилась в Цюрихе. Юнг согласился стать президентом Международного общества врачей-психиатров.

Пять дней спустя, в конце июня 1933 года Юнг, читавший в то время курс лекций в Берлине, дал интервью А. Вайцзеккеру. Это интервью было передано по берлинскому радио.

В данном интервью Юнг указал на возникновение потребности в мировоззрении, которое позволило бы выработать единую точку зрения, являющуюся ценной для массовых движений, опирающихся не на бессознательные побуждения, а на сознательные убеждения.

Кроме того, сославшись на Гитлера, сказавшего, что лидер должен иметь мужество и в одиночку следовать своим собственным путем, Юнг поставил вопрос о том, каким образом лидер может руководить другими людьми, если он не понимает сам себя.

«Вот почему истинный лидер всегда тот, кто имеет мужество быть самим собой и способен видеть насквозь не только других, но прежде всего самого себя».

В марте 1936 года в цюрихской «Новой швейцарской газете» была опубликована статья Юнга «Вотан», в которой он указал на связь между архетипом Вотана и ураганом, вырвавшимся на волю в Германии.

Вотан – древнегерманский бог бури и битвы, грозы и неистовства, пророческого вдохновения и тайных знаний.

Вотан – неугомонный странник, порождающий смуту, сеющий раздоры и творящий волшебство.

Вотан – воитель, бог колдовской воли и вожделения, повелитель мертвых и погибших героев, хозяин тайного знания, маг и бог поэтов.

Вотан – бог, разнуздывающий страсти и жажду битв, и в то же время – величайший маг и иллюзионист, обладающий оккультными секретами.

Вотан – бог ярости и неистовства, олицетворяющий не только инстинктивный и эмоциональный аспект бессознательного, но и интуитивное начало бессознательного, способное толковать судьбу.

Касаясь сложившейся ситуации в Германии, Юнг подчеркнул, что богом немцев является именно Вотан, а вовсе не христианский Бог и что за национал-социализмом должно последовать что-то новое.

«Это “нечто” пока скрыто от нас в неведомых глубинах, но можно предполагать, что в течение ближайших лет или десятилетий оно проявит себя».

В своих размышлениях об архетипе Вотана и немецкой культуре Юнг высказывал различные соображения, касающиеся одержимости немцев. Одно из них звучало следующим образом:

«В феномене современной Германии особенно впечатляет то, что человек, который сам по себе явно “одержим”, заразил весь народ до такой степени, что все пришло в движение навстречу неминуемой гибели».

Последующие события показали, что в своем неистовстве по истреблению всех тех, кто не принадлежал к арийской расе, нацизм действительно привел к неминуемой гибели миллионы людей.

Кстати, двумя десятилетиями ранее, в 1918 году Юнг высказывал определенные опасения, соотнося их, правда, не только с Германией, но и со скрытыми тенденциями, находящимися в глубинах психики европейца вообще. Именно тогда он писал:

«… возрастает опасность того, что “белокурая бестия”, мечущаяся ныне в своей подземной темнице, сможет внезапно вырваться на поверхность с самыми разрушительными последствиями».

Что касается Германии, то, заметив специфические нарушения в бессознательной сфере немецких пациентов, в 1918 году Юнг писал о том, что «белокурая бестия» просыпается от тяжкого сна и что-то пока неизвестное может произойти в этой стране.

В 1936 году Юнг констатировал то обстоятельство, что целая нация, состоящая из высокоинтеллектуальных и цивилизованных людей, отдалась магической власти архетипа Вотана. Находясь в Германии, он сам начинал верить в происходящее, против чего невозможно устоять, поскольку пробудившаяся в коллективном бессознательном сила архетипа зачаровывает людей изнутри и поражает их психику.

«Ни фашизм, ни гитлеризм, безусловно, не следует считать просто идеями. Это архетипы, и, следовательно, мы можем сказать: дайте людям архетип, и толпа пойдет за одним человеком, ее уже ничего не остановит».

Вместе с тем размышления Юнга о Вотане и «белокурой бестии», а также его согласие стать президентом Международного общества врачей-психиатров и работа на этом посту во время разгула нацизма были восприняты частью врачей и ученых как поддержка антисемитизма и пособничество фашизму. Против Юнга была развернута соответствующая кампания, отголоски которой дали знать о себе и при праздновании его восьмидесятилетия.

Впоследствии Юнг в различных работах и интервью журналистам подчеркивал свою непричастность к нацистскому режиму, говоря о том, что за свои идеи он был занесен в «черный список», одна из его книг, опубликованных в 1940 году в Германии, вскоре была запрещена, а после вторжения во Францию гестапо уничтожило французские издания его книг.

В 1946 году вышел в свет сборник «Заметки о современных событиях. Психология нацизма», в котором в «Эпилоге» Юнг прояснял свою позицию, занимаемую им ранее по отношению к Гитлеру и Германии в целом:

«Когда Гитлер пришел к власти, для меня стало ясно, что в Германии разразился массовый психоз. Но я невольно успокаивал себя мыслью о том, что немцы – это, прежде всего, цивилизованная европейская нация с высокими понятиями о нравственности и дисциплине. Поэтому окончательный исход, несомненно, массового движения в течение некоторого времени казался мне неопределенным, а сама личность фюрера поначалу произвела на меня сильное впечатление главным образом своей противоречивостью».

В радиобеседе, имевшей место в ноябре 1946 года и транслировавшейся по третьей программе Би-би-си, Юнг подчеркнул, что Первая мировая война выпустила на волю скрытую силу зла, и Германия, политическая и моральная система образования которой сделала все, чтобы люди прониклись духом слепого повиновения, стала жертвой массовой психологии.

Апеллируя к массовой психологии немцев, Юнг подчеркнул, что коллективное бессознательное в Германии произвело на свет лидера, избранного в качестве инструмента для разрушения нации. Как и остальной мир, немцы не понимали того, что Гитлер символизировал нечто, имеющееся в каждом человеке.

«Он был наиболее чудовищной персонификацией всех низменных человеческих проявлений. Он был совершенно неспособной, неадаптивной, безответственной и психопатической личностью, наполненной пустыми, детскими фантазиями, но одаренной острой интуицией беспризорника или крысы. Он представлял Тень, низшую сторону личности каждого, в ошеломляющих масштабах…».

Каждый немец должен был увидеть в Гитлере свою собственную Тень. Но как, вопрошал Юнг, можно было ждать от немцев осознания своей Тени и обретения возможности управляться с ней, когда никто в мире еще не мог понять эту истину?

Три диктатора

В октябре 1938 года американский иностранный корреспондент Х. Р. Никербокер посетил в Кюснахте Юнга. Он взял у него интервью, которое в январе 1939 года было опубликовано в «Херст Интернейшенл-Космополитен».

В процессе интервью Х. Р. Никербокер задал Юнгу вопрос о том, что произойдет, если собрать вместе Гитлера, Муссолини и Сталина, закрыть их на замок и выделить им на неделю буханку хлеба и кувшин воды.

Отвечая на этот вопрос, Юнг выразил сомнение по поводу того, что три вождя поделятся между собой хлебом и водой:

«Гитлер, как шаман, будет, вероятно, держаться в стороне, не ввязываясь в ссору. Муссолини и Сталин, каждый по своему собственному праву вождя или сильного, будут, вероятно, добиваться обладания хлебом и водой, и Сталин, как более грубый и жестокий, вероятно, получит все».

Отвечая на вопросы американского корреспондента, Юнг дал краткие характеристики трем вождям.

Муссолини – человек физической силы, обладающий развитой мускулатурой. Он является лидером, так как индивидуально сильнее любого из своих соперников, и его склад ума соответствует уму вождя.

Муссолини действует не через экстаз духа, но как бы с молотком в руке, почти как его отец, который, будучи кузнецом, изготовлял подковы.

Принадлежащий к той же самой категории Сталин не является созидателем. Захватив то, что было сделано Лениным, он пожирает это. Если Ленин снес структуру феодального общества в России и заменил его своим творением, то Сталин разрушает это творение.

Сталин – хитрый злобный мужик, бессознательный зверь и в этом смысле самый могущественный из всех диктаторов.

«Он напоминает сибирского саблезубого тигра этой мощной шеей, этими разглаженными усами, этой улыбкой кота, слизывающего сливки. Я могу предположить, что прежде Сталин мог быть Чингисханом. Меня не удивит, если он сделает себя царем».

Гитлер другой. Его тело не свидетельствует о физической силе. Но в его облике обращает на себя призрачный, полный сновидений взгляд. Его глазами смотрит ясновидящий.

Гитлер принадлежит к категории мистических шаманов. Для фанатиков третьего рейха он предстает чем-то большим, чем простой человек. Его власть не политическая, а магическая. Для каждого немца он является зеркалом бессознательного.

«Секрет Гитлера двоякий: во-первых, это исключительный случай, когда бессознательное имеет такой доступ к сознанию, и, во-вторых, он предоставляет бессознательному направлять себя. Он подобен человеку, который внимательно прислушивается к потоку внушений, нашептываемых голосом из таинственного источника, и затем действует в соответствии с ним».

Сравнивая между собой Муссолини и Гитлера, Юнг отметил поразительные различия между ними. Эти различия бросились ему в глаза во время пребывания в Берлине в 1933 году, когда Юнгу довелось присутствовать на параде и видеть обоих вождей.

«Я не мог не почувствовать расположения к Муссолини. Его жизненная энергия и пластичность были теплыми, человеческими, заразительными. У вас уютное ощущение от Муссолини как человека. Гитлер вас пугает. Вы понимаете, что никогда не будете способны разговаривать с этим человеком, потому что это никто, это не человек, а коллектив. Он не личность, он целая нация».

Юнг считал, что личное честолюбие играет различную роль в складе характера трех диктаторов. Для Гитлера оно играет весьма незначительную роль. Честолюбие Муссолини превышает честолюбие обычного человека. Другое дело Сталин, характерной чертой которого является непреодолимое личное честолюбие.

В понимании Юнга Гитлер не управляет Германией, а только истолковывает общее направление событий, что делает его таинственным и психологически привлекательным. Муссолини в какой-то степени управляет Италией, но фактически является орудием итальянцев. Сталин не отождествляет себя с Россией, но правит ею подобно царю.

Для Юнга, как врача, был важен не только анализ в плане характеристик диктаторов. Важно было также выбрать возможную стратегию лечения. В частности, проводя аналогию с некоторыми пациентами, он предложил определенный курс лечения Гитлера.

Если пациент действует под властью силы, находящейся в нем самом, подобно внутреннему голосу Гитлера, то в этом случае не стоит говорить ему, чтобы он не подчинялся своему голосу. Единственное, что можно предпринять, так это попытаться, интерпретируя голос, побудить пациента вести с меньшей для него самого и общества опасностью, чем если бы он подчинялся этому голосу вслепую.

Исходя из этого, Юнг полагал, что единственный путь спасения демократии на Западе заключается в том, чтобы не останавливать Гитлера в его захватнических устремлениях, а оказать влияние на направленность его экспансии.

«Я предлагаю направить его на Восток. Переключить его внимание с Запада и, более того, содействовать ему в том, что удержит его в этом направлении. Послать его в Россию. Это логичный курс лечения для Гитлера».

Единственное спасительное для Европы поле приложения действий Гитлера – это Россия. В этом случае западная цивилизация будет спасена, а Россия – «неподходящая пища» для тех, кто на нее покушается. Во всяком случае, как замечал Юнг, никто из покушавшихся ранее на нее не избежал неприятностей.

«Поэтому, рассматривая Гитлера как пациента и Европу как семью пациента и ближайших соседей, я предложил бы послать его в Россию. Там много земли – одна шестая часть всей поверхности земного шара. Не будет большим уроном для России, если кто-то захватит часть, и, как я сказал, никто никогда не преуспел в этом».

В то время, когда Юнг в интервью с американским корреспондентом размышлял о спасении демократии в Европе и США, раздался телефонный звонок. Юнг снял трубку и услышал, как его пациент кричал о том, что в его спальне бушует ураган, который сбивает его с ног. Выслушав крик пациента, Юнг посоветовал ему лечь на пол и тогда тот будут спасен.

Корреспондент, который оказался невольным свидетелем происходящего, воспроизвел этот сюжет в своей статье. Его комментарий сводился к тому, что, как и в случае с пациентом, тот же самый совет «мудрый психотерапевт» дает Европе и Америке, в то время как резкий ветер диктатуры неистовствует у оснований демократии.

Бог как двигатель души

Во время пребывания в первобытном племени элгонов в Восточной Африке Юнг столкнулся с заинтересовавшим его случаем, относящимся к пониманию Бога. У элгонов есть обычай, в соответствии с которым во время восхода солнца они плюют на свои руки и, как только оно поднимается из-за горизонта, подставляют руки солнцу.

Поскольку на языке элгонов слова «бог» и «солнце» звучат одинаково, то Юнг спросил о том, не является ли для них солнце Богом. Элгонцы с хохотом, как будто услышали несусветную чушь, ответили «нет». Поскольку в тот момент солнце находилось в зените, Юнг указал на него и спросил: «Если солнце находится здесь, вы говорите, что оно не Бог, но когда оно на Востоке, то вы говорите, что оно Бог». После некоторого молчания старый вождь сказал, что это действительно так: наверху солнце не Бог, но, когда оно восходит, тогда оно Бог.

Юнг для себя отметил, что для первобытного духа безразлично, какая из этих двух версий является правильной. Важно, что восход солнца и связанное с ним чувство переживания этого воспринимаются первобытным духом в качестве единого божественного процесса.

Начиная с детских лет и кончая последними годами жизни, Юнг долго и мучительно размышлял над проблемой Бога. Вполне очевидно, что на протяжении всей его профессиональной деятельности он по-разному пытался объяснить то, что порой бездумно соотносилось с Богом.

Известно, что естественная наука не обнаружила Бога. Душа же, замечал Юнг, выступает с утверждением опыта Бога, и в этом отношении Бог представляет собой доступный опыту душевный факт. Этот факт не нуждается в каких-либо психологических доказательствах и является недоступным для любой формы непсихологической критики. Только люди с плохо развитым чувством действительности могут оставаться глухими к этой истине.

«До тех пор, пока опыт Бога не начинает претендовать на всеобщее значение или на его абсолютное бытие, никакая критика невозможна, ибо иррациональный факт, например факт, что существуют слоны, критиковаться не может».

Со временем Юнг пришел к убеждению, в соответствии с которым речь может идти о вполне определенной психологической функции, ведущей человека к выдвижению идеи Бога.

«Дело в том, что понятие Бога – совершенно необходимая психологическая функция иррациональной природы, которая вообще не имеет отношения к вопросу о существовании Бога. Ибо на этот вопрос человеческий интеллект никогда не сможет ответить; еще менее способен он дать какое-либо доказательство бытия Бога».

Юнг исходил из того, что в принципе доказательство Бога излишне, поскольку идея божественного существа наличествует везде и повсюду, если не осознанно, то по крайней мере бессознательно. Эта идея является архетипичной, то есть представляет собой некоторый архетип.

Что касается вопроса о Боге, то это такой вопрос, на который нельзя ответить. Это следует, как считает Юнг, признать раз и навсегда.

«Если принять, что Бог – это абсолют, который пребывает за пределами любого человеческого опыта, то Он мне безразличен. Ни я не интересую Его, ни Он не вызывает во мне никаких чувств. Но если я знаю, что Бог – это могучий двигатель моей души, то я тут же должен обратить внимание на Него, поскольку Он может оказаться для меня полезным в любой – даже неприятной – ситуации, что, впрочем, очень банально, как и все, относящееся к реальной жизни».

Юнг утверждает, что, когда используется понятие Бога, то тем самым формулируется определенный психологический факт, выражающийся в независимости и перевесе в силах определенных психологических содержаний. Этот факт свидетельствует о способности этих сил перечеркивать волю, становиться навязчивыми для сознания и влиять на поступки человека.

Подобное утверждение, согласно которому необъяснимые настроения, нервное расстройство или безудержный порок в некотором смысле являются проявлением Бога, может вызвать возражение и даже негодование. Но, как замечает Юнг, для религиозного опыта было бы невозместимой утратой, если бы эти, пусть даже скверные вещи искусственно исключались из числа автономных психических содержаний.

«Понимание Бога как автономного психического содержания делает Бога моральной проблемой – и это, как было признано, весьма неудобно. Но если считать эту проблематику несуществующей, то и Бог будет недействительным, ибо тогда он никак не сможет вмешиваться в нашу жизнь. Тогда он будет чучелом исторического понятия или предметом философских сантиментов».

С точки зрения Юнга, есть смысл употреблять понятие «божественное», так как с его помощью можно выразить манеру и способ, какими человек переживает воздействия автономных психических содержаний. Тем самым признается относительный перевес этих сил.

«А этот перевес и есть то, что во все времена принуждало человека измышлять самое невероятное и даже принимать величайшие страдания, чтобы воздать должное этим воздействиям. Их сила так же действительна, как голод и страх смерти».

Юнг считал, что противоречивые представления о Боге и божественном помимо всего прочего, нередко основываются на том, что люди отождествляют понятия «вероисповедание» («вероучение») и «религия». В результате подобного отождествления рождаются различные заблуждения, которые способствуют или превратному пониманию религии как таковой, или обострению враждебных настроений между сторонниками того или иного вероисповедания.

Пытаясь внести ясность в свое понимание вопросов о Боге, Юнг проводил различие между вероисповеданием и религией.

По его мнению, вероисповедание основано на убеждениях, являющихся выражением определенной коллективной веры, в то время как религия предполагает субъективную связь с определенными метафизическими факторами. Вероучение не всегда представляет собой религиозное явление и, будучи чаще всего политическим явлением, не дает человеку никакой прочной основы.

«Убеждения являются символом веры, предназначенным, главным образом, для мира в целом и потому представляют собой чисто земную вещь, в то время как смысл и цель религии заключаются в связи индивида с Богом (христианство, иудаизм, ислам) или в движении к спасению и освобождению (буддизм)».

В отличие от вероучения, религиозный импульс покоится на инстинктивной основе и является специфически человеческой функцией. Речь идет о том, что именно бессознательное представляет собой ту среду, из которой возникают религиозные ощущения.

Если это так, то не тождественно ли бессознательное Богу или не является ли оно его заменой?

Юнг дает отрицательный ответ на данный вопрос. Он лишь подчеркивает, что бессознательное – единственный источник религиозных ощущений и любой человек, который того хочет, может приблизиться к источнику этих ощущений, независимо от того, верит он в Бога или нет.

Что касается личностного отношения Юнга к Богу и его веры в него, то на этот счет он высказывал различные суждения, дающие простор для разночтения. Но одно из них заслуживает особого внимания:

«Весь мой жизненный опыт привел меня, шаг за шагом, к непоколебимому убеждению в существовании Бога. … Я не принимаю его существование на веру – я знаю, что он существует».

Не случайно перед дверью дома Юнга в Кюснахте были высечены слова на латинском языке, принадлежащие дельфийскому оракулу и напоминающие как его пациентам, так и ему самому о том, что признание Бога свидетельствует о начале премудрости.

Важно только понимать, что для Юнга Бог – это некий внутренний опыт, не подлежащий сомнению как таковой, но впечатляющий. Давая разъяснения по этому поводу, он незадолго до своей кончины писал:

«Этим словом я называю все то, что перечеркивает мои заблаговременно составленные карты, насильственно и беспощадно опрокидывает мои субъективные воззрения, намерения, планы; то, что влечет по иному направлению – на горе и на радость – поток моей жизни. У меня нет никакого влияния на истоки этой судьбоносной силы, а потому и положительный и отрицательный ее аспекты я называю в согласии с традицией “Богом”. Этой силе я даю имя “личного Бога”, ибо моя судьба – это и я сам, в особенности когда эта сила подступает ко мне в образе совести (vox Dei), с которым я могу говорить и даже спорить».

Говоря о знании Бога, а не вере в него, Юнг подчеркивал, что он знает Бога, пока знает о своем столкновении с превосходящей его волей в собственной психике. И если бы он решился на незаконное распространение своего образа, то тогда бы мог сказать, что знает Бога по ту сторону добра и зла, живущего в нем самом и повсюду. В этом смысле можно было бы сказать, что Бог – это круг, центр которого повсюду, а окружность нигде.

Одиночество и общение

В конце жизни Юнга называли мудрецом, считая, что, человек, познавший самого себя, понимающий архетипы бессознательного, лечащий психические расстройства и написавший много книг по психологии личности, проник в тайны человеческой природы.

Но он не обольщался на свой счет и с удивлением воспринимал такую оценку самого себя как личности, ученого и психиатра. Более того, констатируя то обстоятельство, что достиг в своей жизни большего, чем ожидал, Юнг в то же время признавался в удивительной вещи: он обманут в людях и обманут в самом себе.

Оценивая свои достижения в области человековедения, в преклонные годы Юнг подчеркивал, что не может до конца объяснить ни человеческую жизнь, ни самого человека:

«Чем старше я становился, тем менее я понимал, тем меньше знал самого себя».

По его убеждению, разница между ним и другими людьми состоит в том, что он не признает никаких перегородок, границ. Если для других людей они плотны и устойчивы, то для него они проницаемы и размыты. Большинство людей не видят ничего за этими перегородками и границами, полагая, что за ними ничего нет и не может быть, в то время как он в какой-то степени ощущает наличие за ними чего-то иного, скрытого от глаз.

Подобное ощущение чем-то скрытого, находящегося за пределами обычного восприятия того, что бросается в глаза, было свойственно Юнгу с детства. Оно сопровождало его всю жизнь до самой старости. И именно оно привело его к одиночеству.

Будучи ребенком, Юнг ощущал свое одиночество, поскольку ни его сверстники, ни учителя, ни родители не понимали того, что с ним происходило. Он оставался одиноким и в более зрелые годы, так как его идеи о коллективном бессознательном и архетипах были настороженно восприняты многими учеными. Одиночество не покидало Юнга и в старости, когда его размышления об алхимии и синхронистичности вызывали у многих людей настороженность.

Все это не означало, что Юнг чурался людей и замыкался исключительно в себе. Он был по-своему общительным человеком и, читая лекции, встречаясь со студентами и коллегами, стремясь донести до них свои сокровенные идеи, естественно, нуждался в человеческом общении.

Поясняя специфику и смысл соотношения между одиночеством и общением, Юнг писал:

«Одиночество происходит не от того, что никого нет рядом, но от невозможности донести до других то, что тебе представляется важным, или от того, что никто не разделяет твоих мыслей. Мое одиночество началось с опыта моих ранних сновидений и достигло своей высшей точки, когда я стал работать с бессознательным. Тот, кто знает больше других, становится одиноким. Но одиночество вовсе не исключает общения, ибо никто так не нуждается в общении, как одинокий человек, и общение плодотворно там, где каждый помнит о своей индивидуальности, не идентифицируя себя с другими».

С точки зрения Юнга, предчувствие чего-то неизведанного всегда важно для человека. Это – своего рода тайна, которая, с одной стороны, подталкивает его к необходимости переосмысления того, что уже известно, и выдвижения новых идей, а с другой стороны, обрекает его на одиночество в силу неприятия этих идей людьми, ничего не видящими дальше своего собственного носа и не способными или не имеющими желания задумываться над связью вещей в мире.

Пожалуй, можно сказать, что на протяжении всей жизни Юнг был одинок в процессе своего общения с живыми людьми, часто не понимающими его, и общителен в своем одиночестве, когда пытался погрузиться в свое бессознательное и установить контакт с миром мертвых. Часто случалось так, что живые оказывались для него скучными, ограниченными и, по сути дела, мертвыми, в то время как мертвые – удивительно живыми, разносторонними и интересными.

Словом, Юнг пребывал в таком мире, где одиночество в общении и общение в одиночестве были неотъемлемыми частями его жизни.

Во власти демона

Пребывая в одиночестве, Юнг приходил к таким идеям, которые вызывали в лучшем случае непонимание со стороны многих людей, а в худшем – подозрение, что он сумасшедший. Будучи нетерпеливым, но упорным, он следовал зову своих видений и сновидений, несмотря и даже вопреки мнению окружающих. Не удивительно, что ему приходилось расставаться как с теми, кем он первоначально восхищался, включая Фрейда, так и с бывшими коллегами и учениками.

Лишь со временем у Юнга появились поклонники, увлекшиеся идеями аналитической психологии. И хотя на склоне лет его стали называть мудрецом, тем не менее какой-то демон не давал ему почивать на лаврах, искушая новыми видениями и заставляя двигаться вперед по неизведанным еще тропам.

«У меня было много хлопот с моими идеями. Во мне сидел некий демон, и в конечном счете это определило все. Он пересилил меня, и если иногда я был безжалостен, то лишь потому, что находился в его власти. Я никогда не мог остановиться на достигнутом. Я должен был спешить вперед, чтобы поспеть за своими видениями. Естественно, что никто вокруг не мог видеть то, что видел я, поэтому все видели только глупца, который вечно куда-то спешил».

Конечно, Юнг не был марионеткой в руках неведомой ему силы. Он не всегда подчинялся тому демону, который подгонял его к открытию чего-то нового, ускользавшего от понимания других людей. Но ему приходилось следовать, по его собственному выражению, внутреннему закону, налагавшему на него определенные обязанности и не оставлявшему никакого выбора.

Какой же демон вселился в Юнга? Кто имел над ним такую власть, подчиняясь которой он ничего не мог поделать с собой подчас?

Этим демоном для Юнга было творчество. То творчество, которое не оставляло его в покое и все время подгоняло вперед. То творчество, результаты которого приводили его к новым идеям и в то же время оставляли одиноким, поскольку довольно часто он не встречал понимания среди окружающих его людей.

Пока некоторые из них были каким-то образом связаны с внутренним миром Юнга, он находил удовольствие от общения с ними и устанавливал подчас близкие отношения. Но как только он уходил вперед в своих поисках самого себя и связи с внешним миром, ему приходилось отстраняться и от некогда близких ему людей, и от тех, кто ранее мог что-то сказать ему интересное. Эти люди переставали существовать для Юнга.

«Ко многим я относился с живым участием, но лишь тогда, когда они являлись мне в волшебном свете психологии; в следующий момент луч прожектора уходил в сторону, и на прежнем месте уже более ничего не оставалось. Я мог увлекаться многими людьми, но стоило мне проникнуть в их суть, волшебство исчезало. И я нажил себе множество врагов. Но всякий человек, если он человек творческий, не принадлежит себе. Он не свободен. Он – пленник, влекомый своим демоном».

Эта несвобода всегда вызывала у Юнга сожаление, поскольку любой нормальный человек хочет быть свободным. Но, именно находясь во власти своего демона и следуя своему внутреннему принуждению, ему удалось достичь в психиатрии и в психологии того, на что он не рассчитывал даже.

Очевидное противоречие между стремлением к свободе и зависимостью от сидящего внутри его демона предопределило жизненный путь Юнга. В конечном счете демон творчества сказался на раздвоении его Я, которое он ощутил в себе еще в детстве.

Но подобная раздвоенность и противоречие между свободой и обусловленной демоном творчества предопределенностью привели Юнга к тому, кем он стал, что успел сделать в своей жизни и какое место занял в истории.

«Я удивлен, я разочарован, и я доволен собой. Я несчастен, я подавлен, и я с надеждой смотрю в будущее. Я – все это вместе, и я не могу сложить все это воедино. Я не способен определить конечную пользу или бесполезность; я не знаю, чего стою я и чего стоит моя жизнь. Я ни в чем не уверен до конца. Я знаю только, что я родился, и что я существую, что меня несет этот поток. Я не могу знать, почему это так. И несмотря на всю эту неуверенность, я чувствую некую прочность и последовательность в своем самостоянии и своем бытии».

Эти суждения о самом себе были сделаны Юнгом в почтенном возрасте незадолго до его кончины, когда до исполнения 86-летия оставался один месяц и двадцать дней.

Вместо заключения

Существует расхожее мнение, согласно которому, порвав с Фрейдом, Юнг стал развивать идеи аналитической психологии, ничего общего не имеющей с психоанализом как таковым.

Однако подобное мнение, на протяжении многих десятилетий поддерживаемое теми, кто всячески стремился к размежеванию между психоанализом и аналитической психологией, не соответствует внутренним установкам Юнга.

В 1912 году, будучи президентом Международного психоаналитического сообщества, Юнг подчеркивал:

«…психоанализ есть и должен быть средством для широкого развития индивидуальных тенденций и для наиболее гармоничного сочетания их с личностью в целом».

После разрыва с Фрейдом и с выдвижением основных идей аналитической психологии он, по сути дела, стремился углубить и развить то, что логически вытекало из подобного понимания психоанализа. Другое дело, что, переосмыслив ряд положений классического психоанализа, Юнг критически отнесся к некоторым идеям Фрейда и неоднократно говорил о различиях между ним и основателем психоанализа, что нашло свое отражение, в частности, в его публикации «Противоречия Фрейда и Юнга»(1929).

Вместе с тем в одном из докладов, сделанных им в том же 1929 году, он признавал, что своими достижениями в лечебной практике в первую очередь обязан именно Фрейду и что его техника является прямым продолжением фрейдовского метода свободных ассоциаций. А в докладе, прочитанном перед медицинским обществом в Цюрихе в 1935 году, Юнг особо подчеркнул вклад Фрейда в открытие таких важных составляющих психологии терапевта, которые привели к идее о необходимости личного анализа для тех, кто собирается стать психоаналитиком.

«Хотя я был первым, кто потребовал, чтобы аналитик сам подвергался анализу, но мы обязаны главным образом Фрейду бесценным открытием, что и у аналитиков есть комплексы и, следовательно, одно или несколько слепых пятен, действующих как предубеждения».

Признавая себя учеником и соратником Фрейда, развивавшим его клинические наработки, но не согласившимся с ним в области теории, Юнг неоднократно говорил о несомненном вкладе основателя психоанализа в раскрытие истинной природы бессознательной деятельности человека и разработку практического метода изучения бессознательного.

Он высоко оценивал фрейдовские работы, показавшие, что функциональные неврозы базируются на бессознательных содержаниях, природа которых позволяет психотерапевтам понять, как возникают психические заболевания. В этом отношении Фрейд сделал такое открытие, которое имеет, по мнению Юнга, непреходящее историческое значение.

«Цена этого открытия столь же велика, как и открытия специфического возбудителя туберкулеза и других инфекционных заболеваний».

К сожалению, последователи Фрейда и Юнга сделали все для того, чтобы разрыв между ними возвести в ранг идейного противостояния между психоанализом и аналитической психологией.

Но, во-первых, швейцарский психиатр высказывался против того, чтобы возникло, по его собственному выражению, некое «юнгианство». А во-вторых, он никогда не отрекался от психологии бессознательного, начало развития которой было положено Фрейдом.

В 1956 году, то есть фактически в завершающий период его исследовательской и терапевтической деятельности, Юнг писал:

«Проблемой, которая больше всего волновала Фрейда, была, несомненно, психология бессознательного, и тем не менее ни один из его прямых наследников не привнес ничего нового. Так уж получилось, что я единственный наследник, который сделал предметом своих исследований то, что он интуитивно предвидел».

Чуть ранее, в 1953 году, Юнгу было предложено ответить на вопросы, заданные ему представителем газеты «Нью-Йорк таймс» в Женеве М. Гофманом. Эти вопросы касались оценки вклада Фрейда в теорию и практику психоанализа, а также влияния его взглядов на развитие аналитической психологии.

Отвечая на эти вопросы и дав критическую оценку некоторых допущений основателя психоанализа, Юнг подчеркнул, что в значительно большей степени он заинтересован «в продолжении строительства той дороги, которую он [Фрейд. – В. Л.] пытался проложить».

Высказанное Юнгом соображение фактически отражало занимаемую им позицию по отношению к психоанализу вообще и к Фрейду в частности. Не случайно двумя годами ранее он писал о том, что продолжает направление, заданное основателем психоанализа.

На ранних этапах развития психоанализа Юнг не только был масштабной фигурой Международного психоаналитического объединения, но и способствовал пробуждению интереса к психоаналитическим идеям со стороны тех, кто впоследствии стали ведущими психоаналитиками. К таким фигурам относятся, прежде всего, Карл Абрахам и Макс Эйтингон, которые в начале XX века работали вместе с ним.

Юнг оказал воздействие и на пробуждение интереса к психоанализу со стороны русских врачей и студентов-медиков, имевших возможность общаться с ним в Цюрихе.

В частности, уроженка Ростова-на-Дону Сабина Шпильрейн прошла у него курс лечения, защитила под его руководством диссертацию и получила степень доктора медицины, стала видным психоаналитиком (у нее проходил курс анализа швейцарский психолог Жан Пиаже), а по возвращении в 1923 году в Россию начала работать в Государственном психоаналитическом институте в Москве.

Побывавшая в Цюрихе Татьяна Розенталь также стала психоаналитиком и, вернувшись в Петербург, работала в возглавляемом В. М. Бехтеревым Институте мозга, где имела возможность познакомить российских исследователей с психоаналитическими идеями и концепциями.

У Юнга в Цюрихе побывали и такие московские психиатры, как Николай Осипов, Алексей Певницкий, Михаил Асатиани, которые в начале XX века одними из первых в России стали не только пропагандировать психоанализ, но и использовать его в клинической практике.

Если учесть, что уже в то время некоторые работы Юнга были переведены на русский язык и стали достоянием тех, кто проявлял интерес к психологии и медицине, то можно сказать, что, наряду с Фрейдом и Адлером, он, несомненно, дал толчок к развитию психоанализа в России.

Зигмунд Фрейд с отцом Якобом, 1864 год

Амалия и Якоб Фрейд с детьми, 1876 год. Двадцатилетний Зигмунд Фрейд – третий слева в верхнем ряду

Открытка с фотографией матери Зигмунда Фрейда, отправленная его дочери Анне, 1903 год

Зигмунд Фрейд с женой Мартой Бернайс, 1885 год

С любимой дочерью Софи, которую Зигмунд Фрейд нежно называл «прекрасное дитя». Ее ранняя и внезапная смерть  вызвала у отца глубочайшее потрясение

Семья Зигмунда Фрейда. Нижний ряд, слева направо: Софи, Анна, Эрнст. Средний ряд: Оливер, Марта, Минна Бернейс (сестра Марты). Верхний ряд: Мартин и Зигмунд Фрейд

Зигмунд Фрейд с сыновьями Мартином и Эрнстом во времена Первой мировой войны, 1916 год

Члены тайного комитета во время VII Международного психоаналитического конгресса Берлине, 1922 год. Слева направо, стоят: Отто Ранк, Карл Абрахам, Макс Эйтингон, Эрнест Джонст; сидят: Зигмунд Фрейд, Шандер Ференци, Ганс Закс

Кабинет на Берггассе, 19, Вена, где Зигмунд Фрейд принимал своих пациентов. Ныне – Музей Фрейда

Знаменитая кушетка, на которой располагались пациенты психоаналитика

Зигмунд Фрейд позирует хорватскому скульптору Оскару Немону, 1931 год

Зигмунд Фрейд за работой в своем кабинете, 1938 год

Зигмунд Фрейд с семьей в Париже у своей ученицы Мари Бонапарт, помогавшей ему во время эмиграции в Англию, 1938 год

Карл Юнг  в Соединенных Штатах Америки, 1910 год

Карл Юнг с о своей женой Эммой, 1903 год

Карл Юнг за работой в своем кабинете

Эрих Нойман, Карл Юнг, Мирча Элиаде на заседании группы Эранос, 1950 год

Карл Юнг во время интервью с Джоном Фриманом, 1959 год

Здание психологического клуба в Цюрихе. В 1916 году благодарная пациентка и последовательница Юнга Эдит Рокфеллер-Маккормик приобрела и обставила особняк на собственные средства.

Карл Юнг во дворе своего особняка в Кюснахте

Особняк в Кюснахте, построенный по личному проекту Юнга, где тот жил с семьей с 1906 года. Надпись на входе гласит: «Думаете ли вы о боге или нет, он всегда существует».

Башня в Боллинге на берегу Цюрихского озера, которую Юнг строил на протяжении многих лет. По словам психиатра, процесс строительства воплощал в камне исследование структуры психики

Content

Валерий Лейбин
Карл Густав Юнг и Зигмунд Фрейд

ЗИГМУНД ФРЕЙД 1856–1939

Вехи жизни

Семейные тайны

Абсурдное сновидение

Травма

Рак

Игры на лужайке

Модель «друг – враг»

Сципион и Берганза

Ихтиозаврица

Две дамы сердца

Кокаин

Лечение разговором

Ложная беременность, или Открытие переноса

Письма к невесте

Фрейд и Флисс

Совращение

Интимная переписка

Свободные ассоциации

Самоанализ

Тайна сновидений

Эдип

Вена и Париж

В психике нет ничего случайного

Градива

Белые волки на ореховом дереве

Деревянная лошадка

Улыбка Джоконды

Коршун или гриф

Карлик и великан

Лев и бык

Нарциссическая кошка

Опаленность жаром любви

Безбородый Фрейд

Моисей

Улитка

Фрейд и Достоевский

Заядлый курильщик

Субботние вечера

Три феи

Антигона

Преданные женщины

Чувство юмора

Имена детей

Не настоящий врач

Веселящий газ

Психоанализ не продается

Литературная премия имени Гёте

Безбожный иудей

Изгнание и смерть

Вместо заключения

КАРЛ ГУСТАВ ЮНГ 1875–1961

Вехи жизни

Родословная

Черный человек

Осквернение кафедрального собора

Обморочный невроз

Две ипостаси личности

Бог или дьявол

Двойственная природа матери

Медиум

Зофингия

Необъяснимые явления и интерес к психиатрии

В мире душевнобольных

Из клинической практики

Юная пациентка и ее дьявольские трюки

Знакомство с Фрейдом

Кронпринц

Полигамный психоаналитик

Брат-близнец и обоюдный психоанализ

Семейный багаж и сексуальное воздержание

В огне страсти

Сокровенное прозрение

Раскаленная диафрагма

Либидо как бог и дьявол

Сексуальность как символ

Солнцеподобное божество

Эдип и сфинкс

Лев, Бык и жертвоприношение

Убийство Зигфрида

Потоки крови и вселенский холод

Храм дочери Рокфеллера

Эмма Юнг

Психологические типы

Некия

Диалог с бессознательным

Саломея, Илья-пророк и Филемон

Коллективное бессознательное

Архетипы бессознательного

Анима

Анимус

Архетип и комплекс матери

Персона

Тень

Самость

Мандала

В лабиринте алхимии

Индивидуация

Трансцендентная функция

Мана-личность

Активное воображение

Рисунки пациентов

Не детская игрушка

Самовоспитание воспитателя

Сновидение – это театр

Индивидуальный путь исцеления

Трупы и мертвецы

Башня в Боллингене

Эйнштейн, Джойс, Пикассо

Взгляд со стороны

Сумасшедшие белые люди

Блаженный первобытный простор

Будда в нирване

Запад и Восток

Западная йога

Фантастические видения

НЛО

Синхронистичность

Великий трезвенник

Вотан и «белокурая бестия»

Три диктатора

Бог как двигатель души

Одиночество и общение

Во власти демона

Вместо заключения