Влад Тарханов, Игорь Черепнёв

Цена империи. На начинающего Бог

© Влад Тарханов, 2023

© Игорь Черепнёв, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

«Из давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всем нашем желании сохранить тишину, принуждены мы были ополчиться и собрать войска наши; но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах нашей империи, не нарушая мира, а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия. Французский император нападением на войска наши при Ковно открыл первый войну. И так, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остается нам ничего иного, как, призвав на помощь свидетеля и защитника правды, Всемогущего Творца небес, поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На начинающего Бог».

Приказ Александра I по русской армии.

Вильно, 13 (25) июня 1812 года

Пролог

Подмосковье. 13 января 2021 года

Рождество этого года было на базе проекта «Вектор» довольно-таки скучным. После гигантского «прокола» прошлого года сам проект оказался на грани закрытия. Его бы и законсервировали, но та же катастрофа заставила продолжать исследования, усилив секретность, насколько это только было возможно. Все дело было в непрогнозируемых энергетических пробоях, которые появились не только в Подмосковье или на территории матушки-России, но и в самых разных уголках земного шара. Единственное, что пока что радовало – так это невысокая энергия фиолетовых сгустков, лишь отдаленно, формою, напоминавших шаровые молнии. Создавать новую структуру для изучения этого природного явления было бы излишней расточительностью. Вот на самом высоком уровне и решили пока что проект придержать, урезав его финансирование до самого минимального, но дающего хоть какую-то результативность.

Сейчас на базе было пустовато. Кроме охраны в здании было три человека, которые и отвечали за весь проект. Официальный руководитель (куратор) проекта – генерал-лейтенант госбезопасности Валерий Николаевич Кручинин, пятидесятивосьмилетний мужчина почти в сто девяносто сантиметров роста, обладатель чуть полноватой фигуры, густой копны седых волос, к коим прилагался мощный зычный голос, который, наверное, мог перекрыть танковый двигатель. Во всяком случае, когда генерал начинал орать на проштрафившегося подчиненного, то несчастный объект начальственного гнева от этого рыка сгибался, а окна дребезжали, грозя в мгновение разлететься. Особенно подчиненных впечатляла начинающая раскачиваться при первых децибелах гласа вопиющего люстрочка – кто знает, на кого рухнет, хорошо, если на генерала, а если на него, дрожащего? Грозен был наш генерал, хотя внешне и не скажешь – обычный круглолицый добряк-человек, разве что брови слишком густоваты да глаза с таким острым взглядом, что режут тебя, как лазер селедку…

Он был одет в не слишком дорогой костюм отечественного производства, при этом не удушая шею галстуком. По современной моде такое рандеву назвали бы встречей без галстуков, но тут подвел Марк Соломонович Гольдштейн, который явился на встречу при полном параде: этот невысокий худощавый мужчина был одет в строгий, стального цвета костюм, пошитый по индивидуальному заказу из отличной английской шерсти. Сей предмет туалета был несколько старомоден, как и ослепительно белая рубашка, вот только сделаны оба были из столь дорогих материалов, что любой человек, разбирающийся в одежде, прекрасно понимал, что имеет дело с весьма обеспеченным господином. Надо сказать, что хорошая и добротная одежда была особым пунктиком гениального ученого. Правда, иногда он облачался и в костюм своей первой молодости, если не студенческого, так аспирантского периода жизни, но только тогда, когда ему надо было шокировать какую-то публику. А вот в области «шокировать» он был известным специалистом.

Третьим оказался полковник госбезопасности Николай Степанович Полковников, человек, который отвечал за безопасность проекта, не так давно вышедший из комы. Он был среди тех, кто попал под катаклизм, оказавшись практически в его эпицентре. Сейчас это была половина того Полковникова, которого все в проекте знали и любили. Увы, половина почти в прямом смысле этого слова: он сильно похудел, правая рука почти не двигалась, а лицо и часть туловища были обезображены многочисленными рубцами фиолетового оттенка, которые и не собирались рассасываться. Один из шрамов задел уголок рта, из-за которого казалось при разговоре, что полковник немного скалится, а его улыбка становилась чуть-чуть угрожающей. В результате лицо его напоминало плохую маску из фильма ужасов, но вот сила воли никуда не делась. Он сразу, как только позволили врачи, снова взялся за работу, перестраивая протоколы безопасности с учетом случившихся проблем. Пострадавший в темпоральной аварии был одет в обычный свитер грубой вязки и весьма свободного покроя брюки, чем сильно отличался от своих костюмированных коллег, но пока что другая одежда ему не подходила.

– Марк Соломонович, вы уверены, что нам надо привлечь этих двух специалистов? – Кручинин проследил взглядом за кофейным автоматом, вздохнул, да пошел доставать чашку с приготовленным напитком. В этом междусобойчике не было алкоголя, не было и обслуживающего персонала. Все сам, все себе. Ответ не заставил себя ждать. Не было ясно, куда подевался одесский говор, которым столь часто козырял академик, но как-то так:

– Я прошу только двух. По большому уму сюда надо загнать десяток толковых физиков, понимаю, бюджет. Сразу надо было так сделать. Тогда бы поставили предохранитель от неприятностей. Чернобыль-то научил, вижу, что не всех. А у нас тут все просто: в проекте жуткий перекос в сторону математиков и полуфизиков-теоретиков, опять-таки упор у них в сторону теоретических расчетов. Я прошу двух физиков: Шарова и Маковского. Они не гении, но это крепкие физики-экспериментаторы, способные что-то создать «на коленке».

– Марк Соломонович, вы называете физиками не евреев? С чего такая щедрость? – не удержался от шпильки генерал-лейтенант. Полковников отошел к фальшивому окну, которое работало как экран электронной защиты, и пока что помалкивал.

Гольдштейн, что удивительно, шпильку оставил без внимания.

– Михаил Шаров и Всеслав Маковский станут ядром двух направлений, которые мы можем потянуть – и по материальным средствам, и по наличию персонала. Моя группа будет уточнять теорию темпорального взаимодействия и переноса. Это проблема на перспективу. Рабочая группа – я и три математика. Больше не надо. Михаил Павлович возьмется за изучение пробойных энергетических явлений, наша цель – создать модель пробоя. Как в теории, так и в натуре, микропробойчик.

– Это то направление, из-за которого нас и оставили пока на плаву, – подтвердил правильность идеи академика Кручинин.

– А Всеслав Матвеевич займется созданием темпоскопа. Нам нужен метод, который позволит наблюдать за происходящим в параллельных измерениях, чтобы понять, что там происходит и что реально дали наши преобразования. Прибор не должен быть слишком энергоемким и слишком затратным финансово. И одних теоретиков для этого недостаточно. Нужен физик-экспериментатор с руками, которые растут не из жопы.

– Что думаете по этому поводу, Николай Степанович? – обратился генерал-лейтенант к полковнику.

– В предложениях уважаемого Марка Соломоновича есть рациональное зерно. Мы на фоне первого успеха с Толоконниковым слишком бездумно раздули штат научных сотрудников. И их уволить нельзя. Никак нельзя. Разве что закапывать тела после ликвидации. Но это крайне расточительно. Вообще не наш метод. Так что ради сохранения безопасности проекта я буду «за».

Валерий Николаевич отпил кофе, поморщился. Несмотря на то, что автомат был дорогим, а зерна известного производителя, напиток был не очень. Подошедший Полковников выбил кофейную гущу, вытащил небольшой бумажный пакетик, практически не заметный за пачками фабричных упаковок. Он зарядил автомат порошком из пакетика. Автомат засветился, зашипел, начал плеваться кипятком, наполняя чашку напитком. Кручинин попробовал новую версию напитка. Аромат и вкус были на высоте.

– Этот пакетик наши держат для большого начальства, – Чистая арабика, – пояснил полковник.

– А сделайте и мне. Хочу оказаться большим начальником! – подал голос Гольдштейн.

Вскоре на столе стояли три чашки с ароматным напитком, а пакетик отправился в мусорную корзину.

– Голосовать не будем, – подвел итог разговору генерал. – Предложение уважаемого Марка Соломоновича принимается. Ваши соображения – по научной части и по безопасности – жду послезавтра утром на столе. Моем столе, а не вашем…

Подчеркнув, что официальная часть разговора закончена, Кручинин выставил на стол пузатую бутылочку «Двина» и тройку коньячных бокалов. С Рождеством!

Часть первая

Война войне

Эта война положит конец

войнам. И следующая – тоже.

Дэвид Ллойд Джордж

Глава первая

Первые разборки

И охота же ей лезть не в свое дело! Удивительно, как возбуждает женщин один лишь запах скандала.

Джон (Джозеф) Максвелл Кутзее

Санкт-Петербург. Ново-Михайловский дворец.

5 марта 1880 года

ЕИВ Михаил II

Увы, мой первый фактически рабочий день в роли императора (избранного, но еще не венчанного на царство) начался с визита одной скандальной дамы. Крик во дворце стоял с самого утра, так что пришлось все-таки эту неугомонную особу принять. А что уж тут делать? До визита нужных мне лиц время было, не вызывать же караул али полицию, дабы вывести скандал на еще больший уровень! Ну уж нет! Будем давить паровозы, пока они чайники! Коронацию решили провести 16 сентября сего года в день архистратига Михаила Архангела в Москве. Вроде бы несколько поспешно, но тут был найден единственно возможный компромисс между стремительностью и необходимым для подготовки действа временем. Ладно, вернемся к нашим… овечкам…

Я рассматриваю женщину, которая пока и слова не сказала, но вся из себя изображает разгневанную Диану, того гляди, начнет стрелы метать… Не, в оленя ты меня не превратишь, дудки! Не на того нарвалась! И что тут сказать? Не понимаю я «братца», никак не понимаю. Назвать ее красавицей, вот уж нет, как на меня, лицо ее с неправильными чертами, полноватое, да и тело отнюдь не балетное, впрочем, танцовщицы конца этого века и конца двадцатого – начала двадцать первого это очень большая разница. По весу, конечно. Сия дамочка, Екатерина Гавриловна Числова, давно на сцене не порхала. С тех пор как упорхнула в великокняжескую постель. Невысокая, полноватая, впрочем, выправка танцовщицы чувствуется, а вот личико, как на мой вкус, кошмарненькое… Да-с, Коленька, ну нельзя же быть настолько непритязательным. Круглое аки луна, маленькие, глубоко посаженные глазки, злые, ну так это понятно, что злится, почти была императрица… Впрочем, говорят, характерец у нее тот еще! Носик… Уф… в общем, одета как барыня, а по внешности – кухарка, самая типичная. Я не ханжа и не аристократ, я историк, но плебейская внешность тут просто… Ладно, хватит… Чем она взяла Николашу? Так ясно чем! Время такое… пуританское. Сексуально раскованная дама полусвета – это уже готовая медовая ловушка, а если это еще и светская дама – так это ж «роковая женщина», как это по-татарски, «кирдык манда»? Ага, точно кирдык. Вспомните, что будет вытворять Маша О’Рурк, она же Мария Тарновская, ныне трехлетняя полтавчанка? Будет разбивать сердца, доводить любовников до самоубийства, чем она их притянет к себе? Да все той же сексуальной раскрепощенностью. А тут балеринка прибрала к рукам великого князя. Не повезло Николаю Николаевичу в браке. Не обладая ничем выдающимся, кроме внешности, великий князь был женат на Александре Фредерике Вильгельмине, дочери Петра, герцога Ольденбургского. Слабое здоровье супруги, которая подарила мужу двух сыновей, на чем их интимная жизнь подошла к грустному концу, – вот и наш вечно озабоченный князь стал еще с большей настойчивостью искать успеха у дам самого разного пошиба[1]. А тут балет! Тем более что танцевальные труппы выполняли в то время функции борделя для избранной публики.

Как только связь между Николаем и Числовой стала достаточно крепкой, настолько, что Александра Петровна вынуждена была покинуть Россию, проживая в Европе, Катюша стала демонстрировать характер, прижав князюшку к ногтю. Наш Ник-Ник оказался подкаблучник! Бывшая балеринка родила князю пятерых детей, четверо из которых были живы-здоровехоньки, и их обеспечением Николай занимался со всей возможностью. Воровал? Да, не приворовывал, а именно что воровал. Причем долги его были столь велики, что собирался продать Николаевский дворец, чтобы только рассчитаться с кредиторами. А какие скандалы закатывала бедному Ники Катюша! Она врывалась в его кабинет и требовала показать переписку, не пишут ли ему молодые танцовщицы, дабы через постель получить место в труппе! Дошло до того, что вся переписка великого князя, генерал-фельдмаршала, главнокомандующего гвардией попадала сначала в цепкие ручки экс-балерины, а потом уже… Я знал, что после ее смерти деткам останется миллион золотых рубликов… В общем, обеспечила их будущее.

Стою. Молчу. Держу паузу. Знаю, что она не выдержит первая, а это мне и надо. Неплохая такая аудиенция получается: стоим и помалкиваем! Ага! Нет, не выдержала…

– Ваше императорское высочество…

Ох… Ничего себе заявочка, газет, что ли, милочка не читает? Или это предъява такая? Ню-ню… Продолжаю стоять с каменным лицом.

– Я пришла к вам с требованием справедливости. Ибо не к кому более. Пока что…

Опять молчу, смотрю в нее, как в пустое место, или правильно говорить «на пустое место»? Начхать. Сначала надо на место поставить зарвавшуюся дамочку. Это тебе не братец Ники. Это наш старший брат благоволил слабости Николаши. Сам был грешен. Мне как-то не комильфо… Вот как ноздри раздуваются! Говорят, братцу туфелькой да тапком от полюбовницы перепадало, и не раз и не два! Ну че, рискнет туфлю снять? Рассматриваю ее, как биолух какой-нибудь бабочку в микроскоп, думая, на хрена такую оболочку столь бесполезному созданию? Ага, минуту выдержала и сдулась…

– Ваше императорское величество! Прошу выслушать меня!

– Что вам надо?

– Я требую справедливости! Вам что, мало того, что вы отодвинули от трона младенца, ладно, но вы ведь отбросили и старшего брата, который имеет намного больше прав на престол, нежели вы сами!

– Вы в своем уме, сударыня?

Конечно, можно было бы на этом аудиенцию и закончить, но… посмотрим. Играть со мной вздумала! Конечно, на Государственном совете рассматривали кандидатуру Ники, но тут точку поставил Валуев. Сказал, дословно: «Могу себе представить государем российским великого князя Николая Николаевича, но представить государыней кухарку Числову не могу никоим образом!» Для членов Госсовета, да и Сената финансовые трудности князя и их причина секретом не были, как и то, что он мечтал признать развод с законной супругой и стать законным мужем даже не дворянки, а дворничихи… Это уж ни в какие ворота! И та история с братом Константином, побаловались там шаловливые ручки Катюшки, вот только одной ее или? Ладно…

– Вы в своем уме, сударыня? Старший брат Константин участвовал в выборах наряду со мною и великим князем Михаилом Александровичем. А если ваш любовник чувствовал себя столь обделенным, то почему никто из полутысячи делегатов не выкрикнул его имя? Ни один! Так что оставьте свои претензии исключительно своей дикой фантазии. Итак, чего вы хотите. И давайте сразу к делу. У меня нет на вас много времени.

– Вот как-с! – Еще разок сверкнула глазами. Напрасно. Глазки у нее не обременены интеллектом, так что…

– Я хочу дворянства себе и своим детям от великого князя Николая Николаевича, с назначением содержания, соответствующего их статусу. По двести тысяч рублей каждому.

– Это все? – Интересно, иронию дамочку уловила или нет?

– Нет, прошу еще разрешить мне открыть дворовую церковь, ибо мне невместно ходить в обычную со всей… публикой…[2]

Сама из черни, а вот с мещанством ей стоять в церкви невместно! Охренеть! Что у этой дамочки в голове! А ведь не дай Боже стал бы Ники императором! Эта ж просто капец стране! Кирдык всем! А не только этому… Да! Не удержался, расхохотался! И вот этого госпожа Числова не ожидала. Всего ожидала, только не этого… Вот и слезы на глазах начинают собираться. Ага! Мне только бабской истерики не хватало!

– Присядьте, дамочка! Не могу… уморила…

Вытер слезы. Она села на краешек стула. Готова к агрессии. Ну-ну, кажется, многия открытия нас ожидают сегодня. Открыл папочку. Думает, не подготовился к разговору? Еще как подготовился.

– Итак, сударыня, вы проживаете с вашим любовником, великим князем, в Николаевском дворце, кроме того, вам лично принадлежит дом, это в нем вы хотите дворовую церковь устроить? И, кроме того, на счету вашем лежит в общей сложности порядка восьмисот тысяч рублей. Угу. И как мы с вами понимаем, это не гонорар за ваши выступления на сцене, а подарки великого князя, Николая Николаевича. Можете ничего не говорить, вы ведь имеете право получать подарки. Вот только великий князь не имеет права красть деньги из казны. Мой старший брат закрывал на это глаза. Полтора миллиона исчезли только на первый взгляд. Надо сказать, что роскошная жизнь требует расходов. Согласен. Только мне это не нравится. Весьма. И с казнокрадством я лично собираюсь бороться, несмотря на имена и фамилии. Посему у нас с вами такой путь действий намечается. Я отдаю приказ провести строгую ревизию. И все делишки Ники вылезут наружу. А когда выяснится и ваша роль в этом деле, что вы подталкивали великого князя к растратам и казнокрадству, так и отправитесь вы на каторгу, а Ники в ссылку с позором. Дети ваши получат дворянство, фамилию Николаевы, вот только вам лично не видать дворянства никогда в жизни. Числовой и помрете. Деньги придется вернуть, домик продать. Из Николаевского дворца съехать, ибо туда возвращается хозяйка – великая княгиня Александра Петровна.

– Сколько?

– Что сколько? – не понял я вопроса.

– Сколько вы назначите моим детям?

Ну вот оно что!

– По пятидесяти тысяч, более никак невозможно…

– Крохи сиротам бросаете…

– Есть и другой вариант. Для вас более благоприятный.

– Сколько?

– Нет, это не совсем то. Смотрите вот этот документ. Несколько дней назад Николай Николаевич прошел обследование у врачей. Вы, мадам, слишком много уделяли внимания себе и слишком мало вашему благодетелю. У него смертельная болезнь. Рак. Посему он выходит в отставку по состоянию здоровья и отправляется в один из дворцов в Крыму для лечения. Вы отправляетесь вместе с ним. И вы, и дети получают дворянство и содержание. Дом остается вам, как и эти деньги.

– Сколько?

Вот уж меркантильная особа.

– По двести тысяч каждому и на ребенка, и вам лично.

– Что я должна сделать?

Не дура на самом деле, да уж, образованности не хватает и воспитания, а вот житейской хитрости даже с избытком.

– Николай Николаевич должен подписать отказ от прав на престол за себя и за своих детей. Всех своих детей.

– И Николая-младшего, и Петра?

– Всех – это значит всех!

– Я сделаю это!

Вот самка собаки!

Четвертого апреля 1880 года великий князь Николай Николаевич Старший подписал отречение от права на престол за себя и своих детей, после чего отправился в Ливадийский дворец в Крыму для лечения.

Глава вторая

В омут с головой

Каждому человеку в течение дня представляется не менее десяти возможностей изменить свою жизнь. Успех приходит к тому, кто умеет их использовать.

Андре Моруа

Санкт-Петербург. Мариинский дворец.

15 февраля 1880 года

Валуев

– Так, Россия-матушка, а ты не меняешься, что в веке девятнадцатом, что в любом ином, один хрен, неистребимо семя крапивное! – сие заключение, великий князь и почти император Всероссийский Михаил Николаевич озвучил, а потом и уточнил длинной заковыристой фразой, большая часть которой состояла из отборной брани. Причем среди ругательств проскальзывали явно незнакомые слова, что в принципе можно было объяснить длительной службой на Кавказе и участием в русско-турецкой войне. Выдав эту тираду, он от души хватил кулаком по столешнице. Хвала Всевышнему, что благодаря влиянию души или психоматрицы Александра Конюхова, с поверхности письменного стола и вообще из комнаты было убрано все лишнее в строгом соответствии с принципом спартанского минимализма. В противном случае пространство кабинета неизбежно потребовало бы проведения авральной уборки с выметанием битого стекла и фарфора от всевозможных финтифлюшек и отмыванием пола и стен от содержимого нескольких чернильниц, общая емкость коих могла удовлетворить годовые запросы любой столичной гимназии. Причиной сей вспышки августейшего гнева был документ, написанный великолепным каллиграфическим почерком, обладатель которого явно имел все шансы сдать экзамен, именуемый в Китае «кэцзюй», и занять неплохую чиновничью должность.

На четырех страницах отменной бумаги весьма почтительно и с массой ссылок на законы и высочайшие указы, среди которых упоминались все царствующие особы Российской империи от Екатерины II и до Николая I, статистические данные по всем российским губерниям и прочие входящие и исходящие обстоятельства, содержался отчет по выполнению решения Государственного совета Российской империи, отправленный тайному советнику Валуеву, занимающему ответственный пост председателя Комитета министров касаемо сбора выборных лиц для срочного созыва Земского собора. Упаси Бог, ни при первом, ни при последующих прочтениях сей бумаги, кою не доверяя канцелярии, Петр Александрович лично доставил Михаилу Николаевичу, невозможно было увидеть отказ от выполнения поставленной задачи. А если быть абсолютно точным, то она представляла собой высший класс чиновничьей отписки, когда наличествует одновременно полное нежелание выполнять свою работу и настойчивое стремление прикрыть собственную пятую точку от возможных неприятностей. Со времен Гоголя это получило название «двойной хлюст», то бишь, когда автор донесения или циркуляра не понимает, о чем пишет, а уж адресат и подавно не может ничего понять. Такой разновидностью эпистолярного стиля владели немногие, начальство статское и военное весьма дорожило этими «специалистами», тем паче что для овладения оным требовалось не одно десятилетие протирать форменные штаны в присутственном месте в чине коллежского регистратора.

Составленная ими бумага позволяла надежно и, самое главное, безнаказанно похоронить в бюрократической переписке любую проблему или распоряжение. Но в условиях объявленного на всех просторах Российской империи военного положения после уничтожения почти всей августейшей фамилии такие действия являлись не чем иным, как саботажем.

– Ну-с, Петр Александрович, и много таких Акакиев Акакиевичей у вас в министерствах скопилось? Не пора ли таким чинушам по шинели за казенный кошт справить и в Сибирь лет на пять, а то и десять, да без права переписки? – спросил немного успокоившийся великий князь.

– Как без права переписки? – уточнил ошарашенный Валуев, не понявший смысла строгости нового наказания.

– А… это так, мысли вслух вырвались, уж очень хочется сиих проходимцев доступа к предмету вреда государству – перу да бумаге – лишить… Либо по примеру моего августейшего пращура Петра Алексеевича гвардейских сержантов с караулом отправить, дабы отбить охоту приказы не исполнять. Ладно, Петр Александрович, с этими бумагомараками разберемся позже. Зная вас, я не сомневаюсь, что план действий уже выработан. А посему давайте его обсудим.

В который раз ученый-попаданец был на грани провала, выкручиваясь: очень уж это вредная привычка – вставлять идиомы своего времени в разговор с хроноаборигенами. А вот то, что чиновник прибыл на доклад не с пустыми руками, было ясно с первого взгляда: увесистая папка из дорогой кожи с золоченым тиснением притягивала к себе взор, подобную в свое время Конюхов мог видеть только у антиквара. Валуев достал из нее карту Европейской части России с показанием железных дорог, пароходных сообщений и телеграфов, а также пачку листов с рукописным текстом и таблицами, нарисованными тушью.

Самым главным сюрпризом, несомненно, была карта. Нанесенная на нее информация не только удивила часть сознания великого князя, которая сохранилась после слияния с психометрией попаданца, но и в значительной степени поразила сущность последнего. Михаил буквально завис, переводя свой взгляд с карты на Валуева, а в голове была только одна мысль: еще один попаданец?! Но кто и откуда?! Причиной сего стресса был способ подачи информации: графический, весьма неожиданный для своего времени. На карте были нарисованы концентрические окружности, формою напоминающие искореженные эллипсы, окрашенные в разные цвета, центр которых располагался в Санкт-Петербурге. Причем на каждой из них были надписи, оформленные в виде дроби. Все это в совокупности очень напоминало изображения зон поражения пожарами и радиацией в результате ядерного взрыва, которые ему приходилось неоднократно видеть, начиная с уроков начальной военной подготовки в школе и заканчивая учебой в институте и занятиями по ЗОМП в процессе армейской службы. Валуев заметил его растерянность и поспешил ввести Михаила в курс дела:

– Я вижу, Михаил Николаевич, что вас тоже удивили сии иллюстрации. Согласен, что они выглядят на первый взгляд весьма странно, но если присмотреться, то вся картина становится ясной. Скажу сразу, что над картой поколдовали кудесники из генерального штаба – и вообще, без содействия военного министра и министра путей сообщения вряд ли удалось составить сей прожект, те паче что двойные и тройные хлюсты поступали на наши запросы неоднократно. И я полностью с вами согласен, что необходимо тщательно разобраться с той гранью, когда нежелание выполнять свои обязанности переходит в злонамеренные действия, направленные против устоев империи. Но пока разрешите я прокомментирую сии окружности и иные знаки. Итак, в числителе дроби указано количество выборных кандидатов на Земский собор, исходя из плотности населения. В знаменателе – время, за которое они могут быть доставлены в столицу используя прежде всего железную дорогу, ибо рассчитывать на пароходное сообщение по рекам в конце зимы весьма проблематично. Чем дальше от Санкт-Петербурга и от трассы чугунки, тем больше снижается вероятность собрать нужное количество представителей все сословий и резко возрастает срок их транспортировки. Кроме того, следует учесть возможные затруднения со связью. По имеющимся у нас данным в империи наличествует 1372 телеграфные станции, а протяженность линий составляет 55,6 тысячи верст.

– Погодите чуток, Петр Александрович, – прореагировал наконец великий князь, до этого внимательно и с интересом изучавший карту. – А случаем, эти самые «моментальные» кудесники не озаботились сравнить сии цифры с иноземными?

То, что Михаил Николаевич начал каламбурить и обыграл в вопросе прозвище, коим офицеры строевых частей именовали выпускников Императорской Николаевской военной академии, говорило об его явно улучшившемся настроении.

– А как же, озаботились. Дмитрий Алексеевич лично распорядился. К сожалению, отстаем, особенно по сравнению с Североамериканскими Соединенными Штатами. Я не стал включать эти данные в сей доклад, но если необходимо, то…

– Не стоит, Петр Александрович, это у меня в некотором роде мысли вслух. Вот очистим наши авгиевы конюшни и вернемся к этому вопросу. Прошу вас, продолжайте.

Валуев отпил глоток сельтерской воды и продолжил доклад:

– Учитывая объективные обстоятельства, к назначенному вами сроку мы можем гарантировать доставку выборных лишь из Европейской части России. Так же проблематично обеспечить представительство казаков из отдаленных войск.

На этом месте опять вмешался великий князь:

– Если не ошибаюсь, то в столице на постоянной основе дислоцируются казачьи воинские части. К ним часто приезжают их родственники. Свяжитесь с атаманами, пусть составят бумагу о делегировании их для участия в Земском соборе. Пошлите запрос в Москву, задействуйте военных губернаторов. Они же пусть свяжутся с предводителями дворянских собраний и обеспечат необходимый для собора кворум. А что у нас с представительством духовенства?

– Этот вопрос военный министр уже обговорил с протоиреем Покровским. Его высокопреподобие в данный момент является главным священником армии и флота и пользуется большим авторитетом как среди паствы, так и среди священнослужителей.

– А что Толстой? – Михаил внимательно посмотрел на докладчика.

– Всецело поддерживая наши решения, Дмитрий Андреевич включился, и весьма энергично, в работу Синода по привлечению выборных от церкви.

– Отменно, – радостно потер руки великий князь, – в целом я очень доволен проведенной работой, но для окончательного утверждения плана действий, предлагаю завтра встретиться еще раз, но уже в более расширенном составе. Я лично приглашу генерала Милютина, министра путей сообщения Посьета, графа Толстого и протоирея Покровского. Кстати, завтра же я сообщу его высокопреподобию о своих планах по восстановлению патриаршества. Поместный собор соберем после моей коронации. И в обязательном порядке необходимо присутствие генерал-адъютанта Тимашева. Ибо для обеспечения реализации нашего плана силовая поддержка крайне актуальна. В формируемых поездах следует разместить отряды вооруженных солдат и несколько опытных жандармских чинов. Я не исключаю актов саботажа или диверсий. Любые поползновения помешать отправке выборных в столицу должны подавляться без всякой пощады, виновные немедленно подвергаться аресту, а при малейших попытках сопротивления уничтожаться на месте. Хватит, долиберальничались! Как говорил Чингисхан: если кто-то хочет войны, тот ее получит. Да, и не забудьте о включении в состав команд опытных медиков с запасом лекарств.

Валуев все старательно записывал, стараясь ничего не пропустить. Незаметно пронеслось несколько часов, когда в двери постучался дворецкий Афанасий с напоминанием о накрытом столе.

– Все, Петр Александрович, на сегодня достаточно. – Михаил Николаевич встал и пригласил Валуева пообедать вместе с ним. Во время трапезы решили не вести серьезных разговоров, ибо оба изрядно вымотались и устали.

На следующий день, в десять утра все названные выше лица встретились в кабинете великого князя, и обсуждение плана шло на протяжении четырех часов. Когда были оговорены все мыслимые и немыслимые препятствия и опасности, присутствующие по знаку Михаила Николаевича встали, и он, обращаясь к протоирею Покровскому, сказал:

– Всего предусмотреть невозможно. А посему, ваше преподобие, благословите нас и дело наше великое…

Первого марта 1880 года в здании Большого театра открылся Земский собор. Первый после почти двухвекового перерыва, дающий Великой Империи шанс победить в той войне, коя никогда не прекращалась против нее.

Санкт-Петербург. Ново-Михайловский дворец.

5 марта 1880 года

ЕИВ Михаил II

Только из кабинета выскочила экс-балерина Числова, как адъютант сообщил, что вызванные им на совещание господа уже собрались. Это был генерал-адъютант Александр Егорович Тимашев, возглавивший Третье охранное отделение и ставший шефом жандармского корпуса, Николай Карлович Гирс, товарищ министра иностранных дел, фактически заменивший болеющего канцлера Горчакова, Петр Александрович Валуев, председатель Комитета министров, один из столпов консервативной партии, военный министр Дмитрий Алексеевич Милютин, адмирал Степан Степанович Лесовский, управляющий Морским министерством, адмирал Григорий Иванович Бутаков, старший флагман Балтийского флота, начальник Практической эскадры броненосных кораблей на Балтийском море. Как только приглашенные расселись за большим столом, занявшим почти весь кабинет, Михаил Николаевич тут же задал вопрос:

– Что у нас по британскому флоту на Балтике?

Слово взял адмирал Лесовский.

– Вчера в шесть часов пополудни английская эскадра в шесть вымпелов появилась в виду Кронштадта. Они воспользовались тем, что Финский залив стал очищаться ото льда в этом году намного ранее, чем могло бы быть. Держатся на чистой воде, к кромке льдов не подходят. Все шесть судов – броненосцы. Это «Девастейшен» и «Тандерер», новые корабли без парусного вооружения. Им компанию составили фактически первые броненосцы британского флота: «Монарх», «Принц Альберт», «Рипалс», «Беллерофон». Эскадра остановилась в отдалении от фортов крепости на дистанции, недоступной береговой артиллерии, и легла в дрейф. Никаких агрессивных действий не предпринимала. В переговоры с представителем Балтийского флота не вступала.

– Что известно об отправке соединения кораблей островного величества? – этот вопрос относился к Гирсу, ибо разведка в Российской империи находилась в ведении Министерства иностранных дел.

– Известно, что эскадра из четырех броненосных кораблей постройки шестидесятых годов со смешанным парусно-винтовальным вооружением находилась на плановых маневрах в Северном море. Вскоре к ним присоединились два новых корабля – «Девастейшен» и «Тандерер», на которых поднял флаг адмирал Горнби. Он и возглавил объединенную часть флота, которая спешно направилась в Финский залив. Ни Дания, ни Швеция прохождению эскадры не препятствовали. Цель ее – демонстрация военно-морской мощи и военно-политическое давление на выборных Земского собора.

– Господа, я хотел бы еще раз выразить признательность Петру Александровичу за нечеловеческую энергию и организационные таланты, которые позволили провести собор столь вовремя. Хваленые британские моряки поспели к котлам, в которой ухи уже не было. Пусть довольствуются углями от костров… А как вы, Григорий Иванович, оцениваете реальную опасность этой эскадры? Что мы можем ей противопоставить?

Григорий Иванович Бутаков, еще не привыкший к тому, что на подобных совещаниях у императора не чинятся, поднялся в некотором смущении. Это был один из лучших флотоводцев России, сделавший очень много для развития современного флота, в первую очередь, на Балтике. Но этот решительный человек отличался еще и весьма сложным характером, к придворным политесам приучен не был и к «распилу» средств, выделяемых на флот, относился крайне негативно. Это привело к тому, что помимо соратников и учеников приобрел он за время службы на Балтике великое множество весьма влиятельных недругов. И 1 генваря 1880 года был отправлен в отставку со всех постов, правда, с сохранением жалованья по должности флагмана Балтийского флота. Он готовился передать дела своему преемнику, который то ли еще назначен не был, то ли не добрался с Тихого океана или Черного моря. Григорий Иванович собирался переехать с семьей на дачу у Гельсингфорса, где заняться научной работой, да вот не судьба… Завернулось все таким образом, что шестнадцатого февраля он был вызван в Государственный совет, где великий князь Михаил Николаевич поручил ему возглавить морские силы на Балтике и быть готовым к недружественному визиту британских броненосцев, ни численности, ни возможностей которых известно не было. За это короткое время корабли Практической эскадры, стоящие на зимних стоянках в Кронштадте, стали готовиться экипажами к плаванию, определялись позиции, которые позволяли им, опираясь на форты береговой обороны, стать занозой в ноге у неприятеля, ежели такой подойдет к столице.

– Ваше императорское… простите! – смутился адмирал. – Государь, считаю, что угроза, исходящая от кораблей противника, невелика. Ледовая обстановка не позволит подойти на расстояние уверенного выстрела по Кронштадту, не говоря о проводке кораблей к столице. Даже если внезапно потеплеет, то, учитывая дальность перехода эскадры и то, что ее большая часть находилась на маневрах, боезапас ее не мог быть пополнен до полного, следовательно, мы имеем в лучшем случае по комплекту выстрелов на орудие. Из эскадры только два корабля могли иметь достаточный для боя запас снарядов, это новейшие броненосцы, но опять-таки… Подзагруз боекомплекта в море возможен, но маловероятен. В Северном море это непростая операция, как минимум сутки задержки, думаю, что нет. Кроме того, в состав эскадры не входят канонерские лодки, которые могли бы эффективно бороться с артиллерией укреплений, и нет десантных судов, следовательно, сия эскадра не несет боевой угрозы, а имеет целью именно «демонстрации флага». Наши силы флота у Кронштадта даже избыточны для обороны столицы.

– А вы не боитесь, что англичане могут провести бомбардировку Ревеля или другого порта на Балтике, кои не защищены сейчас силами флота? – поинтересовался Милютин.

– Западная часть залива очищается ото льда, но обстановка не настолько благоприятна, чтобы провести немедленные атакующие действия. Джеффри Горнби – адмирал несколько авантюрный, но рисковать шестью броненосцами не будет. Пусть у короля и много, но такого ему в адмиралтействе не спустят. И за меньшее вешали адмиралов.

– Прекрасно! Николай Карлович, с вашей стороны все готово для заключительной фазы операции?

– Государь! Все возможное сделано! Еще вчера английское посольство было окружено гвардией, а послу и всем сотрудникам было отдано предписание в двадцать четыре часа покинуть Российскую империю. Подготовлена баржа «Лизавета», которую сего дня переименовали в «Викторию», на которой перевозили скот, свиней и коров, на нее будут направлены британские дипломаты, чтобы доставить их на экспедиционную эскадру английского королевства. Ваше личное послание королеве передано господину послу. Срок истекает в два часа пополудни.

– Прекрасно! В три часа все британские дипломаты должны быть на барже. Торжественно, с флагами и салютами, дотащите ее к эскадре, пусть полюбуются. И будьте готовы к бою. На всякий случай… Наши дипломаты на Острове?

– Сегодня в полдень сели на пароход из Лондона. Во Франции они пересядут на поезд и через Германию отправятся на родину.

– Ну что же, прекрасно! Никого не смею задерживать. Приступайте! А вас, господа, э… попрошу…

Чуть не стырил фразу у Мюллера. Вовремя остановился.

Глава третья

Вот и встретились два одиночества

Случайная встреча – самая неслучайная вещь на свете.

Хулио Кортасар

Санкт-Петербург. Ново-Михайловский дворец.

24 февраля 1880 года

Великий князь Михаил Николаевич (Конюхов)

– Ну что, ученичок, обосрался?

Когда я услышал эту фразу от юнца, да сказанную еще с характерными для моего знакомого, старого академика, интонациями, то меня как обухом по голове приласкали. Вообще-то эта фраза все сразу расставляла на свои места, если представить себе, что я попал сюда не один, а в компании академика, то… Тысячи вопросов и ни одного ответа… Перезагрузка… Понимаю, что земля начинает крутиться слишком быстро. Не хватает еще и сознание потерять! И это из-за чего? Из-за чего? Какого? Блин! А Сандро как-то подсуетился, вот, вонючку под нос сует…

– Чего это ты, Сашенька, решил головой снова об пол треснуться, тебе парочки взрывов мало было? – И так сокрушенно головой качает. Прыщ малолетний!

– Блин, старый дурак, чуть от твоих приколов кондратий не хватил! – бурчу под нос, потом до меня доходит вся прэлесть ситуации, и я говорю:

– А ведь теперь, академик, как ни крути, а дурак-то ты – молодой! И тут тебе все бонусы в одну копилку… Вот только как тебя угораздило тут оказаться, да еще в тельце моего младшенького…

– Ну, не самого младшенького, – уточняет Коняев, – а вот ты бы чайку заказал, нам поговорить надо, на тебе подписок нет никаких, да и не нужны они тебе – ты там, думаю, умер, как и я. Так что чего уж от тебя скрывать… А еще бы нам подальше от стен, у которых есть уши…

– Принято! Обойдешься без чая. Собирайся, учитель хренов…

– Почему хренов? – обиделся не на шутку «учитель».

– Потому что дела у твоего ученика идут пока хреноватенько, вот почему!

Санкт-Петербург. Окрестности Зимнего дворца. 24 февраля 1880 года

Великий князь Александр Михайлович (Коняев)

Февраль, достать бухла и плакать[3]… Да-с, когда Боренька писал эти, точнее, почти что эти бессмертные строки, он ведь тоже находился в зимнем Петербурге или Петрограде, или это уже был Ленинград? Так, вспоминаю, стихотворение двенадцатого года, следовательно, Санкт-Петербург, или просто Питер… А что, картина, достойная великого пиита! Поздний вечер, практически ночь, снега нет, но морозно. Два человека в шубах до пят, отец и сын – неподалеку от развалин Зимнего прохаживаются. А ведь картина постапокалиптическая! В каком страшном сне могут присниться эти обломки камней, еще не убранные и мешающие проезду, если бы тут кто ездил, кроме строителей, пытающихся навести тут порядок. В этом месте снега почти нет – весь вытоптан подошвами рабочих. Удивительно, но даже в это время я вижу тут священника, который одет на удивление легко, читает молитву. Каждый день после вечерней службы Иоанн Кронштадтский молится здесь за упокой погибших членов семьи Романовых. Кровь смыли. Мусор увозят. Если бы не искореженные взрывом контуры дворца… Подходим к Иоанну и молимся рядом с ним. Каждый о своем. Молимся молча, но истово. Я точно чувствую, когда человек молится, а когда только слова произносит. Давно у меня такое чувство появилось. Давно… Подходим вплотную к отцу Иоанну, тот благословляет нас, ни о чем не спрашивая. Отходим…

– Вот на этой скамейке я очнулся впервые в этом мире… Хорошее место… Поговорим.

Холодно, но поговорить действительно необходимо. Охрана, следовавшая за нами незаметно, повинуясь знаку Михаила, расходится на приличное расстояние. Он садится, я продолжаю стоять, поскольку лица почти полностью закрыты воротниками шуб, уверен, что по губам никто ничего не прочитает, а так каждый бдит свою зону, тут нас не подслушают.

– Итак, кто начнет первый? – это ученик подает голос. Учитель, который выглядит тощим хрупким юношей, безусым, немного угловатым, подает ломающийся голос, от чего вся ситуация приобретает еще и странный комический оттенок.

– Наверное, начну я. Поскольку я тут оказался неслучайно, а вот вы, батенька, пошли со мной прицепом.

Лицо Михаила Николаевича становится каменным. Этого только не хватало, мало ему всяких катаклизмов, так они еще и были целенаправленными!

– В том месте, где мы встретились, располагался жутко засекреченный объект. Проект «Вектор». Лаборатория темпорального переноса. Да, путешествия во времени стали уже реальностью. Вот только переносу поддаются слепки сознания – психоматрицы. Тело в том мире утилизируют, оно умирает. А в этом мы оказываемся в теле принимающего, вытесняя его сознание и сливаясь с его остатками после уверенного закрепления в объекте. Меня отобрали из-за возраста и из-за моей профессии: историк, специализирующийся по концу девятнадцатого, началу двадцатого века.

– Судя по тому, что ты оказался в теле Сандро, что-то пошло не так?..[4]

– Все пошло не так, Сашенька, хотя давай я тебя буду называть сообразно твоей новой легенде, Михаилом, извини, папа́, ты от меня не дождешься…

– Наедине согласен, на людях, сорри, придется. Конспирация, хрен ей в бок!

– И морковку в анальное отверстие! – согласился учитель с учеником.

– Я должен был попасть в тело Александра Третьего в день убийства государя Александра Второго. Сильный стресс от смерти отца должен был скрыть последствия темпорального переноса, помнишь то состояние первых часов, когда мутило, все болело и страшно хотелось пить? Это вот на физическом плане. Да и телом владеть сносно только после слияния. У меня это было вчера только… – наморщил лоб Сандро. – Это когда плющило не по-детски, вот…

– Аналогично… – согласился Михаил Николаевич.

– По теории, это говорит о том, что мы попали в матрицы не слишком подходящие. При идеальной калибровке слияние происходит не позднее сорока восьми часов.

– Получается, что теория лажанула…

– Скорее всего, это со мной что-то не то случилось. Я начал помирать раньше срока и не под наблюдением эскулапов проекта. В модуль переноса меня доставили, когда душа уже от тела отделилась, там экранированный потолок, не знаю, что у них еще и технически пошло не так, но меня затягивало не из комнаты переноса, это я точно помню. А еще какие-то феномены, фиолетовые шары… – добавил академик, задумчиво разглядывая одинокую снежинку, спускающуюся на землю. Неужели пойдет снег?

– Похожее и тут обнаруживалось. Скажи, Сандро, а меня ведь тоже из тела вывернуло перед тем, как сюда затянуть!

– Очень может быть, Мишенька, что так ты сюда и попал – сознание твое было в свободном полете. В итоге что-то совпало, что-то не получилось так, как надо… обычный русский бардак, но в результате мы тут… Живы-здоровы и можем строить планы…

– Строить планы… – Михаил Николаевич сморщился, как будто закусывал только что коньяк лимоном. – Последний вопрос, учитель, перед тем как с планами разберемся: великокняжеских детей на конюшнях пороли?

– Вроде бы нет, а что?

– Очень хочется, руки просто чешутся, б…

– Вот нет, ты посмотри на это с другой стороны – жив, здоров, имеешь шанс возглавить империю, дык еще и недоволен. Чем я тебе, батенька, не угодил? Что ждало там проваленного интригами диссертанта? Вечное прозябание и написание диссертаций под заказ, чтобы заработать на хлеб насущный? Ну сам сообрази? У тебя появился шанс!

– Ага, а что мне с этим шансом делать, вот же в чем вопрос! – Михаил Николаевич еще больше набычился.

– Ну вот, ты ведешь себя не конструктивно. Начнем с основного…

– С чего это? – заинтересовался старший из псевдо-Романовых.

– На базе мне дали комплекс для расширения памяти. Читать приходилось много. Человек может вспомнить до трети того, что видел в жизни, этот комплекс без всякой фантастики делает нашу память почти в разы эффективнее. Это обычная разработка спецслужб. Я тебе покажу. Двадцать минут утром и полчаса вечером – это чтобы освоить базовые умения. Потом основной комплекс, он по сорок минут два раза в день, но каждый день. Как хочешь, так и ищи время, но чтобы без перерывов! Ну и потом по пятнадцать минут дважды в день – это «оттачивание мастерства». Примерно через полгода сможешь вспомнить примерно три четверти информации, может, чуть больше или чуть меньше, тем не менее…

– Ага! Загнали сюда двух историков. Могли бы вместо тебя физика-ядерщика, мы бы тут ядрен-батоном помахали! – продолжал бубнить Михаил, чем вызвал вспышку гнева у стоящего напротив вьюноши…

– Да что ты тут нюни распустил, мля! Ты же мужик! Вот у меня был конкретный план, понимаешь, только он полетел сам знаешь куда, в первую очередь из-за того, что я оказался в теле юнца и ни на что не смогу повлиять. Но ты-то почти что самодержавный государь! Тебе-то что нюни распускать? У тебя есть шанс…

– Какой такой шанс? Или ты мне дашь свой план покурить? Так в это время планом не балуются, его надо в жизнь претворять! А как? У меня голова раскалывается от кучи рутинных дел, там представительствуй, там речь толкни, там отзаседай среди выеденных молью мозгов и новеньких парадных мундиров! Это же мука, б…ь! Никогда не думал, что работа государя состоит из огромной траты времени ни на что хорошее! Просто п…

Подросток удовлетворенно шмыгнул носом.

– А это оттого, Мишенька, что с организацией труда у тебя что в том времени, что в этом просто швах! Ты все всегда хотел сделать сам, до всего дойти лично, перепроверяя то, на что уже было потрачено время толковыми специалистами. Ну на хрена тебе был нужен факторный анализ делать под чистовик, тебя что, выкладки Арсеньева не устраивали? Потратил полгода на то, чтобы освоить на х… тебе не нужный математический аппарат, потому что потом все это пришлось из диссертации убрать! И вот снова. Во все вникнуть! Все самому перезапустить, наметить, решить вопросы… Ты уже почти десть дней у руля государством, и где твоя команда… Б…

Михаил Николаевич только руками развел в ответ. Крыть последнюю матерную тираду учителя было нечем.

Иоанн Кронштадтский

Иоанн, сын и внук священника из Суры, сельца, что расположилось на Пинеге, а в новгородских летописях упоминалось как Сура Поганая, уж больно неприветливо относились в тех местах к христианским проповедникам, молитву закончил. Почему-то он знал, что должно поступать именно так, а не иначе. Как будто тут взорвалась не царская семья, а какая-то важнейшая часть государства Российского и История сделала невольный поворот, но куда несет ее, было то неведомо, а потому – страшно. А ежели страшно – иди на место страха и молись, Господь тебе укажет! И каждый день он приходил сюда после службы в Андреевском соборе. И горячо молился. Ибо не верил он, что русский человек мог совершить такое злодеяние, сие мог сделать только человек без Бога в сердце и голове. Неужели безбожие, нигилизм, отрицание всего светлого и порядочного победит и станет знаменем сего времени? Негоже это! Иоанн вспомнил последний приезд в Суру, род Сергиевых уже триста пятьдесят лет служил Господу в этих Богом забытых местах.

Никольская церковь, с которой был связан их род, все так же крепко стояла на возвышенном месте, строили на века, так, чтобы разливы реки зданию вреда нанести не смогли бы. Он тогда забрал к себе в Кронштадт матушку, Феодору Власовну, да племянника, сына сестры Анны, Ивашку Фиделина. Парень смышленый, грамотный, пристроит его, при деле будет. Так и стало: теперь он секретарь протоиерея Иоанна, без него как без рук.

«Аминь…» – прозвучало. В первые дни множество людей, особенно солдатиков, охраняющих да разбирающих завалы, рабочего люда приходило за благословением. В последние два дня вечером уже не работали, как стало ясно, что никого более из завалов не извлекут. Посему из охранения подойдут, да и только. Сего дня подошло двое господ. Точнее так: отец и сын, взрослый муж и подросток. Отчего же, узнал одного из них, великий князь Михаил Николаевич, чудом спасся в тот самый первый день взрыва. Второй, скорее всего сын его, Александром нареченный, по возрасту али он, али Георгий… Так и не скажешь. Они приняли благословение, поцеловали священнику руку и, став рядом, молились. Ему показалось, что каждый из них молился о чем-то своем, но весьма важном и сокровенном. Ну что же, когда человек говорит с Господом, мешать ему не след.

Закончив молитву, Иоанн отметил про себя, что отец и сын никуда далеко не ушли, а беседуют, устроившись неподалеку. И показалось ему на какое-то мгновение, что эти две мятущиеся души не могут найти общего языка между собою. Слишком смущен их разум, слишком много зла разлито вокруг… Слишком много плохого пережили они в сей короткий миг их жизни. Ему показалось, что должен он подойти к ним. «Иди к ним…» Почудилось? Как голос прозвучал, ласковый такой, серебряными колокольчиками заиграл на морозном воздухе. Так вот Бог разговаривает с любимыми чадами своими…

Иоанн часто поступал согласно наитию, что приходило к нему, – Господь вел его по этой жизни. Так случилось, когда он увидел себя служащим в Андреевском соборе, что в Кронштадте, бросил все, поступил на службу. Вот и женился. Так повелел ему Господь, приказывая не притронуться в грехе к супруге. Так и жили. В последнее время характер матушки Елизаветы стал портиться, вот, посты уже не соблюдает, скоромное ест. Да сие – просто еще одно испытание, данное ему свыше. А еще Господь подарил ему двух дочерей (племянниц жены) Елизавету и Руфину, а еще Господь, кто же еще, исцелил по молитве его отрока (Костылева), три года прошло как… А разве не Господь сказал ему, что человек должен открыто исповедоваться в своих грехах? Так и поступал, навлекая на себя неудовольствие многих, особенно обреченных высоким саном. И сейчас поступил по наитию. Подошел.

Как ему показалось, между родственниками произошла какая-то размолвка. Довольно серьезная. Ибо глаза красные, налитые злостью и обидою были у обоих. А ведь похожи, точно отец и сын… Хотя так чаще учитель и ученик разговаривают. Один делает выволочку другому.

– Иисус же сказал им в ответ: не здоровые имеют нужду во враче, но больные; Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию[5]. Так сказано в Евангелие от Луки. Вижу, что в смятении души ваши и ищете вы ответа друг у друга. Обратитесь к Господу. Он даст вам ответы. Он ведет вас. Важно только не кричать, а внимательно слушать, тогда и слова Господа нашего услышите, и по пути, вам предназначенном, сумеете пройти.

– В том и беда, отец Иоанн, что сбились мы с пути и найти его не можем. Ни раб Божий Михаил, ни раб Божий Александр! – горько произнес старший из них.

– Сложно прозреть слепому. Но слепой у Иерихона увидел Господа нашего Иисуса Христа сердцем своим. Потом пришло прозрение и глазам его. Ибо вера в основе всего. Вы потеряли веру в себя и в Господа нашего. Укрепитесь в вере. И Господь вас не оставит.

И Иоанн протянул обоим по простому деревянному крестику, освященному на вечерней службе в Андреевском соборе сего дня. Оба были простой, даже грубоватой работы и находились на обычных черных ниточках-шнурках, даже не шелковых… Они взяли сии крестики, каждый поцеловал его, и отец Иоанн почувствовал, что Господь улыбается, глядя на них. И это значило, что все будет хорошо…

На следующий день к отцу Иоанну, протоиерею, пожаловал курьер. Он протянул священнику конверт. В нем был чек на весьма солидную сумму, даже так на очень даже неприлично большую сумму. И записка. «На благие дела. От неизвестного».

«Нет никого неизвестного Господу», – подумал про себя отец Иоанн. Но если великому князю Михаилу Николаевичу так блажит, отчего же. Пусть будет сей взнос от анонима. Так и запишем. Но в записной книге своей появилась иная запись: «Прислано… рублей от в. к. Мих. Ник., велевшего остаться инкогнито. 25 февраля 1880 года».

Глава четвертая

Захотелось пострелять… опять

Я тренируюсь не для того, чтобы стать

сильнее других, а для того, чтобы стать

сильнее слабостей своих и лени!

Петр Квятковский

Санкт-Петербург. Манеж. 5 марта 1880 года

ЕИВ Михаил II

После разговора с некоторыми людьми рука инстинктивно тянется к револьверу. Хочется пристрелить кого-нибудь. Ну, мне пока одной Веры Засулич достаточно[6]… Запулил в историю-мать, можно сказать, на весь дебют царствования хватило… Впрочем, потешить себя на стрельбище идея-то недурственная. Вот по окончании всех самых неотложных дел я и собрался посетить творение великого Кваренги, именуемое в народе Манежем. Место тренировок кавалергардского полка чуть было не стало выставочным залом. Сперва, почти тридцать лет тому назад, «батюшка» Николай I, батюшка в кавычках, ибо он отец исключительно моего тела, а вот сознанием его сынок влился в мое, при подавляющем преимуществе попаданца… Извините, отвлекся, так вот, тридцать лет назад в этом Манеже прошла первая выставка, организованная Императорским Вольным экономическим обществом, и на ней были выставлены произведения… сельского хозяйства. Таков был император Николай, первый сего имени, затейник! А чуть более двух лет назад Государственная дума соизволила отметить столетие покойного государя Александра I художественной выставкой. Мсье Бенуа расстарался, и участь Манежа стать вместо тренировочного зала кавалеристов тренировочным залом зрительных нервов восторженных почитателей изобразительного искусства была практически решена. Но не сейчас. Дзуськи вам! Потехе будет час, и не сейчас!

А посему поздно вечером я очутился в Манеже, где конные экзерциции уступили место иным тренировкам. Тут проходили отбор и тренировались уже прошедшие первое сито отсева охранники царской семьи, то есть мои собственные, да и вообще – структура, которая в будущем будет охранять высших должностных лиц государства.

– Петр Александрович! Как ваши успехи? – я обращаюсь к высокому генералу, руководившему тем бардаком, что назывался тут тренировкой. Казаки на конях, те, кому придется обеспечивать парадную охрану, тренировались в джигитовке и демонстрировали красоту выездки. Да, смотреть приятно. Но для цели сохранения жизни государя и его семьи несколько…

– Разминаются казаки лейб-гвардейского казачьего эскадрона, ваше императорское величество! После чего у них стрельба и рубка. Стрелять обучаются как из карабинов, так и револьверов. Изволите посмотреть, или хотите руку размять?

После покушения я ежедневно стараюсь «размять руку», отстреливая по полусотне примерно патронов. Во всяком случае, на ворошиловского стрелка не тяну, но поглядываю. В молоко пули не посылаю. Пора начинать тренировать стрельбу в движении.

– Хотелось бы сегодня попробовать побегать…

– Вот оно как! – чешет затылок генерал. Потом выдвигает встречное предложение: – А ежели сначала пару барабанов по мишеням на скорость? А потом и в движении постреляете! Михал Иваныч все подготовит, не сумлевайтесь!

Конечно, услыхать это «сумлевайтесь» от целого товарища министра внутренних дел, да еще и товарища шефа жандармов… Это было нечто, но генерал Черевин долгое время командовал казаками, и в составе Конвоя были казаки-гвардейцы. Общение накладывает… Выбор этого человека был прост: в свое время именно он и подполковник Ширинкин организовали охрану императора Александра Третьего, ныне так и не ставшего императором. От добра добра не ищут. Сразу после взрыва в Зимнем появились слухи, что генерал Черевин погиб в Зимнем дворце. Они оказались несколько преждевременными. Откопали. Повезло человеку очутиться далековато от эпицентра взрыва, да еще и перекрытие потолка удержалось, на его счастье. Так что злости на бомбистов у него было хоть отбавляй. А подполковника Ширинкина я ему по той же моей памяти сосватал. Вот только Евгений Никифорович занялся, как и в моем варианте истории, тайной охраной государя. И тренировался он со своими молодчиками, коих набрано было уже восемь человек, конечно, не в Манеже.

Ну что же, взял в руки револьвер, тот самый «Беби Раша»[7], револьвер Смит и Вессон, модель 2, производимый как раз для России. Небольшие размеры, действительно короткоствол, делали его выгодным оружием для скрытного ношения.

К его недостаткам можно было бы отнести всего пять патронов и их не слишком высокое останавливающее действие, но мне-то как раз нужен был револьвер «последнего шанса», ибо я лицо охраняемое и отстреливать врага-супостата на дальней дистанции – это не моя работа. Кстати, подал Иванычу идею по пулям пройтись аккуратно – крестовый надпил сделать, интересно, как это на останавливающем эффекте отразится? Тот задумался, пообещал и пули изготовить, и как-то мою идею проверить. Не на живых же людях. А на ком? Вот и сказал, что подумает. А я так понимаю: на мою долю может достаться один или несколько счастливчиков, которые прорвутся сквозь линии охраны. И тогда получается бой на короткой дистанции, и важнее иметь возможность быстро выхватить и воспользоваться оружием, которое не будет сильно мешать, цепляясь за одежду. Впрочем, сегодня, после стрельбы, собираюсь заехать к мастеру за кобурой скрытого ношения. Еще до покушения заказал. Забрать не успел.

Отстрелял в статичном положении четыре серии по пять патронов более чем хорошо. Уже третий день пули не уходят в молоко, можно сказать, что жгу патроны не напрасно. Потом взялся за артиллерийский «Кольт»[8].

Да, тяжелая дура, но эта дура сейчас вроде как стандартное вооружение артиллерийских офицеров. Для них закупали. Интересно, им надо отстреливать врага еще до дистанции выстрела картечью? Странное оружие, как на мой взгляд. Удивительно, но из него у меня точность и кучность получше. Это проще объяснимо: хват двумя руками, медленнее идет прицеливание, темп стрельбы вообще никакой. То ли «Бэби» – отбабахал все пять патронов, почти как из пулемета. Вообще-то мне предстояло пострелять еще и из револьверов да пистолей других систем: мало ли что подвернется под руку в сложной ситуации. Но сегодня я хотел попробовать стрелять в движении, но переоценил я свое состояние, переоценил. Все пули настойчиво уходили в молоко, я никак не мог поймать темп, в котором надо жать курок, чтобы попасть в мишень, даже задеть ее. Да, физика подкачала. Как говорится, хочешь изменить мир – начни с себя. А у меня тело еще не совсем старое, но и молодым и гибким его не назовешь. В принципе, Михаил себя не сильно запускал. И стараниями батюшки физическое состояние свое поддерживал, да и особых изысков в питании не приветствовал – любил простую еду, без всяких там французских новомодных штучек, именуемых «высокой кухней». Ему бы не высокую, а сытную… Вот только последние месяцы в Госсовете, когда двигаться стало невместно пешком, всюду в карете, даже не верхом… Вот и теперь надо эти соцнакопления, лишний жирок подрастрясти.

Так что, как только рука позволит, стану себя нагружать чуть меньше. А пока набиваю свой «Бэби», думаю, попробовать, что ли, подвигаться с «кольтом»? Почему артиллерийский «кольт» а не «Смит и Вессон».44 Russian? Так при всех почти похожих характеристиках мне в руки он лег как-то удачнее. И стойку, и хват двумя руками как-то сразу ухватил…

– Ваше благородие! Вам рановато так руку нагружать, погодите-ка пару-тройку деньков. Тогда и в движении пойдеть, тама не целиться надо, а рукой водить…

Это Михаил Иванович, ветеран, охранявший еще Николая Павловича. Фамилия у него что ни на есть русская – Сидоров, не Иванов или Петров, но тоже очень даже… Он тут за стрелковую подготовку отвечает. Это ему я обязан своим «Baby Russian». И да, тут, на полигоне, я штабс-капитан Романов и обращаются ко мне соответственно. А то пока произнесут «Ваше императорское величество»! Да еще как положено, с придыханием и почитанием… Ах! Читал я где-то, что командный язык самый короткий у англичан, у французов и немцев чуток подлиннее, еще длиннее у японцев. А вот русский – он чуток короче японского, но в бою применяется русский командный матерный, который короче всех. Поэтому мы всех и колотим… Ага! Прямо-таки всех…

– Вот, ваше благородие, а не соизволите все-таки попробовать револьверт Энфилда. Сыроват он ишшо, так это не беда. Но вот под вашу руку, думаю, будет он как раз самое то, не то что кольты, вы опробуйте, корона чай не спадет…

Ну вот, пошутил, ну, Иванович такой тип, ему можно. Его на полигоне все побаиваются, даже я лично. Есть у человека талант – точно подбирать оружие. Он мне Энфилд Mk II еще третьего дня предлагал, да я тогда отказался, мне почему-то не глянулся этот…

– А что, ефрейтор Сидоров, почему бы и не отстрелять три-четыре барабана? На пробу. Раз говоришь, что корона не упадет. Так и падать пока нечему – не коронован еще…

– Ну так мы с понятием, – подмигивает Иваныч и протягивает уже снаряженный револьвер.

Интересно, на что этот типчик намекает? Ладно, потом буду расшифровывать ребусы. Пока прицелюсь. О! А тут на стрельбище рядом со мной выходит еще один мужчина примечательной наружности в генеральском мундире. А что, батенька, я тут не только пострелять, я еще с вами, милейший друг, побеседовать имею цель. Вот отстреляемся, потешим свое мужское эго, можно будет потом и поговорить…

Надо сказать, что в свое время серьезный разговор с академиком, он же Коняев, он же Сандро, серьезно сдвинул мое восприятие реальности с какой-то мертвой точки. После того как мы пообщались с отцом Иоанном, как-то сам по себе накал страстей спал, и мы перешли к вполне деловому обсуждению действительности. Тем более что у Михаила Николаевича был детальный план реформ и преобразований, но он сам признался, что план этот ни к черту не годится и проверкой реальностью не выдержит. Историю делают личности. Кто бы и что бы ни говорил о законах исторического процесса. Но личность – это та песчинка, которая может не только затормозить историческую реальность, но и способна повернуть ее в совершенно противоположную сторону.

Исходя из этого мы и начали строить некие планы…

И самым сложным фактором во всех наших конструктах стал некий господин Валуев. Вот это была фигура, которая становилась для всего нашего проекта критической. Человек подобного влияния и таланта мог как потопить любые наши начинания, так и продвинуть их вперед. И не надо думать, что переиграть бюрократию приказными методами легко и просто. Бюрократия та еще гидра. Рубишь у нее одну голову, на ее месте вырастают три, и куда как более кусачие. Сейчас появилась одна идея, которую в ближайшее время мне предстоит реализовать. Разыграть небольшой спектакль. И от моих актерских талантов зависит, поверит ли мне Петр Александрович, будет мне помощником, либо станет камнем, который надо будет аккуратно с пути корабля убирать. Еще одна фигура – это Тимашев. Генерал – человек преданный, аккуратный, но новым кругом обязанностей тяготится. Мое решение посвятить его в слишком интимные тайны государства было ошибкой. Он не готов измениться настолько, чтобы стать новым товарищем Берия. Эх! Кадровый голод, так-то и не думал, что выбирать пока не из кого… Слишком многие обязаны не мне, слишком много связей с абсолютно пустыми людьми! И слишком мало знаний, которые действительно могли бы пригодиться. И это при том, что мы с академиком считаемся профессионалами и специалистами по этому времени. Только слишком академичными специалистами. А тут надо другое, что-то другое, не пойму пока что…

Ладно, что это я о личностях. А о людях? Вы представляете, что нам предстоит сделать, чтобы вытащить страну из того дна, куда она неизбежно валится, не выдерживая гонку с промышленными гигантами, рвущими мир на куски? Преодолеть за два десятка лет ту пропасть, которая разделила нас с западным миром? Ну, это все мечты. Надо сделать рывок, понимая, что на самом пике могущества нам постараются подрезать крылья. И как всегда, союзника у России два: армия, флот и жандармерия в придачу.

Вопрос же о людях стоит остро как никогда. Он стоит архиостро! На стройки века нужны люди. В армию нужны люди, на земли Сибири и Дальнего Востока нужны люди! И где их брать?

Конечно, если учесть, что в крестьянской семье из семи детей умирает в младенчестве четверо-пятеро, то вроде бы ясно, откуда можно человеческий ресурс черпать. Только победить детскую смертность – это победить нищету, обучить человека, привить правила гигиены, да и накормить труженика села, наконец. А отдача от программы будет реально через полтора-два десятилетия. А денег на это все потребуется! А еще есть чиновная душа, которая будет составлять отписки и спускать все твои начинания на тормозах. Вот и получается, что очень нужно что-то придумать. Ибо благие пожелания есть, сколько угодно. Есть даже понятие, как чего избежать и чего толкового добиться. Пути проложены, пусть и на бумаге карандашиком. А вот людей нет. Некому эти планы в жизнь претворять. Ну, начнем с того, что будем создавать маленькие команды единомышленников. И все-таки вопрос с Валуевым надо решать. Он или с нами, или должен почить с миром… Последняя жертва революционного террора. Может быть, так будет необходимо.

Выпустив крайнюю пулю, стал прислушиваться к своим ощущениям. Револьвер Энфилда мне пришелся по нраву намного более, нежели артиллерийский кольт, разница колоссальная. Наверное, прав инструктор Сидоров, мне это оружие больше по руке. Опять-таки, пробовал хват двумя руками, но показалось мне, что одной рукой тоже будет неплохо. Попробовал. В принципе, неплохо, для первого раза. Подсчитал. Прослезился. Я сегодня патронов не на один рублик пожег. Так своя шкура вестимо дороже рубликов, как бумажных, так и золотых.

А ведь пострелял – так и попустило, стало на душе как-то спокойнее. Отчего ж это так? Обычная перестройка сознания? Кстати, упражнения, которые дал Сандро на развитие памяти, работают! Я тут такое наприпоминал! Даже читанную когда-то детскую энциклопедию могу каждую статью произвести на память. Не дословно, но близко к тому.

Вот, вспомнил, как мне удалось несколько раз поставить в совершеннейший тупик самого Менделеева. А что? Незадолго до собора, точнее, накануне его, пригласил я господина Менделеева на завтрак в узком семейном кругу. Надо сказать, что великому ученому было всего пятьдесят шесть лет, он был полон сил, борода и шевелюра его еще не была седой, разве что чуть-чуть, как говорится, «тронула волосы его седина», не помню, чья эта фраза, да и бог с ним. Так вот, во время завтрака Георгий задал вопрос Дмитрию Ивановичу о сути его открытия Периодической системы элементов. Вопрос звучал примерно так: «Что выражает сия таблица? Чем она помогает ученому?» Я заметил, что великий ученый несколько «подвис», я, уверенный, что он просто испытывает трудности с формулированием простыми словами сути своего открытия, брякнул, что сия система показывает зависимость свойств химических элементов от строения атома сего элемента, выраженного через вес атомного ядра. Каюсь. Устал. Настраивался на беседу совершенно на другую тему. Увидев разгорающийся в глазах великого ученого фанатический блеск, предложил перейти к десерту и продолжить нашу беседу уже в формате тет-а-тет.

Через полчаса великий химик взял меня в оборот, вцепившись клещами… Пришлось импровизировать на ходу:

– Дмитрий Иванович, в бумагах покойного брата Александра я обнаружил записки некого немецкого химика Майера. Студент Уго Майер погиб на дуэли. В своей работе, нигде не опубликованной, он выдвинул странную теорию строения атома из кубиков. По его мнению, атом состоит из ядра и оболочки. Оболочка имеет отрицательный электрический заряд, ядро – положительный. Ядро состоит из кубиков – положительных и нейтральных. Число положительных кубиков соответствует номеру элемента в вашей таблице и количеству отрицательных зарядов в оболочке. Более подробностей не требуйте – не помню. Но обещаю постараться эту работу найти, там еще что-то было про сущность валентности, извините. Не химик, не вспомню.

– Я могу эту работу увидеть?

– Думаю, что оригинал погиб во время взрыва в Зимнем. – Увидев, как вытягивается лицо ученого в невыразимом отчаянии, добавил: – Надеюсь, в моем личном архиве должен сохраниться перевод, не уверен, чистовой или черновой, думаю, вы сможете разобраться.

Вижу, что Менделеева попустило немного. А вот потом я его как химика пригрузил. Созданием взрывчатых веществ, новых и мощных, во-первых, формула бездымного пороха, подсказав его приблизительный состав и участие в технологическом процессе хлопчатника, как важнейшего элемента. Нитроглицериновые пороха. А потом объяснил, какое огромное количество кислот, в первую очередь азотной, надо для производства взрывчатки. Узнав потребности во взрывчатых веществах, Дмитрий Иванович посмотрел на меня совершенно очумелым взглядом.

– Но вы ведь понимаете, что это невозможно вообще?

– Знаю, что это надо сделать, а возможно или нет – это уже несущественно. К сожалению, совсем недавно ушел из жизни выдающийся ученый Зинин, получивший анилин из бензола. Скажите, построить химический завод по производству анилина и красителей на его основе возможно?

– Да, ваше императорское высочество, это будет гигантская химическая лаборатория. Строительство такого предприятия станет серьезной основой для развития всей химической промышленности, которой у нас фактически нет.

– А знаете что, Дмитрий Иванович, давайте мы с вами соберемся через десять дней. Думаю, нам надо привлечь лучших ученых-химиков, которые разработают пути решения проблемы взрывчатых веществ и их получения путем создания независимой химической промышленности империи. И еще… Назовем этот орган… «Анилиновым комитетом» и официально будем строить заводы по производству анилиновых красителей. Для секретности. Надеюсь, вы понимаете, что секретность в этом деле на самом первом месте…

О! Кстати, Илларион Иванович отстрелялся, что-то уже с генералом Черевиным обсуждают. Значит, мне пора – клиент для разговора созрел. Клиент – это я.

Глава пятая

Первый блин комом

А в социализме много хорошего, но он

не получился у нас, первый блин комом –

не надо второй блин делать.

В. Жириновский

Санкт-Петербург. Ново-Михайловский дворец.

28 мая 1889 года

ЕИВ Михаил II

Мне еще никогда не было так стыдно. Я держу в руках книгу мемуаров покойного военного министра при двух императорах, Дмитрия Алексеевича Милютина, и испытываю дичайшие чувства: стыда, горести, сожаления. Этот талантливый человек из-за меня прожил на двадцать лет меньше. Зачем его потянуло на войну? Шальной осколок, тяжелое ранение и медленное угасание под присмотром врачей, растянутое на три месяца. К сожалению, ничего не получилось, медицина не смогла спасти этого человека, ставшего весьма дорогим и ценным сотрудником и соратником в самом начале моего царствования. Горе, сожаление, мог же не пустить, удержать, так вот вам… Стыд… Стыд от того, что прочитал в его воспоминаниях. Как историк я знал, что Милютин не слишком высоко оценивал военные таланты Михаила Николаевича, оценивая его личную храбрость и в Крыму, и на Кавказе, но при этом считал, что от командования армиями меня надо держать как можно дальше. А тут вдова передала его дневники в мой секретариат. И я читаю про то самое первое совещание, которое я провалил, и стыд за оное терзает меня до сих пор!

Все началось с выбора помещения: у меня была идея прекратить эту порочную практику государей превращать свои личные покои в рабочие станции, однако же, скорее всего, иного выхода пока что не предвидится. Помню, последний раз окинул взглядом помещение, в коем предстояло провести расширенное совещание, как бы это сказали в далеком будущем, «с руководителями силовых структур». И оно мне активно не понравилось. Кабинет, как площадку для деловых переговоров, пришлось срочно сменить по совету Сандро. После того как я откровенно беседовал со своим «сыном», этот шельмец с ехидной улыбочкой проинформировал своего милого папа об отличной возможности подслушивать каждое слово, произнесенное в его апартаментах. И, кстати, чем он лично занимался время от времени. Никогда не думал, что с юным телом в академике проснется вуайерист! Нет, за нами с «супругой» он не подглядывал, но вроде как подслушивал, судя по его хитрой и довольной физиономии. После тщательных поисков во дворце на одном из этажей нашлась анфилада комнат, войти в которые можно было только через одну дверь. Весьма ценным было наличие умывальника и иных удобств, а также место для секретаря и охраны. Все это напоминало стандартные дворцовые покои великого князя: приемная, из которой попадаешь в гостиную, оттуда кабинет и спальня, а кому не повезет – только спальня. В общем, под руководством Ольги Федоровны эти три комнаты (последней были совмещенные кабинет и комната отдыха) очень тщательно готовились к предстоящему мероприятию. И зачем я отдал это дело на откуп супруги? Замотался. Не посмотрел, как и что происходит. И вот результат! Помню, какой бой выдержал, пока не вынес из кабинета все лишнее. Да еще и не все! Сослался на траур по брату. Не поверили. Но как отмазку приняли.

Ольга Федоровна же решила выказать моим посетителям максимальное уважение (по местным меркам), учитывая и солидный возраст пришедших, и их высокий статус в обществе. Вот блин, никак не могу из этих рамок сословных условностей выбраться. Постоянно на какие-то новые нюансы натыкаюсь. А сколько времени и сил они забирают! Такое впечатление, что современники просто не знают, как лучше и эффективнее убить время! И делают это с умопомрачительным мастерством. Когда я обалдел от места для совещаний, Ольга мне стала объяснять, как младенцу, сии нюансы, мол, возраст за шестой десяток, им должно быть удобно, а еще не забывать надо, что совещаться вы можете долго, так и для чаепития или перекусов надо, чтобы было все готово. Да я не против того, чтобы, обсудив какой-то вопрос, прерваться на чай! Но чтобы в комнате для заседаний кроме большого стола с разложенными чистыми тетрадками с пронумерованными и прошитыми страницами и заточенными карандашами, письменными приборами еще и столик для фуршета расположился. Этого было мне уже за глаза. На этом вместилище перекусона расставили несколько графинов с вином, коньяком и водкой, а также тарелки, вилки и несколько блюд с холодной закуской. Что касаемо чая или кофе, то самовар и бульотка находились в постоянной готовности. Это что, во время обсуждения государственных секретов будет сюда вваливаться половой и раздувательством самовара заниматься? Вы себе как это представляете? Понятно, почему о планах российской императорской армии вражеский генеральный штаб узнавал раньше собственного! Использовать спиртное в качестве своеобразного антистрессового средства было привычно для всех царствующих Романовых, за исключением, пожалуй, Николая Павловича. Вот и есть на кого ориентироваться, а не на Петра Великого, который наворотил бы меньше ерунды, если бы не реформировал страну спьяну.

После того как почти взбешенная императрица удалилась из рабочего помещения, а вслед за ней в уголок при секретаре переехал и столик с запитками да заедками, началось мое настоящее позорище. И читать об этом мне просто жуть до чего неудобно. А ничего, чтение сие познавательное, дабы не зазвездился раньше времени.

Генерал Милютин (из дневника от 5 марта 1880 года)

На моей памяти уже у третьего государя удостаиваюсь аудиенции. Николай Павлович… Да, где-то так, именно отца мне напоминает Михаил Николаевич. Николай Павлович был прост, не любил показной роскоши, бывал грубоват, но при этом и справедлив. Каким будет новый император, его младший из сыновей? На совещание у его императорского величества я приехал немного заранее. Крепкие морозы отступили, но было достаточно морозно, дабы продрогнуть даже в моем собственном экипаже. Но государь меня приятно удивил. Нас провели не в его кабинет, а в боковую анфиладу комнат, где был обустроен новый рабочий кабинет императора. В небольшой приемной был стол секретаря, занятого разбором каких-то бумаг. Там же находился дежурный адъютант и – сюрприз! – столик с горячительными напитками и чайным прибором. Памятуя важность совещания, от мысли согреться изнутри я отказался, а вот горячим чаем решил воспользоваться. Тем более что были маленькие вазочки с вареньем и медом, а мед с горячим чаем лучшее средство от морозной погоды. Пока пил чай, я отошел к окну, выходящему во двор. И вот я заметил, что под всеми окнами внутреннего двора находились охранники. Да, Михаил, Второй сего имени, мерами охраны не пренебрегал. Как и мерами соблюдения секретности, если я все правильно понял. Вскоре появились Валуев и Тимашев. Шеф жандармов побаловал себя чашечкой кофею, благо кофейник находился на том же столе, а вот господин Валуев не преминул согреться небольшой рюмкой ликеру. Петр Александрович спиртным не злоупотреблял, но в употребительстве оного слыл гурманом, толк в напитках знал, а потому даже глаза от удовольствия прикрыл, оценив качество выпитого.

Тем временем в приемной раздался звоночек, адъютант заглянул в кабинет государя и торжественным голосом пригласил всех войти. Михаил Николаевич, как гостеприимный хозяин, встретил входящих гостей и обменялся с каждым из вошедших крепким рукопожатием. Я обратил внимание на даже излишнюю аскезу убранства сего кабинета. Ничего даже близко не напоминало ни кабинет Александра Николаевича, его старшего брата, ни его собственный, в котором я, правда, бывал всего один раз до сего времени. Когда все разместились за столом, государь сразу взял слово:

– Господа, хочу напомнить вам, что на совещаниях в тесном кругу мы не чинимся, это дань уважения нам и нашему времени, которое дорого стоит и его ни на что не хватает. Увы, не могу своим указом сделать в сутках двадцать шесть часов, так что работаем! Сегодня мы должны решить важнейший вопрос, от которого зависит вектор развития Российской империи и даже факт его существования.

От этих слов я внутренне содрогнулся. А Михаил положил перед каждым простенькую папочку.

– Прошу вас! Следствием установлено, что взрыв в Зимнем дворце совершен группой террористов-народников; непосредственный исполнитель – Степан Халтурин, погибший во время взрыва, руководитель акции – некто Андрей Желябов. Но у этого взрыва есть и другой аспект: он был совершен по наущению и при координации некого Фиппса, третьего секретаря посольства Великобритании в Санкт-Петербурге. Как следует из показаний сего господина, непосредственный приказ на проведение акции пришел от премьер-министра Уильяма Гладстона, был подтвержден Бенджаменом Дизраэли. Посол в этой партии был ширмой, его играли «вслепую». Итак, господа, мы имеем натуральный casus belli[9]. Прошу высказываться, кто что думает по сему вопросу.

– Скажите, мы официально арестовали сотрудника британского посольства, имеющего дипломатическую неприкосновенность? – поинтересовался мгновенно побледневший Валуев. Я обратил внимание на то, что Тимашев абсолютно спокоен, более того, даже как-то ухмыляется, чуть-чуть, уголком губ. Он и ответил совершенно спокойно:

– Официально господин Фиппс беспробудно пьянствовал, потому во время эвакуации посольства на корабли флота Британии он «потерялся», был допрошен как обычный пьяница и вор. Его пьяные показания подтвердились и были уточнены уже на трезвую голову. Много пить – делу вредить!

И генерал наставительно помахал пальцем у себя перед носом.

– Сомнительная версия, но на суде прокатит… – чуть успокоился Валуев.

– Это если до суда дойдет, – заметил в ответ император Михаил. – Прошу вас заметить, что при покушении на императора Павла Петровича английская эскадра тоже спешила в наши пределы. Интересная тенденция, не правда ли? Фактически мы уже находимся в состоянии необъявленной войны с Великобританией. Нам предстоит серьезный и долгий разговор о готовности к сей угрозе. Мы будем обсуждать очень важные вопросы, и я прошу высказываться прямо, не стесняясь и не боясь обидеть друг друга. Вы патриоты России и люди с честью. со знанием дела выполняющие свой долг на важнейших постах в империи. И нам вместе предстоит не только выстоять в нелегкий час, но победить извечного врага. Прошу вас, Дмитрий Алексеевич, мысли, вопросы, предложения?

Я собрался с мыслями и постарался изложить свои аргументы наиболее полно и точно. Получилось несколько сумбурно. Но я не знал темы совещания и заранее не готовился, что может меня несколько извинить.

– Как военный министр, я могу ответить за состояние армии, флотскими делами я не занимаюсь. С положением на флотах знаком только по слухам. А война с Британией – это война морская, а не сухопутная. Если говорить о готовности армии к сухопутным действиям, то она готова выполнить волю государя. Но вопрос только в том: где, когда, какими силами? Десантная операция на Остров – даже Наполеон такое не осилил. Удар по колониям? Но без поддержки флота сие невозможно: действия армии в отрыве от баз снабжения делает упор на возможности флота его туда доставить. С политической точки зрения… как я понимаю, в ближайшее время общеевропейской коалиции противу России не предвидится. А потому решение надо принимать исходя из возможностей нашего флота противодействовать флоту Виктории.

– Тайная война с королевством уже идет. Какой смысл делать ее явной? Нам надо постараться нанести островному королевству ущерб, который будет весьма ощутимым, но объявлять войну, не имея шанса нанести быстрое военное поражение противнику, считаю неразумным, – коротко и по-военному четко отозвался Александр Егорович. Ну что же, иного ответа от шефа жандармов сложно было ожидать.

– Ну что же, тогда история с посольством Британии становится мне ясной, к сожалению, я не был в курсе с самого начала, – не без неудовольствия произнес Валуев.

Он хотел было продолжить фразу, но был перебит государем:

– Дорогой Петр Александрович! Не думаете ли вы, что я высказал вам свое недоверие или неудовольствие? Конечно же нет, только в той папочке, что вы держите в руках, на самой последней страничке есть заметка господина Фиппса, что сведения он получал от вашего секретаря, а также из ближайшего окружения вашей дорогой супруги. Чтобы не подставить операцию под угрозу провала, мы не могли ни изъять бесследно вашего секретаря, ни, тем более, провести беседы с некими дамами, которые, не думая, слишком сильно распускают языки. Поскольку эта операция подходит к концу, наш дорогой адмирал Бутаков делает все, чтобы выставить броненосцы королевского флота из Маркизовой лужи. Думаю, ваш секретарь уже беседует с нашими доблестными жандармами. С супругой вы поговорите сами. И вам это будет хорошим уроком.

– Прошу простить меня, государь, и принять…

– А вот про это даже не думайте! Вы человек недюжинного ума, поймите, если бы мы вам рассказали эти нюансы заранее, вы не смогли бы не изменить своего поведения, и по отношению к вашим близким сие стало бы заметным. Только из этих соображений, а не из недоверия к вам лично! Все дело в том, что отношение к секретам в нашем обществе слишком легкомысленное. И именно нам с вами эту тенденцию необходимо ломать.

Валуев покорно склонил голову, я заметил, что настроение его несколько улучшилось. Он даже собрался с мыслями и произнес:

– Думаю, объявлять Британии войну нет смысла, посему нет смысла и обнародовать показания Фиппса. А вот ознакомить с ними тайно то одного монарха, то другого… Слухи, что нам все известно, могут оказаться намного полезнее прямой угрозы.

И я заметил, что Михаилу Николаевичу слова главы правительства пришлись по душе. Подводя итоги короткого совещания, император сказал:

– Господа, что касаемо объявления войны Британии… Я не думаю, что в ближайшие годы наши армии сойдутся в штыковой атаке или обменяются артиллерийскими залпами, как это было в Крыму. Разве что англичане попытаются высадить десанты где-нибудь на побережье России или блокировать наши торговые операции морским путем. Правда, большая часть торговли идет у нас не по морю. Но такой поворот событий сильно затруднит наше продвижение на Дальний Восток, где освоение просторов и так идет непозволительно медленно. Но на сей случай меня информировали наши адмиралы, что разработан план крейсерской войны в Атлантике и Тихом океане, направленный на истребление торговли островитян, что для нации торгашей и пиратов смерти подобно. Для меня сей план представляется несколько сомнительным. К сожалению, пролив надежно защищает Британию, а морской десант невозможен без мощного флота. Разве что дождаться, когда построят туннель под Ла‐Маншем, но это скорее сюжет для нового романа месье Жюль Верна, чем реальный проект. Мы пойдем иным путем и начнем против Англии свою необъявленную войну, вот только вести ее надо иначе, забыть про всякие там рыцарские поклоны и правила. Теперь правила устанавливать будем мы сами. А пока мы перейдем ко второй части нашего совещания – направление наших военных усилий и оценки их возможностей, предлагаю немного подкрепиться. Сие не повредит ни телу, ни духу.

Государь позвонил в колокольчик, и по его звонку секретарь вкатил в кабинет тот самый фуршетный столик, который, как оказалось, был на колесиках. Гвардеец установил на подставку пышущий жаром самовар, после чего мы отдали должное напиткам, не налегая на спиртное. Сам государь выпил даже менее чем полбокала сухого грузинского вина, Валуев отдал должное тому же ликеру, что и до начала собрания, а мы с Тимашевым по-простецки выпили водочки, на которой значилась этикетка «Водка менделеевская». На вкус водка оказалась не менделеевской, а анисовой, а на вопрос, почему такое название, государь поведал, что она сделана по рецептуре нашего дорогого химика и доведена до искомых сорока градусов. Но вся рецептура сего шедевра Дмитрию Ивановичу неизвестна, и это личная тайна императорской семьи.

Глава шестая

Гамбит на минном поле

Сначала надо ввязаться в серьезный

бой, а там уже видно будет.

Наполеон I Бонапарт

Финский залив. 5 марта 1880 года

Лейтенант Макаров

Степан Осипович подошел к зеркалу. Аккуратно выбритый, с роскошными почти казацкими усами, кои он аккуратно привел в идеальный порядок.

Он совсем не был похож на того адмирала с порт-артурских фотографий. Чай, не адмирал, борода ему не положена![10]А внешность его напоминала славного малоросского казака-запорожца, одень его в просторную белую рубаху да красные необъятные шаровары, накинь на плечи жупан да поставь на нос чайки – боевого струга запорожских казаков, так тут же раздастся молодецкий свист, и по приказу атамана бросится утлый човен[11] брать на абордаж страшную и неповоротливую турецкую галеру.

Степан Осипович, числившийся командиром парохода «Великий князь Константин», сразу после Рождества был вызван в Санкт-Петербург с Черного моря, где отличился, первым применив самоходные мины в русском флоте. Его вызвали в Кронштадт по приглашению адмирала Бутакова, который хотел, чтобы черноморский лихач поделился своим опытом с командирами минных кораблей. Всего кораблей для минной войны на Балтике было уже семьдесят четыре, а по весне должны были довести их численность до ста единиц. Сие были миноноски – небольшие кораблики, на палубах которых устанавливали два минных аппарата на вращающихся станках, практически лишенные артиллерийского вооружения. Их задачей было подойти к кораблям противника, сбросить самодвижущиеся мины и как можно быстрее улепетывать, не подставляясь под огонь вражеской артиллерии. По мнению адмирала Бутакова, именно такие корабли на мелководьях и узостях Финского залива могли бы стать самым эффективным оружием даже противу броненосцев.

Степан Осипович прибыл в Кронштадт полон радужных надежд. Но тут неожиданно Григорий Иванович вышел в отставку и морским чинам в Кронштадте стало не до Макарова. Правда, командированный лейтенант не сильно расстроился: в столицу он прибыл вместе с женой, Капитолиной Николаевной, урожденной Якимовской. В браке они состояли чуть более полугода, посему вояж в столицу воспринимали как своеобразное свадебное путешествие, да еще и за казенный кошт. Впрочем, прелести зимнего Петербурга стали быстро надоедать молодому офицеру, ожидавшему производства в новый чин, тем более ценз позволял, начальство к нему благоволило, дело было за малым – бумажкой из-под Шпица. Но деятельная натура будущего адмирала противилась праздному ничегонеделанию. Он умудрился выступить с серией докладов в Русском географическом обществе, произведя там весьма приличное впечатление, поговаривали, что его хотели даже наградить каким-то знаком отличия, но все это было на уровне досужих сплетен. Макаров стал даже прикидывать, каков корабль нужен для того, чтобы ломать мощный панцирь льда у Кронштадта, дабы боевые корабли флота могли в любое время выйти на чистую воду и не зависеть от ледовой обстановки в Маркизовой луже. Но после взрыва в Зимнем дворце и трагической гибели императора и членов царской семьи время понеслось вскачь. Вскоре адмирал Бутаков вновь стал старшим флаг-офицером русского флота на Балтике, а еще через несколько дней произошла долгожданная встреча лейтенанта Макарова с командирами миноносок, которые завалили его таким количеством вопросов, что пришлось провести еще две такие же беседы. И тут второго марта Степана Осиповича вызвали к адмиралу. Григорий Иванович встретил его радушно, об успехе лекций Макарова и среди офицеров Кронштадта, и в Русском географическом обществе он был уже наслышан. Он сообщил, что временно откомандированному в его распоряжение морскому волку хочет поручить важное и весьма секретное дело. По данным разведки, к Санкт-Петербургу спешила британская эскадра. Резкое потепление последних дней февраля создало условие к тому, чтобы иноземные корабли подошли к Кронштадту. Крепость и суда Практической эскадры приводились в состояние боевой готовности. А вот Степан Осипович получил особое задание.

У дома, в котором Макаров снимал квартиру, уже стоял экипаж, быстро доставивший капитана в порт, где его ждали… что же, впервые в жизни Макаров будет командовать отрядом кораблей. Не эскадра, но тоже опыт полезный.

К полудню все кронштадтские ледоколы освободили проход нужным кораблям, а «Бой» отправился пробивать дорогу в Санкт-Петербург. Тем более что работы, проводимые по углублению дна Финского залива, фактически создавали рукотворный канал, которым могли бы пользоваться суда с большой осадкой. Эта коррекция залива продолжалась и зимой, а потому для второго русского ледокола (первым был пароход «Пайлот» британской постройки, который модернизировали в 1864 году по заказу судовладельца Михаила Бритнева) проблем не предвиделось.

В нескольких местах лед рвали при помощи динамита, но это было более для практики и перестраховки. Тем не менее из Кронштадта сразу же в полдень вышли корабли под началом флаг-офицера Макарова. Это была довольно старенькая канонерская лодка «Картечь» под командованием капитана Мессера. Владимир Павлович уже принимал участие на сем корабле в испытании шестовых и буксируемых мин, так что в минном деле не был новичком. За ним следовал клипер «Забияка» под началом капитан-лейтенанта Льва Николаевича Ломена. На «Забияке» следовал другой забияка – Макаров. Тройку вышедших кораблей замыкал еще один старичок – учебная минная шхуна «Гонец». Дымя паровыми машинами, три небольших кораблика последовали в сопровождении «Пайлота» до границы чистой воды. До британской эскадры оставалось примерно полторы мили.

– Не пойму, Лев Николаевич, чего они тут ждут? – заметил Макаров, осматривая в подзорную трубу британскую эскадру, корабли которой, экономя уголь, стояли спустив пары.

– Да-с, ожидать вскрытия льдов можно и до апреля, не помню, когда бы в начале марта начиналось судоходство по заливу, – подтвердил идею командира соединения Ломен.

– Приступим! – почти рявкнул Степан Осипович, слишком избалованный теплой черноморской погодой.

По сигналу «Забияки» «Картечь» взяла южнее, а «Гонец» – севернее, обходя вероятного противника с правого и левого флангов. Сам «Забияка» подобрался к британским кораблям на три кабельтова и просигналил сообщение: «Вы находитесь в районе проведения учений русского флота. Любое движение ведет к опасности». Высокомерные броненосцы наглых островитян сигналы этой малютки не соизволили заметить. Тогда «Забияка» зашел прямо наперерез возможному курсу вражеской эскадры… Еще несколько минут – с медленно идущего корабля в море ухнул сфероконический предмет. «Первая мина пошла», – удовлетворенно заметил Макаров. Через несколько минут к минным постановкам приступили и «Гонец» с «Картечью». Фактически британская эскадра оказалась сжата минными полями. Да, мины были учебными. Но свои намерения русские моряки показали весьма определенно: бриттам ход в Санкт-Петербург заказан.

Темнело, когда «Картечь» внезапно изменила курс, куда-то направившись на всех парах. Это встревожило будущего флотоводца, но он не мог оторваться от финальной части операции: в проделанном проходе появился «Бой», тащивший баржу с гордым именем «Виктория». На палубе баржи сгрудились укутанные с ног до головы сотрудники посольства королевства, высылаемые, как было сказано в указе императора Михаила II, «за деятельность, с дипломатической несовместимую». На ту же палубу были сгружены сундуки с багажом.

«Забияка» пристроился на небольшом отдалении за баржей, наблюдая за реакцией эскадры противника. Там как-то забеспокоились, а на подходящую делегацию даже направили стволы носовых орудий. Правда, увидели, что с плоскодонной лоханки активно размахивали британским флагом. После переговоров на языке «владетелей морей, луж и океанов» баржа подобралась к «Рипалсу», который был ближе всего, по сброшенным сходням британские же матросы помогали благородным господам, напоминающим мокрых и злобных крыс, подняться на борт броненосца.

Тут подошла канонерка. Отряд русских кораблей развернулся, на этот раз «Забияка» шел последним, сбросив прямо перед носом кораблей королевского флота последнюю учебную мину. Переговорив с Мессером, Макаров понял, на что надеялись «повелители морей». Оказывается, к эскадре лимонников спешил ледокол «Эйсбрехер I», который храбрые мореплаватели зафрахтовали в Гамбурге. Немец получил предупреждение, что идет на минную банку, и резко застопорил ход. Потом стал переговариваться с нанимателями, а поутру отправился восвояси.

Макаров так и не узнал, что гамбургский ледокол был зафрахтован в конце февраля почти одновременно с выходом всей британской эскадры за очень большие деньги. По условиям контракта он должен был в период с третьего по пятое марта быть у Кронштадта. При опоздании премиальная сумма не выплачивалась. Но вот один высокопоставленный военный рекомендовал капитану не слишком быстро спешить. Чтобы и начальству, пусть и непрямому, услужить, и денежку заработать, ледокол прибыл пятого марта почти под конец дня. По итогу наглы его кинули и премии не заплатили. Но после прибытия на корабли дипломатов любое движение к российской столице означало бы войну. Седьмого марта лаймы отправились восвояси.

Семнадцатого марта 1880 года Степан Осипович Макаров получил очередное звание – капитан-лейтенант и приглашение на аудиенцию к императору Михаилу.

Санкт-Петербург. Ново-Михайловский дворец.

28 мая 1889 года

ЕИВ Михаил II

Извините, всегда откладываю, чтобы рассказать о страницах своего позора. Знали бы вы, как песочил меня после сего совещания учитель! Матом не крыл, но интеллигентно так опустил за то, что… Впрочем, читайте сами, думаю, что вы Михаила Николаевича Коняева поймете.

Генерал Милютин (из дневника от 5 марта 1880 года)

После вынужденного перекуса его императорское величество дал знак освободить помещение от всего лишнего, и мы снова продолжили работу.

– Нашей второй целью стала оценка состояния наших войск. Прошу обратить особое внимание на их слабые стороны и сделать это раньше, чем наши недруги ими воспользуются. Господа, хочу еще раз повторить: наша цель не упрекнуть любого из нас в бездействии, а общими усилиями найти причину недуга и устранить его, пусть даже и хирургическим скальпелем. Я тщательно изучил доклад по состоянию дел армейских за 1879 год, припомнил несколько любопытных разговоров с иностранными военными наблюдателями во время последней Кавказской кампании и то, что я видел и слышал под Севастополем. А также донесения свидетелей последних боевых действий за рубежами нашего государства помогли мне написать тезисы, содержание которых позвольте сейчас озвучить.

Когда я получил приглашение от нового императора Михаила II прибыть в его дворец на совещание, на котором будут обсуждаться и военные дела, я счел сие путешествием на свою Голгофу. После столь вызывающей демонстрации против британского посольства о неизбежной войне с Англией говорили все и везде: начиная от последней побирушки на Сенной площади и заканчивая сенаторами и аристократами с Французской набережной. Вероятно, Михаил Николаевич решил стать полным Георгиевским кавалером, а в мирное время сделать сие было практически невозможно. Правда, чудом выжив после страшного взрыва Зимнего дворца, он сильно изменился, но тогда я счел это хитрым маневром, дабы завоевать себе популярность и повысить свои шансы удержаться на троне. В чем я был полностью уверен, так в том, что все без исключения Романовы обладали великолепной памятью, не забывая даже мелочную обиду, проявление неуважения, особенно если это касалось их лично. А я имел несчастье в некотором роде наступить на мозоль Михаилу Николаевичу в бытность его наместником на Кавказе перед завершением войны с горцами Северо-Западного Кавказа. Поскольку подписанные великим князем победные реляции перед тем, как лечь на стол к императору, должны были пройти через военное министерство, я в меру своих сил их правил, убирая чрезмерный пафос, когда любая стычка с адыгами именовалась битвой или сражением. Увы, это мне стоило недовольства, которое высказал лично государь Александр Николаевич, после очередной жалобы от младшего брата. В общем, я не ожидал ничего хорошего от этого совещания и готовился подать прошение об отставке, если критика со стороны императора станет невыносимой. Но Михаил Николаевич ловко провел меня. Он начал свой речь со слов Великого Корсиканца:

– Господа, я думаю, что никто из присутствующих не сможет оспорить утверждение, что среди когорты великих полководцев века нынешнего имя Бонапарта занимает по заслугам одно из первых мест. Этот гений войны любил повторять фразу, с которой согласится каждый старый солдат, к числу коих я в первую очередь отношу именно вас, Дмитрий Алексеевич: «Армия марширует, пока полон желудок». Войска Бонапарта вторглись в пределы России, имея в обозе запасы консервов, изготовленные по рецептуре Николя Аппера, а в корпусе маршала Луи Николы Даву было шестьдесят полевых кухонь, изготовленных в Германии. Кстати, одна из них дожила до наших дней как трофей, захваченный казаками. Я не буду жалеть о потерянных возможностях, связанных с тем, что если не к началу Отечественной войны, то уже год спустя меню наших солдат и офицеров могло пополниться бы концентрированным спиртом, сухим бульоном и консервами из овощей для приготовления щей… Мне в архиве нашли записку некого Василия Каразина, в которой он предложил изготовить все вышеперечисленное. И ответ военного министерства:

«…продукты, сделанные по предложенному им способу, оказались при опытах прекрасного качества».

Но вместо того чтобы начать производить и поставлять в войска все сие, изобретателю объявили благодарность и постарались благополучно забыть о сем прожекте. Кстати, господа, а известно ли вам, что именно по вине столичных чиновников-мздоимцев Бонапарту в Москве достались изрядные запасы сухого бульона, который сварил, причем за свой счет, помещик Петр Маркович Полторацкий? Причем это не был шарлатан или наивный мечтатель. За сие изобретение еще в 1809 году император Александр Павлович наградил его орденом. В результате без взятки чинуши отказались выкупить его в казну и бульон забраковали. Надеясь на содействие военного губернатора Ростопчина, Петр Маркович перевез его в Москву, а далее, как написала в воспоминаниях известная всем Анна Петровна Керн: «Пришел Наполеон и съел бульон». И что в итоге? Вместо того чтобы позаимствовать у французов полезные новинки для снабжения продовольствием войск, в Россию импортировали революционную заразу. И пошло-поехало: декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию. А далее появились террористы с бомбами и револьверами. Надеюсь, общими усилиями эту мразь мы раздавим, хотя они и напоминают гидру, у коей на месте отрубленной головы вырастают три. Но как нам заставить наших чиновников – как статских, так и военных – перестать свою мошну набивать и о долге перед державой вспомнить? Это задача общая и первейшая, ибо нет такого дела, задуманного государем, коего не может тысяча чиновных утопить миллионами росчерков пера.

А далее император поинтересовался тем, как обстоят дела с обеспечением наших войск консервами. Я уверенно ответил, что имеется необходимый запас, и в прошедшем году с целью освежения оного на довольствие было выделено 7 500 000 порций, какое количество вновь было заготовлено обществом «Народное продовольствие». Но следующие слова Михаила Николаевича поставили меня в тупик.

– Это великолепно, что количество изрядное. А вот как с качеством? Во время Турецкой войны до меня дошли слухи, что среди испорченных консервов в девяносто процентах случаев это была продукция именно «Народного продовольствия», а вот на то, что произвела фабрика Франсуа Азибера, жалоб почти не было. Я прошу вас, Дмитрий Алексеевич, разобраться с этой информацией и, если она подтвердится, принять меры к выявлению и наказанию виновных и, самое главное, пополнению запаса консервами, которые пригодны к еде и не приведут к отравлению наших солдат. Трое из присутствующих участвовали в несчастной Крымской кампании, могут подтвердить, что поражение нашего оружия стало результатом отвратительного снабжения войск, в том числе в Севастополе. Личная храбрость пасовала перед пустым желудком и отсутствием пороха и свинца. Ни для кого не секрет, что у этого положения были свои имена и фамилии. И мой бедный отец знал эти имена. Именно сии знания свели его так быстро в могилу. Скажите, почему расследование хищений интендантами в Крымской войне так и закончилось ничем? Каких усилий стоило наладить снабжение армий в войну с Турцией! Дмитрий Алексеевич! Вы можете подтвердить мои слова?

Я, конечно, подтвердил слова государя, которые отозвались болью в моем сердце. Ибо то, с какими усилиями приходилось увещевать почти неприкасаемых интендантов, было за пределами человеческого разумения. Поистине сизифов труд.

– Господа, мы прекрасно понимаем, почему это так происходило. И кто стоял за этими… процессами, скажем так. Мне на Кавказе, несмотря на положение брата императора, тоже приходилось крайне сложно в борьбе с сиим племенем, которое великий Суворов считал достойным вешать через пять лет «работы на благо…». Свое, конечно. Считаю, что нам необходимо создать ревизскую комиссию, которая проверит все аспекты работы интендантства и даст укорот. Невзирая на имена и связи. Ибо иного пути нет. Я надеюсь на вашу поддержку.

Мы были единодушны в выражении чувств. Особенно Петр Александрович, который при своем значительном богатстве был известен как решительный враг мздоимства.

Враг-то он был враг, но использовал взяточничество как компромат и возможность держать в узде нужных людей. Сам не беру, но нужным людям позволяю! Тоже методика, однако![12]

– В таком случае никто не будет возражать, что столь однозначно вороватую фигуру, как Маков, на должности министра внутренних дел терпеть нет никакой возможности! Завтра мы обсудим фигуру нового министра. А пока продолжим по теме нашего разговора.

А государь-то круто берет. Вроде бы призыв огласил, да за ним сразу конкретное действие. Да, слово и дело! И дело сразу же следует за словом!

Тут произошел некий казус, Маков считался человеком Валуева, и Петр Александрович, конечно, не хотел терять столь хорошо управляемую личность на этом важнейшем в империи посту. Он начал очень аккуратно и осторожно ставить вопросы государю, на которые получал резкие и четкие ответы. Так что прошло некоторое время, прежде чем удалось вернуться к теме разговора. Надо отдать должное Михаилу Николаевичу, он четко почувствовал, что разговор уходит не туда, куда следует, а посему предложил прерваться на чай.

Глава седьмая

Даже позор когда-нибудь подходит к концу

Настойчивость – очень важный элемент успеха. Если вы достаточно долго стучитесь в двери, обязательно кого-то разбудите.

Генри Уодсворт Лонгфелло

Санкт-Петербург. Ново-Михайловский дворец.

28 мая 1889 года

ЕИВ Михаил II

Ладно, буду заканчивать, чтобы сам любезный читатель смог все понять и оценить. Сейчас, по прошествии почти десятка лет, я могу сказать откровенно, что деловой стиль и быстрое принятие решений – это признак того, как время самовоспринимается людьми в каждом конкретном отрезке исторической перспективы. В разные эпохи время (субъективно) течет по-разному. Это видно и на примерах из истории, это видно и на примере самой человеческой жизни. А посему стоит закончить сие грустное повествование.

Генерал Милютин (из дневника от 5 марта 1880 года)

После того, как был выпит чай, а господин Валуев несколько успокоился, пришло время продолжить нашу беседу. Да, по поводу сего напитка хочу заметить, что, по слухам от того же Валуева, у Михаила Николаевича была плохая привычка угощать гостей дрянным листом, собранным на новых грузинских плантациях. Конечно, поддержка чаеводству весьма похвальна, но добрый английский, независимо от того, выращен ли он на террасах Цейлона или просторах Индии, или Китая, – это все-таки знак уважения собеседнику. Итак, государь продолжил:

– Пришло время собрать комиссию из специалистов в сфере медицины и гигиены. Их задача должна состоять во всестороннем изучении существующих методов консервации мяса, овощей и фруктов. Выбрать из них оптимальные с точки зрения эффективности, сохраняемости в условиях жары и холода, повышенной влажности и стоимости. А также проверить, насколько влияет на здоровье человека длительное питание консервированными продуктами и в первую очередь – мясом. Испытания можно провести сперва на заключенных, а в случае успеха и на «добровольцах», к примеру, из студентов. Чего их жалеть, бунтарей и нигилистов, а так хоть какая-то польза будет!!!

Отсмеявшись вместе с остальными, Михаил Николаевич закончил свою мысль:

– Это, конечно, была шутка, но, как говорится, в каждой шутке есть только доля шутки. Остальное – правда. Некоторые господа студенты поопаснее динамита будут, который изобрели для облегчения строительных работ, но затем он и террористам к месту пришелся. Если за ними приглядывать да направлять чуток, то они великую пользу для державы нашей принести смогут, а если пустить все на самотек, то ввергнут нашу Россию-матушку в геенну бунтов и междоусобицы, на радость британцам и прочей заграничной нечисти. Кстати, Дмитрий Алексеевич, во время войны, в моем присутствии весьма комплементарно упоминали фамилию некого военного врача Солнцева, который, кажется, интересовался этой проблемой. Я, к сожалению, запамятовал имя сего медика, но в 1878 году, его наградили орденом Святого Станислава III степени с мечами, так что отыскать его труда не составит. Но мало иметь продукты, нужно их на чем-то приготовить, невзирая на ветер, дождь, или во время марша колонны войск. А посему возвращаемся к полевым кухням. Во время последней войны на испытаниях находились кухни конструкции полковника Никифорова и Михаила Лишина, которые настолько понравились солдатам, что они прозвали их «кормилицами войск». А почему, несмотря на положительные результаты испытаний, солдатский воз на том же месте, у нас солдаты регулярной армии или стрельцы варят суп и кашу на кострах?!

Михаил Николаевич невольно разнервничался, отпил воды, благо графины с водой остались на столе, продолжил:

– И для того, чтобы закончить обсуждение вопроса влияния продовольственного обеспечения на боеспособность нашей армии, необходимо обсудить то состояние, в котором ранее рекрут, а нынче новобранец приходил на службу. Не секрет, что большинство населения империи составляют выходцы из крестьян и мещан. И качество их питания, а следовательно и здоровья, далеко не только от идеального, но и даже минимально необходимого. Я лично слышал, господа, обходя лагерь наших войск, молодые солдаты признавались, что впервые поели мясо только надев мундир. Я прекрасно понимаю, что лишь Господу нашему доступно накормить пять тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбами, да еще и некий запас оставить, а значит, мы не сможем мгновенно избавиться от голода в нашей империи, на это потребуются годы каторжного труда. Но хочу заметить, что эта проблема сложная, комплексная, и от ее решения зависит судьба всей империи. Я бы сформулировал ее иначе – это вопрос продовольственной безопасности государства государственной же важности! Но вопрос сей столь сложный, что мы будем рассматривать его несколько в ином составе. Пока же мы занимаемся именно разбором военных аспектов, то хочу заметить вот еще что. По уставу 1874 года организация отбора пополнения армии находится в ведении управления по делам о воинской повинности Министерства внутренних дел. А в статье, коя определяет состав присутствия, нет упоминания о врачах, хотя об обязанностях «присутствия» говорится, что на него возлагается: «освидетельствование как во время призыва, так и после призыва подлежащих назначению на военную службу лиц в отношениях их годности к оной». И хотя в присутствие назначают двух медиков, одного от гражданского, а другого от военного управления, их голос не имеет решающего значения и очень часто остается гласом в пустыне. Лица, принятые вопреки мнению врачей, подлежат переосвидетельствованию в губернском присутствии, где вопрос решается также не врачами, которые и здесь только высказывали свое мнение. А потом, господа, нам с вами приходится проливать море пота, пытаясь превратить этих убогих калик перехожих в чудо-богатырей.

Тогда я не удержался и заметил, что государь даже несколько скрашивает скорбное положение дел с армейским пополнением. Михаил Николаевич согласно кивнул головой и продолжил прерванную мысль:

– Конечно, наш российский фельдфебель творит чудеса и способен из зеленого дерьма выковать стальные штыки, но все же будет лучше, если заготовкой для оных послужит добротное железо. А посему, господа, я прошу вас беспощадно искоренять ошибочный и, я бы даже сказал, вредный подход отдельных генералов к нижним чинам: «Велика Россия, бабы еще нарожают». Те, кто будет обосновывать неоправданные потери наших солдат во время войны или мира, должны немедля отправляться в отставку без пенсии и права ношения мундира. И ежели отстраниться от норм морали, то даже простой расчет показывает пагубность столь преступного отношения к жизни и здоровью наших воинов. Было бы очень полезно провести расчеты по изменению затрат на подготовку солдата на протяжении последних столетий. Кстати, как мне доложили, в Германии уже озаботились сим вопросом, и получился следующий расклад: в 1657 году один солдат стоил 264 марки, в 1786-м – 300, в 1870-м – 880. А отсюда вытекает новая проблема: для того, чтобы солдат освоил новое оружие и научился им отменно владеть, он должен быть грамотным. И войны второй половины века XIX тому яркое подтверждение. Возьмем к примеру Битву при Садовой, когда по оценке профессора географии из Лейпцига Оскара Пешеля: «…Народное образование играет решающую роль в войне… когда пруссаки побили австрийцев, то это была победа прусского учителя над австрийским школьным учителем». Аналогичная мысль высказана господином Андреевым в его книге «Война за утверждение прусской гегемонии в Европе и отношение к ней России», но уже по результатам анализа итогов Франко-прусской войны. К сожалению, господа, для нашей державы ситуация крайне удручающая. У меня нет данных на сегодняшний день, но еще пять лет назад на тысячу рекрутов в России приходилось 784 неграмотных. Для сравнения в Германии и Швеции эти цифры значительно ниже и составляют 24 и 9 человек соответственно. Ближе всего к показателям России находится армия Италии, но и там число безграмотных не превышает 520 человек. Так что мы с вами находимся на уровне Турции или Абиссинии, нам есть чем гордиться!

Вот тут я понял, каким может быть новый император, когда он в гневе. Язвительный, жесткий, думаю, даже жестокий!

– Отрадно, что благодаря проведению военной реформы и тем усилиям, кои прилагает лично Дмитрий Алексеевич, обучение грамоте в войсках было организовано довольно широко. Но до меня дошли весьма тревожные слухи, что сии мероприятия нравятся далеко не всем и есть поползновения в «Плане годовых занятий в войсках», составляемом на следующий год, сократить эту графу чуть ли не до нуля. Скажите, господа, освободившееся время будет отдано на боевое слаживание подразделений или на столь милые командиру «работы», на коих солдатики зарабатывают лишнюю копеечку в котел полка, да еще и в карман командиру? А посему прошу проверить эту информацию и, если она паче чаяния подтвердится, то представить мне список авторов этой вредительской идеи. И далее я собираюсь практиковать следующий подход: у каждой ошибки есть должность, имя и фамилия. В зависимости от степени вины или умысла будет следовать персональная ответственность – неизбежная, но адекватная. Индульгенции от нее не будет ни для кого, включая и императора. Именно так поступил мой покойный отец Николай Павлович, когда в сентябре 1824 года произошел обвал казематов в крепости Бобруйск в ходе совершенствования ее укреплений. Согласно его собственноручной резолюции на полученном донесении, устранение повреждений следовало провести за счет сумм, взысканных по соразмерности получаемого им окладного жалованья со всех лиц, имеющих отношение к составлению и утверждению плана работ, включая и самого будущего императора как лица, утвердившего сей документ.

Теперь же непосредственно к делам военным. Как принято их у нас понимать. Господа, в прошлом году вышла из печати книга, написанная капитаном германской армии Тило фон Трота «Борьба под Плевной» в переводе полковника Николая Павловича Нечаева. Мне удалось ознакомиться с ней несколько раньше и прочитать оригинальное издание. Автор сего труда сделал анализ тех новинок, которые принесли войны второй половины XIX века, а именно: Восточная война принесла нарезные ружья, итальянская – нарезные орудия, американская война – панцирные корабли и мониторы, Австро-Прусская война – ружья, заряжающиеся с казенной части, и стрельбу средней скорости и на близких расстояниях, Франко-прусская война – ружья Шасспо, более совершенные сравнительно с прежними, заряжающимися с казенной части, наконец, Русско-турецкая война указывает на относительно большую скорость стрельбы и дальность выстрелов новых систем, доходя до магазинных ружей и вместе с тем уже не в виде исключения, но за правило принимается употребление полевых укреплений. В битве Отечественной войны под Островно граф Остерман-Толстой, сдерживая войска противника, отдал приказ своему корпусу «стоять и умирать». Из девяти тысяч русских воинов арьергарда за трое суток боев потери составили около трети. Под Геттисбергом 147-й Нью-Йоркский полк северян простоял под огнем противника всего полчаса и потерял две трети своего состава! В этой же битве корпус Лонгстрита, имея пятнадцать тысяч человек, атаковал позиции северян по открытой местности. Атакующие шли под плотным артиллерийским и ружейным огнем. Не прошло и часа, как до позиций северян добралось около тысячи солдат Конфедерации. Более девяноста процентов потерь!

Я внутренне был согласен с государем. С каждым годом, каждым новым изобретением война становится все ужаснее, а число ее жертв многократно возрастает!

– Давайте попытаемся обсудить, что вытекает из этого вывода. Лично я считаю, что роль ручного огнестрельного оружия в достижении победы в сражении значительно возросла, но одновременно резко выросло количество ружейных выстрелов, необходимых для выведения из строя одного солдата противника. Просмотрев данные, начиная с войны Пруссии и Дании (1864 год) и заканчивая Франко-прусской (1870 год), у меня получились цифры, которые колеблются в интервале от ста до ста пятидесяти патронов. А отсюда возникает вопрос об объеме производства боеприпасов для обеспечения армейских нужд, включая, естественно, затраты на обучение и подготовку стрелков в мирное время. Скажу сразу, господа, это поистине астрономические цифры, кои ставят под сомнение существующие планы. Кстати, по данным капитана фон Трота в течение Русско-турецкой войны на захваченных позициях и укреплениях турок было взято до пятисот миллионов патронов.

Теперь давайте обсудим некоторые технические новинки, которые появились и нашли применение в боях в ходе сражений в САСШ и Франко-прусской войны. Как следует из доклада военного министерства за 1879 год, Инженерный Комитет следил за всеми техническими усовершенствованиями инженерного искусства, как появляющимися в периодических изданиях иностранных и русских, так и поступившими в военное министерство в виде проектов от разных лиц, и подвергал их критической оценке. Весьма разумный подход, мне понятен скептицизм чиновников сего Комитета, привыкших к тому, что есть масса людей, бомбардирующих министерства всевозможными прожектами, начиная от perpetuum mobile и заканчивая гигантскими подводными и сухопутными броненосцами, вероятно, навеянными романами Жюля Верна. Но, к сожалению, в этом противоборстве с Кулибиными различного разлива они позабыли весьма мудрое предостережение Мартина Лютера: «Не стоит выплескивать из ванны с грязной водой и самого ребенка». Обратимся к войне в САСШ. Под Ричмондом 29 июня 1862 года впервые применили в бою тридцатидвухфунтовую пушку, установленную на четырехосной платформе. Несколько позже подобные установки уже снабжали бронированными щитами. При осаде северянами Питтсбурга в 1864 году применялись уже тринадцатидюймовые мортиры, устанавливавшиеся на двухосные железнодорожные платформы. Этот опыт повторили прусские артиллеристы при осаде Парижа. Орудия перемещались по периметру и наносили неожиданные удары по столице Франции. А теперь позвольте напомнить о подобных отечественных разработках, не нашедших поддержки в родном Отечестве. Во время Крымской войны купец Н. Репин представил управляющему военным министерством

«Проект о движении батарей паровозами на рельсах». Я понимаю, что автор сего прожекта не имел никакого отношения к армии, но ровно через год с аналогичным предложением обратился уже военный инженер подполковник П. Лебедев, которое он именовал «Применение железных дорог к защите материка». Мне кажется, что по истечению четверти века технические характеристики паровозов и подвижного состава значительно улучшились, и можно задуматься о проектировании бронепоезда, вооруженного для начала скорострельными пушками Барановского. А позже можно на их основе спроектировать орудия калибром в тридцать или сорок линий. Можно предусмотреть установку на платформах митральез. Кстати, мне довелось общаться с французскими и германскими офицерами-артиллеристами. Выяснялась весьма интересная информация: в том, что митральезы Реффи не оправдали возлагавшихся на них надежд, основная вина лежит не на их конструкции, а на французском командовании. Во-первых, они считались настолько секретными, что офицеры не желали рисковать и не допускали солдат к освоению этого оружия, а во-вторых, к ним относились как к обычным пушкам, в составе батарей и со слишком большого для них расстояния. Из-за этого митральезы теряли в плотности и кучности огня. А вот против масс пехоты или конницы на дистанции тысяча футов они могут стать настоящей косой смерти.

Мне пришлось высказаться, ибо взглядом император остановился на мне. Он хотел услышать мое мнение по сему вопросу.

– Государь, основное возражение, которое выдвигается нашими генералами противу митральез, есть как раз гигантский перерасход патронов, кои сии мельницы перемалывают со страшной скоростью. Опыты показали, что сосредоточенный огонь взвода стрелков дает большую эффективность огня и наносит противнику больше вреда, нежели огонь одной митральезы. Тут действительно, патронов не напасешься. Если мы на бой на роту солдат выдаем из расчета от двадцати до пятидесяти патронов на человека, всего до пяти тысяч патронов максимум, то одно такое орудие из своих шести стволов пять сотен патронов съедает за пять минут, а на пять тысяч ему требуется около получаса-часа. Кроме того, оружие сие ненадежно, его часто переклинивает. Наши военные специалисты считают, что делать на него ставку неразумно. Использовать можно, но весьма ограниченно. Да и сектор обстрела из митральез совершенно недостаточен.

– Сейчас это оружие далеко от совершенства, это верно, Дмитрий Алексеевич, у меня есть расчеты инженеров, которые показывают, что достижение скорострельности из сиих орудий в триста и даже пятьсот выстрелов в минуту вполне возможно. И тогда пять тысяч патронов для митральезы это вообще на одну закуску. При этом мы с вами наблюдаем рождение оружия, которое похоронит кавалерию как род войск. Ходить в лихие атаки с шашками наголо противу митральез – весьма бессмысленный способ угробить конницу, а выучить одного кавалериста это равно выучке шести солдат-пехотинцев, если я не ошибаюсь?

– Даже восьми, государь, – мне пришлось согласиться с этим утверждением.

– Думаю, нам следует лучше изучить эти приспособления для убийства и испытать их в боевых условиях, предварительно обучив и создав специальные команды для них. Возвращаясь к войне в САСШ, нельзя не упомянуть о применении сухопутных мин, изготовленных из пушечных ядер, могущих стать надежной преградой для атакующей пехоты. И посмотрите вот на это, господа.

Михаил Николаевич достал из книжного шкафа несколько кусков проволоки, на которых были накручены проволочные спиральки с заточенными концами.

Это так называемая колючая проволока изобретателя Глиддена из САСШ. По моим данным, владелец этого патента в этом году производит сию продукцию сотнями и тысячами верст. По непроверенным данным, в Германии уже преграждают подходы к фортам заграждениями из этой проволоки. Думаю, вы понимаете, что, наткнувшись на такую преграду, атакующие колонны противника становятся прекрасными мишенями для стрелков. Несколько рядов такой, с вашего позволения, «колючки», и обороняющийся получает серьезное преимущество перед атакующим. Если бы федералы ее применяли, то ни один солдат из корпуса Лонг-стрита не дошел бы до их позиций. Ни один из пятнадцати тысяч! И главное, что из этого следует: из записок британского сержанта Энтворда, готовившего стрелков для колониальных войск, для полноценного обучения хорошего стрелка, который будет попадать в цель, а не мазать в белый свет, как в копеечку, надо тратить до пяти сотен патронов за два месяца обучения. В условиях всеобщей воинской повинности начинают воевать большими воинскими соединениями, ведь так? Наполеон из полумиллионной армии до Бородина довел сто пятьдесят тысяч. Чтобы выставить армию в триста тысяч против Австрии, например, нам надо будет мобилизовать и подготовить миллион человек. Сколько этот получится в патронах только на обучение?

В моей голове сложилась цифра в половину миллиарда! Это же… Уму непостижимо!

– Полмиллиарда патронов только на обучение! А боевые действия? Один день боя на триста тысяч солдат еще пятнадцать миллионов патронов в сутки! А если действия затянутся не на месяц-два, а на год? Даже если бои будут только раз в три дня… Это без митральез, господа! Вы не скажете, где брать такое количество патронов? Порох? Свинец? Где фабрики по их производству, где мы будем брать сырье, у кого закупать, какова будет цена следующей войны? Да, последнее, на обучение опытного стрелка-бекасника Энтворд тратит тысячу-полторы патронов в месяц, при обучении в три месяца.

– Вот уж совершенно лишние расходы, – не выдержал Валуев. И тут же пожалел о сказанном.

– Уважаемый Петр Александрович, из показаний Фиппса стало известно, что во время Крымской кампании у англичан были специальные стрелки-бекасники, снайперы, они занимались охотой на командиров нашей армии. Именно таким стрелком были убиты Корнилов и Нахимов. Один выстрел – и у нас нет гениального адмирала! Скажите, окупилось обучение такого стрелка или нет? Война становится бесчестной работой. Нам надо готовить таких стрелков во множестве. Впрочем, это тема будущего.

Мне пришла в голову мысль, что такой «бекасник» может и на государя или правителя любой страны охоту открыть! Это же получается, что мир становится еще более опасным, особенно для лиц, наделенных властью!

– В свете вышесказанного хочу заметить, что против обороняющегося за укреплениями противника у наступающих почти что никаких шансов нет. Думаю, надо ускорить создание надежной и скорострельной артиллерии, в первую очередь полевой. На основе пушки Барановского создать орудия калибром в три-четыре дюйма, испытать их и определиться, что нам понадобится. И, пожалуй, последнее на сегодня. Успех в современной войне невозможен без надежной связи, позволяющей передавать информацию о ходе сражения и применять оперативные меры по противодействию противнику. Как известно, одна из причин успешного продвижения наполеоновских войск заключалась в применении оптического телеграфа. В настоящее время линии электрического телеграфа опутали сушу и протянулись по дну океана. Но в условиях сражений кабель весьма уязвим от повреждений. Так, германцы, осадив Париж, прежде всего прервали связь столицы с неоккупированной территорией Франции. Французские ученые Бурбуз и д’Альмейда предложили использовать в качестве проводов землю. В конце января 1871 года они изготовили необходимые аппараты, и д’Альмейда вылетел на воздушном шаре из осажденного Парижа в Сен-Дени для установки станции связи.

Когда приборы соединили с металлическими пластинами, зарытыми в землю, они зафиксировали прохождение сигнала. Но качество приема было крайне низкое и неустойчивое и от этой идеи отказались. Значительно интереснее информация о том, что в САСШ в 1872 году выдано два патента на беспроводную электротелеграфную связь.

Громадные театры боевых действий, необъятные просторы нашей России-матушки, все это говорит о том, что нам нужна связь, которая будет работать всегда, не зависеть от сети проводов, а только от гения русского ученого. На это направление надо выделить серьезное финансирование и обеспечить сверхсерьезный режим секретности.

В мемуарах Дмитрия Алексеевича об этом совещании написать двумя предложениями или одной фразой – и не более того![13]

ЕИВ Михаил II

И последнее… за что я получил втык от академика, который находился в комнате отдыха и прекрасно слышал все, что происходило в кабинете… Так за то, что вывалил на головы неподготовленных для переваривания такого объема информации хроноаборигенов такую неструктурированную кучу всего! И при этом забыл толкнуть главную идею – без изменения экономики и создания более-менее состоятельного слоя населения (то есть крестьянства) никакие наши благие идеи не воплотятся в реальность! Катастрофы не избежать, в том числе военной! Ты забыл, дорогой, что для войны нужны три вещи: золото, золото и еще раз золото!

Увы мне, цитируя Наполеона, эту его фразу я действительно упустил. Позорище!

– Но в целом, для первого раза, ты справился… – и академик потрепал меня по плечу.

Вот, а как выглядела эта сцена со стороны? Подросток сначала делает выволочку, а потом утешает здоровенного лба с окладистой бородой! Сюр-р!

Глава восьмая

Сделал доброе дело, и иди – постреляй!

Будь осторожен: не делай

добро без свидетелей!

Том Лерер

Париж. Посольство Российской империи.

4 марта 1880 года

Князь Николай Алексеевич Орлов

Чрезвычайный посланник Российской империи во Франции, князь Орлов нервно ходил по кабинету. Последние происшествия в Санкт-Петербурге и избрание императором Михаила Николаевича на спешно состряпанном Земском соборе были событиями неординарными, как все это повлияет на изменение европейских политических раскладов – пока непонятно. Было известно, что новый император обладает весьма решительным характером. Но вот качества его как управляющего, судя по тому же Кавказу, это вообще – ноль, полная управленческая импотенция. Говорят, что хозяйством Кавказа занималась его супруга, но сие утверждение требовало уточнения.

В любом случае в кругу общения князя любая информация о младшем брате покойного царя ценилась на вес золотого франка.

Невысокий, щупленький, с большим орлиным носом и щеткой роскошных густых усов, князь был безумно богат, талантлив, храбр. О его мужестве и бесстрашии свидетельствовала повязка, закрывающая отсутствующий глаз, потерянный во время штурма форта Араб-Табия. Он получил в том бою девять ранений. Девять! Но выжил, хотя здоровье его было этим событием серьезно подорвано. Князь был автором нескольких трудов, отметившись в них весьма либеральными идеями. Богат… ну, богатства Орловых, да-да, из тех самых Орловых, облагодетельствованных матушкой Екатериной… Никуда эти богатства не делись, а только преумножались многочисленными представителями этого могущественного клана. Помните «Летучую мышь» господина Штрауса? Ну, не будем уточнять, кто стал прообразом князя Орловского, в особняке которого проходит бал-маскарад.

Был ли он хорошим дипломатом? Вот это сказать сложно. Вообще о дипломатических успехах Российской империи говорить сложно. Николай Алексеевич был в первую очередь аристократом, человеком мира, а уже потом подданным российского императора. Он был своим в любой европейской столице, презирая свою страну, считая, что ее надо приближать к просвещенной Европе любой ценою.

Еще более интересной выглядела любовная стезя князя из рода Орловых. Он был влюблен в Наталью Александровну Пушкину, дочку того самого… Да! Одну из первых красавиц России, ставшую позже морганатической супругой князя Николая Вильгельма Нассауского.

Потом его пытались женить на Ольге Паниной, дочери министра юстиции. Не сложилось. А вот сложилось жениться на одной из самых красивых женщин Санкт-Петербурга, фрейлине Екатерине Николаевне Трубецкой. В Катюшу Трубецкую был влюблен Лев Николаевич Толстой, тот самый, а не его однофамилец. А шафером на свадьбе со стороны Трубецкой был некто Тургенев, опять тот самый, да уж… Увлечены Екатериной, уже Орловой, были великий Бисмарк и король Бельгии Леопольд II. Более того, ходили слухи, что Алексей Николаевич Орлов, как и Владимир, – сыновья этого самого Леопольда, а не Николая… Но все это слухи, слухи, слухи… Известно, что супруги часто ссорились и жили отдельно друг от друга. Говорили о ранении князя, из-за которого он стал импотентом, намекали на его несколько нетрадиционные вкусы. Опять же, сплетни и слухи – любимое развлечение европейского бомонда. Однако есть и интересный факт: единственным иностранцем, приглашенным на свадьбу Николаши Орлова и разбавившим своим присутствием свет аристократических фамилий старой России, был некто барон Геккерн, более известный у нас как Жорж Дантес. Да, убийца Пушкина! Вот и пойми, было ли это проявлением изысканной аристократической мести дочери поэта, мол, на моей свадьбе будет присутствовать убийца твоего папаши, кто поймет изощренную фантазию молодого князя, либо такой маленький звоночек, ибо известен был Жорж Дантес связью с бароном Геккерном, весьма тесной, настолько тесной, что барон усыновил красавчика, делавшего военную карьеру в презираемой ими обоими (бароном и Дантесом) России. Впрочем, уже четыре года как Екатерина Орлова оставила князя один на один с этим жестоким миром, а посему тайны их будуара оставим ученым-генетикам.

В дверь кабинета аккуратно постучали, секретарь посла вошел и сообщил, что порученец князя только что прибыл.

– Проси! – не самым довольным тоном буркнул Орлов. Это была весьма странная просьба, исходившая от самого Горчакова. Канцлер просил достать ему некое химическое вещество.

– Ваше сиятельство! Нашел! Это все, что удалось приобрести. Лаборатория Лорана, в которой работал Шарль Фредерик Жерар, перешла к Гюставу Шанселю. Он переехал в Монпелье. Я только что оттуда.

– И что?

– Тут тридцать граммов. Обошлись мне в четыре франка. И месье Гюстав готов продать права на сие вещество, будет кто заинтересован в нем. И деньги просит небольшие.

– Благодарю вас, Мишель, вы мне весьма помогли. Я отпишу о предложении Шанселя. Кто знает…

Санкт-Петербург. Большая Конюшенная, дом 9.

5 марта 1880 года

ЕИВ Михаил II

После проведенного совещания и полученных от Сандро вливаний, частично несправедливых, но по большей части заслуженных, я чувствовал определенную вину. Прав был учитель! В отличие от Коняева, нет у меня такой точной и педантичной систематичности, это надо честно признать. Хаотичность— главная черта моего характера. Будем с нею бороться. Но я и не говорил, что совершенен! В любом случае мне необходима была психологическая перезагрузка. И о пяти часах пополудни в обществе дорогой супруги и нашего семейного эскулапа – профессора Манассеина – отправился сделать весьма и весьма важный визит. У меня было еще время. Не знаю, возможно ли это так назвать, но Ольга Федоровна была весьма обеспокоена личностью того, к кому мы направлялись. Ведь это был ее первый официальный визит в роли первой леди государства! И тут такой неожиданный выбор!

Мы отправились на Большую Конюшенную, в дом 9, построенный для госпожи Сильванской. Там, в десятикомнатной квартире проживал человек, известный не только в Санкт-Петербурге, но и далеко за пределами нашей прекрасной Родины. Впрочем, имя его преодолело не только географические границы, но и пределы своего времени: благодарные потомки сохранили память о нем.

Небольшой двухэтажный особняк располагался практически в центре столицы, так что долго ехать не пришлось. Карета охраны, предупрежденной о нашем маршруте, оказалась на месте чуть раньше нас. Выходя, я успел отметить взглядом двух сотрудников Ширинкина в штатском. Подполковник пока что имел весьма ограниченный состав филеров, работающих на моем маршруте. Мне бы хотелось, чтобы визит был келейным, тихим, не переволновать Николая Ивановича никоим образом, но получалось так, как получалось – пренебрегать мерами охраны собственной персоны было бы верхом легкомыслия.

Еще по пути Ольга Федоровна поинтересовалась, почему именно к этому человеку мы едем. Пришлось рассказать в двух словах, причем эти два слова переросли в две фразы, в общем, поговорили.

– Так вот почему с нами Вячеслав Авксентьевич! – подвела итог разговору супруга как раз перед тем, как мы вышли из кареты.

По роскошной парадной лестнице мы поднялись на второй этаж, где нас встречал хозяин квартиры, сам господин Путилов, вместе с женой, Екатериной Ивановной. Выглядел господин предприниматель откровенно плохо. Он был разорен. Его дело шло ко дну, ибо денег не было и не понятно, зачем и почему? Этот человек был гений. Своеобразный гений. Он мог решить любую производственную задачу, делая буквально-таки чудеса. В свое время он был в фаворе у великого князя Константина Николаевича, когда сумел, не построив даже завода, создать для Балтийского флота большой отряд паровых корветов и канонерских лодок. Современники назвали бы это примером «сетевого предприятия», когда заказы на детали распределялись по мелким единицам: фабрикам и мастерским, а потом все собиралось, и вуаля – из плавучего дока выходил новенький корабль, который осталось вооружить и, испытав, отправить в плавание. Но такие предприятия – это практика двадцать первого века, а не девятнадцатого! Проблема в артиллерии – и господа Путилов, Обухов и компания создают завод, который потом назовут Обуховским, что избавит Россию от зависимости в производстве орудий от иностранных держав. Понадобились рельсы для строительства железных дорог – и Путилов с нуля построил свой завод, который полностью покрывает потребность всей империи в этом дефицитном материале, причем его рельсы оказались намного более качественными, нежели английские или немецкие. Его последним проектом стало создание Морского порта в Санкт-Петербурге, который должен был стать своеобразным транспортным хабом: проложив канал из Кронштадта в столицу, Путилов собирался вывести его к железнодорожному узлу и складам, которые позволили бы делать прямую перевалку грузов с различных видов транспорта, ускоряя многократно товарооборот. Канал имел в этом проекте решающее значение – мелкие глубины Маркизовой лужи не позволяли морским судам разгружаться в Санкт-Петербурге. Получив благословение государя Александра II на сей проект, Путилов не получил под него государственных гарантий и делал все за свой счет, уверенный в правильности и коммерческом успехе собственного начинания. Увы, возникли и препятствия. Например, альтернативные проекты, которые предлагали провести канал чуть иначе, к выгоде той или иной группы купцов и коммерсантов.

Разговор, который состоялся у меня с Николаем Ивановичем тет-а-тет в его кабинете (благо Ольга Федоровна и Екатерина Ивановна увлеклись женскими делами), подтвердил худшие мои предположения. Уши господина Овсянникова торчали из этого дела подобно баобабам в саванне, но, дивное дело, никто этого заметить не хотел. Мне с трудом удавалось сдержаться, но, памятуя о том, что уже в апреле месяце Путилова должен свести в могилу инфаркт, я постарался быть крайне сдержанным, понимая, что даже сильные положительные эмоции для больного сердцем человека могут быть опасны.

– Николай Иванович! Ваш проект для города, да и для всей страны – весьма и весьма необходим.

А посему у меня для вас две хорошие новости: вы получите реальные государственные гарантии, но не только это – я войду в ваш проект своими личными деньгами. Но это только при одном условии.

– Каком? – Николай Иванович напрягся. Он знал, насколько мимолетна царская милость и благосклонность семейки Романовых.

Тот же Константин Николаевич, горячо поддерживающий начинания Путилова, внезапно к нему охладел, и охлаждение сие имело вполне определенную причину. Сейчас на широкоскулом лице промышленника отражалась ожесточенная борьба мыслей: доверять или не доверять, что может затребовать от меня этот вояка, извините, такова была репутация у великого князя в среде коммерсантов. Высокий лысый лоб стал покрываться сетью морщин. Чтобы прервать сей поток мыслей, я сказал просто:

– Вас немедленно осмотрит профессор Манассеин, которого я взял с собой. Состояние вашего здоровья – это вопрос государственной важности! И вы не смеете мне в нем отказать! Слушать возражений не желаю! Никаких дел, пока Вячеслав Авксентьевич не даст разрешение! Принимать лекарства по его назначению строго и вовремя! Это мой приказ! Знаю, что вы человек гражданский, и я формально приказывать вам права не имею. Но если я скажу так: это моя убедительная просьба! Вы согласны?

Ожидавший чего угодно, но только не этого, Путилов выглядел совершенно ошарашенным.

– Конечно, ваше императорское величество, я не могу вам отказать в такой… в таком пустяке. Как вы пожелаете…

– Именно так и пожелаю, Николай Иванович. И еще, вам дозволяется наедине со мной или в небольшом кругу моих друзей не чиниться, обращаться ко мне просто: государь или Михаил Николаевич. И прошу вас учесть: после Морского порта нам предстоит еще несколько сложнейших и крайне важных проектов. Я тут без вас как без рук! Поберегите себя!

А вот это было вообще-то милостью большей, нежели награда очередным орденом. Не ожидавший подобной милости Путилов окончательно растерялся.

– Как будет вам угодно, ваше… простите, государь. – Все-таки быстро взял себя в руки.

– А сейчас я оставлю вас на моего домашнего эскулапа, надеюсь, вы общий язык найдете.

Я немного успокоился: профессор Манассеин был, по моей просьбе, вооружен каплями салицина. Да, это было не совсем то по эффективности, что ацетилсалициловая кислота, но хоть что-то, тем более что посол в Париже телеграфировал канцлеру Горчакову, что аспирин приобрел и есть возможность выкупить рецептуру его изготовления. А тридцать граммов аспирина – это триста кардиодоз… пока что хватит… Патент надо выкупать и начинать производство. Да-с… химиков, физиков вообще ученых и производственников не хватает! Я не говорю о квалифицированных рабочих кадрах!

В карете супруга заметила мое раздраженное состояние и спросила о его причине. Я уже давно понял, что Ольга совсем не глупа, более того, ее ум весьма практичен, и к праздной расточительности она не склонна. Для государыни весьма полезное свойство характера, доложу я вам!

И я принял для себя правило стараться от нее ничего не скрывать…

– Понимаешь, дорогая, я опять и опять поражаюсь тому, как человеческая жадность соседствует с глупостью. Кто-то сказал, что на Руси две беды – дураки и дороги. Первая беда намного страшнее.

Ольга терпеливо ждала, пока я перейду к сути дела.

– Тебе говорит что-то такое имя: Степан Тарасович Овсянников?

Императрица задумалась, потом медленно произнесла:

– Это какой-то… купец? Вроде бы был… какой-то громкий… скандал…

– Верно… Сей купец называл себя хлебным королем. И так его называла наша вольная пресса. Состояние он нажил на поставках хлеба в армию. Началом его взлета стала несчастная для нас Крымская война. Я помню, как отвратительно питался русский воин. Овсянникова не раз и не два пытались привлечь к суду, но всякий раз оправдывали. А он и далее продолжал свою деятельность, все больше зерна проходило через его руки, сейчас он продает зерно не только армии, но и за границу. Однажды его состояние оценили в двенадцать миллионов, сам он говорил про то, что имеет восемнадцать. Может быть! Погубила его жадность: сегодня у меня была госпожа Числова…

– Эта танцовщица? – тон Ольги сразу стал возмущенным. – И как ты посмел ее принять?

– Эта балеринка еще и любовница моего старшего брата. Бедный Николай, за что ему такое наказание! Впрочем, не об этом разговор. В свое время Овсянников через эту ушлую дамочку сумел взять на себя поставки зерна гвардии и столичному гарнизону, благодаря небескорыстному содействию госпожи Числовой. Вот только поставлять надо было муку. Думаю, ему обещали поставки муки всей армии. Потратился. Выстроил мельницу. Но дальше гарнизона Санкт-Петербурга дело не пошло. Мельницу застраховал и приказал сжечь. Дело удалось раскрыть. А самого Овсянникова посадить. И миллионы не помогли. Но и в ссылке он остался королем – условия содержания королевские. Представь себе, среди бумаг о помиловании в связи с вступлением меня на царство есть и прошение о возвращении сему «корольку» всего его состояния и имущества, что было у него на момент ареста! Читаю я бумаги внимательно, так что сие прошение пошло в корзину для мусора.

Я слукавил. Я передал это прошение Тимашеву и попросил разобраться: кто и за какие блага составил такую удивительную бумагу!

– Так вот, именно Овсянников стоит за разорением господина Путилова. Ему, видите ли, выгодно, чтобы канал прошел к его Калашниковым складам и оттуда зерно… его зерно без посредников-перевозчиков уходило за границу. Сначала проекту Морского порта противостояли только перевозчики, кои теряли большие деньги, они ведь перегружали товары из морских судов на свои плоскодонки и тащили их в Питер. Но когда к ним присоединился Овсянников!.. Именно он сумел вызвать охлаждение к Путилову у Константина, да и мой покойный царственный брат к сему проекту остыл.

– Так, может быть, лучше канал тянуть к купцам из Калашникова?

– Им – выгоднее. России – нет. Выгодна связка железная дорога – Морской порт при наличии большого количества складов. Это преимущество исключительно проекта Путилова. Но и не это меня столь разозлило… Понимаешь… сидит такой зерновой король в Сибири в ссылке и правит государством. Не мы, семья Романовых, а такой себе купчишка Овсянников! А вот не понравится ему государь Михаил Николаевич? И вдруг исчезнет зерно в столице и тут же цены на него пойдут вверх, разоряя не только рабочих, но и мещан. Что тогда может быть? Подскажу: Парижская коммуна или та же Великая французская революция начались не со спекуляции ли французских овсянниковых зерном? Вот она – настоящая проблема! И как ее решить, я пока не знаю!

Мы почти подъехали к дому, когда я решил все-таки съездить пострелять, дабы отвести душу. Да и был шанс застать в Манеже одного человека, очень нужного мне.

Утром следующего дня меня навестил профессор Манассеин, который определил у господина Путилова нервное истощение и грудную жабу. Кроме капель нитроглицерина, которые рекомендовал доктор Мюрелл и свойство которых купировать приступы стенокардии было уже хорошо известно, Вячеслав Авсксентьевич назначил и салицин, хотя и сомневался в его необходимости, это меня как раз меньше всего волновало, плюс успокаивающий сбор.

В конце апреля 1880 года Николай Иванович приступил к продолжению работ по созданию Морского порта Санкт-Петербурга.

Глава девятая

Антитеррор

Я не боялся турецких пуль и вот должен прятаться от революционного подполья в своей стране…

Александр III, император Российской империи

Санкт-Петербург. Манеж. 5 марта 1880 года

Илларион Иванович Воронцов-Дашков

Первого марта сего года я был назначен министром императорского двора и уделов.

Мой предшественник, много лет занимавший сию должность, Александр Владимирович Адлерберг, трагически погиб во время взрыва в Зимнем дворце. Разгул терроризма в государстве российском принял такой масштаб, что честный чиновник стал более опасаться за свою жизнь, нежели думать о своих служебных обязанностях.

Одной из первейших задач моих стало создание надежной системы охраны императора, членов августейшей семьи и главнейших должностных лиц государства. Я взял за правило посещать Манеж, в котором стали тренироваться охранники его императорского величества. В основном с тем, чтобы переговорить с генералом Черевиным.

Петра Александровича проще было застать с набранными сотрудниками охраны, нежели в кабинете. Создавать новую охрану государя невозможно без разработки соответствующего Положения… Приходилось все делать на суровую нитку, прикидывая, как будет лучше, понимая, что потом надо будет вносить коррективы и исправления. Но как настоящему военному, быть на стрельбище и не пострелять! Вот и вторая причина. Черевин собрал образцы стрелкового вооружения со всего мира. Илларион Иванович знал, что Михаил Николаевич тоже появляется в Манеже, и именно с целью упрочить навыки стрелка. Пока что они не пересекались в тире, но сегодня все пошло не так. Когда граф приехал в Манеж, государь уже там был, увлеченно занимаясь стрельбой из револьверов. Я тренировался с одним револьвером, привычным мне, хотя инструктор периодически предлагал опробовать то одну, то другую модель. Я предпочитал пока что достигнуть лучшего в одной модели оружия, чем быть плохим во многих. Отстреляв в свое удовольствие, я отошел к Петру Александровичу. Тот был в боевом настроении, он находился в активном поиске наилучших телохранителей, сделав ставку на казаков, причем пластунов. При этом Черевин прошелся сначала по столичным гвардейским казачьим эскадронам, отобрав оттуда наилучших, коих были считанные единицы, после чего стал вызывать людей из станиц, вот сейчас в столице появились первые ветераны, коим предстояло охранять императорскую семью.

– И как вам молодцы, Петр Александрович? – спросил я после того, как обменялись с генералом приветствиями.

– Намного лучше, нежели столичные лоботрясы. Там с фактурой все хорошо, а вот навыки растеряли. Эти хороши. Да и присылали атаманы самых лучших, как и просили. Понимают, какая честь будет станице.

– Это хорошо, когда мир за казачка отвечает, верно все делаете, Петр Александрович. Вот только Положение…

Но поговорить о бумажных делах не получилось. К нам подошел Михаил Николаевич. Мы вытянулись во фрунт, впрочем, я был в курсе, что в неформальной обстановке государь не терпит чиниться и требует краткости мысли, а не витийствовать и титуловаться. Но без личного на то разрешения государя никто себе подобной вольности дозволить не мог. Впрочем, милости простого обращения Черевин уже удостоен. Я в курсе. Как без этого. Хороший командир должен контролировать своих подчиненных. Особенно в таком важнейшем деле. Император обменялся с нами несколькими дежурными фразами, после чего официально разрешил нам обоим в его присутствии не чиниться. И тут же, извинившись, просил меня уделить ему немного времени. Столь милостивое обращение было признаком высочайшего расположения и не могло не обрадовать меня, человека военного и патриота Родины. Есть награды, которые не повесишь на грудь и которыми не будешь хвастаться прилюдно, но эти знаки отличия стоят дороже золотого оружия и любого ордена: что на груди, что на шее. Когда мы отошли, государь ошарашил меня неожиданным вопросом:

– Скажите, граф, почему вы служите?

– Простите, ваше императорское… Еще раз простите, государь, но что вы имеете в виду?

Ну да, я даже забыл, что мне теперь чиниться не положено, но быстро опомнился.

– Вы один из богатейших людей империи, землевладелец, не нуждаетесь ни в чем, счастливы в личной жизни, насколько это возможно. Почему не живете в свое удовольствие, а служите? Закон о вольностях дворянских позволяет вам заниматься исключительно своими делами…

При этом Михаил Николаевич посмотрел на меня так, что я понял, этот вопрос для него крайне важен. Посему постарался ответить честно, как и думал об этом.

– Государь, меня так воспитали. Дворянская честь не позволяет мне оставаться праздным, мой долг – служить России и ее императору! И другого пути для себя не вижу!

– Интересно получается, Илларион Иванович, вы себе другого пути не видите, а вот какой-то третьесортный помещик Пупкин считает, что он и есть пуп земли. Имение заложено-перезаложено, сам не служит и служить не собирается, а катается по заграницам да хает родные пенаты… Простите, это я так, к слову пришлось. У меня к вам два дела. И оба они требуют вашего понимания и доверия к моим словам. На кресте клянусь, что все, что вы сейчас услышите – истинная правда.

И тут государь меня опять поразил – вытащил простенький деревянный нательный крестик на суровой нитке и поцеловал его.

– Первое дело весьма необычное. Я знаю, что в обществе людей неравнодушных уже зреет мысль о создании организации патриотов, которые будут бороться с террористами и займутся обеспечением безопасности нашего государства.

– Но, ваше императорское величество… Откуда?.. – Я был настолько поражен, что найти слов не мог. – Мысли такие были, думаю, что те двенадцать человек, которые собирались у… извините… не могу…

– Знаете, любезный Илларион Иванович, один весьма умный человек сказал: что знают трое, знает и свинья. Простите за некоторую грубость формулировки, но она точно отражает сущность проблемы. С конспирацией в вашей секретной организации обстоит плохонько…

– Простите меня, государь, но мы…

– А за что мне прощать вас, Илларион Иванович? За то, что истинные патриоты Отчизны радеют за ее безопасность и процветание? За это награждать надо. За то, что решили бороться с террором похожими методами? Прискорбно, но ведь государство, связанное по рукам и ногам нашей либеральной общественностью, уже сейчас вопит о чрезмерной жестокости жандармерии и полиции, не понимая, что разгул террора – это приговор всему обществу. Сейчас кидают бомбы в царей, завтра будут расстреливать обывателей за то, что выглядят слишком упитанными и слишком хорошо одеваются, и насиловать их жен и дочерей, именуя сие социализацией. Государство не может из престижа и ложного гуманизма себе позволить некоторые необходимые меры. И весьма здорово, что появляются люди, понимающие, что иногда надо запачкать руки, чтобы спасти Державу.

– Значит вы, государь, не против…

– Я, как государь и император, «за». Но я хочу, чтобы вы понимали, что ваш «Священный Союз», или «Добровольная охрана», или «Священная Дружина» в таком виде, как вы его задумали, существовать не может.

– Что вы имеете в виду, ваше… простите, государь.

В этот день меня Михаил Николаевич не раз и не два ставил в весьма двусмысленное положение.

Я оценивал его как солдафона. Даже когда он стал во главе Государственного совета, мое мнение не переменилось: сия должность воспринималась как некая синекура, но вот оно как оказалось – я видел перед собою руководителя государством, который имеет четкий план действий и старается его воплотить в жизнь.

– Во-первых, деятельность Союза не может быть не под моим личным контролем – это опасно, не для меня, для всего государства. Некоторые меры, которые мне придется принимать, могут не понравится лидерам Союза. Что помешает им решить, что они лучше знают, что нужно державе? Так что между вашей организацией и мною будет связующее звено – это вы, и только вы, Илларион Иванович.

– Государь, я постараюсь оправдать столь высокое доверие… – только начал, но был немедленно прерван:

– Во-вторых, вам необходимо усилить конспирацию. Я бы советовал вам разбить организацию на два крыла: политическое крыло будет заниматься пропагандой идей монархизма, впрочем, это разговор не сегодняшнего дня, боевая организация должна быть максимально законспирирована. Максимально! И так же эффективна, как боевики народовольцев, да еще и получше их. Запомните, у вас три цели: терроризм, коррупция, чиновничий произвол. Помощь со стороны силовых органов вам будет гарантирована, тем более что новый министр внутренних дел будет как раз из ваших…

Вот тут я совершенно остолбенел: государь не только говорил о своих знаниях нашей только-только возникшей организации, но даже выказывал нам кредит доверия! Это дорогого стоило!

– В-третьих, старайтесь меньше в организации, даже легальном крыле, держать болтунов и идеологов, такие способны заговорить самое полезное дело. И еще – ни одного члена семьи Романовых быть в ней не должно! Ни одного! Мы не должны иметь к Союзу никакого отношения. Формально.

– Думаю, сие повеление ваше, государь, будет выполнено в самом обязательном порядке.

– Вот и ладненько. А теперь несколько личных просьб, Илларион Иванович. Овсянников… Если его привлечь по старым делам, общественность взвоет, его же оправдали и не раз, и не два. Даже из ссылки он умудряется гадить. Нет, не мне, государству Российскому. Ничего кроме своей выгоды не видит. Такое не лечится. И еще. Подберите мне из кандидатов в вашу организацию десять-двенадцать молодых юношей из аристократических семей. Нам надо создавать свою внешнюю разведку. Фактически заново.

– Но чем существующая служба вас не устраивает, государь?

– Она создавалась при помощи некоего Вильгельма Штибера, человека полезного, но опасного и слишком профессионального. Можете быть уверены, что большая часть агентов перевербована им. Кроме того, мне нужен аналог «Священной дружины», но который будет действовать за пределами нашей Отчизны. И тут подчинение только моему руководителю внешней разведки. Впрочем, мы будем готовить из них не ликвидаторов, для грубой работы есть иной материал. Нам нужно создать того, кто сможет стать нашим агентом влияния за пределами России.

– Государь, я могу предложить вам для такой работы одну-две женские кандидатуры?

– Обоснуйте, граф…

– Ну, салоны некоторых дам могут стать тем самым источником влияния, да еще и служить прекрасным прикрытием тайной деятельности. Тем более что такая схема уже работала, насколько мне известно.

– Согласен, Илларион Иванович. Через десять дней жду вас с докладом по Положению об охране и остальных вопросах, которые мы с вами тут подняли…

– Слушаюсь, государь…

– А вот второй вопрос не менее, а скорее и более важен. Скажите, граф, чего больше всего недостает в нашем государстве?

– Денег, средств катастрофически не хватает, насколько мне известно… – Я решился брякнуть первое, что пришло в голову, ибо не хватало нам всего, в том числе порядка.

– Что, Илларион Иванович, растерялись, первое, что пришло на ум, то и высказали? Ничего страшного. На самом деле, комплекс проблем столь значителен, но решения многих из них упираются в один – не хватает людей! Огромные пространства, а на них людей – неприлично мало… Быстро изменить ситуацию невозможно. А люди нужны уже сейчас. Вы позволите, возьму для примера военную ситуацию. Для нас более привычную.

– Конечно, я весь во внимании.

Могу сказать, что разговор все более затягивал меня. И то, что в самом Манеже вовсю шли тренировки казачков, совершенно беседе не мешало.

– Предположим, завтра возникла необходимость осадить австро-венгерскую монархию. Наш Генштаб сообщает, что надо на фронт выставить двести пятьдесят тысяч солдат, четверть миллиона! Реально?

– Более чем…

– Сами понимаете, цифирь взята с потолка, важен сам принцип… Боевые потери, резервисты, службы тыла, которые надо мобилизовать, – это как минимум полмиллиона, а еще надо держать на границах и в тыловых гарнизонах тоже с четверть миллиона. Вот и выходим на круглую цифру – миллион мобилизованных солдат. Вроде бы для более чем стомиллионного государства не так уж и страшно… Ладно! Но это полтора миллиона винтовок, сами понимаете, оружие имеет свойство ломаться. Да еще порядка полумиллиарда патронов, чтобы обучить оный контингент стрельбе. А сколько патронов для обеспечения, исходя из полугода боев? А менее чем за полгода с такой обширной державой не справиться. Откуда это взять? Не говорю про орудия и снаряды. Надо строить заводы, не закупать же патроны и винтовки за золото? А где взять рабочих? Учтите, что рабочего потом с такого завода на фронт не забрать, ибо кто тогда будет делать оружие и боеприпасы? И на все это нужны деньги, живые рубли! А у нас с вами крестьянская страна. И рабочих взять неоткуда. А солдатиков в армии сначала надо откормить, а потом под ружье ставить. И это опять-таки расходы. А лошади? Представляете, сколько надо гужевого транспорта привлечь для нужд армии? А наша крестьянская лошадка кроме того, что дешева, так еще и слабосильна!

– Да, так я на проблему современной армии не смотрел. – Слова государя сильно смутили меня.

– Скажите, Илларион Иванович, в ваших имениях сколько крестьян выкупили землю?

И тут я потерялся окончательно.

Санкт-Петербург. Ново-Михайловский дворец.

6 марта 1880 года

ЕИВ Михаил II

Хочу заметить, что беседы с глазу на глаз у меня получаются пока что намного лучше, чем проведение многолюдных совещаний. Вот и вчера общими усилиями мы с академиком засчитали совещание по военным вопросам на твердую троечку, то уже за разговор с Воронцовым-Дашковым общая оценка колебалась между твердой четверкой и отлично! Вот и ладненько. Посему решил провести беседу с важнейшей фигурой первых лет царствования, как мне это представлялось, Петром Александровичем Валуевым, в том же формате: тет-а-тет. Единственное исключение заключалось в том, что в соседней комнате, которую именовали еще «комнатой отдохновения», расположились государыня Ольга Федоровна и старшие дети – Николай, который успешно поправлялся от ранения, Михаил и Георгий. Сандро был слишком непоседлив, чтобы слушать секретные разговоры. Почему я так сделал? Во-первых, в Ольге Федоровне я почувствовал надежную опору трону и моей династии. Она умна, хозяйственна, кроме того, довольно быстро соображает и остра на язык. Это черты императрицы, которые мне нравятся. Если буду отъезжать, буду спокоен, что столица и государство будут находиться в надежных руках. Не на братьев же оставлять! Тем более не на племянников! Теперь дети… а как мне узнать, кто из них что собой представляет? Никто из них в той истории до реального управления государством допущен не был, никак себя не проявил, что вызывает у меня чувство истинного разочарования. Сандро в порядке наследования теперь номер четвертый. Не самая лучшая стартовая позиция. Но пока что ничем учителю помочь не могу. И выделять его может быть слишком опасно.

Секретарь вошел в кабинет и почтительно склонил голову. Умное волевое лицо, аккуратно подстриженная борода. Он произвел на Ольгу сразу же благоприятное впечатление. Да и дела в моей канцелярии сразу же наладились. Весьма работоспособный и целеустремленный тип. Я взял его, можно сказать, по знакомству. Батюшку его знал по Кавказу, в бытность свою наместником. Это был весьма серьезный и ответственный чиновник, вот и сына воспитал весьма достойно. Я выдернул его из управления Юго-западной железной дороги и сразу же назначил руководителем секретариата. Юный чиновник сначала поскрипел: объем работы был намного больший, нежели на старом месте работы, но с Божьей помощью справляется.

– Сергей Юльевич, как только появится Петр Александрович, просите его немедля.

Секретарь кивнул головой. Он был немногословен и исполнителен. Это плюс. Огромный. Кто хоть раз был руководителем, тот понимает, о чем я говорю. Через пять минут Витте впустил в кабинет только что прибывшего Валуева. Да, я разве забыл сказать, что Юлий Федорович Витте (Юлиус Христофор Генрих Георг Витте) был директором Департамента государственных имуществ Главного управления наместника Кавказского, служил под моим началом, у нас даже разногласия были… точнее у моего меня бывшего на Кавказе с оным, но Сергей Юльевич рос буквально на моих глазах. Вот вам и ядреный протекционизм! Ну и еще… Надеюсь, что Витте станет игроком моей команды, а не слишком самостоятельным чиновником, ведущим собственную игру. Таких игроков нам не надо! А посему лучше держать его на виду.

Глава десятая

Происшествия

Нет в жизни звука более захватывающего, чем стук в дверь.

Чарльз Лэм

Потсдам. 11 марта 1880 года

Вильгельм Штибер

Когда тебе перевалило за шестьдесят лет, любое неожиданное происшествие начинает вызывать невольное раздражение. Вот и сейчас, когда в двери постучали – настойчиво, но не слишком громко, – Вилли поморщился, после чего двинулся открывать дверь.

Он был одет в свой любимый домашний халат с большими карманами. Кроме тепла, сей предмет гардероба давал небольшую уверенность в безопасности: в его огромных полостях прекрасно поместился небольшой револьвер. Встречать неизвестного посетителя без оружия… такой глупости от него даже на старости ожидать не приходилось. Петер, слуга и телохранитель, сорокалетний вестфалец, увидев сигнал хозяина, пошел открывать дверь, сам хозяин стоял рядом, но немного сбоку, страхуя бодигарда. Сначала Петер поинтересовался: «Кого принесла нелегкая?» и тут же получил ответ, который Вильгельма удивил. Он давно не слышал этой фразы. «Это я, Карл, племянник, привез привет дядюшке Отто от дядюшки Алекса». По кивку Вилли бодигард открыл дверь, в которую ввалился хорошо известный хозяину человек. Вот только быть его в Потсдаме не могло по определению. Худощавый человек среднего роста с копной седеющих курчавых волос, роскошными усами и небольшой бородкой, которые тоже тронула серебром седина. Лицом он был весьма похож на графа Андраши, канцлера Австро-Венгерской империи. Конечно, это был не Дьюла, ни старший, ни младший. Вилли ждал.

– Вилли, не держитесь за револьвер. Я не опасен для вас. Нам надо поговорить. Это действительно весьма важно.

– Хорошо… только как?

– Как я попал к вам? Профессионал он и в Африке – профессионал. Хотите знать, где у вас на границе протекает? Понимаете, дело настолько срочное и важное, что я действовал внаглую… Пересек границу с Австрией в карете с гербом Андраши и фальшивыми документами на имя Андраши…

– Сукин сын! Идите за мной.

Вошедший так и не понял, была последняя фраза проявлением гнева или восхищения. Конечно, он появился в Германии другим путем, но зачем господину Штиберу знать его маленькие секреты…

Хозяин дома опустился в свое любимое кресло недалеко от камина. Гость сел напротив, придвинув свое кресло ближе к огню. Они были внешне неуловимо похожи: оба круглолицые, с густыми курчавыми волосами, вот только Вилли не носил бороды, и волосы его седина покрыла намного щедрее. Да, еще фигура была не столь спортивной. Все-таки возраст давал о себе знать. Мнимый граф Андраши, он же полковник Генерального штаба Российской империи Николай Николаевич Белов, дальняя родня прусским фон Белофф, был спокоен, впрочем, его визави тоже не показывал признаков волнения. Жизнь научила создателя спецслужб Германской империи не спешить, ибо спешка хороша в ловле блох, в тайных делах сие ведет к провалу. Ошибаться же на его месте не должно!

– Итак…

Когда прибывший из России полковник налил себе немного водки (Вильгельм не отказывал себе в удовольствии выпить хорошего крепкого алкоголя) и выпил, тогда хозяин намекнул ему одним словом, что пора перейти и к делу.

– Меня привела к вам крайняя нужда, Вилли. Ситуация такова, что я являюсь личным посланником государя Михаила Второго. И у меня находится пакет с письмом и документами, которые должен прочитать лично его величество в присутствии только канцлера Бисмарка.

– Почему это послание не может быть отправлено обычным дипломатическим каналом? – Штибер нацепил на нос пенсне, которое иногда снимал, но в минуты раздумий эта операция – надеть – снять очки – протереть стекла позволяла взять несколько лишних секунд на обдумывание.

– Материалы слишком секретны. Более того, у меня инструкции, которые требуют, чтобы после прочтения сии бумаги были сожжены.

– Вот как… – недоверчиво хмыкнул Вильгельм.

– Это письмо способно изменить весь расклад политических сил в Европе. Может быть, даже в мире. Это крайне важно для наших стран. Поверьте!

Вильгельм задумался. Он в свое время сделал много для России. Делал он это не столько по зову сердца, сколько по просьбе его покровителя, всемогущего канцлера Бисмарка. Отто несколько раз вытаскивал Штибера из весьма сложных ситуаций. Вилли часто пользовался в своей работе методами, далекими от понятий чести, характерных для его времени, более того, многие его приемы были незаконными, с точки зрения любого государства, не только того, против которого были направлены, но и собственного. Ни Пруссия, ни Германия не могли допустить, чтобы правда о некоторых деяниях людей господина Штибера выплыла наружу. Он слишком часто пользовался услугами низов общества. Он слишком часто преступал закон. Но при этом был максимально эффективен. Так, он один раз предупредил Александра II, императора России, о покушении во Франции, тайну того, почему промахнулся Березовский, Вильгельм унесет с собой в могилу.

– Знаете, мой дорогой друг, я ведь отошел от дел…

Официально Вилли был отправлен в отставку в семьдесят девятом, но, будучи не при официальном чине, продолжал заниматься любимым делом и сейчас фактически создавал контрразведку Германской империи. На произнесенную фразу гость отреагировал искренним смехом. Белов в свое время поддерживал связь со Штибером, когда тот консультировал жандармов России, помогая наладить слежку за социалистической эмиграцией. Российских коллег впечатлила эффективность, с которой тайная полиция Пруссии загнала в угол Маркса и его компанию.

– Вилли, я хорошо знаю, какую структуру ты сейчас создаешь. Не надо мне говорить о том, что ты сейчас пишешь мемуары. Тем более заняться воспоминаниями тебе, скорее всего, не позволят. Организуй мне тайную встречу…

– Да, Карл[14], ты наглая сволочь. Впрочем, это не новость.

Белов довольно улыбнулся. В устах Штибера это означало согласие и комплимент в одном флаконе.

Санкт-Петербург. Ново-Михайловский дворец.

6 марта 1880 года

Валуев

Я приехал на эту встречу в весьма расстроенных чувствах. Меня последние дни не покидало ощущение, что ситуация выходит из-под контроля. Моего контроля. До сих пор я, будучи вторым лицом в империи, олицетворял собой власть и решал многие вопросы по своему разумению, порой ставя его в противовес мнению монарха. Александр Николаевич несколько увлекся либеральными преобразованиями, не видя того вреда, которые они несут нашему обществу. Приходилось притворяться, высказывая полнейшее одобрение повелениям государя, делать все, чтобы потом спустить их на тормозах, запутать в бюрократической паутине, заволокитить и отправить ко дну. Когда это получалось лучше, когда хуже. Но мои единомышленники, входившие в ближний круг наследника, Александра Александровича, всячески меня поддерживали. Большим успехом стало то, что удалось отдалить от дел управления Константина Николаевича, правда, большая доля в этом принадлежала интригам Николая Николаевича Старшего. Но умение использовать чужие интриги в интересах собственных и государства – дорогого стоит!

К сожалению, к власти пришлось привести Михаила Николаевича. Хотя бы по той причине, что взрыв в Зимнем дворце смешал не только обломки династии, но и все политические расклады в государстве. Я поддержал человека волевого, но не показавшего никакой склонности к управлению страной. Несколько более прямолинейный, нежели необходимо, грубоватый, но при этом весьма исполнительный служака. Были все шансы, при моем опыте работы, остаться у руля Российской империи и продолжать управлять, используя Михаила как фигуру декоративную. Увы, с самого начала император показал свой норов. Он действует чрезвычайно быстро и слишком уж самостоятельно. Более того, меня не покидает ощущение, что все больше Михаил Николаевич отодвигает меня от принятия решений. Он действует вопреки моим программам и убеждениям. А его последняя выходка – нанести свой первый частный визит Путилову! Да, сей промышленник человек выдающихся способностей, но… но он принадлежит к партии Мраморного дворца, считается человеком Константина Николаевича. Это уже скандал! Недопустимый скандал!

Я был в столь взвинченном состоянии, что презрел правила приличия и после обмена приветствиями высказал государю свое удивление визитом к Путилову. На что Михаил II мне совершенно спокойно ответил:

– Уважаемый Петр Александрович, хочу напомнить вам, что с господином Путиловым я знаком давно: в свое время я поверил ему, и результатом стало появление Обуховского завода, решившего значительную часть проблем с нашей артиллерией. О нашем сотрудничестве я не сожалел ни минуты! Вам должно было быть известно, что последний проект Морского порта, который Николай Иванович ведет на собственные средства, серьезно рассорил брата Константина и Путилова. Так что членом партии Мраморного дворца его считать не следует. А нам подобная мощная фигура ой как может пригодиться!

При этих словах государя я стал успокаиваться. Но если бы я знал, как далеко зайдет наш разговор, выпил бы полфунта валерьянки, может быть, смог бы его пережить без лишних седых волос, которых после сего разговора прибавилось на моей голове.

– Вы ведь хотите знать, к чему я готовлю Державу Российскую и почему держу в тайне многие свои замыслы?

Я согласно склонил голову. Многое из деяний государя было для меня загадкой. Я убеждался, что за его некоторыми поступками, в коих не было, на первый взгляд, логики, имелась своя, непонятая мною подоплека. Посему обратился в слух, ибо от этого разговора, я понял сие в этот момент, зависело, буду ли я работать с сим Хозяином земли Русской, либо мне будет проще уйти в отставку, дабы сохранить свою честь и достоинство. В том, что помыкать и руководить из-за спины Михаила II не смогу, я уже убедился.

– Дважды Россия в истории своей сталкивалась с коалицией всех европейских держав, дважды сие приводило ее к катастрофическим поражениям. Я имею в виду Ливонскую войну при Иване Четвертом и Крымскую войну, в которой и я принял посильное участие.

– А нашествие Наполеона? – удивился я.

– Мы были противу французов не одни, с нами была Британия. В первую очередь ее финансы и оружие. В Ливонскую войну за поляками стояли турки и французы, а за шведами – англичане. Сейчас есть угроза того, что мы вновь окажемся в противостоянии со всей Европой. Есть два одинаково плохих для нас варианта: Германия – Австрия – Турция при нейтралитете Британии и Франции, это ежели Германия повернет свои взоры на восток и захочет усилиться за наш счет. Либо противостояние союза Франция – Россия при нейтралитете или даже союзе с островитянами против той же оси наших ближайших соседей. И не знаю, чего следует бояться более: противостояния всей Европе либо войны с союзниками, которых только врагу пожелать.

– Михаил Николаевич, но откуда у вас такие сведения? Я говорил позавчера с канцлером, а вчера с его товарищем, они видят развитие событий в Европе несколько иначе.

– Канцлер Горчаков – выдающийся дипломат, но его видение России в едином концерте европейских держав – идеалистические бредни, что несут только вред. Во главе нашей политики должны быть прагматизм и неустанное продвижение интересов империи. Разбить Турцию, почти дойти до Константинополя… и позорно отступить на поле боя, не получив Проливы, а потом и просрать все победы на мирной конференции!..

Я был ошарашен и грубостью государя, и его оценкой нашей внешней политики. Нет, я знаю, что Михаил, как истинный солдафон, бывает не сдержан в выражениях, но за время работы в Государственном совете он показал себя как человек щепетильный в протоколах и этикете, эмоционально даже холодноватый. И тут такой пассаж!

– Прошу прощения за грубость, вырвалось. Когда я думаю о том, сколь много солдат и офицеров мы положили на полях сражений, с каким трудом завоевывали победы, чего стоят подвиги Шипки и Плевны! И что? Что получила Россия в результате этой войны?

– Но освобождение Болгарии и создание…

– Даже это нам удалось профукать. Если бы на престол Болгарии посадили Константина или Николая, нет, все-таки Константина… Тогда да… Но даже сего малого достичь не удалось! Братушки оказались в орбите германо-австрийских интересов. Мы – с носом!

Я склонил голову. Увы, государь прав. Итоги Русско-турецкой войны назвать удовлетворительными мог только отъявленный льстец.

– Итогом войны должно стать получение экономических преференций. Если этого нет – война проиграна, каков бы ни был результат сражений.

– Извините, государь, вам не кажется такой взгляд на войну несколько… слишком прагматичным…

– Добавьте еще и циничным, Петр Александрович. И вы будете правы. Но если радеть о пользе государственной, этот взгляд единственно верный. К сожалению, будущая европейская война может стать для нас иной, абсолютно иной. Это будет война за существование России как государства и русских – как православного народа. Война против всей Европы.

И государь перекрестился на икону Спаса и стал шептать слова молитвы, я присоединился к сему горячему порыву, ибо понимал, что сказанное императором – результат его тяжких дум и анализа фактов, которые мне пока что неизвестны. После молитвы Михаил II продолжил:

– Конечно, мы будем делать все, чтобы предотвратить такой ход событий. Каждый из нас, мужей, облеченных властью, будет работать для цели предотвращения сего страшного события. Ежели оно станет неизбежным, мы должны быть готовы. Скажите мне, что есть главный враг нашего государства?

Я попытался навести собеседника на требуемый ему ответ, спросив:

– Внешний либо внутренний?

– Петр Александрович, не надо сих маневров, говорите, как думаете…

– Либеральные умонастроения, подрывающие основы нашей государственности, – постарался я ответить быстро, но при этом как можно тверже и увереннее. Увы, в глазах государя одобрения своей мысли я не увидел.

– Умонастроения… это да… это важно, Петр Александрович! А вот я вижу главным врагом нашего государства – тотальную бедность, даже нищету большей части нашего населения. Нет, не думайте, что я буду вещать про то, что Господь создал людей равными друг другу и прочую социалистическую чушь. Равенства между людьми нет и не будет. Но смотрите сами… Нам надо за ближайшие пятнадцать-двадцать лет совершить всей страной рывок и догнать промышленную Европу. Англия, Франция и Голландия свою промышленность развивают давно и самыми быстрыми темпами, Пруссия, став общегерманским лидером, наращивает свою промышленность, все более и более ускоряясь! В промышленного гиганта грозит превратиться победивший в Гражданской войне Север. Отстающие страны, такие, как закостеневшие в былом могуществе османы, австрийцы, испанцы, обречены на поражение и прозябание. У нас тоже промышленность находится в зачаточном состоянии. Вы не спорите с этим?

– Это задача, конечно, весьма важная, государь.

– Не чувствую в ваших словах уверенности.

Их там и не было. Михаил Николаевич подошел к окну, выходящему во внутренний дворик его дворца, после чего продолжил:

– Я подхожу к вопросу с позиции исключительно военной. Наша промышленность должна дать армии все, что ей необходимо. И оружие, и боеприпасы. Худо-бедно часть проблем решаем. Но потребности растут с каждым днем. Нам вскоре понадобятся миллионные партии винтовок и огромные запасы патронов к ним, но через пятнадцать-двадцать лет наши заводы должны будут выпускать новые миллионы винтовок, потому что эти – устареют! Может быть, и ранее. Огромные партии вооружений лягут тяжким грузом на складах. А это металл, дерево, это огромные часы рабочей силы, потраченной на их производство. Я не говорю о строительной программе флота. Современная инженерная мысль такова, что только что спущенный на воду новейший броненосец уже морально устарел, потому что на верфях Англии, Франции, Германии или Италии уже заложили более мощный и современный корабль! А не мне говорить, во что обходится державе каждый броненосец. Каждый! Я это говорю к тому, что военная промышленность – это тягло, непосильный груз для государства, который не приносит прибыли, а изначально убыточен. Ибо безопасность требует денег. Мне порой кажется, что найди я на Урале сказочную гору из чистого золота, так военные ее превратят в пыль за несколько лет. Промышленность должна производить огромный набор товаров, которые будут покупаться населением страны, тогда она сможет выдержать военные расходы. Это вполне взаимосвязанные вещи. Но у нас основная масса населения – крестьяне. И их покупательная способность на крайне низком уровне. Покупка обычного топора для семьи – огромное событие. Пашут деревянной сохой! Просто потому, что на железный плуг денег нет. Великий король Франции Анри Четвертый мечтал о том, чтобы по воскресеньям в каждой крестьянской семье на столе был куриный суп.

У нас же большая часть населения находится в состоянии постоянного голода, недоедания! Отсюда и качество здоровья призывников, откуда же его взять? Но крайне необходимо поднять покупательную способность именно этой громадной массы населения. Ибо аристократия уже привыкла к дорогим и качественным заграничным вещам, которые может себе позволить. Наш средний класс – дворяне и мещане – не поддержат нашу промышленность своим рублем из-за своей малочисленности, про рабочих не говорю, их положение пока что мало отличается от крестьянского.

– Кому же промышленность будет продавать свои товары? Ведь выгодны исключительно крупные производства, где издержки минимальны. В нашем случае, если будет построен завод невоенного производства, то склады оного будут завалены топорами и плугами, а их никто покупать не будет и предприятия разорятся?

– Вы правильно уловили суть проблемы, Петр Александрович! Даже наладив производство товаров, мы столкнемся с кризисом перепроизводства, ибо качество отечественных товаров ниже иностранных и на свои рынки никто из сильных государств нас не пустит. Там свои Путиловы заправляют! Но… Россия уникальная страна, и уникальна она, в первую очередь, своим положением. Всем остальным для развития торговли с колониями нужен флот – нам нет. Мы можем колонизировать пространство, непосредственно прилегающее к нашим границам! Расширяя сферу влияния государства на прилегающие пространства на Востоке. Не обязательно захватывая их. Но… Нам надо тянуть нити железных дорог. Прошу вас, посмотрите!

Государь прошел к стене, у которой располагалась простенькая ширма из красной ткани. Он отодвинул ее. На стене висела довольно большая карта империи, на которой были очерчены линии. Я подошел ближе и присмотрелся. Красные линии на Дальнем Востоке тянулись от Кореи, захватывая Маньчжурию и Северный Китай, через Тибет выходя к Индии. Вся Средняя Азия до границ с Афганистаном, Персия оказались в этой черте.

– За сию карту любая разведка готова выложить миллионные суммы, – заметил я вполголоса. К границам этих красных линий шли линии черного цвета. Понятно, тут планировалось проложить железные дороги.

– Да… сие план стратегической экспансии Российской империи на Восток. Нам будут на этом пути мешать, но он позволит решить многие проблемы… кроме одной: у нас катастрофически не хватает на все сии планы людей! Рабочей силы! Значительная часть населения выращивает хлеб, которым и себя-то прокормить может с трудом! А армию? А армию рабочих? Не говоря о всем населении России-матушки? Скажите, сколько раз за вашу бытность в правительстве принимались решения о создании государственных запасов зерна на случай голода и неурожая? И где эти запасы? Что было сделано в этом ключе? Правильный ответ – практически ничего! Почему? Да потому что не нужно! Зерно выгребается торговцами и отправляется за границу. Пусть свои голодают… Крестьяне продают с таким трудом выращенный продукт за бесценок. А потом едят лебеду! Смертность детская в крестьянских семьях знаете какова? Из семи детей до пяти лет доживают двое, в лучшем случае трое! Так вот, Петр Александрович, я скажу вам о своей мечте, и она намного сложнее, чем мечта короля Анри… Я хочу, чтобы каждая смерть ребенка до пяти лет была чрезвычайным происшествием! Слышите меня, чрезвычайным!

Я смотрел на государя, видел, как пальцы его рук вцепились в спинку кресла, с которого он встал, ибо большую часть своей речи Михаил Николаевич произнес стоя. Я видел, как он весь сжался, готовый дать бой всему миру. И я впервые почувствовал, что все произнесенное тут императором Всея Руси – истинная правда. И нечего тебе, Петр Александрович, во власть играться. Бери и впрягайся в тяжкий труд. Потому как есть у государства не просто государь, а лидер… Второй из Романовых, насколько я понимаю нашу историю. Второй после Петра.

Глава одиннадцатая

Очень сложный материал

Задача лидера – быть сильным, но не грубым; быть добрым, но не слабым; быть смелым, но не запугивать; быть вдумчивым, но не ленивым; быть скромным, но не робким; быть гордым, но не высокомерным; иметь чувство юмора, но не безрассудство.

Джим Рон

Санкт-Петербург. Ново-Михайловский дворец.

6 марта 1880 года

ЕИВ Михаил II

Почему мне вспомнилась цитата из Джима Рона? Потому что не прав был этот хитровыделанный мормонский проповедник. Нагромоздил кучу красивых фраз. А вы подумайте: что это получится за лидер – ни рыба, нн мясо, хитрюган и интриган, который будет прикрывать низменные помыслы красивыми фразами? Но если это мормонский лидер, то я тогда испанская принцесса! В любом случае подобного г…на из меня не получалось. Как-то из характера, как углы из плохо выточенного шара, вылезают принципы, несообразные этому времени.

Вот и с Валуевым как-то несколько раз прорвало.

Конкретно так прорвало. Надо быть сдержаннее, господин попаданец, а то и попасться можно! Еще раз прокляв свой длинный язык, пошел поговорить с семьей. Был у меня такой план: постепенного вовлечения сыновей в дела управления государством.

И вот тебе, батенька, полный афронт и сплошное разочарование. Такого провала Штирлиц не ожидал. Когда я зашел в комнату отдыха, первое, что я увидел – абсолютно равнодушные взгляды детей. Всех. Сандро и младшего не брал специально. А эти? Им было абсолютно неинтересно то, что происходило за этой дверью. Они не то чтобы не поняли, о чем там говорили, они и не пытались понять! Черт! Я что, от них многого хочу? Или они просто не понимают, что с недавних пор стали не просто великими княжатами, а цесаревичами? Ну, один из них точно, остальные – в потенциале. Что именно на них будет строиться династия и благополучие Державы? Я спросил, не устали ли они, Николай тут же сослался на рану и отпросился, ушел.

А потом – молчание и ни одного вопроса. Вопрос возник у меня, когда все дети покинули комнату по секретному ходу на второй этаж. Я спросил Ольгу:

– Скажи, дорогая, мы правильно воспитывали наших детей?

Победоносцев

Есть моменты в жизни, когда решается судьба человека. Сегодня я ехал в Ново-Михайловский дворец на аудиенцию к его императорскому величеству, и приглашение сие жгло мне руки, а предстоящий разговор точно так же огнем изводил душу мою. Будучи человеком твердых принципов, я был готов принять за них все – отставку, ссылку, даже смертную казнь! Но вот встречи с государем побаивался. Надо сказать, что Михаил Николаевич, тот, которого я знал, и знал, доложу я вам, неплохо, куда-то исчез. Я не узнавал в императоре того неспешного, самоуверенного, выдержанного человека, по-солдатски прямолинейного, с которым часто работал в Государственном совете, будучи сенатором. Увы мне, скорее всего я просмотрел те перемены, которые случились с ним, когда Михаил Николаевич возглавил Госсовет. Он и раньше отличался усидчивостью, вдумчивостью, трудоспособностью. Думаю, таким образом он пытался скрыть некую ограниченность интеллекта, присущую монаршим родственникам. Зато апломба и самомнения у него было, как у всех Романовых – в избытке. Однажды, в раздражении, я поинтересовался, в чем смысл его трудов в управлении государством, и получил ответ истинного солдафона: «В точном исполнении воли царственного брата Александра». И что тут сказать? Действительно, как исполнитель воли монарха он был на своем месте. Но как только оказалось, что власть сосредотачивается в его руках, как Михаил Николаевич, тот, старый добрый младший брат царя куда-то исчез! Появился человек жесткий, даже жестокий, целеустремленный, идущий к решению поставленной задачи напролом. При этом он сумел так исказить закон, что его приход к власти выглядит вполне легитимным! Да, господа, с моим характером долго на своем сенаторском месте не усижу, да и из Государственного совета вылечу, к гадалке не ходить. Я понимаю, что Валуев постарался, собрал Земский собор настолько быстро, насколько это вообще было возможно! И не придраться – делегаты были от всех земель и всех сословий государства Российского. И требования закона соблюдены – на голосование выставили три кандидатуры – двух Михаилов: Николаевича и Александровича, внука покойного государя, а также еще одного брата царя – Константина. На последнем настоял опять-таки будущий наш государь.

Чего он этим добивался? Выявить оппозицию? Зачем был подобный риск. Мое мнение же оставалось неизменным: я считал, что наследником престола надо объявить Михаила Александровича, ибо «Закон о престолонаследии» иной трактовки событий не допускал. С точки зрения закона и никак иначе! Конечно, Михаил Николаевич в таком случае обязан был стать регентом и выводить страну из кризиса, случившегося сим несчастным взрывом во дворце. До последнего сомневался, что сие дело рук людских. Увы мне. Ошибся. Опять ошибся. Вот и на соборе… Кто тянул меня за язык? Но я встал и подал свой голос за Михаила Александровича. Не просто подал, а выступил с речью и обосновал свое мнение и действие. Увы! Не я стал главным скандалом собора! Отнюдь! Мои лавры нарушителя общего мнения сорвал гофмейстер двора Алексей Николаевич Толстой. По совместительству своему он еще и старшина Английского клуба, но в том клубе состоят и Валуев, и Тимашев, и Гурко – люди, которые поддерживали кандидатуру великого князя Михаила Николаевича. А тут встает гофмейстер Толстой. Фигура, конечно, заметная, но не слишком-то. Не тяжеловес в политике, отнюдь. И предлагает кандидатурой малолетнего Альфреда Эдинбургского, при регентстве его матери, Марии Александровны, дочери Александра Николаевича и ее мужа, Альфреда, герцога Эдинбургского, графа Ольстерского и Кентского, второго сына королевы Виктории. После чего сей «государственный муж» произнес длительный спич о пользе такового соединения двух наших держав, с перспективой унии, после которой объединенной монархии никто в мире противостоять не сможет, ибо некому будет! По традициям Земских соборов такое «выкрикивание» кандидата вполне себе допускалось, за него также должны были голосовать депутаты. Было еще несколько выступлений, цель которых исключительно затягивание сего собрания. Но вскоре прошло голосование, оно-то и расставило все на свои места. Не без моей поддержки внук покойного царя, Михаил Александрович, набрал сто сорок три голоса, за великого князя Константина Николаевича проголосовали тридцать депутатов ровно, за Альфреда – шестеро. Понятно, что подавляющее число голосов были на стороне Михаила Николаевича. Я присягнул государю, ибо мое личное мнение ничто противу мнения всего Земства Земли Русской.

Но вот по второму вопросу о созыве Поместного собора Русской православной церкви я опять был против, опять выступил с пламенной речью и опять оказался в подавляющем меньшинстве. И как мне после сего воспринимать приглашение на личную аудиенцию к его императорскому величеству?

ЕИВ Михаил II

Кого мне напоминает господин Победоносцев? Да, точно, это он! Он более всего напоминает такого человека, как Суслов, который был членом Политбюро ЦК КПСС. Чем? Пожалуй, что всем! И даже внешне есть какое-то неуловимое сходство: оба несколько худощавы, подчеркнуто аскетичны в одежде, скупы в эмоциях; тонкие, поджатые в гримасе непроизвольного интеллектуального превосходства губы, высокие лбы. Вот только с шевелюрой у Константина Петровича намного хуже, нежели у Михаила Андреевича, да лицо последнего попроще, более пролетарское, что ли. Победоносцев же аристократически утончен. А в остальном, главное, в характерах своих и влиянии на судьбы государства схожесть просматривается. Оба пытались «законсервировать» ситуацию, были подвержены букве законов или цитат классиков, оба тормозили движение государства и ненавидели любые преобразования, особенно либерального толка. А скольких людей они раздавили своим упрямством, неумением прислушиваться к мнению собеседника, нежеланием отойти от догм, которые трактовались ими как единственно верные убеждения? И что мне с ним делать? Этот вопрос не давал мне покоя. Но инициативу в беседе господин сенатор решил взять на себя, что говорило о его высшей степени нервного возбуждения.

– Ваше императорское величество, осознавая те противоречивые чувства, кои могли вызвать в вашей душе мои выступления в Государственном совете, Сенате и на Земском соборе, прошу вас принять мою отставку со всех постов, и разрешите мне удалиться в Баден-Баден для поправки здоровья! – решил наш дорогой зайти с козырей.

Ну, и мы не лыком шиты… Посмотрим! Делаю тон речи как можно более холодным:

– В отставку захотели? Ну что же, думаю, даже прошение подготовили в папочке, что держите в руке, так ведь? Скажите, господин Победоносцев, вы враг государству или просто дурак?

От такой отповеди Константин Петрович ошалел, глаза его, казалось, выдавятся через линзы очков наружу, а рот открылся, и господин сенатор несколько раз судорожно глотнул воздух, не находясь, что ответить. Надо добивать!

– Но все говорят, что вы один из умнейших мужей державы. Значит, дурак отпадает. Так что, враг? Выбирайте – мой личный или государства Российского!

– Но ваше… императорское… в моих словах никогда не было и не будет личной к вам…

– Стоп! Константин Петрович! Прошу обратить внимание, что, если ваши последние выступления не вызваны личной ко мне неприязнью (а если и так, признается он – держи карман шире), то остается лишь один исход – вы враг Российской империи. Вывод сей следует лишь из того, что деяния ваши направлены государству во вред!

– Но как же так! Я всегда был и остаюсь патриотом России! И все деяния мои…

О как! Голос прорезался, твердость появилась! Оскорбленная невинность… Ничего! Добавим:

– А вот тут опять остановимся… Вы искренне голосовали и призывали голосовать за Михаила Александровича. Неправда ли? Причины?

– Искренне так, ибо это так должно быть по закону…

– Понимаю. Dura Lex, sed Lex. Закон суров, но это закон.

– Абсолютно верно, ваше императорское величество.

– Понимаете, Константин Петрович, вы трактуете эту фразу скорее так: пусть провалится все в тартартары, но зато буква закона торжествует! Поясню свою мысль: на нашу страну совершено подлое нападение, террористическая атака. Мы в состоянии войны! И вы хотите поставить судьбу всего государства, всего народа российского в зависимости от здоровья ребенка? А если он преждевременно преставится, опять чехарда выборов? А что будет со страной? Или вы не помните, что бывало с государством во времена регентства?

– Извините, но иного закона…

– Есть. Вы забываете, что лествичное право возникло как раз в те времена, когда наши предки находились в состоянии постоянных военных столкновений. И у руля ладьи государственной становился самый опытный и не всегда старший из братьев. И это право более соответствовало духу закона о престолонаследии, поскольку позволяло сохранить и престол, и империю. Но еще более духу, не букве, а именно духу закона соответствовало право Собора земли русской избрать себе нового государя, если род прерывается либо находится под угрозой. Не Боярская дума, но Земский собор!

– Но все-таки буква закона…

– В этом-то и беда ваша, Константин Петрович, что вы видите исключительно букву закона, а дух его для вас мертв! Мы стоим на пороге грандиозной войны, опять вся Европа соединится в походе против нашего государства, богатого землей, недрами и полями. Отечество в опасности! А тут еще и с людьми у нас беда! И взять их неоткуда. А вы отставкой своей хотите оставить меня и Россию без толкового чиновника? Отдохнуть захотели? Дел невпроворот! Ваш государь спит по четыре-пять часов в сутки, а вы собираетесь нежиться в Баден-Бадене? Как мне это понимать, Константин Петрович?

В этот момент на Победоносцева было страшно смотреть: он еще более сжал губы, побледнел, я даже побоялся, что переборщил, вот ведь грех возьму на душу, ежели его кондратий хватит… Но нет, он упрямо мотнул головой, неужели в отставку?

– Прошу расценивать сие как проявление глупости и политической недальновидности. Готов служить на том месте, куда вы меня определите, ваше императорское величество.

Голос Победоносцева был тусклым. Признание далось ему с трудом. Но сумел! Не сомневаюсь, что мне с этим господином будет трудно, очень трудно. Рано или поздно вокруг него будет выкристаллизовываться центр новой правой оппозиции, но пока что он будет нейтрализован. А там и КГБ появится… Надеюсь.

– Тогда вот вам задание, Константин Петрович. Дворянство. Самое обычное служилое дворянство, которое почти и не служит. Скажите, может ли оно служить верной опорой трону? Напомню, что декабристы не были голопятыми крестьянами, да и Герцен со товарищи не из портовых грузчиков происходят. И сколько из них служат? А ведь кроме армии чиновничества, требующей перетряски и сокращения, у нас есть просто армия, потребности которой в офицерском корпусе втрое-вчетверо больше сегодняшнего. И это только по предварительным оценкам. А еще государство собирается строить множество фабрик и заводов, а инженеры? А железные дороги? Нам нужно огромное количество дворян на службу, а они пользуются этим весьма странным законом «о вольностях дворянских». Вот и прошу вас продумать: следует ли отменить сей закон, разрубив гордиев узел сиих противоречий, либо же внести в него поправки, но так, чтобы дворянство перестало ошиваться по заграницам, а начало служить государству. Жду вас с докладом по этому вопросу… через неделю. Секретарь сообщит вам точное время аудиенции. И привыкайте – сроки исполнения будут весьма жесткими. Но и по делу будет и награда. Не смею вас задерживать более.

После того, как Победоносцев совсем непобедоносно покинул мой кабинет, вошел секретарь. Витте принес телеграмму, в которой сообщалось, что Алеша Толстой прибудет в столицу послезавтра. Это не писатель-граф и не тот Толстой, что старейшина Англицкого клубу, высунувшийся на Земском соборе, это мой адъютант на Кавказе, полковник Алексей Владимирович Толстой, сын отставного генерал-майора Владимира Андреевича из тех Толстых, что из Тверской губернии и неграфского достоинства. Это меня радует. Потихоньку начинает собираться кавказская гвардия!

Победоносцев

Я вышел от государя совершенно раздавленный. До сих пор мое моральное и интеллектуальное превосходство почти над любым жителем империи не вызывало у меня и тени сомнения. Но на сей раз я оказался в первый раз в жизни в совершеннейшем душевном расстройстве. Я на Невском остановил экипаж и вышел – захотелось подышать. У тумбы с афишами стояла толпа людей, не слишком большая, но для сего времени суток она была нетипична. Еще более было нетипичным некое возбуждение, овладевшее толпою. В чем же дело? Я увидел светлое пятно белой бумаги, недавно прилепленной к тумбе. Когда же прочитал сие, то просто растерялся и не мог понять, как сей документ прошел мимо меня и вообще смог появиться на свет. Мне захотелось переговорить с Валуевым, ибо только Петр Александрович мог прояснить некие моменты, что ускользнули от моего внимания. Мальчишка с пачкой газет пробежал рядом, я окрикнул его, мне в руки ткнули листок, а мальчишка помчался далее, не взяв с меня и полугрошика медного. Это было что-то за пределами понимания.

МАНИФЕСТ

его императорского величества Михаила

Николаевича Романова

По случаю восшествия на престол

ОТЕЧЕСТВО В ОПАСНОСТИ!

Граждане государства Российского! В сей сложный час вы выбрали меня на царство. На наше государство напали – подло, использовав адскую машину, убили государя императора Александра Николаевича и многих из царственного дома. Скорблю по всем невинно убиенным в сей страшный для России день и клянусь, что ни один из душегубов не уйдет от возмездия! Нами уже найдены террористы, что совершили сей грязный акт, но за ними стояли силы могущественные, поддерживающие их деньгами и оружием. Мы знаем, где и у кого учились своему страшному ремеслу сии выродки, назвать людьми их не имею права. И мы обязательно скажем, было сие нападение результатом инициативы группы влиятельных лиц или актом необъявленной войны против Российской империи. И кто бы ни был сей враг – человек либо государство, он будет уничтожен! Кровь невинно убиенных вопиет! Мы уже сейчас объявляем войну террористам всех мастей и политических группировок. Где бы они ни прятались, даже в сортире, их найдут и уничтожат! Своими действиями они поставили себя вне закона. И только военный трибунал будет решать их жалкие судьбы. Прошу всех граждан с пониманием отнестись к временному ущемлению свобод и жесткой цензуре. Как только само общество станет непримиримым борцом с терроризмом, свободы начнут возвращаться к народу. С нами Бог! Победа будет за нами!

6 марта 1880 года. Санкт-Петербург

Часть вторая

Правь, Британия, морями!

Огонь, женщина и море – три бедствия.

Эзоп

Глава первая

Дан приказ ему… На Балтику!

Во флоте Карла II были джентльмены и моряки, но моряки не были джентльменами, а джентльмены – моряками.

Томас Маколей

Окраина Лондона. 11 декабря 1879 года

Адмирал Горнби

Заканчивался 1879 год. Зима в Лондоне выдалась весьма холодной, а страшный мороз сопровождался, как это часто бывает, хлебными бунтами. Появляться на улицах стало небезопасно, даже в тех районах столицы, где проживали зажиточные и даже богатые горожане, ибо везде ощущался сильнейший дух наступившего бедствия. Стужа, заполонившая Лондон, ухитрялась проникать и в лачуги бедняков, и в особняки аристократов. А посему пили все и помногу, алкоголь властвовал над поступками людей. А посему дух бедствия обильно отдавал сивушными маслами. Очень часто любые, самые пустяковые ссоры заканчивались потасовками, в коих благородные эсквайры и джентльмены пускали в ход трости, а те, кого в Англии именовали кокни[15], предпочитали обходиться ножами. А потом, в декабре явился туман, который на четыре месяца заполнил собою все пространство Лондона и поднялся вверх на высоту, превышающую двести футов. Он был желтого цвета, напоминающий гороховый суп, и бывали моменты, когда останавливалось уличное движение, а люди начинали задыхаться, ибо нечем было дышать, а иные заканчивали свой земной путь, упав в Темзу, в доки или каналы.

Но были и те, кто довольно потирал руки в предвкушении получения новых заказов, а следовательно, и пополнения содержимого своего кошелька. Речь идет о той категории людей, которые зарабатывали на жизнь организацией похорон и именовались в Британии «undertaker», сиречь гробовщиками. Когда наступил 1880 год и январь сменился февралем, а туман явно не собирался рассеиваться, стали распространяться слухи о предстоящих переменах, несущих несчастья. А кое-кто даже клялся, что в Девоншире, в усадьбе Баклэнд-Эбби слышали дробь барабана сэра Френсиса Дрейка, что могло предвещать скорую войну или иные напасти для королевства. Как ни странно, но в данном случае сии слухи были недалеки от истины. Британия действительно находилась на пороге перемен, а вот, в какую сторону ветер удачи повернет корабль империи, зависело от того решения, которое должны были принять два человека, с чьим мнением считалась сама королева Виктория. Речь шла о премьер-министре Бенджамине Дизраэли графе Биконсфильде и министре иностранных дел маркизе Солсбери. Для обеспечения секретности место проведения сего рандеву выбрали за пределами Лондона, тем паче что их домашние врачи настоятельно рекомендовали покинуть столицу на время тумана. Загородный дом, где они собрались, принадлежал их общему другу, был построен совсем недавно, и на всех этапах работ от закладывания фундамента и до укладки черепицы за рабочими очень тщательно наблюдали. Сей контроль потребовался, дабы по чьему-то разгильдяйству или злому умыслу в стенах не появились отверстия, позволяющие подслушивать разговоры. В общем, это было идеальное место для проведения конфиденциальных переговоров, содержание коих до определенного времени не следовало знать не только большинству министров, но и даже самой королеве. А вот лондонские дворцы и особняки дать подобную гарантию не могли. В их стенах, которые насквозь были пропитаны ужасом, предсмертными стонами, злом и коварством, в общем всем тем, что составляет истинную сущность Британии, при желании можно было обнаружить не только отверстия для слухачей, но и замурованные скелеты.

Несмотря на то, что предстояло обсудить некую операцию на море, коя должна была представлять собой демонстрацию силы, первого лорда адмиралтейства на эту встречу не пригласили. Ибо Уильям Генри Смит был не только типичной сухопутной крысой, но и вообще не имел никакого опыта или познаний в военной сфере. А после того, как 25 ноября 1878 года за океаном в городе Бостон состоялась любительская премьера написанной в Великобритании комической оперы «H. M. S. Pinafore; or, The Lass That Loved a Sailor»[16], его деловой репутации пришел конец. Ибо именно он стал прототипом одного из главных персонажей «сэра Джозефа», первого лорда Адмиралтейства, чья ария неизменно вызывала гомерический хохот публики. Теперь над ним смеялись не только в Британии, но и в его бывшей колонии. Да и сама королева Виктория, прослушав как-то эту оперу, изволила улыбаться и благосклонно отозвалась о музыке и либретто. А посему премьер-министр и глава Форин-офис сочли возможным пригласить на эту встречу командующего флотом Средиземного моря полного адмирала Джеффри Томаса Фиппса Горнби.

Выбор был не случаен. И теперь ожидая прибытия сэра Джеффри, оба почтенных политика еще раз просматривали его жизнеописание, скрупулезно составленное опытными канцеляристами. И если опустить витиеватые обороты, так любимые чиновниками, то достоинства адмирала состояли в следующем. Это был настоящий морской волк, коего заслуженно считали равным самому Нельсону. Он умел учиться сам и учил своих подчиненных, еще в детстве показал недюжинные способности к математике. Командуя эскадрой на Средиземном море, вице-адмирал Горнби сумел решительно подавить попытку бунта на броненосцах «Александрия» и «Ахиллес» и, что было еще труднее, приструнил проворовавшихся интендантов, поставляющих на корабли его эскадры негодное продовольствие. Он добился, что опытные старшины перестали увольняться на сушу и продолжали морскую службу.

Почувствовав заботу о подчиненных, матросы с явной симпатией именовали сэра Горнби прозвищем, кое он получил еще в бытность флаг-капитаном: «дядя Джефф». Немаловажно, что адмирал обладал талантом настоящего дипломата. Именно он в июне 1859 года предотвратил войну между Великобританией и САСШ. Несмотря на смехотворный и ничтожный повод, когда в результате ссоры американского и английского поселенца на острове были застрелены собака и свинья, обе страны были готовы сцепиться в смертельной схватке. Комедия была готова превратиться в трагедию. К концу августа в земляных укреплениях, ощетинившихся четырнадцатью пушками, засело четыреста солдат янки. А возле острова встали на якорь пять британских кораблей, на которых было почти две тысячи моряков, морских пехотинцев, артиллеристов и саперов. Несмотря на подавляющее превосходство в силах, капитан Горнби не торопился отдавать приказ об атаке. Хотя некоторые из его офицеров намекали, что есть реальная возможность поквитаться с бывшими колонистами, которые победили своих кузенов в недавней войне. Но в душе будущего адмирала дипломат победил военного, что позволило дождаться разрешения конфликта на достаточно высоком уровне.

Обладая железной волей, он сумел, несмотря на отсутствие разрешения султана Абдул-Хамида II, пройти через Дарданеллы и тем самым оказал давление на официальный Петербург. В результате русская армия так и не вошла победным маршем в Константинополь. И самое главное, сэр Джеффри Томас Фиппс Горнби – это истинный британский джентльмен, то есть он ненавидит и презирает Россию и русских. Форин-офис, занимаясь делами иностранными, имел не только длинные руки, но и уши, и старался отслеживать, как реагируют поданные короны на политические и прочие события в мире. И их весьма порадовали слова адмирала о том, что информация о зверствах и резне, устроенной османами в Болгарии, что, собственно, и подтолкнуло Россию к объявлению войны Турции, не более чем выдумка и «игра воображения» репортеров. Остается только доверительно с ним поговорить, дабы, выполняя задачу, он не пошел бы по пути своего кумира Горацио Нельсона и не попытался повторить его действия в Копенгагене.

Вскоре вошедший дворецкий доложил о прибытии адмирала и, склонившись в поклоне, пропустил его в комнату. А затем, подчиняясь жесту хозяина, передвинул три кресла и столик к камину, на решетке которого разогревался котелок с грогом, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Представлять никого не пришлось, и оба гостеприимных хозяина решительно отказались вести любые серьезные разговоры, пока гость, изрядно продрогший в пути, не согреется внушительной порцией обжигающе крепкого и пряного напитка. Естественно, что и они не остались в стороне и с удовольствием наполнили, а затем и опорожнили свои сосуды. Когда дань хорошему тону была полностью отдана, слово взял маркиз Солсбери:

– Сэр Джеффри, то, что вы сейчас услышите, является важнейшей тайной, и вы станете третьим человеком в королевстве, посвященным в нее. Дело в том, что, по донесению нашего человека из Санкт-Петербурга, весной сего года в России могут произойти очень серьезные события, могущие привести к смене ныне правящего монарха. И не исключено, что его преемник не будет из числа его детей. В этом случае мы обязаны защитить законные интересы Альфреда Эдинбургского, который является внуком императора Александра Второго и имеет права на русский престол. И было бы весьма полезно, если английская эскадра появится неподалеку от их столицы и недвусмысленно продемонстрирует мощь Royal Navy и поможет нашим друзьям в России сделать правильный выбор. Что скажете по этому поводу, адмирал? Ведь вам совсем недавно удалось вразумить орды русских варваров и заставить забыть о желании захватить Константинополь.

Горнби задумчиво покрутил в руках бокал и, поставив его на столик, ответил:

– Милорд, дабы я смог дать обоснованный ответ, мне нужно знать, насколько далеко я могу зайти в своих действиях? Насколько реальна новая война с Россией?

– Видите ли, адмирал, по мнению наших экспертов, прямое вооруженное столкновение с Российской империей крайне нежелательно по трем основным причинам. Во-первых, война сулит минимальные практические выгоды. И ранее нам неоднократно удавалось достигнуть желаемой цели с помощью умелой дипломатии и без прямого военного столкновения. Во-вторых, наше королевство имеет много владений за его границами, которые следует защищать, а помимо этого русские имеют возможность начать крейсерскую войну и принести серьезный ущерб торговле. И наконец, в-третьих, война может подстегнуть неуместный патриотизм их черни, и это усложнит положение наших сторонников. А посему следует сделать так, чтобы к назначенному сроку в Финский залив зашла эскадра, которую нельзя будет именовать флотом вторжения. Но при этом она должна быть достаточно сильна, чтобы ее появление можно было бы проигнорировать.

– В таком случае, милорд, на мой взгляд, хватит пяти или шести броненосцев, из которых как минимум два должны быть новой постройки. Я бы предложил «Девастейшен» и «Тандерер». Что касается более старых посудин, то необходимо оценить степень состояния машин и команды. В первом приближении это могут быть «Монарх» и, возможно «Принц Альберт», «Рипалс», пожалуй, что и «Беллерофон»[17], если его уже успели привести в порядок. Для того чтобы составить подробный план, мне нужна самая последняя информация о дислокации броненосцев, имена их командиров, состояние кораблей и экипажа и иные подробности, необходимые для планирования операции. В общем, требуется небольшой штаб, время, карты, лоции и любая иная информация, которая будет затребована. Но есть одно обстоятельство, которое может помешать нашим действиям. Это ледяной покров, который в Финском заливе начинает разрушаться лишь в третьей декаде марта. Если нам предстоит действовать раньше, то я не могу гарантировать, что корабли сумеют подойти к Кронштадту на дистанцию стрельбы своих орудий. По этой же причине считаю нецелесообразным включение в эскадру нескольких пароходов обеспечения. Если новые броненосцы с более мощной машиной и оснащенные шпироном теоретически могут разрушать не слишком толстый лед, то у остальных кораблей практически нет шансов добиться аналогичного результата. Впрочем, насколько мне известно, на верфях Гамбурга построено несколько ледоколов и есть хорошие отзывы об их работе. Но, учитывая, что отношения между домами Романовых и Гогенцоллернов не только дружественные, но и родственные, нам могут отказать в аренде ледокольного судна под благовидным предлогом. Возможно, стоит рассмотреть вопрос о покупке в Норвегии ледокола «Мильнер»? Для успеха этой операции, по моему мнению, стоит раскошелиться, ибо а cheapskate pays twice[18]. Но это уже выходит за пределы моих полномочий, милорд.

– А теперь, адмирал, пришел мой черед спрашивать, – вступил в разговор премьер-министр. – Но прошу учесть, что это будет вопрос дилетанта. Я не слишком разбираюсь в делах флотских, по моему мнению, задача вашей эскадры заключается в том, чтобы оказать влияние не только на адмиралтейство, но и прежде всего на тех людей, что формируют общественное мнение Российской империи. Их нужно устрашить мощью орудий и грозным видом броненосцев, дабы об этом говорили и в толпе черни, и при дворе. У нас есть возможность через некоторые газеты организовать серию статей о непобедимости нашего флота, об ужасных последствиях, которые ожидают тех, кто дерзнет ему противостоять. Но иногда просочившаяся нежелательная информация и попавшая в руки газетчиков может привести к обратному эффекту. Только представьте себе такой заголовок: «Орудия британского броненосца потопили английское судно ”Мальборо”». Или «Пушки ”Девастейшен” более опасны для своих, нежели для врагов».

Услышав эти слова, адмирал раздраженно поморщился. Он хорошо помнил, как при попытке перегрузить два орудия, произведенные на Буличском королевском пушечном заводе, одно из них выскочило из кабельтова и, обрушившись в трюм грузового судна, потопило его. Об этом происшествии подробно писала газета «Таймс».

– Но, ваша светлость, это всего лишь досадный казус, совершенно не влияющий на мощь нашей артиллерии.

– Хорошо, – согласился премьер-министр, – будем считать сие казусом, хотя сатира страшное оружие и в умелых руках может принести много неприятностей. А что вы скажете по поводу жалоб артиллеристов на неудачное размещение грот-вант на «Монархе», в результате чего у башенных орудий получается довольно значительный мертвый угол? Или о том, что канониры иногда теряют сознание, отравившись пороховыми газами, скапливающимися при стрельбе? Это тоже казус? Хотя сии упреки должны быть адресованы к тому, кто проектировал этот корабль, а также кто не протестовал и не пытался потребовать устранить эти недостатки. А в результате ответственным за возможный неудачный бой могут назначить того, кому выпадет незавидная судьба командовать броненосцем «Монарх» или всей эскадрой.

Когда сэр Джеффри попытался что-то возразить, премьер-министр жестом остановил его и продолжил:

– Эти упреки не направлены в ваш адрес, адмирал. Мы знаем, сколько усилий вы тратите на обучение экипажей и на улучшение условий их службы. Я всего лишь обратил ваше внимание на то, что у нашего славного Royal Navy есть много нерешенных проблем, с которыми сложно справиться даже боевому полному адмиралу. Я думаю, что пост первого лорда Адмиралтейства позволит вам сделать наш флот непобедимым. Но к этому вопросу мы вернемся после того, как ситуация в России будет взята под наш контроль. А пока, что вы скажете по поводу проведения учебных стрельб главным калибром броненосцев «Девастейшен» и «Тандерер»? Но только их нужно организовать так, чтобы это выглядело как красочное зрелище. Используйте в качестве мишеней корпуса старых кораблей, наполненных горючим материалом и порохом. А на берегу было бы неплохо соорудить некие сооружения, отдаленно напоминающие форты Кронштадта. Пусть залпы ваших орудий разнесут все это в прах на страх нашим врагам. А потом фотографы, которых следует пригласить на это представление, поместят снимки на первых страницах газет. В нужный момент наши русские друзья поднимут аналогичную шумиху, но уже на страницах газет Санкт-Петербурга и Москвы. Естественно, что эти статьи и красноречивые фотографии с пробитыми броневыми плитами, разорванными бортами кораблей и превращенными в щебень стенами фортов будут прочитаны и в Зимнем дворце, и на Сенатской площади. Да и у русских моряков и артиллеристов резко уменьшится желание сопротивляться Royal Navy. В общем, помните, как весьма удачно писал об этом в своем трактате Сунь Цзы: «Каждое сражение выигрывается до того, как оно состоится». И еще… – добавил он, в задумчивости покусывая необрезанную сигару, намереваясь ее зажечь, но вышел из состояния крайней задумчивости и выдал следующую фразу: – Если, паче чаяния, презрев осторожность, северные варвары произведут в сторону вашей эскадры даже пистолетный выстрел, я разрешу вам разнести бастионы Кронштадта к чертовой матери вместе с той пародией на флот, что стоит у его причалов. А вот десантной операции совершать не надо. Как и сжигать Санкт-Петербург. Это будет абсолютно излишним.

Глава вторая

Балтийское рандеву

Надо каждое утро говорить себе: сегодня меня ждет встреча с глупцом, наглецом, грубияном, мошенником.

Марк Аврелий

Финский залив. 6 марта 1880 года

Лорд Дафферин

Деревянная баржа, на бортах которой едва успела высохнуть надпись «Виктория», шла на буксире по Неве, направляясь в сторону Маркизовой лужи по каналу, пробитому во льду, который был изрядно ослаблен неожиданно для марта теплой погодой. На палубе подобно баррикаде громоздились сундуки, баулы и чемоданы, в которых разместилось движимое имущество британского посольства, а также личные вещи дипломатов. А посредине на мешках расположилась весьма живописная группа мужчин, чья одежда напоминала ту, в которой солдаты Наполеона шли по старой Смоленской дороге, когда поверх форменных шинелей были накинуты шубы, одеяла и даже женские шали. На первый взгляд могло показаться, что это жертвы кораблекрушения или пассажиры Ноева ковчега, каким-то неведомым волшебством перенесенные из допотопных времен в век девятнадцатый. Сходство с последним добавлял аромат навоза, которым пропитался буквально каждый дюйм палубы и стены небольшой надстройки. Дело было в том, что перед тем как удостоиться высокой чести отправить вон из России всех сотрудников британского посольства, сие плавательное средство на протяжении нескольких лет перевозило в Кронштадт свиней. Хрюшки, перед тем как попасть в котел и насытить желудки сотен матросов, во время своего последнего путешествия активно жаловались на свою незавидную судьбу и проявляли протест, щедро засыпая ядреным навозом подпалубное пространство баржи. Когда его императорскому величеству Михаилу II, отдавшему категорический приказ «немедленно отправить этих бриттов вон из столицы на любой свободной посудине», попытались деликатно намекнуть на сие обстоятельство, то государь изволили ухмыльнуться и продекламировать четверостишие какого-то неизвестного поэта:

Мы посадим их в бадью,

Кинем в море – и адью!

Обойдутся и бадьею,

Не давать же им ладью![19]

А потом добавил: «Незачем миндальничать. Грузите и отправляйте. После разобрать баржу на дрова, ибо теперь на ней и свиней возить зазорно будет».

Сии же вирши как-то незаметно стали достоянием народа, как и прочие хлесткие фразы Михаила Николаевича, сказанные в минуты гнева, совершенно случайно подслушанные караулом гвардейцев, охраняющих его резиденцию. И теперь нередко можно было услышать из уст фельдфебеля, распекающего нерадивого подчиненного, такие словечки, как либераст или дерьмократ. Да постепенно и лексикон боцманов пополнился этими же выражениями.

Но вернемся к нашим баранам, сиречь английским дипломатам. Два дня посольство Великобритании находилось на положении осажденной крепости. Его окружили рогатками, и караул, составленный из солдат и жандармов, не позволял никому входить или выходить из здания. Исключение было сделано лишь для завоза продуктов, и то лишь после тщательной проверки. По истечении сорока восьми часов послу передали ультиматум: если через сутки весь состав посольства не очистит сие помещение, то они будут выдворены силою и под конвоем. То, что сие требование было принято к сведению, стало ясно буквально через час, когда из всех труб дружно повалил белый дым сжигаемых секретных и конфиденциальных документов. Тот факт, что набережная с подчалившей к ней баржой была поблизости, оказался великой удачей, ибо, возможно, впервые за всю прожитую жизнь посольскому люду пришлось изрядно потрудиться и собственными ручками на собственных спинах перетаскать на нее всю собственность британской короны, кою не предали огню. В процессе сего аврала они устали, взопрели и страшно хотели пить, а когда баржа неспешно отчалила и двинулась по Неве, влекомая буксиром, к сим мукам добавился озноб. К счастью, один из наиболее молодых и активных клерков неожиданно нашел большой деревянный анкерок, в котором что-то заманчиво булькало. Вынув пробку и принюхавшись, Смит, так звали этого исследователя, понял, что он до краев наполнен водкой. Посчитав это даром Божьим или прощальным подарком, все вооружились чашками и иными емкостями, и постепенно бочонок опустел. Но очень скоро они поняли всю глубину коварства русских варваров, так как водка, выпитая в большом количестве без всякой закуски и воды, начала стремительно и весьма настойчиво проситься наружу. И к моменту окончания путешествия большинство посольских имели, мягко говоря, непрезентабельный для джентльменов вид, а их одежду было проще выкинуть на помойку, чем пытаться отстирать.

Единственный человек, избежавший этой печальной участи, был посол лорд Дафферин, он же Фредерик Темпл Гамильтон-Темпл-Блэквуд. Все это время, пока продолжалось плавание, он простоял у борта баржи, которая была для него ладьей Харона, ибо, потерпев такое поражение в России, его земной путь как дипломата закончился, и в Лондоне ему предстоит пройти через все круги ада. Тем паче что нравы, царившие в Форин-офисе, ничем не уступали тем, которые присущи ведомству Люцифера. А как все прекрасно начиналось! Благодаря способностям к литературе и ораторству, он сумел обратить на себя внимание самого Бенджамина Дизраэли, и этот влиятельный политик на многие годы стал его покровителем, помогая передвигаться по служебной лестнице, не слишком задерживаясь на промежуточных ступеньках. А конечная цель представляла собой вожделенную мечту многих британских дипломатов и чиновников – пост вице-короля Индии.

Не блистая особыми дипломатическими талантами, лорд Дафферин старался компенсировать этот недостаток постоянной публичностью. Совершив единственное путешествие на яхте, он написал всего одну книгу, что создало ему репутацию ученого-исследователя и позволило занять пост президента Королевского географического общества. Второй беспроигрышный вариант не потерять благосклонность лорда Биконсфильда было публичное поливание грязью России, чем он успешно занимался, используя для этого на первый взгляд совершенно не подходящие форумы. Выступая на заседании одного из научных обществ в Бостоне, Фредерик Темпл совершенно непредсказуемо для присутствующих от вопросов физики неожиданно перешел к яростному обличению России и русских, утверждая, что они умственно ограничены, злобны и завистливы. По его мнению, в этой дикой стране невозможно что-либо изобрести или открыть, а если паче чаяния это и случалось, то лица, сделавшие сие, имели британские, германские или французские корни. Такая показательная русофобия приветствовалась в Лондоне и вызвала горячее одобрение Бенджамина Дизраэли, а также в Форин-офисе. Фактически любой ненавистник России, занимающий государственную должность в метрополии или в ее колониях, приобретал своеобразную индульгенцию, освобождающую его от ответственности в случае провала своей деятельности. Так произошло и с лордом Дафферином, когда он, являясь генерал-губернатором Канады, должен был попытаться внести некоторые изменения в договор, заключенный ранее с Североамериканскими Соединенными Штатами и именуемый «Reciprocity Тгеаtу»[20]. Речь шла о ловле рыбы в пограничных водах, имеющей для Оттавы самое жизненное значение. Как и большинство истинных британских джентльменов, Фредерик Темпл Гамильтон-Темпл-Блэквуд и прочая, прочая, прочая, не собирался действовать законными методами и вместо того, чтобы обратиться прямо к вашингтонскому кабинету через английского посланника в Соединенных Штатах, занялся подкупом наиболее скандальных вашингтонских журналистов и приглашением в это дело некоего Дж. Ярда, человека, известного в Америке за самого бессовестного парламентского маклака[21]. В результате Гамильтон Фиш, государственный секретарь при президенте Улиссе Симпсоне Гранте, пришел в негодование и заявил, что не желает вести любые переговоры с жуликами и пройдохами. Такой провал мог бы стоить иному другому чиновнику места, но лорд Дафферин затеял очередное путешествие по просторам Северной Канады, не забывая выступать со спичами перед индейцами и эскимосами, которые, впрочем, не поняли ни единого слова из его речей. Этот недостаток был устранен репортерами, кои сами написали за аборигенов благодарственные ответы и описали небывалые гирлянды цветов, подносимые индейскими и эскимосскими девицами леди Дафферин, как посланцам Великобритании. Но полностью реабилитироваться перед официальным Лондоном ему удалось чуть позже, когда в конце своего вояжа по окраинам Канады он встретил группу мужчин и женщин, иммигрировавших из России и страдающих от бедности и отсутствия средств к существованию. Фредерик Темпл Дафферин немедленно проявил горячее участие, кое выразилось в проклятиях царской тирании, панегирике, прославляющем британские свободы, и в призывах вернуться обратно, дабы отдать свои жизни за освобождение родины от сатрапов и тиранов.

Это было попадание в десятку. В многочисленных клубах и пабах джентльмены поднимали стаканы, оглашая тосты в «честь мужественного и бескомпромиссного генерал-губернатора Канады», а уж после нескольких публикаций на эту тему в «Таймс» последовал долгожданный вызов в Лондон. В доверительной беседе премьер-министр сообщил ему об отзыве из Санкт-Петербурга посла лорда Лофтуса и замене его на «человека большого ума, более вкрадчивого и изворотливого. Естественно, этот разговор был фактически инструктажем, определяющим цели и задачи «голоса Британии в России».

– Понимаете, граф, Российская империя была, есть и будет врагом Объединенного королевства. А посему высказывание лорда Лофтуса о том, что Англии и России «следует сообща продвигать цивилизацию и развивать как промышленность, так и торговлю в своих сферах, без какой-либо ревности и без стремления к гегемонии», более чем неуместно. Это одна из причин, по которой вам следует занять его место на Дворцовой набережной в Санкт-Петербурге. Но не следует пока слишком дразнить русского медведя. Это другая неуместная крайность. Я имею в виду поведение лорда Грэнвилла, назначенного королевой главой британской миссии на коронации царя Александра Второго в Москве. Он дал бал, для которого был арендован небольшой особняк, не имеющий вместительного танцевального зала. Поставленная палатка также не могла вместить всех приглашенных. И самое возмутительное, не был приготовлен буфет с прохладительными напитками, а половина гостей, разместившихся за столом, осталась без столовых приборов. А милейший посол Грэнвилл позволил себе вслух распространяться о том, что «русские дурно воспитаны, и большое количество их приехало на бал без приглашения, поэтому и давка и приборов не хватает». А что в результате? Те дворяне, коих можно было отнести к нашим друзьям, смертельно обиделись, и мы получили новых врагов. В России нужно вести себя в соответствии вот с этой поговоркой: «Velvet paws hide sharp claws»[22]. Говорить в глаза комплименты, а в нужный момент ударить кинжалом.

Кроме того, будущего посла предупредили, что среди дипломатического состава есть несколько человек, выполняющих особое задание Форин-офиса, а посему лучше всего не стремиться проконтролировать их деятельность и выполнять все их просьбы. Безусловно, разговор должен был закончиться на приятной вести.

И лорду Дафферину пообещали, что в случае успеха в России исполнится его заветная мечта о весьма непыльной и прибыльной должности вице-короля Индии. Ни премьер-министр, ни тем более сам новоиспеченный посол даже не догадывались, что русская разведка сработала на опережение. Вся истинная сущность многофамильного лорда (в те времена несколько фамилий у аристократа были скорее нормой, нежели исключением), включая его приключения в Канаде, была внимательно изучена военным агентом в Лондоне генерал-майором А. П. Горловым и в виде письма легла на стол военного министра Д. А. Милютина. Дмитрий Алексеевич, изучив сей документ, убедился в его важности и счел необходимым доложить государю. После чего он был перенаправлен в МИД с высочайшей резолюцией: «Его императорского величества рукою написано: Можно сообщить кн. Горчакову». А после канул в Лету, ибо очень часто донесения русских разведчиков оставались гласом вопиющего в пустыне.

Но канцлер Горчаков в данном случае повел себя, можно сказать, по-ангельски, если сравнивать его с предшественником графом Нессельроде. Сей государственный муж, чье рождение произошло на британском корабле, который, к сожалению, не затонул, а благополучно добрался до России, почитал себя англиканином. А посему с завидной регулярностью ходил исповедоваться в церковь Иисуса Христа. И одному только Богу известно, сколько еще ушей слушали откровения канцлера Российской империи. Это даже не глупость, это предательство.

Тем не менее лорд Дафферин старался понравиться всем. Постоянно улыбаясь, он компенсировал свой низкий рост длинным носом, казалось, что он старался буквально вставить его в самое сердце собеседника. Он разговаривал с людьми, естественно, не из числа своих подчиненных, необыкновенно любезно, стараясь очаровать их лестью и нежными переливами своего голоса. Он старался встречаться с писателями и философами, но тут немалые проблемы создавала ему собственная супруга. Бывая на приемах, когда присутствуют жены дипломатов, а также представителей МИДа России, она старательно демонстрировала пуританские нравы, так ценимые королевой Викторией, и постоянно вела себя чрезвычайно холодно. Ее плохое знание французского языка осуждалось в высшем свете Петербурга, где среди дам не принято общаться на английском. К счастью, в январе 1880 года последовала рекомендация из Лондона, в соответствии с которой следовало отправить жен посольских сотрудников в Англию. Что-то назревало, атмосфера в Санкт-Петербурге была как будто наэлектризованной.

А потом взрыв в Зимнем дворце, и события понеслись галопом. Вначале исчез третий секретарь посольства, который относился именно к той категории лиц, которая подчинялась лорду чисто номинально, затем пришла шифрованная телеграмма, предупреждающая о прибытии британской эскадры для поддержки английского претендента на русский престол, а послу предписывалось связаться с влиятельными аристократами-англоманами, дабы их голоса на Земском соборе невозможно было не услышать. Но затем начался террор. И речь шла не о действиях русских революционеров, ибо это священная борьба с тиранией. А о действиях Михаила Николаевича Романова, сначала в ипостаси великого князя, а затем и императора. За этими мыслями опальный посол позабыл о времени и вернулся к реальности, когда баржа приблизилась к британским броненосцам. К своему ужасу он заметил, что чудовищные орудия навели на них свои жерла. Лорд Дафферин оглянулся и понял, что он единственный, кто сохранил возможность стоять на ногах. Все остальные валялись на палубе или в лучшем случае сидели в лужах блевотины, вызванной неумеренным потреблением водки. К счастью, он заметил Юнион Джек, спущенный с флагштока посольства, и, схватив в его руки, стал им отчаянно размахивать.

Уже стоя на палубе прекрасного британского броненосца «Монарх» – одного из первых кораблей такого типа, спущенного на воду, демонстрировавшего всем сомневающимся передовую мощь британского флота и незыблемость его доминирующего положения на море, Фредерик Темпл стал ощущать, что приступ страха, который преследовал его сии дни, сменился давящим, вязким, нестерпимым ощущением катастрофы. Он провалил какое-то значимое дело! Столь значимое, что его карьера летела к чертовой бабушке. Не видать ему вице-королевской короны Индии как своих ушей! А навстречу ему уже шел неотвратимый, как сама судьба, сухопарый адмирал Горнби. Представить себе страшно, что он напишет в своем отчете! Пока матросы поднимали упившихся вдрызг дипломатов и работников посольства, чье состояние можно было характеризовать одним словом: бессознательное, выпивший самую малость, только для сугреву, посол озирал поле своего дипломатического Ватерлоо, и оно не казалось ему победным.

Глава третья

Балтийский тупик

Не существует безвыходных ситуаций, лишних людей, случайных встреч и потерянного времени.

Валерио Альбисетти

Финский залив. 6–7 марта 1880 года

Адмирал Горнби

Впервые я находился в безвыходной ситуации, попусту теряя время. Для полного комплекта неприятностей не хватало еще лишних людей на борту моих броненосцев и случайных несчастных встреч. К сожалению, морская разведка сработала на сей раз безобразно, единственное, что я думал по этому поводу, так то, что события в Санкт-Петербурге пошли не по плану достойных джентльменов, отправивших меня с эскадрой в это весьма рискованное предприятие. По первоначальному прогнозу лед в Финском заливе должен был отойти настолько, чтобы Кронштадт оказался в досягаемости наших орудий. Но… то ли было холоднее, чем предсказывали морские агенты, то ли мы выступили слишком рано, что подтверждало еще и авральный сбор кораблей, вместо запланированного похода с тщательно продуманным планом. Мой штаб такой план подготовил, единственно, срочно выкупить ледокол не получалось. Кто-то в адмиралтействе посчитал, что эти затраты не соответствуют статусу акции. Идиоты! Сейчас стало абсолютно ясно, что без ледокола делать абсолютно нечего. По утвержденному варианту, наш агент должен был зафрахтовать корабль в Гамбурге и перегнать его сюда, к Кронштадту, под предлогом того, что британский торговый корабль застрял в нейтральных водах, а русские ледоколы помочь отказались. Все это было шито белыми нитками, и настолько, что я не был уверен, придет ли означенный корабль вообще, а ежели и придет, то сможем ли мы провести запланированную акцию устрашения. Пока что мы «демонстрировали флаг», но сия акция была по сути своей бесполезной тратой угля. Чтобы она возымела какое-то моральное воздействие на противника, мы либо должны разнести их морскую крепость в клочья, либо пройти в ее видимости, так, чтобы наши пушки царапали бойницы их бастионов!

Первым мы увидели ледокол, но это был корабль русских, и шел он со стороны Кронштадта, пробивая путь к кромке льда, за ним семенили три маленьких судна, судя по всему, канонерские лодки. Как только корабли русских вышли к более-менее чистой воде, они разделились, а один из них подлетел на минимальное расстояние и сообщил, что тут проводятся ранее запланированные маневры Балтийского флота Российской империи. И движение кораблей ее величества ведет к опасности. Это было передано флагами и продублировано в громкоговоритель на неплохом английском языке. Приятно осознавать, что пока в аристократических салонах французский язык превалирует, на море хозяином положения уже стал язык моей прекрасной и могучей родины!

Я перенес свой флаг на «Монарх», хотя сюда шел на «Тандерере». Но «Монарх» оказался ближе всего к Кронштадту, потому что был головным в четверке кораблей, которые прибыли чуть-чуть раньше пары «Тандерер» – «Девастейшен». Пока мы пробыли на виду батарей Кронштадта, я времени не терял, обследуя четырех ветеранов броненосного флота, в том числе «Монарха», которого можно смело причислить к пионерам этого класса боевых кораблей. Увы, с большой долей уверенности утверждаю, что этот не слишком-то и дальний поход для «Монарха» будет последним. Вот для службы у берегов Британии, охраны судоходства в Канале и для обучения экипажей новых броненосцев он еще сгодится. Но и не более того. Несмотря на постоянные ремонты, изношенность машин и общее состояние корабля было весьма далеким от минимально необходимого. По утвержденному в адмиралтействе плану мы могли нанести вред базе флота русских в случае обстрелов с их стороны, при этом основная ударная сила эскадры – два новейших броненосца с самой эффективной артиллерией – должна была разбить батареи крепости, а остальные корабли – уже разносить ее в клочья, не опасаясь ответного огня с берега. Перейдя на «Монарх», я еще раз убедился, что для борьбы с крепостными батареями его орудия недостаточно мощные. Это только подтвердило правоту мною разработанного плана.

Ах да, русские! Предупреждение нашего противника (а я прекрасно осознавал, что несмотря на мир, именно русские – наш основной противник) я проигнорировал. Но приказал вызвать к местам прислугу орудий на всех броненосцах. Если безумцы устроят тут показательные стрельбы, то у меня будет прекрасная возможность утопить все их три боевые лоханки вместе с ледоколом. Его тоже будем топить! Захватить не получится. А жаль!

– Милорд адмирал, что происходит? – обратился ко мне капитан «Монарха».

Я прильнул к подзорной трубе. Увиденное не понравилось мне. Абсолютно. С русских кораблей, то с одного, то с другого, в море летели продолговатые конусообразные предметы, морские мины, начиненные взрывчаткой… Они выставляли эти страшные для моряков предметы по флангам и прямо по курсу моей эскадры так, что мне оставался открытым только путь назад. Если эти мины учебные? А если нет? А если коварные русские выставили вперемежку – учебные и боевые? Что тогда? Посылать экипажи на шлюпках их тралить? А если канонерки откроют огонь? Я могу остаться без шлюпок? А если нет? А что помешает им на обратном пути выкинуть мины по фарватеру? И сделать это когда стемнеет? Пока я обдумывал сложившееся положение, капитан указал мне на дым с запада, но туда быстро устремился русский кораблик. Он перехватил гамбургский ледокол, я увидел, как оба корабля остановились и стали обмениваться сигналами. Мне было плохо видно, о чем там идет речь, но я прекрасно понимал, что русский просто предупреждает ледокол о минировании моря и об опасности, что ему угрожает. После чего русская военная скорлупка развернулась, продолжив опасные маневры. Ледокол передал отказ идти далее, сообщив, что не обнаружил затертое во льду британское торговое судно, развернулся и ушел обратно… Это было чертовски обидно! По моим планам, ледокол вынужден был бы выполнять свою работу под дулами наших орудий. А как сейчас объяснить, почему мы открыли огонь по мирному судну? Да и дистанция до него была… Позориться я не собирался!

– Сэр, почему мы не откроем огонь и не потопим эти наглые русские лодки? – как-то весьма холодно поинтересовался Джордж Трайон, капитан «Монарха».

Я знаю, что на флоте меня считают весьма острожным адмиралом, но осторожность моя – результат дальновидности. Впрочем, я ответил так:

– Кэптен, у меня четкий приказ, в котором точно указано, что мы можем провести операцию устрашения, если по нам будет произведен хотя бы один, даже пистолетный, выстрел. Русские стреляли?

– Нет, сэр… но их действия нельзя оценить иначе, чем акт агрессии! – Джордж старался придать своему голосу максимум уверенности.

– А если там действительно только учебные мины? Представляете заголовки газет: «Гранд Флит испугался пустых бочек и открыл огонь!»

У кэптена Трайона глаза расширились от страха. Что, не нравится?

– Извините, сэр…

– Вот именно! Кроме того, интуиция подсказывает мне, что надо немного еще подождать. Что-то русские готовят еще…

Кэптен Трайон

Джордж недовольно хмыкнул, на его крупном лице, украшенном мясистым носом и высоким лбом, начавшим стремительно лысеть, было написано недовольство столь осторожными действиями адмирала. Сам кэптен Трайон получил эту должность только для того, чтобы отработать необходимую выслугу и стать адмиралом. Он с 1871 года был личным секретарем первого лорда Адмиралтейства. Получив чин капитана в возрасте 34 лет, он теперь очень хотел получить адмиральские эполеты. И возможность погромить форты Кронштадта ему казалась весьма перспективным событием, которое могло украсить послужной список и приблизить его к заветной цели. Он сражался с русскими во время Крымской кампании и считал их слабым соперником на море. Вот на суше… Он вспомнил, как наблюдал с мачты корабля за сражением на Альме. Эх! Туда бы его нынешний «Монарх» – фортам Севастополя пришлось бы туго! С мнением адмирала Трайон был не согласен. Он был уверен, что после замены паровой машины корабль будет снова готов к длительным переходам и еще не раз сможет себя показать.

А примерно через час от того, как гамбургский ледокол, отсигналив паническое решение вернуться обратно, развернулся на запад и медленно почапал к родным берегам, капитан «Монарха» обнаружил еще один ледокол, идущий от столицы варваров прямиком к ним, по уже проложенному его товарищем проходу во льдах. Лучше бы он его не видел! Зато увидеть такого адмирала, славившегося своим хладнокровием, – это дорогого стоило! Горнби вцепился в подзорную трубу, а лицо его стало подозрительно алого цвета, багровея с каждой минутой. Он сцепил зубы, и что-то непонятное вырывалось из его пасти вместе с парами воздуха. Неужели он ругался? «Дядюшка Джефф», как прозывали его в Средиземном море матросы, в гневе? Трайон испытал от его вида некоторое удовлетворение.

Впрочем, картина была действительно малосимпатичной. На барже, с гордым названием «Виктория», причем явно нанесенным недавно, да еще и на английском, некто махал британским флагом! При ближайшем рассмотрении этим некто оказался посол Объединенного королевства в России, достопочтенный лорд Дафферин, вот только почтенным его никто сейчас не назвал бы. Лорд посланник был похож на мокрого и облезлого кота, с выпученными от злости глазами. Трайон назвал бы эту картину «кот во время кастрации». Но вот вид адмирала как раз точно соответствовал такому случаю! Впрочем, вид сэра посла был куда как пригляднее, чем вид упившихся вусмерть сотрудников доблестного дипломатического представительства Англии. Что сие было? Добрый ямайский ром? Шотландский виски или русская аквавита[23], кэптен определить затруднился бы, ибо предпочитал всему кларет[24]. Ну и что, что непатриотично? О вкусах не спорят. Понятно, что этот чертов холод… но зачем согреваться столь яростно?

Через некоторое время посол взобрался на палубу «Монарха», который теперь наверняка прослывет самым грязным броненосцем ее величества. Кэптен подал лорду Дафферину приготовленный заранее горячий грог, ибо согреть господина посла было настоятельной необходимостью. Путешествие в такой адский холод на барже – испытание более чем тяжкое. Подошедший адмирал Горнби даже не соизволил с послом поздороваться. Его глаза блистали гневом. Он не мог понять, что произошло. Чуть отдышавшись, сэр Фредерик Темпл начал рассказ и о том, что посольство оказалось в осаде, и о том, что ему был дан приказ в двадцать четыре часа покинуть столь негостеприимный Санкт-Петербург. Рассказал и о том, что телеграфное сообщение из столицы России находится под жестким контролем жандармерии и передать сообщение частного лица просто-напросто стало невозможно, о жесткой цензуре и запрете на ввоз в эту варварскую страну газет из-за границы. Фактически страна находится в осадном положении! Отношение к англичанам в стране более чем прохладное, упорно ходят слухи, что именно британцы причастны и к взрыву в Зимнем дворце, и в покушении на ряд правительственных чиновников, в том числе на нынешнего монарха – Михаила II. Кроме того, посол сообщил, что везет личное послание нового русского царя к королеве, которое должно быть отправлено незамедлительно! Конечно же вместе с ним!

Трайон остался руководить приемом и размещением прибывших посольских. Увы, нежданная встреча и лишние люди на корабле, на котором и так с местом не ахти – все это создавало массу проблем, которые необходимо было оперативно решать. Через четверть часа подошел вестовой и сообщил, что адмирал ждет его на мостике.

– Я вызываю сюда капитанов кораблей эскадры, кэптен, но хотел бы посоветоваться с вами. По всем канонам, высылка посольства – это фактически объявление войны. Хотя официально ничего такого не произошло. Может быть, у господина посла и лежит ультиматум их нового монарха.

– Если бы была возможность в этом убедиться? – кэптен многозначительно посмотрел на адмирала.

– Мысль разумная, Джордж, весьма, но вряд ли сейчас…

– Есть еще одна разумная мысль, сэр! Еще две порции грога, поручите это лейтенанту Рэджуэю, он справится. Ну а потом доверьтесь мне, никто ничего не узнает…

А еще через полчаса они сошлись в адмиральской каюте, куда поместили достопочтенного господина посла.

Если вы работаете секретарем первого лорда Адмиралтейства, то умению вскрывать незаметно дипломатическую почту вас обучат со всем тщанием и усердием весьма подготовленные люди. Иногда вовремя переданная в нужные руки информация может стоить очень дорого! Ровно через три минуты адмирал читал письмо, в которое Трайон боялся заглянуть даже краешком глаза. За некоторые секреты отрывают голову не задумываясь!

Пока письмо аккуратно запечатывали и проверяли, насколько хорошо скрыты следы взлома, адмирал произнес:

– Этого не было никогда, Джордж… Если говорить о содержании сего… уф… то это объявление тотальной войны без объявления такового. Черт возьми, кэптен! В этой ситуации просто повернуться и уйти – это быть сукиным котом с лондонской помойки! Спасибо, что помогли мне принять решение!

Кэптен кивнул головой, аккуратно укладывая ядовитое послание русского монарха на место. Вскоре состоялся военный совет, на котором адмирал объявил выставленное минное заграждение актом агрессии по отношению к кораблям ее величества. Было принято решение сделать несколько артиллерийских залпов по ходу фарватера к Кронштадту, дабы мины детонировали, после чего провести траление и начать операцию против фортов крепости. Это укрепление предстояло уничтожить, приведя батареи на берегу к молчанию. Был установлен порядок проводки эскадры и атаки.

«Монарх» должен был идти третьим после пары новейших броненосцев, впрочем, и кэптен считал свой корабль достаточно сильным, чтобы показать русским всю силу Королевского флота. Да, если останутся снаряды после разгрома крепости и русской эскадры, можно попробовать бросить парочку снарядов в столицу… Может, дальности хватит!

Окончив на такой оптимистической ноте свой приказ, адмирал еще раз напомнил, что сейчас они производят учебные стрельбы. Детонация (явная или мнимая) русской мины и будет причиной акции! Капитаны отправились на корабли исполнять свой долг. В этих широтах темнеет быстро. До ночного времени должны были протралить проход и подойти к кромке льда. Атака Кронштадта намечалась на утро, с рассветом.

А пока решили произвести по три выстрела из носовых орудий, рассчитывая расчистить минное поле. Адмирал был известен как пионер во многих аспектах морского дела. Может быть, он и сейчас придумал новый эффективный прием, если это, конечно, не жест отчаяния!

«Монарх» своим выстрелом подал сигнал к началу операции. Два разрыва легли с небольшим недолетом до минной банки. Загрохотали по очереди орудия остальных кораблей. Стреляли по очереди, дабы иметь возможность корректировать огонь. Когда все отстрелялись, начали второй круг. Снова залп – и снаряды упали приблизительно в то место, где русские вываливали свои смертоносные подарки. И ничего! Неужели просто пугали учебными бочками без зарядов? Вторым выстрелил «Девастейшен», но не так точно – перелет, попавший в лед и проломивший его. Третьим стрелял «Громовержец»[25]. И гром получился знатный! Вот только громыхало не оттуда, откуда должно было и как должно было! Все замерли от ужаса: носовая башня «Тандерера» превратилась в руины, а в воздухе летали обломки орудия. Взрыв мощного, нового надежного орудия в двенадцать с половиною дюймов[26]оказался для всех шоком! А если огонь перекинется в крюйт-камеру? Огонь по эскадре тут же прекратился. В шоке были все капитаны, не говоря уже об адмирале.

«Тандерер» вообще был кораблем, притягивающим неприятности. В 1876-м, во время ходовых испытаний, когда броненосец выдал уже ход в 13,4 узла, на нем взорвался один из котлов. Погибло более сорока моряков, в том числе и командир броненосца! Тогда в адмиралтействе пришлось долго разбираться в причинах столь страшной аварии. И Трайон лично участвовал в составлении инструкции по эксплуатации паровых машин.

А сейчас взрыв орудия![27] Вскоре с «Громовержца» просигналили, что опасности нет. Командир броненосца тяжело ранен.

Адмирал дал приказ отложить все действия до утра. Да, подобный провал сэру Горнби не простят! А то, что никакой атаки Кронштадта не будет, стало очевидным. Идти в бой не уверенным в надежности артиллерии – это не безрассудство, это идиотизм! Отдав все необходимые распоряжения, кэптен Трайон отправился в машинное отделение, ему хотелось узнать, как техника на его корабле, только эта часть была не совсем в порядке. Пока шел, прикидывал, с кем необходимо тайно поделиться информацией о рискованных самозваных действиях адмирала, врагов у него хватало, надо бы представить дело так, что кэптена заставили буквально под дулом револьвера. В переходе навстречу ему попался боцман Риверс, он нес конверт.

– Приказ дядюшки Джеффа, сэр! – и боцман протянул конверт.

Трайон сначала не сообразил даже, отчего боцман так фамильярничает с адмиралом, но сделать замечание не успел, старательно вскрывая конверт, и не обратил внимание на то, что боцман в нарушение устава двинулся дальше.

Эта оплошность и погубила кэптена Трайона. Зашедший за его спину боцман выхватил кинжал и нанес три удара – два из них в печень, а когда капитан стал оседать – еще один в сердце. Кинжал, украденный из багажа кого-то из посольских, боцман оставил в ране. Ничего личного, парень, ты просто слишком многое узнал, а сэр адмирал пользуется любовью моряков ее величества. Это вам не какая-то крыса из адмиралтейства, а боевой адмирал, семь осьминогов вам в прямую кишку!

Утром седьмого марта британская эскадра отправилась к родным берегам. Надо сказать, что специалисты морского флота позже сошлись во мнении, что в таком составе экспедиционная эскадра нанести существенный вред Кронштадту не смогла бы и при более благоприятных погодных условиях, а вот огрести по самые йоболзы[28]– очень даже вероятно…

Глава четвертая

Разговор на двоих с маленьким дополнением

Мне самой природой было суждено стать дипломатом: я родился первого апреля.

Отто фон Бисмарк

Берлин. 13 марта 1880 года

Канцлер Бисмарк

Опубликование Манифеста императора Михаила II не было неожиданностью. Это было в духе существующих традиций, когда новый царь-батюшка обращается к своим поданным и заявляет в некотором роде основные цели своего правления. Но когда все прочитали, что там написано и, самое главное, какими словами Михаил Николаевич определил ту обстановку, в которой находится огромная страна и что предстоит сделать, возникла долгая пауза. Даже прожженные журналисты, привыкшие к самым эпатажным высказываниям августейших особ, просто не знали, как им реагировать на этот Манифест, полностью разрушающий привычные каноны, в число коих в обязательном порядке должно было входить перечисление всех царств, княжеств и герцогств, упоминания самого себя во множественном числе и, наконец, выбранный подбор слов. Здесь все было по-иному. Короткие рубленые фразы, больше напоминающие боевой приказ или объявление войны, и о ужас, обращение к своим верноподданным с небывалым словом: граждане. А посему иноземные газеты смогли отреагировать лишь по истечению суток, а то и более. Но зато потом пришедшие в себя труженики пера дружно разразились статьями, содержание и тон которых определялся в зависимости от отношения той или иной страны к Российской империи, степени зависимости от нее, а также от уровня серьезности газет, а проще говоря, к какой разновидности прессы они относятся: к официальной или так называемой желтой.

Можно с ответственностью констатировать, что в этот день газеты читали все, начиная от лондонского бродяжки, подобравшего разорванный номер «Таймс» на скамейке в Гайд-парке, и заканчивая политиками разнообразного калибра. Невзирая на свою нелюбовь к данной разновидности литературного жанра, этим же процессом был занят и рейхсканцлер Германской империи Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк-Шенхаузен. Едва втиснув в громадное кресло свою, мягко говоря, потерявшую юношескую стройность фигуру, измученный бессонницей и бесчисленными болячками, он просматривал заголовки газет, предвидя неминуемый вызов к кайзеру Вильгельму I с необходимыми объяснениями сего феномена. Итак, сии заголовки выстраивались в некоторую систему.

Российские газеты.

«Известия»: «Военно-полевые суды угрожают лишь преступникам и террористам, а законопослушные поданные могут спокойно заниматься обычными делами и вести спокойную жизнь. Те, кто совершил сие страшное преступление, должны быть наказаны, невзирая на их происхождение и подданство. Его императорское величество подчеркивает, что репрессивные меры временные и возвращение гражданских свобод неизбежно, как и победа над международным терроризмом. У читателей возникает вопрос: подлежат ли наказанию исключительно исполнители акций вандализма, либо необходимо искать и судить тех, кто направляет и финансирует руку подлого убийцы?..»

Железный канцлер подчеркнул слова о военно-полевых судах и удовлетворенно хмыкнул: «Неужели в России наконец-то взялись за ум и поняли, что не стоит играться в открытые политические процессы с террористами, повышая их популярность в обществе, давая возможность обвиняемым публично развивать свои доктрины и выставлять себя мучениками. Законность нас убивает». Он обратил внимание на то, что название новой газеты ему неизвестно. Секретарь канцлера тут же доложил, что в Российской империи сразу после взрыва в Зимнем дворце выпуск всех газет и журналов был остановлен, так же, как и доставка иностранной прессы, на границах скопились тюки макулатуры. После выборов Михаила II кроме информационных бюллетеней в городах и весях империи появилась единственная пока что газета с таким вот странным названием. Бисмарк, усмехнувшись, заметил про себя, что ничего странного в названии нет, наоборот, оно подчеркивает исключительно информационность и аполитичность содержания сего не слишком-то яркого листка. А вот этот прием… он бы назвал его «газетной блокадой»… хм, весьма забавно!

Французские газеты.

«Фигаро»: «Виновные в гибели царской семьи найдены! Император заявляет, что террористы действовали по наущению могущественных сил. Стоит ли внутреннее спокойствие сокращения прав и свобод населения. И все-таки из какой части света действовали эти таинственные силы?»

«А лягушатники в своем амплуа, – прокомментировал мысленно рейхсканцлер. – Боятся оскорбить Россию, но при этом пытаются укусить».

Австрийские газеты.

«Винер Цейтнунг»: «Манифест Михаила II касательно внутренней политики находит полное одобрение императора Франца-Иосифа. Вена с интересом и тревогой наблюдает за ходом расследования».

«Pester Lloyd» («Пештский Ллойд»): «Вся Европа в тревожном ожидании, на кого набросится русский медведь?»

– Осмелели союзнички, – пробурчал Бисмарк, – пытаются зубы показывать. – Далее, он просто молча перечитывал газеты, экономя время, коего оставалось до вызова к кайзеру очень мало.

Газеты САСШ.

«Солнце Нью-Йорка» («Нью-Йорк Сан»)»: «Ален Пинкертон готов лично отправиться в Россию на поиски убийц царской семьи. Какой успех ожидает великого сыщика в Санкт-Петербурге?»

«Нью-Йоркские времена» («Нью-Йорк таймс»): «Котировки русских ценных бумаг нестабильны. Имеет ли к этому отношение Манифест императора?»

«The Washington Post»: «Обращение ”граждане” в Манифесте императора Михаила II дает надежду на дальнейшее сближение России и САСШ».

Британские газеты.

«Таймс»: «Ограничение гражданских прав в Российской империи вызывает озабоченность относительно судьбы британский поданных, проживающих в России».

«The Morning Post»: «Император Михаил заявляет об участии во взрыве неких ”могущественных сил”. Так ли это? Кому выгоднее оказался этот взрыв?»

«Дейли телеграф»: «Великий князь Михаил – не он ли стоит за смертью царской семьи?»

Русские говорят: «На воре шапка горит!» Кажется, это именно тот случай! Канцлер Германской империи хорошо помнил русские поговорки и их смысл, некоторые из них так и остались ему не до конца понятны, что делать, даже лучшие учителя не совершенны.

Немецкие газеты.

«Берлинер тагенблат»: «Манифест ЕИВ Михаила II. Результаты расследования чудовищного преступления в Санкт Петербурге. Никто не должен оказаться без возмездия!»

«Норд дойче Альгемайне»: «Новый император Михаил II обещает страшную месть тем, кто поднял руку на августейшую семью. Германия призывает к тщательному расследованию».

Итальянские газеты.

«Corriere della Sera» («Коррьере делла сера»): «Интервью с Гарибальди. Я всегда сражался против тирании, но подлое убийство почти всей царской фамилии, включая женщин и детей, недопустимо и осуждаемо».

Турецкие газеты.

«Левант Геральд»: «Воспринимать ли Манифест русского императора Михаила II как военную угрозу? И если да, то кому?»

Датские газеты.

«Берлинске тиденде»: «Гибель принцессы Дагмары и иных членов царской семьи требует серьезного расследования».

Бисмарк решил, что стоит внимательнее присмотреться к тому, как начнет дышать российская пресса при новом русском монархе. Наверное, есть смысл вновь поручить Юлиусу фон Эккардту подготовку подробного обзора наиболее важных публикаций, что появляются в прессе России.

В этот момент в кабинет рейхсканцлера постучал секретарь и почтительно напомнил о необходимости отправиться на аудиенцию к кайзеру. Бисмарк осторожно выбрался из кресла, опасаясь растревожить постоянно ноющие суставы и вызвать приступ подлого заболевания – подагры. Почему подлого? Так стоит выпить что-нибудь крепче пива, как суставы скручивает от боли, да еще и распухают так, что встать становится сложно. И обувь не надеть. Не идти же на прием к монаршей особе в тапочках на босу ногу? Подойдя к зеркалу, он тщательно расчесал окладистую бороду, отпущенную для того, чтобы хоть как-то скрыть нервный тик нижней части лица, и приказал заложить карету. Ехать предстояло по адресу Унтер-ден-Линден, 9, где находилась столичная резиденция короля Пруссии и императора Германии Вильгельма I.

Когда Бисмарк прибыл во дворец, его немедля проводили в кабинет кайзера. Войдя, он склонился, приветствуя своего повелителя, а затем вновь выпрямился. И был крайне удивлен и растерян. На столе стоял небольшой портрет покойного императора Александра II, а хозяин кабинета, последний король Пруссии и первый император объединенной Германии Вильгельм I откровенно плакал. И слезы стекали на какой-то листок бумаги, лежащий возле вскрытого конверта. Рейхсканцлер напряг глаза и сумел заметить на письме вензель государя Александра Николаевича.

Кайзер начал не с приветствий, а с упреков, постепенно заводясь все больше и больше.

– Какого черта, Бисмарк, вы и Мольтке ухитрились уговорить меня пойти на сближение с этими недонемцами – австрийцами и подписать с ними договор, направленный против России, нашего верного друга и старинного союзника?

– Но, ваше королевское и императорское величество… – попытался возразить совершенно сбитый с толку Бисмарк, но мгновенно был прерван повелителем:

– Не сметь меня перебивать!! Извольте выслушать своего императора!!

Сие требование кайзер подкрепил серией немецких ругательств, великолепно изученных за долгие годы военной службы.

– Не вы ли, Бисмарк, нашептывали мне, что мой августейший племянник Александр пытается меня обмануть и что ему нельзя верить. Так вот, мертвые не лгут!! Стоя на краю могилы, император Александр написал мне письмо, кое доставили только сегодня. Можете прочесть, но читайте вслух, Бисмарк, и быть может, тогда вы раскаетесь в своих действиях.

И император протянул рейхсканцлеру листок бумаги со следами августейших слез, а заодно жестом предложил ему присесть.

Бисмарк взял письмо, написанное по-немецки, кое можно было отнести к сугубо конфиденциальному посланию.

Начиналось оно по-семейному:

«Дорогой Дядюшка Вилли, у меня очень мало времени, и я хотел бы встретиться с Вами, ибо после нашего рандеву в Александрово произошло много событий, и они меня откровенно пугают. Я не могу доверить этому письму все, что мне стало известно, но знайте, что России и Германии угрожает страшное зло, по сравнению с которым нашествие орд Бонапарта не более как легкое беспокойство. А посему нам следует забыть обиды и распри и сплотиться в общей борьбе против страшного зла. Более точно я могу сообщить лишь при личной встрече. Ваш племянник и искренний друг, Александр».

Кайзер, еще раз услышав содержание письма, но уже озвученное вслух, вновь пришел в ярость и на протяжении нескольких минут только сыпал ругательствами и угрозами об отставке. Но затем возраст дал о себе знать, и, выпив воды, он ошарашил Бисмарка безапелляционным заявлением:

– Я желаю немедленно ехать в Петербург и встретиться с новым императором. Его манифест подтверждает, что тревоги моего бедного племянника имели под собой основание. Мне нужно знать, кто посмел пойти на массовое убийство родной нам по крови царской семьи, когда погибло несколько немецких принцесс. И не хочу, чтобы отголоски взрыва в Зимнем дворце докатились и до нашей доброй Пруссии.

Только на этом месте Бисмарк сумел прервать монолог кайзера и взять нити разговора в свои руки.

– Сир, я полностью понимаю и разделяю ваш благородный порыв, и скорее всего личная встреча с императором Михаилом II должна непременно состояться. Но нельзя же мчаться в Петербург, в котором не утихает пальба, где жандармерия и войска пытаются истребить террористов. Тем более что у вас есть призыв к встрече лишь от покойного императора. Вы, как военный гений, должны понимать значение разведки. Нам просто необходимо ее провести! По дипломатическим каналам мы обмениваемся официальными, ничего не значащими соболезнованиями и поздравлениями. Но есть и неофициальные, которые уже задействованы, ваше императорское величество.

– Вот как? И что это за каналы? Мы можем им доверять?

Перепад настроения у императора был столь стремителен, что мудрый опытный канцлер стал подозревать, что старый лис Вилли разыграл перед ним хорошо поставленное представление с обязательной монаршей истерикой и столь любимыми старым пруссаком театральными эффектами. Но показать хоть на секунду свои сомнения было бы верхом глупости, а дураком Отто фон Бисмарк не был. Поэтому он решил зайти издалека:

– Сир, к сожалению, Берлинский конгресс стал торжеством британской дипломатии по одной важнейшей причине: канцлер Горчаков последовательный и убежденный англофил. Он пожертвовал интересами собственного государства в пользу «общеевропейского концерта», вот только дирижерскую палочку в этом «концерте» держали лаймы. Это старая беда Российской империи, когда ее канцлеры служат кому угодно, но только не своему монарху. В то же время могу сообщить, что сейчас в российском МИДе на первые позиции выдвигается человек, чьи взгляды для нас крайне благоприятны. Последние, весьма резкие, действия Михаила Второго в сторону британской короны выглядят весьма и весьма многообещающими. Но верить безоговорочно русским нельзя! В их столице слишком сильны британские и французские партии, намного сильнее германской, а вот австрийцы воспринимаются ими более всего как враги. Наше независимое поведение на Берлинском конгрессе подчеркивало нашу самостоятельность и суверенность. И ничего более. И только Александр Второй был слишком под влиянием сладкоречивого Горчакова. Говорят, что сейчас железный канцлер Российской империи никакой роли у трона играть не будет. И нам представятся весьма интересные шансы.

– А я о чем! – весьма возбужденно воскликнул Вильгельм.

– Но, ваше императорское величество, вам нельзя спешить с поездкой в Россию. Ни в коем случае!

– Предположим… – вроде бы согласился монарх. – Так что там у вас по конфиденциальным каналам, Отто?

– Не далее чем сегодня поутру ко мне явился Штибер.

При имени этого человека император поморщился. Он понимал, что в таком деле, как власть, чистоплюйствовать опасно для здоровья. Но Вилли пользовался столь грязными методами, что стал «нерукопожатным», вспоминать его имя было верхом неприличия. Хотя эффективность работы этого субчика воистину поражала. Бисмарк же сделал вид, что ничего не заметил. Вильгельм Штибер – это была его протекция, его человек, достаточно преданный, чтобы не опасаться от него подлости.

– К нему обратился некий господин, не буду называть его имя, который привез важнейшее личное послание, при этом условием этого конфидента есть уничтожение послания после его прочтения и присутствие при его прочтении меня.

– А это еще почему? – удивился кайзер.

– Сир, к посланию прилагается несколько документов на русском языке. Поэтому…

– Хорош! Отто! Он использует тебя как дешевого переводчика! Никто еще так не поступал с канцлером великой Германии! Мне положительно нравится этот мерзавец!

Бисмарк вынужден был проглотить эту горькую пилюлю.

– Посланник утверждает, что сведения, что он привез, имеют важнейшее значение для наших государств и судеб Европы в целом.

– Это может быть и так, и этак… Но посмотреть, что там написано, мне уже интересно. Где они?

– Карета с Штибером и посланником стоит у черного входа во дворец. Я осмелился дать им пропуск. Оба загримированы. Посланник чертовски похож на Дьюлу Андраши, так что…

– Да, интересная история может выйти… Правда, никто о ней ничего не узнает. Где они?

– Думаю, что уже в приемной.

– Ну что же…

И император попросил секретаря пригласить графа Андраши с сопровождающим его лицом зайти в кабинет.

Глава пятая

Первое письмо Императора Михаила II

Письмо пишется и посылается как своего рода подарок.

Деметрий

Лондон. Букингемский дворец.

13 марта 1880 года

Королева Виктория

Женщина и в шестьдесят лет остается женщиной! Пусть располневшей, некрасивой, по мнению искушенного общества, вот только отблески от короны делают и такую даму неотразимой. В отличие от множества тех, кто, возглавив государство, не старался скрывать своих мимолетных увлечений, приближая и отдаляя фаворитов, допуская к власти охочих и жадных, считающих, что путь через постель – самый надежный, Виктория провозгласила свою эпоху эпохой показной сдержанности. Но в постели она была неистова, стараясь получать истинное удовольствие, а еще… она очень боялась, что династия с ее смертью или смертью ее ребенка прервется… И она родила супругу девять наследников, тем более что по законам Британии женщина могла претендовать на престол. Теперь ее династии ничего не угрожало! После смерти нелюбимого мужа, который оказался неплохим товарищем и весьма хорошим «производителем»…

Виктория усмехнулась, она даже себе не часто признавалась, что ее супруг – это всего лишь производитель семени, которое ляжет в основу благополучия ее королевского дома! Но когда в далеком шестьдесят первом году Альберт скончался от тифа, королева поняла, что зуд чресел своих… Но она была весьма осторожна, ведя уединенный образ жизни, позволила приблизиться к себе и телу своему только лишь верному слуге Джону Брауну. Он был молчалив, предан и умел молчать об их связи! При этом был умен, но советы давал только тогда, когда они требовались. Он появился в замке Балморан в молодом возрасте. Кто сказал, что конюший – это простой слуга? Конюший – это человек доверенный, который точно знает, когда кто-то выезжает из замка, приезжает, может и не спрашивая, выяснить, кто и куда ездил. Он происходил из мелкого дворянского шотландского рода, и отца его звали – о, чудо! – Джон Браун… В общем, с фантазией у шотландских дворян было туговато, а вот детей – много. А бедность – вообще хроническое состояние гордого скотта. Так что то, что дети Джона Брауна – молодые браунята – оказались почти все в услужении у богатых аристократов, никого не смущало. Джону повезло больше всех. После смерти Альберта он сумел утешить ее величество королеву. Но при этом Джон хорошо знал свое место и никогда не высовывался, тем более не афишировал свою связь с Викторией. Ему было достаточно того, что он имел, его жадные руки не тянулись к государственной казне, а родственники не возникали на государственных должностях, чем обычно отличались фавориты коронованных особ. Эта необычайная скромность, душевная чистота и порядочность и подкупили слабую женщину, когда она потеряла супруга и никак не могла найти опору в мужчине… А чем Джон Браун хуже того же Дизраэли? Последний предаст ее, если так сложится политическая конъюнктура, не задумываясь. Только-то и всего!

Виктория подошла к зеркалу. На нее смотрела немного полноватая женщина с круглым лицом, которое чуть портил острый, как клюв птицы, нос, да кожа, что едва начинает обвисать… Впрочем, она выглядит не на свои шестьдесят – пятьдесят и не более! Нет, сорок пять уже никто не даст, разве что из лести. Льстецов она не любила. Слушала, милостями не обходила, но наверх ходу они не имели. Королева предпочитала иметь дело с теми, кто мог сказать правду в лицо. И еще… мужчина должен быть умным! Если есть проблема, ее мало озвучить, надо показать, как ее решить! Поправив идеальную прическу, ее королевское и императорское величество соизволила занять место за рабочим столом. Она была полна сил. Вот уже сорок два года на троне! И она собиралась править еще как минимум десять, а то и пятнадцать лет. Тем более что здоровье позволяло!

Ах, зачем это опять о здоровье? Любовь к жирной пище оборачивалась порой запорами… обычным королевским недугом – отсутствие физической нагрузки и постоянные стрессы, а это все заедалось и запивалось… Нет, Виктория не так уж чтобы очень, но вчера ее разозлили сообщения о недостойном поведении сына… Неужели нельзя сделать так, чтобы похождения не всплывали наружу? Поганца, виновного в смерти отца, не исправить, ну так пусть позаботятся о том, чтобы эти его шалости не вредили короне, только бы внук не пошел по стопам отца[29]… Виктория терпеть не могла Эдуарда, принца Уэльского, наследника престола, скандальное поведение которого привело к ранней смерти супруга. Хуже всего то, что его альковные похождения становились достоянием широкой публики, а сам принц не старался вести себя более скрытно и прилично. Брал бы пример с нее! Может быть, о ее связи и что-то подозревают, но! Уличить ее практически невозможно (во всяком случае, сама Виктория в это свято верила).

И все-таки свинина слишком тяжела для ее желудка, но насколько вкусно ее готовит повар, которого она с собой таскала из того же замка Балморан повсюду, даже в королевскую резиденцию в Лондоне. Может быть, следует выпить какого-то благородного напитка, а не то пойло, что тут зовут элем? Королева предпочитала легкие французские вина, но сегодня ей захотелось что-то поинтереснее. Секретарь принес превосходный выдержанный портвейн, который в очень небольшом количестве выставлялся на продажу. Хозяин винодельни отправлял королеве ежегодно один бочонок своего превосходного напитка, ее величество иногда позволяла себе пригубить именно его. Знание того, сколько стоит бокал этого португальского вина, приятно тешило ее самолюбие, а бережливость гордо расправляла плечи: бесплатно! Какая экономия!

Выпив бокал тягучего темно-красного, почти как кровь, вина, Виктория вызвала секретаря и поинтересовалась, что у нее запланировано на сегодня. Из срочного был только лорд Дафферин с посланием русского монарха. Королева мурыжила посла уже двое суток: он прибыл с эскадрой и надеялся на скорейшую аудиенцию у королевы. Она же не спешила, дав высланному послу возможность сначала изложить все в Форин-офисе. Конечно, кроме послания королеве, которое последний (посол, а не офис) должен был передать лично в руки ее величества. О! После такого провала этот выскочка еще пытался надеяться на корону вице-короля Индии? Ха, да его теперь даже секретарем в Абиссинию никто не рискнет отправить. Отставка, и без всяких наград! Не заслужил!

Почувствовав, как в ней начинает непроизвольно накапливаться гнев, Виктория решила, что не надо откладывать самые неприятные моменты на потом, лучше дать гневу выйти без остатка, а после этого уже спокойно и взвешенно принимать важные решения. Она прекрасно изучила свой характер и знала, когда и что может себе позволить. Искусство управления людьми – это, в первую очередь, искусство управления собой!

Бывший претендент на пост вице-короля Индии вошел в кабинет королевы решительной, твердой походкой, напоминая павлина, распустившего хвост, но под суровым взглядом ее величества хвост как-то сам по себе сложился, превратился в кошачий и залез господину посланнику куда-то под брюхо, дабы не злить того, кто сильнее тебя.

– Ваше королевское и императорское величество, разрешите мне передать вам личное послание вновь избранного императора России Михаила! – Лорд Дафферин сумел собраться и выдал эту фразу на одном дыхании, твердо и уверенно, как будто он привез нечто столь значимое!

«Послание от человека, которого неизвестно, будем ли мы признавать императором этой варварской империи! Ха! Еще и петушится, будто куриный король перед тем, как попасть в бульон! Ладно, недотепа, голову тебе рубить не будем… пока что… но ведь кто-то должен быть виновным во всех наших проблемах? А ты уже сумел натворить ошибок, подходишь под мишень для критики», – подумала королева.

– Скажите, милейший, как так получилось, что вас выставили из России как нашкодивших котят? И почему вы не отстаивали посольство – территорию нашего королевства – с оружием в руках?

Тон королевы был подобен льду, а в ее груди все кипело от злости. Такого унижения империя еще не переживала! Не просто выставили посольство, а отправили его на барже, с позором; злые репортеры утверждали, что на сей барже перевозили скот, чаще всего – свиней!

Она даже не обратилась к лорду так, как следовало бы, сэр… И обладатель многочисленных фамилий поник, словно цветок настурции под палящим солнцем. Жалкое зрелище!

– Ваше королевское и императорское величество! Обстановка в столице русской империи после взрыва в Зимнем дворце весьма опасная, мы даже рекомендовали гражданам Британии по возможности уехать из Санкт-Петербурга. Ходили упорные слухи, что за этими взрывами стоит наше королевство…

– Вам предъявили какие-то обвинения? Они имели доказательства, или это были всего лишь слухи? – по-прежнему ледяным голосом поинтересовалась Виктория.

– Ваше королевское и императорское величество, это были только слухи, но посольство с первого же дня после взрыва находилось под строгим наблюдением секретной полиции русских. Мы вынуждены были свести к минимуму выходы в город, встречи и поездки. При этом продолжали действовать в интересах короны в столь сложных условиях.

– И каков результат ваших действий? Сколько голосов получил наш претендент на корону на их соборе? Сколько? Молчите?.. Вам стыдно произнести эту цифру? Зачем нашим лордам адмиралам было посылать туда новейшие броненосцы, только для того, чтобы выяснить, что с нашими орудиями не все в порядке и наши корабли опасны исключительно для нашего же флота? Что вы скажете в ваше оправдание?

– Только одно, ваше королевское и императорское величество! Русская тайная полиция смогла нас ошеломить: все газеты были закрыты, не только явно оппозиционные, вообще все! Мы имели влияние на многие средства печати и рассчитывали оказать через них влияние, но ничего из этого не вышло! Все типографии были закрыты, мы не были к такому готовы, и у нас не было своего печатного станка в распоряжении… И еще… В Санкт-Петербург не поступали газеты. Вообще! Ни одной строчки из-за границы! До окончания Земского собора! Это оказалось неожиданно эффективно…

«Хм… Он не так глуп, как его мне представляют, кое-что заметил вполне точно, это ведь надо брать на вооружение, как метод! Ну что же, накажем его обязательно, но не так, чтобы голова с плеч, а… придумаю позже».

– Давайте послание, где оно?

Лорд Дафферин подошел к ее величеству и положил на журнальный столик у рабочего стола королевы несколько помятый конверт. Увидев, как Виктория поморщилась, бывший посол в России вздохнул, но комментировать не решился, зачем напоминать о неприятных моментах возвращения.

– На каком языке написано послание? – она осмотрела конверт с обеих сторон. Кроме личной печати императора на нем не было никаких надписей.

– Не могу знать, ваше королевское и императорское величество.

– Хорошо, подождите в приемной. Если оно написано на этом варварском наречии, переведете мне.

Когда дипломат в отставке (это уже был вопрос решенный) покинул кабинет, Виктория с сожалением взялась за нож для бумаг, но вспомнила, что можно подсластить чтение письма еще небольшой порцией портвейна, и не отказала себе в этом, а то, что порция была чуть меньше первой, так это чистая случайность, не более того!

Вскрыв письмо, она сначала заметила, что написано оно на английском, даже не на французском, который был основным языком переписки коронованных особ. Но прочитав первые строки послания, королева крепче вжалась в спинку кресла и инстинктивно до боли сжала подлокотники. Письмо начиналось совершенно оскорбительно:

«Уважаемая мисс Александрина Браун!»[30]

Да как он посмел! Кровь прилила к ее лицу. Обычно в такой момент королева Виктория выдавала на-гора истерику, благодаря чему ее нервное состояние возвращалось к нормальному. Но сейчас у нее аж дух перехватило! Так ее в лицо никто еще не оскорблял. Тем не менее она решилась дочитать письмо до конца, а уже потом вызвать секретаря, созвать заседание Государственного совета и выслушать этих долбодятлов (приблизительный аналог того непереводимого слова, коим королева наградила своих министров), которых пора отправлять в отставку всем кабинетом! Как они могли это допустить?

Сжав себя в кулак, Виктория продолжила читать это послание:

«Уважаемая мисс Александрина Браун! В отношении между государями всегда существовала грань, которую Богом и людьми считалось недопустимым переходить. Именно вы, по глупости и тупому самомнению, решили, что можете определять, кому из коронованных особ жить, а кому умирать. Ну что же – сами напросились! В моих руках находятся неопровержимые доказательства того, что именно по твоему приказу был совершен чудовищный акт террора – взрыв в Зимнем дворце, что именно по твоему наущению царственного брата моего Александра преследовали революционеры-террористы, взращенные и профинансированные именно тобой и твоими верными слугами. Не могла простить, что тебе, английской жабе, мой брат предпочел иную? Ну что же, на начинающего Бог! Я приговариваю всю твою семью к смерти. Поверь, я постараюсь, чтобы ни одного потомка твоего не осталось на белом свете! Ни детей, ни внуков, ни бастардов твоих потомков. Крови твоей быть на земле не должно! И я не успокоюсь, пока последний из твоих потомков не уйдет в мир иной. А потом, за всеми ними – последуешь и ты, старая ворчливая подстилка вонючего шотландского конюха. Наслаждайся гибелью своей семейки! Концом собственной династии! Да, эта моя месть поссорит меня практически со всеми монархами Европы – мне все равно! Я не успокоюсь, пока ты и твои отродья живы! Начнется всеевропейская война? Моя империя рухнет? Я позабочусь прихватить в небытие и твою империю! Весь мир! На кой нам нужен мир, если в нем не будет России? На кой дьявол мне любовь и уважение иных монархов, если род Романовых под угрозой? Почувствуй на своей шкуре, что такое быть постоянно под прицелом. Пусть тебе принесут кровь разорванных в клочья твоих детей и внуков! Впрочем, ты можешь принести мне, законному монарху великой империи, свои извинения. И я пощажу… кого-то или всех вас. Мои условия простые: Дизраэли и Гладстон, стоявшие за этим делом и давшие приказ по твоему приказу, должны быть мертвы. Мне все равно – осудят их либо они подавятся за обедом вишневой косточкой. Выплата восемнадцати миллионов фунтов стерлингов – одновременно, тайно. И только тогда войны между нашими домами не будет! Искренне твой Михаил!»

Прочитав это письмо, королева почувствовала себя как никогда плохо, голова заболела, ее словно сдавливал раскаленный обруч, особенно сильна боль была в районе темени. Виктория еле-еле, усилием воли прочитала оскорбительное послание еще раз, чтобы запомнить все особо яркие обороты в ее адрес. Показывать такое кому-то? Упаси Бог! Этот Михаил за все ответит! За все! Но месть – это такое блюдо, которое следует подавать холодным. И как он посмел?! Виктория поднялась и отправила письмо в камин. Это никто увидеть не должен! Она вернулась к столу и потянулась к колокольчику, чтобы вызвать секретаря, но в этот момент мир пред ее глазами потемнел, голова закружилась, и Ее Королевское величество рухнуло на пол, чудом не разбив голову об острый угол письменного стола.

Глава шестая

Второе письмо Императора Михаила II

Иное письмо с наслажденьем прочтешь.

Н. В. Гоголь

Берлин. Унтер-ден-Линден, 9.

13 марта 1880 года

Канцлер Бисмарк

Рисковал ли я этим мартовским днем? Немного! Я был уверен в своих позициях, показной гнев моего кайзера не смутил – я уже научился отличать приступы гнева его величества от показной выволочки, за которой скрывается метод правления: вывести собеседника из себя, после чего проще вытянуть из него правду, особенно нелицеприятную. Когда ты не хочешь сообщить что-то особенно неприятное, такая вспышка монаршего гнева заставляет тебя думать, что твоя черная весть по сравнению с этим – ерунда, хуже уже не будет, а вот тогда уже и начинаются настоящие неприятности! Особенно если ты пытаешься скрыть свой собственный промах! Так что быть с государем честным – единственный шанс удержаться на плаву. В кабинет вошли оба – посланник русского царя, так похожий на графа Андраши, и загримированный отставной руководитель тайной полиции, напоминающий отставного кавалериста. Во всяком случае, любой знаток узнал бы в нем «Черного гусара», так точно подобран костюм, и физиономически не придраться. Вилли талантлив. Впрочем, присутствующие тут прекрасно знали, что господин Штибер от дел не отошел: будучи официально в отставке, он занимался созданием и укреплением прусской контрразведки, в чем уже преуспел, раскинув свою сеть по территории всей Германской империи. Император тоже был доволен увиденным маскарадом.

– Ну что вы мне привезли, граф? – обратился он к русскому посланнику, сделав вид, что принимает его за Дьюлу Андраши, прибывшего в его страну инкогнито.

– Личное послание от моего монарха.

– Давайте!

– Ваше королевское и императорское величество, у послания два условия: вы должны его сжечь на моих глазах после прочтения, и второе – среди документов, которые приложены к письму, есть на русском языке, к которым приложен перевод на немецкий. Ваш канцлер может удостовериться, что перевод точен, князь Бисмарк прекрасно владеет русским языком.

Кайзер посмотрел на канцлера, который был сосредоточен, он понимал, что такие меры предосторожности говорят о важности и секретности послания. Он кивнул головой, и посланник положил на стол довольно увесистый конверт. На конверте не было надписей, он был скреплен лишь личной печатью императора Михаила.

– Господа, прошу, присядьте вот на те стулья у двери, мы с канцлером империи пока займемся чтением.

Когда Вильгельм открыл конверт, то увидел, что письмо написано на немецком. Весьма хорошем немецком.

«Дорогой дядя Вилли! Это письмо я пишу на правах Вашего родственника. С нашей последней встречи прошло много времени, но я всегда помнил, что во главе Германии стоит муж честный и справедливый. И сейчас я решил написать Вам, говоря именно о справедливости. Так получилось, что я взошел на трон после трагической гибели моего царственного брата Александра и значительной части семьи Романовых. Признателен за высказанные соболезнования. Но хочу заметить, что любое преступление имеет имя и фамилию. Расследование установило исполнителей этого варварского преступления. Имена их известны. Скорый и справедливый военный трибунал вынесет им достойный приговор. Но были те, кто отдал приказ и по чьему наущению было совершено сие злодейство. В документах Вы найдете протоколы допроса британского тайного агента Фиппса, третьего секретаря посольства Британии в России.

Я вынужден был пойти на весьма рискованный шаг, чтобы узнать правду. Она ужасна! Непосредственное добро на все попытки устранения брата Александра и на акцию в Зимнем дворце давали премьеры Британии Дизраэли и Гладстон. Они получили недвусмысленный приказ от королевы Виктории. Вы понимаете, насколько далеко зашла эта женщина в своей ненависти к отказавшемуся от нее принцу Александру? Но ее последняя выходка не может остаться без последствий. Непосредственные участники будут наказаны. Но что делать с подлой мисс Браун?[31]Мне нужен Ваш родственный совет. Но прежде чем Вы выскажете свое суждение, весьма важное для меня, хочу заметить, что у этого дела есть еще один неприятный душок. Британские агенты сделали все, чтобы след в этом преступлении указывал на Германию, речь идет о некоем фонде, наполненном британскими деньгами, из которого обещались премии за убийство Романовых.

Не первый раз подлая британка прибегает к подобному приему. Показания некого британского агента Эркарда говорят о том, что после отравления цесаревича Николая был тоже оставлен германский след. Это делалось не только с целью запутать следствие, но и поссорить наши две монархии. Согласитесь, роль британки в том, что между нашими родственными домами возникло отчуждение – весьма и весьма велика.

Мне хочется разрушить эту стену и сделать наши державы вновь дружественными, более того, я уверен, что Германия нужна России, а Россия может стать надежной опорой рейху. Чтобы Вы убедились в том, что я не держу камня за пазухой, я решил поделиться с Вами еще одной тайной, попавшей в мои руки. По показаниям Фиппса, он должен был после сделанной работы в России отправиться в Германию. Королева была недовольна тем, что сотрудник ее посольства Ричард Рендвик провалил оба покушения на Вас, дорогой дядюшка! В Берлине он должен был встретиться с сотрудником тайной полиции Петером Будбергом, потомком старинного вестфальского рода, который непосредственно курировал покушение Карла Нобилинга. Он связан с группой заговорщиков, среди которых несколько офицеров Генштаба и сановников Вашей империи. Список прилагается. Цель заговорщиков – устранение Вас и восшествие на престол наследного принца. Фридриха играют “втемную”. Для них важна антирусская и пробританская позиция принца. Цель – установление новой коалиции против России, где немцы и австрийцы будут играть роль пушечного мяса в войне против России. Думаю, Ваши следователи смогут установить истину.

Надеюсь, нам удастся встретиться в ближайшее время и уладить все наши разногласия. Я предлагаю Вам дружить не против кого-то, а дружить во имя Германии и России.

Ваш племянник Михаил».

После прочтения письма и выдержек из протоколов, как и других документов, переведенных на немецкий, император посмотрел на Белова.

– Я могу ознакомить вашего спутника с некоторыми фактами из письма перед прочтением? Это не противоречит данным вам инструкциям.

– Конечно же, это ваше право, ваше королевское и императорское величество.

Штибер читал протокол допроса Фиппса и бледнел, ведь Петер Будберг – это приставленный Бисмарком к его особе личный слуга и помощник, человек, который должен был, по замыслу канцлера, набравшись опыта, встать во главе немецкой контрразведки! Представить себе такое, что во главе немецкой спецслужбы окажется британский агент![32] Это было немыслимо, но если это так – необходимо действовать немедленно!

Вилли не дурак, он быстро все понял.

– Разрешите действовать, ваше королевское и императорское величество?

– А для чего я это вам показываю? – фыркнул в ответ император.

После того, как Вильгельм покинул кабинет императора, Бисмарк на глазах русского посланника, которого император окрестил графом, отправил письмо русского царя со всеми этими бумагами в камин.

– Михаил что-то просил передать на словах?

– Мой государь просил вас о том, чтобы первое рандеву было с глазу на глаз и тайным. Я буду ждать вашего ответа и в случае согласия предложений о встрече. Его императорское величество надеется, что в ближайшее время вы сможете разрешить все вопросы, а он с удовольствием выслушает ваши советы.

– Вы поживете день-два у моего дорогого канцлера, а пока прошу вас подождать в приемной, граф.

Когда дверь за «графом Андраши» закрылась, Вильгельм поднял на канцлера глаза:

– Скажи, Отто, Михаил хорошо знает немецкий язык?

– Насколько я знаю, да, его супруга в девичестве…

– Я знаю, и что?

– По нашим данным, дома они часто говорят на немецком, особенно когда общаются между собой или с детьми.

– Хорошо. Что нам с этим делать?

– Думаю, нам надо встретиться с Михаилом, но тайным образом.

– Я староват для того, чтобы пробираться по темным улицам Мадрида в черном плаще и широкой шляпе, надвинутой на глаза, а бакенбарды сбривать я никому не позволю!

Это хороший признак, когда император чуток подшучивает. Это означает, что он доволен, а потому можно смело говорить и предлагать свои идеи, сейчас они лягут на благодатную почву.

– Мой император, я уверен, что на такую встречу нам надо идти, понимая, что может захотеть и предложить нам Михаил и что мы можем предложить ему, или на какие компромиссы соглашаться. Меня немного смущает формат переговоров «один на один», скорее всего, Михаил планирует наметить какие-то перспективы сотрудничества.

– С чисто военной точки зрения, если бы я знал, что русские полки не ударят нам в спину, то можно было бы окончательно решить вопрос с Францией. И не довольствоваться малым, а забрать все! Промышленность Германии плюс Франции – это залог создания такого флота, с которым бриттам не справиться. При поддержке России и Австро-Венгрии мы сможем стереть эту империю с лица земли!

– Скажу, что война с Россией в союзе с Австрией и Британией, при поддержке той же Франции тоже не самый плохой вариант. Наша промышленность вскоре перегонит британскую, а Россия богата полезными ископаемыми и людьми. Одно плохо – с русскими очень трудно воевать.

Глава седьмая

Третье письмо Императора Михаила II

Невозможно солгать в письме. Можно притвориться при личном общении – обняв, спрятав лицо, чуть изменив голос. Но как скрыть правду в строчках? В письме полностью обнажается человеческая душа.

Елена Толстая

Фьезоле. Тоскана. 18 марта 1880 года

Петер Ян Бекс

Это письмо было пропитано ложью. Петер чувствовал это. Его могучий интеллект вопил: «Это ловушка!» Но что делать в этом случае? Отвергнуть предложение нового императора России? Причем это предложение адресовано папе, но через него, да и касалось оно ордена Иисуса более чем. Было время, когда Россия дала ордену пристанище и позволила сохраниться, в первую очередь, сохранив систему обучения в своих землях, населенных католиками. Ошибкой было насаждать в тех землях православие, чем церковь схизматиков краше нашей? Вместо лояльного населения они получили массу, готовую восстать, вот они и восстали! А то, что ксендзы и молодые адепты нашего ордена поучаствовали в этом богоугодном деле, так что из этого? Молодежи не прикажешь… Да и не мог орден Иисуса оставаться в стороне, когда католическую церковь уничтожают! Не для того он был создан.

И что предлагает Михаил? Он предлагает примириться. Более того, объединить свои усилия с орденом в деле борьбы с мировым социализмом. Напоминает, что наш орден и был восстановлен папой из-за того, что угроза социализма стала весьма актуальной. И именно Святая Церковь первая почувствовала всю опасность этого движения. Это действительно так! Мы не терпим, когда наши идеи, идеи Христа искажаются и используются в политических целях. Всеобщее благо. Равенство. Братство. Мы все это уже проходили. Сначала красивые лозунги, а потом реки крови во имя высоких целей! До сих пор республиканская Франция не может простить иезуитам их работы против них. А что нам оставалось делать? Мы исполняли и продолжаем исполнять свой долг перед Господом так, как разумеем его.

Помолившись и воззвав к Господу нашему, Иисусу Христу, Петер вернулся в свое любимое кресло, принявшее его иссушенную постами и постоянной работой тело. Он был истинно аскетичен, только человек, который был, а не казался истинным верующим, мог встать во главе столь важной организации.

Михаил действовал почти так же, как действовал бы и он сам: сначала комплимент, потом приманка… Но где же та ловушка, в которую должны попасть он, генерал ордена Иисуса, и Святая Церковь? И почему царь обратился к нему с письмом, а не к самому папе напрямую? Да и способ передачи послания – курьером, тайно, говорит о многом.

Нам предлагают остановить ущемления католической церкви, правда ни слова о возвращении захваченных православными храмов, но все-таки… Открыть учебные заведения, в том числе иезуитский коллегиум. С одним условием – никакой миссионерской деятельности! Просвещение – да, культура, вера – сколько хотите, но переход православных в католицизм одобряться властями не будет. Генерал Бек усмехнулся – хотят предложить кастрированный вариант католицизма? А если папа решит, что все же это шанс? Вернуться в Россию, там ведь интересный постскриптум, что новые протестантские конфессии в Россию допускаться не будут, а некоторые уже закрываются, ну да, это про англиканскую церковь, которую прикрыли, как только выставили английское посольство, как было сказано: «за вмешательства в дела мирские, церкви не достойные». Да, мягко стелет царь, мягко, как бы не было спать в его постели жестковато… Интересно, что он такое написал королеве Виктории, что у той сразу после прочтения послания удар случился? Вот, врачи не дают никакой надежды. Правда, доносят, что королева выжила, но ничего не помнит, даже своего имени, может только глазами хлопать и ходить под себя. Речь и движения у нее отнялись… Помолиться надо, чтобы Господь прибрал к себе сию неприкаянную душу, да простил ее за грехи многочисленные.

И Петер вновь встал на колени, молитва его была искренней и горячей. Как и должно быть у истинно верующего.

Хорошо, а как же оценить тогда пассаж о совместной борьбе с социалистической заразой, если министр просвещения России написал письмо самому Карлу Марксу, предложив ему преподавать марксизм – учение о социализме в стенах университета? Обещал большую зарплату и отличные условия для его семьи в той же Казани. И гарантировал защиту от любых преследований и иммунитет от собственной полиции! Именем монарха гарантировал! Вот что интересно… Правда, Маркс струсил, письмо от русских опубликовал в газете… Его надоумил так сделать Энгельс. Говорят, что сам Карл почти согласился, но Фридрих его удержал. Что интересно, так то, что Карл Маркс совершенно недавно обналичил чек на предъявителя в Сити Бэнк, а также записался на прием к весьма известному доктору, известному своими серьезными гонорарами. С чего бы друг Энгельс так расщедрился? Или же Михаил решил купить специалистов в деле социализма, чтобы лучше изучить их теорию и как воплощать ее в жизнь. И что тогда – что он предпримет? Начнет что-то использовать или найдет какое-то противоядие? Какую идею несут в себе вот эти послания и приглашения? Что хочет русский царь? Его Манифест, с которого он официально начал свое правление, поставил лично меня, старого и прожженного киника в весьма сложное положение. Я ему не верю. Но почему-то хочется, чтобы высказанные в этом письме мысли были правдой. На что можно пойти ради укрепления позиций святой католической церкви?

Питер вызвал брата Анджея. Сикорски прибыл буквально через несколько минут, как будто ждал вызова.

– Скажи, брат мой, как твоя русская подопечная?

– Она прибыла в Париж, устроила скандал и потребовала предоставить ей помещение, соответствующее ее статусу. Первое, что она сделала, это написала письмо царю с аналогичным требованием выделить ей содержание, достаточное для ее приличной жизни. По характеру – истеричка, склонна к быстрым переменам настроения, жадная, со стервозным нравом.

– Брат мой, вы должны понимать, что такой несчастный случай с ее невенчанным супругом весьма негативно отразился на характере этой особы. Для нас важно одно – насколько она управляема, насколько хорошо сможет сыграть свою роль.

– Играть роль она умеет, большая часть ее истерик хорошо инсценированы, они имеют конкретную цель и выверенную продолжительность… а вот по поводу управляемости, тут надо работать и работать.

– Документ?

– Мы далеко продвинулись. У этой особы сохранились письма покойного царя, это сильно помогло, но еще предстоит серьезная работа с тем, чтобы сей документ стал совершенно неотличим от подлинного.

– Когда это будет готово?

– Не менее полугода, брат Петер.

– Это время у нас имеется, думаю, нам надо продолжить работать над управляемостью этой особы. Это очень важно. И еще… Никаких связей с нашим орденом быть не должно! Я считаю это важнейшим аспектом в вашей работе. Подведите к ней нашего человека, предложите лекарства от нервного истощения, мне ли учить тебя и объяснять необходимые шаги. Если кто-то вам мешает – уберите препятствия.

– Я еду в Париж завтра, брат Петер.

– Благослови тебя Господь, брат Анджей.

Ну что же… теперь надо подготовиться к аудиенции у папы, тем более что есть, что доложить понтифику. Когда идешь к его святейшеству, хорошо иметь в запасе не один вариант действий, а несколько.

И Петер Ян Бекс, генерал ордена Иисуса, задремал прямо в кресле. Годы давали знать о себе.

Глава восьмая

Лондонские страсти

Ничто не дает столько преимуществ перед другими, как способность оставаться спокойным и хладнокровным в любой ситуации.

Томас Джефферсон

Лондон, Пэлл Мэлл, 94, Карлтон-клуб.

13 марта 1880 года

Роберт Нэвилл

Устроиться работать в клуб тори, Карлтон-клуб, было непросто. Мне несказанно повезло. Я три года проработал в Джуниор Карлтон-клубе, который располагался почти напротив главного логова консерваторов, на Пэлл Мэлл, 30. Но это было место сбора молодых аристократов, моя же цель была попасть в главную резиденцию тори, ибо только тут можно было надеяться, что тебя заметят и ты станешь помощником какого-то влиятельного лица, а ведь именно они, консервативные политики, в наше время наиболее влиятельны. Мои друзья считают меня блаженным: кому нужен потомок нищих дворян из Уэльса? Но ведь меня заметил сам Генри Марчер, который и отвечает за всех слуг в клубе, он меня и пригласил работать в это самое престижное заведение Лондона. Нет, есть клубы более закрытые, более аристократичные, и чаевые там дают побольше, но по политическому влиянию… тут конкурентов нет.

Вот, мистер Генри приказал обслужить джентльменов в гостевой комнате № 3. Это специальные комнаты для приема не членов клуба и ведения деловых переговоров, подслушать что-то в этих комнатах невозможно. Я быстро покатил тележку с блюдами, накрытыми крышками, в комнату, расставил все на столе, убрал лишний прибор, стараясь не рассматривать присутствующих там, впрочем, двух из них я хорошо знал: высокий, худой, с аккуратно подстриженной бородой сэр – Генри Фредерик Понсонби, личный финансовый секретарь ее величества, он всегда одет безукоризненно, многие считают его эталоном стиля; второй, постоянный посетитель Карлтон-клуба – худощавый мужчина с окладистой бородой и длинными, аккуратно приглаженными волосами, Генри Сесил Рейкс, председатель комитета путей и средств, вице-спикер Палаты общин. Этот джентльмен одевался несколько небрежно, но был уже хорошо известен, не как лидер лондонского бомонда, а как один из лидеров тори. Третий человек был гостем клуба, хотя он был одет в цивильное платье, но в нем чувствовалась военная выправка. Худощавый, с роскошными бакенбардами, – я узнал в нем адмирала Горнби, его фотография появлялась в газетах, многие считали его вторым Нельсоном. Впрочем, в нашем клубе о нем говорили как о слишком осторожном флотоводце, но хорошем дипломате. Да, слуги многое слышат, но сюда берут только людей с очень короткой памятью, например, умеющих сразу же напрочь забыть, кого видел в гостевой комнате. Сделав свое дело, я занялся прочими обязанностями, которых было достаточно, вот только не мог не заметить, что эти три господина слишком быстро оставили помещение и куда-то быстро удалились.

Так начиналось «роковое тринадцатое марта 1880 года».

Генри Понсонби

Эта встреча вызывала у меня чувство неопределенного беспокойства. Когда личный врач моего любимого покойного принца Альберта и ее величества Уильям Дженнер попросил меня выслушать одного известного адмирала, который недавно вернулся из позорно проваленной экспедиции, я был уверен, что он будет просить защиты от расследования. Единственно, меня заинтриговала просьба сэра Дженнера, новоявленного шотландского баронета, пригласить на встречу надежного человека из политиков-парламентариев. Что это могло означать? Неужели старина Горнби может потребовать парламентского расследования своего конфликта с первым лордом Адмиралтейства? Нет, это вряд ли. Поэтому в три часа пополудни я был в Карлтон-клубе, где меня уже поджидал человек, которому я всецело доверял. Генри Рейкс был не только настоящим консерватором, крепким политиком, которого ценила и сама королева, все шло к тому, что после выборов, до которых осталось три недели, ее величество предложит Рейксу членство в Государственном совете, так что мы с ним в одном статусе. Работа личного финансового секретаря королевы Виктории – серьезная должность. Так что адмиралу придется выдержать беседу с двумя весьма влиятельными в империи людьми. Ровно через три минуты появился и адмирал, он был весьма взвинчен, а что вы хотите от человека, чье имя сейчас полоскают все газеты – и консервативные, и оппозиционные? После того, как мы обменялись приветствиями, зашел слуга, который расставил заранее заказанные блюда – наличие еды, выпивки и сигар позволяет снизить накал страстей в любом разговоре. Но тут адмирал сумел удивить нас обоих:

– Господа, дело, о котором пойдет речь, спешно и секретно. Я просил своего старого друга отправиться к ее величеству, потому что серьезно опасаюсь за ее здоровье.

– У вас есть для этого основания? – я был чрезвычайно холоден и спокоен. Не верю, что пребывающему вдалеке от Лондона моряку удалось узнать что-то, угрожающее Виктории.

– Дело в том, что мне удалось узнать содержание одного документа, который не должен был попасть в руки ее величества.

– О чем это вы?

– О личном послании нового русского императора.

– Извините, вы понимаете, о чем говорите, сэр Джеффри? Это государственная измена и вы хотите нас в это втянуть? – Назвать тон Рейкса ледяным было недостаточно – в нем чувствовался холод Вселенной.

– Джентльмены, прошу всех успокоиться. Четверть часа в нашем деле ничего не изменят.

Насколько я знаю, аудиенция лорда Дафферина уже должна была начаться. Точно, ему было назначено на половину третьего. Так что четверть часа ничего не изменят.

– Проклятье! Я опоздал! И все из-за ищеек Смита! Сто чертей ему… простите, господа, одну минуту, прошу вас!

Адмирал подошел к столику с напитками, налил себе рому, двойную порцию, выпил, после чего начал успокаиваться, а лихорадочный румянец на его щеках стал заменяться мертвенной бледностью.

– Увы! Все было напрасно! Но тогда вам, господа, все равно надо знать все, чтобы посоветовать ее величеству правильный образ действия. Итак, когда на «Монарх» подняли сотрудников нашего посольства в Санкт-Петербурге, на ногах еле-еле держался только сам посол. Остальные были мертвецки пьяны. Лорд Дафферин потребовал грогу, чтобы согреться, это было справедливое требование – пребывать на открытой всем ветрам барже, да еще и в такой холод! Чтобы он не заболел, мы предоставили ему требуемое, но после сего господин посол сам лыка не вязал[33], а когда мы с капитаном Трайоном со всем почтением тащили господина посла в капитанскую каюту, из его кармана выпал запечатанный конверт без надписей.

Я оценил тонкий юмор адмирала, выраженный в словосочетании тащить со всем почтением, как мне показалось, никакого почтения и сочувствия к этому неудачнику лорд Горнби не испытывал. Да и мне этот наглый выскочка не нравился абсолютно. Мои канадские друзья с тех времен, когда я командовал там гвардейскими гренадерами, весьма негативно высказывались о сем деятеле. А их мнению я доверял.

– Я хотел положить этот конверт обратно, но тут кэптен «Монарха» поступил столь неожиданно, что я растерялся, джентльмены, прошу меня простить, но это было именно так. Я не мог предположить, что этот серьезный моряк так ловко вскроет письмо, пообещав его вернуть в первозданное состояние, и потом сделал это!

– Наловчился, когда был секретарем первого лорда Адмиралтейства, вашего недруга, Смита, – внезапно уточнил успокоившийся Рейкс. Судя по всему, он все же решил, что наш разговор для него лично ничем пока что не грозит.

– А потом он начал читать послание русского монарха. Джентльмены, у меня все волосы на голове встали дыбом, даже отсутствующие!

Адмирал вновь взял паузу, налив себе того же рому, только совсем немного… После того, как янтарный напиток исчез на наших глазах, продолжил:

– Более оскорбительного и наглого письма я еще не знал. Достаточно того, что оно начиналось «Уважаемая мисс Браун», продолжать?

Вот тут мы с Генри переглянулись! Назревал мировой скандал! А какой будет ответная реакция ее величества! Представить невозможно!

– Продолжайте! – спикер первый овладел собою.

– Джентльмены, вы единственные, кого я посвятил в содержание этого письма.

– С капитаном Трайоном произошел трагический случай, мы в курсе, адмирал. Подозреваем, он был не случаен? – я проговорил это, глядя прямо в глаза Горнби.

Тот согласно кивнул, после чего произнес:

– Царь обвинил ее величество в том, что взрыв в Зимнем дворце произошел по ее приказу, и у него есть все доказательства этого, так как в руках их тайной полиции находится третий секретарь нашего посольства! Уже это одно – повод к войне! После чего русский монарх объявил личную вендетту королеве, угрожая, что уничтожит всю ее семью, всех, понимаете, всех, невзирая на то, что придется поссориться со всеми монархами Европы, поклялся, что доберется до ее величества тогда, когда последний потомок ее крови исчезнет с лица земли!

– Неслыханно! – еле выдавил из себя Генри.

Я же молчал, зная, сколь дорожит Виктория своей семьей, как бережет все ее тайны, как боится, что на ней прервется династия! И этот русский варвар бьет ее по самому больному месту!

– Правда, Михаил написал, что примет извинения Виктории в обмен на головы Гладстона и Дизраэли, которые отдали приказ и подтвердили его, да еще на сумму, весьма нескромную, которую должны тайно выплатить ему.

– Не озвучите цену вопроса? – поинтересовался я, как финансовый секретарь королевы. Конечно, никто ничего ему платить не собирается, но интересно, во сколько он оценил головы своих родственников.

– Восемнадцать миллионов фунтов стерлингов золотом.

Это получается по миллиону за голову? Наверное, ему лень было считать. Почему не сто восемьдесят? Опять же, итог будет однозначен, но ее величество весьма щепетильна и прижимиста в государственных тратах. Вроде бы деньги не такие уж и страшные… Но ведь факт выплаты будет подтверждать и факт совершения преступления! А узнать об этом… Ушлых журналистов хватает, а если им еще и подкинуть информацию? Подлая ловушка!

– Это примерно тридцать броненосцев типа «Девастейшен»? – внезапно уточнил Рейкс.

– Чуть более тридцати, тридцать два – тридцать три, при нынешних ценах на металл, – уточнил адмирал Горнби.

– Сэр Джеффри, я признателен за предоставленную информацию. Мне необходимо спешить к ее величеству. Сегодня вы получите известие, где мы сможем продолжить обсуждение этого…

Тут раздался звоночек, и через секунду появился слуга, он передал записку. Я раскрыл ее. Почерком доктора Дженнера было написано: «Срочно во дворец. С ее величеством случился удар. Состояние крайне тяжелое».

Букингемский дворец. 13–14 марта 1880 года

Принц Альберт Эдуард

Сегодня был самый трагический день в истории Великобритании. Днем я узнал о том, что с mother[34] случилось… Это было нелепо и непонятно. Я был уверен, что сегодня будет великолепный день, ничто не предвещало беды. У меня после обеда намечались скачки… на одной весьма недурственной актрисе… Если бы вы знали, с каким шармом она шептала мне: «Возьми меня, Берти!», увы и ах… Меня нашли, вызвали, и стало как-то не до актрисы. Во дворце я бросился к доктору Уильяму Дженнеру – личному доктору и моего покойного отца, и матери, рядом с ним была Беатрис, наша младшенькая сестра, которая исполняла роль личного секретаря королевы, она была вся в слезах. Уильям сказал, что положение крайне тяжелое, ее величество находится без сознания. Сейчас собирался консилиум из лучших врачей Лондона. Я расположился в приемной вместе с Бетти, которая и рассказала в подробностях. С утра у Виктории было неважное настроение: она разлюбила этот дворец после смерти супруга и старалась в нем бывать как можно реже, но дела заставили ее покинуть Виндзорский замок и прибыть в Лондон. С утра my mom была расстроена слухами о моей новой любовнице.

– Бетти! Я же не виноват в том, что Александра меня уже не удовлетворяет? Мы уладили между собой этот вопрос, Аликс не возражает, так зачем mom в это вмешивается? Наследники у меня есть, чего еще, бастардов нет, опять же, я в этом деле достаточно аккуратен, Бетти?

Беатрис покраснела. Ей давно пора замуж, перестала бы дичиться откровенных разговоров. Ладно, не сейчас. Виктория эксплуатировала младшенькую в качестве секретаря и обойтись без ее помощи не могла. С утра королева плотно позавтракала, обычно ее завтрак был не столь обилен, но сегодня ее преследовала какая-то меланхолия, может быть, из-за того, что Браун не смог ее сопровождать в этой поездке. Да-да, конюший Джек Браун, который украшал не только конные прогулки ее величества, но и согревал ей постель. И что? Я должен по этому поводу скандалить? Отца нет, mother, как женщина, требует своего, дело-то житейское… Первым она пригласила первого лорда адмирала Смита, потом сделала небольшой перерыв, попросила принести портвейн, а уже после этого приняла посла Дафферина. Тот сказал потом, что был принят весьма холодно, но его просили остаться в приемной, если понадобился бы перевод. Хотя письмо должно быть написано на английском или французском, языке общения королей. Но ее величество всегда отличалась предусмотрительностью, особенно в мелочах. Это да, тут не возразишь. Через несколько минут дежурный секретарь услышал какой-то шум в кабинете королевы. Он обратил внимание на него Беатрисы, которая все еще находилась в приемной, та несколько минут не решалась войти, дабы не вызвать гнева mama, но когда вошла, то увидела ее, лежащую без сознания на ковре. Врач был во дворце, он прибыл буквально несколько минут назад и просил срочной аудиенции, так что дальше уже все было в его руках. Я поинтересовался, что это было за послание, раз my mom так разволновалась. Но тут начались странности. Бетти утверждала, что на столе был пустой конверт без подписи, но с личной печатью Михаила, а вот самого письма не было.

– Мне кажется, что ее величество сожгла послание.

– Почему?

– Она лежала так, как будто шла от камина… Но в камине я не увидела остатков письма, сначала было не до того, а потом…

И Беатрис начала снова плакать. Пришлось прижать ее к себе и утешать. Бедная девочка. Я уже понимал, что случилось непоправимое. Я хорошо знаю этот вид доктора Дженнера. Точно так он выглядел и вел себя, когда умирал отец. Потом вышли доктора, и сэр Уильям подтвердил, что шансов на выздоровление нет. Ее величество пришла в себя, но может только открывать глаза и имени своего не помнит… У нее отняло полностью правую часть тела и память, она не разговаривает, увы, даже то, что Дженнер оказался рядом и смог оказать посильную помощь, не спасло mother. Ей осталось несколько дней жизни. Не более того. Врачи, как всегда, ошибались, Виктория протянула еще почти два месяца, самые тяжелые месяцы в моей жизни! Она ушла из жизни 9 мая 1880 года.

А в тот роковой день я закрылся в своих покоях в Букингемском дворце, попросив оградить меня от соболезнований царедворцев. Мне надо было собраться с мыслями. Осознание того, что предстоит взойти на трон, меня как-то выбило из колеи. Я был уверен, что это случится, но не сейчас, намного, намного позже.

Увы, ко мне смог пробиться финансовый секретарь ее величества, Генри Понсонби. Ну, это не удивительно, с его-то гренадерским ростом! Он был доверенным лицом моего отца, подполковником, фактически командовал гвардейским гренадерским полком, шефом которого и был принц-консорт. Генри сражался в Крыму и проявил себя более чем достойно! Он показал себя не только хорошим военным, но и отличным администратором, недаром my mama ввела его в Тайный совет. Он сказал, что имеет сообщить мне нечто сверхважное, предназначенное для весьма узкого круга лиц. К полуночи эти лица собрались в моем кабинете, я же постарался сделать все, чтобы наш разговор не оказался подслушанным. Поэтому разговор происходил не в гостиной и не в кабинете, а в спальне – угловой комнате, в безопасности которой я не сомневался. Довольно странным был состав приглашенных лиц: кроме самого Генри были еще один из лидеров консерваторов в парламенте, Генри Рейкс, молодой политик-консерватор, член Тайного совета лорд Джордж Фрэнсис Гамильтон и еще один сравнительно молодой политик, капитан гренадеров и контролер домашнего хозяйства Хью де Грей Сеймур, граф Ярмут. Ровно в полдень явился еще один человек, которого я ожидал увидеть меньше всего: адмирал Горнби. Но то, что рассказал адмирал, было еще более невероятным, чем его появление в моей спальне! Я долго не мог прийти в себя от такого рассказа. Генри Понсонби поблагодарил адмирала за информацию и попросил оставаться у себя, после чего проводил из моих покоев.

– Насколько обвинения русского царя имеют основания? – сумел я задать вопрос, когда немного пришел в себя.

– Абсолютно точно имеют, – подал голос граф Ярмут. – Есть документы, которые это подтверждают. В том числе финансовые.

– Главный вопрос: имеются ли у русских неопровержимые доказательства нашего вмешательства, или это было блеф? В зависимости от этого можно строить стратегию нашего противодействия противнику, – это вступил в разговор Рейкс, всегда осторожный политик. Иногда слишком осторожный. Но поэтому он и здесь.

– А еще не помешало бы узнать, не блефует ли адмирал. Например, прикрывает свою задницу из-за кронштадтского провала? – это уже снова я спросил.

– Это маловероятно. Репутация Горнби весьма высока, – ответил лорд Гамильтон.

– Сир, адмирал назначил встречу через врача ее величества еще до того, как произошел несчастный случай, он не знал, прочитала королева письмо или нет, и хотел предотвратить это. Хотя мотив был не только забота о здоровье ее величества, ведь он просил Дженнера ехать во дворец, но и предупредить королеву от необдуманных резких поступков. И он не знал, что письмо уничтожено, просто не мог знать!

– Вы убедили меня, сэр Генри. И прошу вас, я еще не король… если есть хоть какая-то надежда, я буду молиться, чтобы матушка выздоровела. Если же мне придется надеть на себя корону, надо понимать, что нам делать? Это ведь ультиматум. У царя хватит золота, чтобы объявить охоту на всю нашу семью. И людей, чтоб это исполнить. Как вы оцениваете его угрозы, господа?

– Именно как угрозы, ваше королевское высочество. Это пощечина, вызов, русский царь бросает нам перчатку. Прекрасно, что письмо сгорело. Надо, чтобы слухи об этом распространились как можно быстрее, – высказался Рейкс.

– Вы правы, сэр Генри, я бы добавил следующее действие: отправить к императору Михаилу нашего посланника. Так и так, не понимаем, из-за чего произошли недоразумения между нашими государствами, ее величество вот-вот преставится, давайте начнем все с чистого листа. Тогда станет ясно, блефует Михаил или нет. Его угроза означает начало мировой войны… И Россия не выстоит против коалиции всех европейских держав. Нам необходимо время, и его надо выиграть! – Это уже вступил в роль второй Генри – Понсонби.

Ну что же, а пока матушка находится в столь плачевном состоянии, мне надо определить способность империи к войне с Россией. Конечно, на море… на суше пусть воюют другие!

Часть третья

Дело-то семейное

Семья – это не те, кто тебя балует и следует всякому твоему капризу. Это те, кто сражается за тебя и за кого сражаешься ты.

Фраза из фильма

Глава первая

Семейные разборки

– Где ты был?

– В лесу!

– Что ты там делал?

– Я хотел сразиться с бешеным медведем.

– Зачем?

– Чтобы отдохнуть от домашних дел, дорогая.

Евгений Львович Шварц. «Золушка»

Санкт-Петербург. Новомихайловский дворец.

19 марта 1880 года

ЕИВ Михаил II

Сегодня мне предстоит тяжелый разговор. С кем? Со старшим братом, Константином. Он достаточно поправился для того, чтобы мог выговориться. Я долго раздумывал, что с ним делать, ибо, по меткому выражению товарища Сталина, не бывает чисто белых и чисто красных, люди состоят из оттенков, в них всего намешано. Вот и он таков.

Надо сказать, что кроме интриги Николая Николаевича в устранении Константина с поста главы Государственного совета была и его собственная вина. Но сейчас я хотел о дне вчерашнем.

По сообщению из Лондона, королева Виктория словила инсульт, ее состояние крайне тяжелое, каждый день публикуют бюллетени о здоровье этой дамы, наш врач из посольства утверждает, что ничего утешительного в сиих бумагах нет. Чертовщина! Я на такое не рассчитывал! Получается, викторианская эпоха закончится на пару десятков лет ранее? Это да, это факт, еще один факт в копилочку… Я предполагал совершенно иное: что старуха в гневе опубликует мое послание и объявит Российской империи войну. А тут и мы с доказательствами ее преступления! И тогда не видать Британии никакой коалиции, а уж мы имели преимущества в мировой политике. И все послание было построено на том, чтобы вызвать у нее отрицательные эмоции: оскорбление, страх за многочисленное потомство, приступ жадности. Неужели именно последний ее и доконал? Но тут старушка не выдержала и свалилась от удара. И что теперь? Лаймы будут делать вид, что ничего не произошло? Так тоже не получится. Резкие мои движения на дипломатическом поприще мимо других стран не прошли. В Париже, Берлине, даже в Вене похихикивают и смотрят, как империя Виктории оправится от оплеух. Потерять лицо – это порой страшнее, чем потерять броненосец, а когда еще их эскадра убралась с позором из-под Кронштадта! А бритты ничего никому не прощают. И их пятая колонна тут, в России, очень сильна и влиятельна. Уже по салонам разносятся слухи о самодурстве нового государя императора.

Поэтому надо запускать процесс. И Фиппса на него вытягивать. Военный трибунал – это дело быстрое, тем более что доказательств собрано достаточно. И приговор его прост и очевиден. А вот что дальше делать с Фиппсом? Есть одна идея.

Надо сказать, что общество было взбудоражено еще и моим указом об отмене выкупных платежей для крестьян. Был риск, что дворянство взбунтуется. Ну, какая-то часть возможно, но вычитав в указе, что выкупные суммы будут компенсированы в Дворянском банке, подуспокоились. И зря. Там же не было написано, что если имение заложено-перезаложено, то не получат ни грошика, а эти деньги пойдут на погашение их долгов. Кому что-то останется – выплатим, остальным – шиш! Да! Это ударит по беднейшему дворянству, так называемым однодворцам, у которых и крестьянских-то дворов было три-пять, максимум десяток. Но тут такое дело – такой помещик нам не нужен. Дворянство должно быть служивым. И посему вторым указом был отменен указ приснопамятного императора Петра III о вольности дворянства. А еще сейчас готовится указ о гражданстве Российской империи, где все жители ее – подданные государства, но далеко не все граждане ее. Этот проект уже вызвал ожесточенное сопротивление в самих верхах, ибо ломал устоявшиеся сословные ограничения, создавая целую систему социальных лифтов. И это многим не понравилось, особенно консерваторам, которым было хорошо с их привилегиями и липовым достоинством, которого многие лишились давным-давно, превратившись в паразитов на теле общества. Ну, паразитов будем дустом, если что.

Я с Сандро, он же академик, он же мой учитель, он же Коняев, провели несколько мозговых штурмов. Во всяком случае, программа действий и социальных преобразований у меня есть. Главный вопрос: где взять денег? Прикинули, если прошерстить старинные клады – все равно на все хотелки не хватит. Да и закон тут у нас таков, что нельзя частное владение с лопатами и выкопать – и государства. Фиг вам! – народная индейская изба получается… Частная собственность на землю! Она, конечно, пожалована была государем, но теперича не трожь! Опять-таки идеи есть. И нужен весьма толковый финансист, да еще и прожженная сволочь, хотя они все там такие. Но чтобы эта сволочь была еще и привязана хорошими такими канатами к моей особе. Тут будем думать, что делать. В общем, планы. Главным же было решение «спрятать» Сандро от глаз людских. Очень я опасаюсь за свою жизнь. И жизнь детей. Сандро – это сейчас не наследник, вот старших мне все равно придется тянуть, готовя к государственным делам. И пока что они меня разочаровывают, особенно старший. Мне показалось, что после покушения на меня – взрыва и выстрелов террористов, один из которых он принял на себя, в Николае произошел надрыв. Он не хочет, он боится, он совершенно равнодушен к делам государственным. Трусоват? Вроде есть у него такая черта. А вот это отвратительно. Странно, что я так о своем ребенке, так он только частично мой – по сознанию – воспринимаю его как чужого человека. Вот Ольга это заметила, и у нас с ней произошел серьезный разговор. Начался он с сущего пустяка, с того, что приедет Анастасия, наша единственная дочка. А потом зашел разговор о мальчиках, в первую очередь, о Николае. Ага! Как она мне вставляла, что мальчик столько пережил, что ему нужно успокоиться, что он должен принять сей крест… А то, что ему уже свой двор полагается, как цесаревичу, ничего? А он и в ус не дует, не понимая, что эти люди станут опорой его правления! Тут просто обойтись друзьями из военного училища и по службе никак нельзя, тут понимать надо, что любая фигура в его окружении – это фигура политическая, представитель того или иного клана, фамилии, черт подери! Тогда же я сказал, что Николай и его брат Миш-Миш пойдут в Николаевскую академию Генерального штаба, так что им придется приналечь на изучение необходимых для успешной сдачи экзаменов дисциплин. И никакой поблажки экзаменаторов я лично не допущу! Так что пусть стараются, не позорят меня! Ольга вспыхнула – ей хотелось, чтобы все дети были под ее крылом, даже весьма выгодный династический брак Анастасии с наследником герцогства Мекленбург-Шверинского Фридриха Франца был ею воспринят с трудом. А тут я решаю самостоятельно судьбу мальчиков.

Пришлось ей объяснить, что ничего не поделать, пока что из всех учебных заведений Российской империи только там можно получить весьма серьезное образование не только в военном деле, но и административных, геополитических направлениях.

Лучшего варианта нет. Это два цесаревича, один – наследник престола, а вот второй – это резерв, ибо не вижу я у Николая рвения и стремления к учебе управлению государством. Я тоже не готовился к этому. Приходится многому учиться. Если бы не наместничество на Кавказе, вообще не знаю, как справлялся бы.

Умна, красива, горделива, воспитанна, все понимающая, одним словом, сущий ангел, вот только этот ангелочек может и каблучком на горло надавить, а вообще-то не многим из Романовых настолько повезло с женами.

Георгий. Не годится ему, не имея хорошего военного образования, идти по военной же части. У него к ратному делу есть наклонности. Думаю про Михайловскую артиллерийскую академию. Не завтра, конечно же, не завтра. Там уровень подготовки мало уступает Николаевской академии Генштаба. А за артиллерией будущее поле боя. Сандро в гардемарины и дальше по флотской линии. Так что останутся пока тут только младшенькие. Ольга – в слезы. Самое мощное женское оружие. Пришлось ее сильно уговаривать, утешать. Женщина умная, сумела взять себя в руки. Очень уж ей хочется, чтобы птенцы ее всегда были под присмотром. А им надо набираться самостоятельности и ответственности. Ничего, государыня, матушка-императрица, теперь и на тебе ответственности куда как больше будет. Не говоря о многочисленных обязанностях представительского плана.

Правда нашел чем ее порадовать. Сообщил, что купленный участок в Крыму на ее имя уже оформлен, и показал эскизы дома, который собирался там построить. И летом вся семья будет там собираться на отдых. Ливадийский дворец – это хорошо, а вот Ольгино гнездо – или дом Белой ласточки, это совсем другое. Почему там? Ну, я владел большим поместьем рядом, таким образом, получалось в районе Ай-Петри довольно крупное землевладение, причем ее землицы даже поболее моего будет. А во-вторых, я показал ей эскизы «Ласточкиного гнезда», и Ольга была очарована. Архитектора я уже подобрал. И строительство должно было начаться уже в апреле. Ага… я царь или не царь? Так что подарок тоже могу сделать царский. Ну, а то, что здоровье ей поправить надо будет, а Крым для этого – благословенное место, так это правда. И младшенького надо уберечь от туберкулеза, который его в могилу сведет в неполные двадцать лет.

Ну а потом она пришла ко мне уже ночью. Кто вам сказал, что женщина в сорок лет не может быть привлекательной и вызывать сексуальное желание? Еще как может! Ольга была хороша собой и за фигурой следила, и манеры у нее были более чем утонченными, и в постели была как огонь! Правда, сказывалось несколько консервативное воспитание, посему долгое время предпочитала только классику, но что тут поделать, учитывая, что еще и надо было предохраняться… Дать задание Менделееву на срочное изобретение латекса, чтобы изделие № 2[35]было создано как можно быстрее и было более качественным. Но на этот раз Ольга укусила меня за ухо и прошептала: «Императрица я или не императрица?», после чего и приняла позу императрицы, оседлав вашего покорного слугу сверху. Ну вот так наши постельные утехи вышли на новый уровень. Да, стоило ради этого выкупить у Гончаровых это имение[36].

Но прежде разговора с братом мне предстояла беседа с еще одним важным человеком, которого я знал еще со времен боевых действий на Кавказе. Первым посетителем был харьковский губернатор Лорис-Меликов, направивший мне прошение об отставке. И с этим человеком мне предстояло еще разобраться. Михаил Тариэлович был мне (точнее, Михаилу Николаевичу) хорошо знаком по его бытности на Кавказе. Он отличился и во время боев с Шамилем и Хаджи-Муратом, во время Крымской войны был отмечен Бебутовым и Муравьевым[37], в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 годов командовал корпусом, разбил турецкую армию в тяжелейшем Авлияр-Аладжинском сражении, овладел неприступным Карсом. Его роль в успехе войск на Кавказе переоценить было сложно. Хорошо показал себя и как управитель. При мне он выполнял обязанности администратора в Терской области, прекрасно найдя общий язык с местным казачеством. Выполнял и дипломатические поручения. Были у него и недостатки. А у кого их нет?

– Ваше императорское величество! – начал граф уверенно и четко, чувствовалось, что он принял важное решение и от него отказываться не собирается. Но тут я перебил его:

– Уважаемый Микаэл Тариэлович (именно так, на кавказский манер называл я его, будучи наместником в Тифлисе), нам ли, боевым соратникам, чиниться? Вы можете по-прежнему называть меня по имени-отчеству. Я прошу вас об этом! И не смейте отказывать в этой скромной просьбе государю!

Вот и сбился мой посетитель, а мне того и надо было. Но старый лис быстро собрался с мыслями и продолжил, но уже не столь твердо и уверенно, как это было вначале.

– Михаил Николаевич! Прошу освободить меня с должности харьковского генерал-губернатора.

– Ну что же, помнится мне, в бытность нашу на Кавказе я с огромной неохотой отпускал вас на лечение, ибо в Терской области вы навели порядок и установили первенство законов Российской империи, чего не удавалось еще никому! И сейчас я не буду препятствовать вашей просьбе.

И я росчерком пера написал высочайшее согласие на прошении об отставке. А вот этого Лорис-Меликов не ожидал. Он даже побледнел, а что вы хотите, батенька, уговаривать вас будут, что ли?

– Теперь позвольте мне поинтересоваться, дорогой Микаэл Тариэлович, что вас подвигло на сие сложное решение?

– Ваше… – он было начал, но, увидев мои нахмуренные брови, тут же сообразил, что поступает неверно, и исправился: – Михаил Николаевич, дело в моем несогласии с политикой последних дней. Конечно, совершено страшное злодеяние, которому оправдания нет и быть не может, но при этом полностью запретить все газеты, а жандармерии действовать так жестко и кроваво! Мне кажется, нас не поймут… Нельзя, чтобы при борьбе с террористами страдали свободы мирных граждан, а тем более подвергались угрозе их жизни.

– Я совершенно согласен с вами, Микаэл Тариэлович. Вот только есть несколько нюансов… Большая часть газет и журналов, издаваемых в нашей империи, находятся под иностранным влиянием или принадлежат иностранцам через подставных лиц. И более всего – британцам. Накануне Земского собора мы не могли допустить, чтобы иноземцы оказывали влияние на мнение русского народа. Особенно учитывая, что в этом теракте есть британский след… А по поводу жестких действий полиции и жандармов… Скажите, сколько во время сего теракта погибло абсолютно невинных лиц: охранников, слуг, просто посетителей и просителей, коих во дворце всегда великое множество? Так вот – пусть при аресте врагов Отечества страдают враги Отечества, а охранители оного будут живы и смогут продолжать свою работу! Это мое искреннее мнение. Мне любой полицейский или жандарм дороже десятка революционеров, просто потому, что они выполняют свой долг, а эти… от жира бесятся на английские же деньги!

– Значит… война с Британией? Снова? – как-то обреченно заметил граф.

– Думаю, пока что войны не будет. Не рискнет Британия, нет у нее достаточно войск для интервенции. А на континенте пока что у нее коалиции против России нет.

– А Германия-Австрия?

– Думаю, пока что этот союз для нас не столь уж и опасен. Хотя укрепления на границах мы решили строить быстрыми темпами. Для вас же, Микаэл Тариэлович, у меня будет особое поручение. Намного более важное, нежели губернаторский пост. Или вы думали ехать в Ниццу и писать мемуары? Нет уж, пока есть дела поважнее.

Тут Лорис-Меликов напрягся. Он уже был готов к отъезду за границу – Париж или Ницца, Баден-Баден, например, куда бы подальше от неприветливой Отчизны. Но тут я протягиваю ему бумагу.

– Это приказ о вашем назначении заместителем начальника Генерального штаба Российской империи. Он создан на базе Главного штаба. Начальником я назначил генерала Обручева, Николая Николаевича, вы с ним хорошо знакомы. Думаю, найдете общий язык.

– Ваше императорское величество, благодарю за оказанное доверие!

Я улыбнулся, не собираясь делать выволочку графу, тут уж военная косточка дает себя знать.

– У меня весьма немного толковых и, главное, удачливых командующих. А теперь о моем поручении. Сейчас состоится экспедиция в Средней Азии, нам необходимо взять под свое управление сии территории, создавая определенное давление на наших британских «друзей» в районе Афганистана. Но вы, Микаэл Тариэлович, будете планировать и осуществлять Персидский поход. Персия должна стать нашим вассалом. И никакого британского влияния в ней. Разработка плана вторжения полностью на вас и выделенных вам офицерах Генерального штаба. Эти действия должны стать продолжением среднеазиатской кампании, тем более что можно будет использовать те же пути снабжения. В общем, думайте. И главное, в этой войне мне крайне необходим ваш талант дипломата и администратора. Из моих соратников вы исключительно подходите для этой сложнейшей миссии. Я надеюсь на вас. И учтите, вслед за войсками должна двигаться железная дорога. Сначала от портов Каспия до Багдада, а потом и до Басры. С перспективой соединения ее с Тифлисом, а через него со всей Российской империей.

– У вас грандиозные замыслы, государь.

Ну что же, самое сложное в нашей беседе осталось позади.

Глава вторая

Генерал-адмирал

Был бы флот, а гавани найдутся.

Петр I

Санкт-Петербург. Ново-Михайловский дворец.

18 марта 1880 года

ЕИВ Михаил Николаевич

В комнате царил полумрак. Единственным источником света была настольная электрическая лампа с зеленым абажуром. Стены были практически не видны, и лишь на одной из них можно было смутно рассмотреть картину, написанную по приказу императора, кою он повелел именовать «Ходоки из купеческой сотни у государя Петра Алексеевича». Михаил II, все чаще за глаза именуемый «Хмурым», в конце очередного рабочего дня, который по всем показателям попадал под определение «ненормированный», сидел за письменным столом в своем кабинете и с чувством острой ненависти к собственной лени просматривал регулярно обновляемый список первоочередных и архиважных дел, которые ему предстояло выполнить «еще вчера». Среди многочисленных пунктов значился внешне совершенно невинный – разговор с генерал-адмиралом. Но с завидным постоянством он перемещался со дня на день, с недели на неделю. С одной стороны, это объяснялось тем, что великий князь Константин Николаевич во время рокового взрыва пострадал не только физически, но и душевно. Его супруга и почти все дети не выжили, а это лишь добавляло душевных терзаний. Ибо какой же мужчина сможет спокойно жить, зная, что не смог спасти свою семью. Но было еще одно обстоятельство, которое следовало бы поставить на первое место. К сему разговору следовало хорошенько подготовиться, руководствуясь мудрыми словами замечательного сатирика Аркадия Райкина: «Всякий экспромт хорош, когда он хорошо подготовлен».

И Михаил Николаевич тщательно готовился, изучая документы, профессионально составленные Генерального штаба полковником Мезенцовым. Производство в полковники из капитана было делом неслыханным, но и жизнь государю спасает не каждый и не каждый день. Сегодня как раз должны были принести последнюю порцию информации, которой не хватало, дабы поставить решающую запятую в приговор, уже вынесенный генерал-адмиралу: «Казнить нельзя помиловать». Когда Мезенцов лично доставил пакет, то император поблагодарил полковника и приказал прибыть завтра, в это же время, дабы получить инструкции к действию. Для чтения документов потребовалось не более получаса, а затем его императорское величество встал из-за стола, с удовольствием проделал несколько гимнастических упражнений, а затем, вызвав адъютанта, приказал привести к нему Сандро. Подобные распоряжения отдавались регулярно, и все уже привыкли, что государь, невзирая на тяжкий труд по управлению державой, находит время, дабы поверить, как идет обучение его сына. А отдельные слова, которые иногда просачивались через дверь, лишь подтверждали эту версию. И значить они могли только одно: строгий и заботливый родитель экзаменует своего отпрыска и с целью повышения рвения к учебе постукивает его лбом о столешницу. Либо, устав от упрямства молодого дарования, бьется лбом о стену сам лично, так сказать, освящая кладку монаршим лбом. На самом же деле, это шел совет двух матерых, битых жизнью мужиков, готовых, даже рискуя сорвать голосовые связки, отстаивать свое мнение. Когда Сандро прибыл по вызову, Михаил Николаевич приказал адъютанту: никого не пускать и не беспокоить и запер дверь.

– Ну-с, сынок, смотри: вот итоговая схема, где отражены все фигуранты, которые могли активно влиять на твоего дядюшку, а значит, и на политику Государства Российского.

Когда развернули лист бумаги, сложенный в многослойную гармошку, то он занял почти всю столешницу, и пришлось зажечь верхний свет, дабы лицезреть всю картину в целом. Многочисленные квадраты, содержащие самые разные фамилии и титулы, соединялись стрелками и через несколько промежуточных позиций сходились к одной и той же цели. Впрочем, вышеупомянутая цель, на которой значилось: генерал-адмирал – не была конечной. Из нее также выходили разноцветные линии. Но на сем чертеже предусмотрительно было оставлено свободное место, и император совместно с великим князем вооружились карандашами и, негромко переговариваясь, а иногда и переругиваясь, дорисовывали прямоугольники с новыми фигурантами, напрягая память, отягощенную знаниями из будущего. Помучившись час, первым не выдержал Сандро и, отбросив инструмент рисовальщика, решительно заявил:

– Все, пипец котенку, то бишь милому дядюшке. Тут на расстрел тянет с конфискацией, но есть одно смягчающее обстоятельство: если шлепнем этого долбодятла или просто позволим дать дуба, то кто же судостроительную программу двигать будет, не ты ли, милый и туповатый ученичок? Так ты же такая же сухопутная крыса, как и я. А тетушка Санни, вот уж не ожидал в веке девятнадцатом иметь замашки продвинутой европейки из двадцать первого столетья. Жаль, что она погибла, было бы занятно за ней понаблюдать. А может, она тоже по-паданка? Это же надо: полковник пишет, что она, несмотря на то, что была падка на мужчин и помимо своего законного мужа, которому исправно рожала детей, мягко говоря. не отвергала общество его же адъютантов. Но, кроме этого, периодически у нее возникали весьма тесные взаимоотношения с особами женского пола, значительно моложе ее. Ну пусть с ней разбираются высшие силы, а нам предстоит решать, что делать с оставшимися в этом мире. И вот тут вызывает особый интерес семейка адмирала Грейга, а точнее его вдовушка и отпрыски. Да их родственничек, барон Штиглиц – фигурант весьма занятный. Лично я, по совокупности его заслуг, предложил бы поступить с ним как в старом советском анекдоте: похоронить с почестями в Кремлевской стене. Но похороны завтра!

Ты намедни с мама ездил Путилова с того света вытаскивать, не так ли? Слава богу, что ласковое слово и личное обещание императора вернуть патриоту России все деньги, что он на нужды Отечества тратил из своего кармана, а также искусство нашего лейб-медика, спасли гениального математика, инженера и предпринимателя. А кто и с чьего дозволения довел Николая Ивановича до банкротства? Придворный банкир барон Штиглиц с ведома и молчаливого согласия великого князя Константина Николаевича!! Ну это, как говорится, вершки. А вот корни тянутся во времена царствования не только твоего батюшки, Николая Павловича, но и даже его старшего братца – Александра Благословенного, и все это сопровождается упоминанием одной и той же семейки: адмирала Грейга. Ну смерть государя Александра Павловича, может быть, и не вызвана отравлением, но адмирал и командующий Черноморским флотом Грейг был практически последним человеком, кто видел императора здоровым. Тут и внезапная смерть, якобы от холеры, вновь назначенных в 1830 году в Морское министерство адмирала Сарычева и главного интенданта Головина. Именно они должны были навести порядок на Черноморском флоте. А несколько позже там же умирает любимый флигель-адъютант императора Николая I Александр Казарский, который имел неограниченные полномочия по искоренению воровства и мздоимства. А вот дальше… семейство адмирала Грейга резко увеличивает свое влияние.

Средний сын Иван стал шталмейстером двора великого князя Константина Николаевича и совершенно бескорыстно взял на себя решение финансовых проблем генерал-адмирала. Но его сестра сделала еще более головокружительную личную карьеру, то бишь вышла замуж за тайного советника Штиглица, брата барона Штиглица, банкира царского дома. Кстати, вот здесь Мезенцов пишет, что есть обоснованные подозрения о том, что именно с подачи барона Некрасов написал оскорбительные стихи, совершенно необоснованно обвиняющие Путилова в стремлении обогатиться за казенный счет:

Ты поклялся, как заразы,

Новых опытов бежать,

Но казенные заказы

Увлекли тебя опять.

– Иногда не понимаю я этого господина Некрасова. Сожительствует со Скобелевым, деньги берет у кого попало, стихи пишет скверные и все из себя строит защитника каких-то там ценностей, – заметил Михаил, а мы заметим, что в отношении господ Некрасова и Скобелева он не имел ничего такого, только тот факт, что они одно время снимали вдвоем одну квартиру или комнату, в довольно юные годы.

– А вот обрати внимание на настоящую даже не газетную, а журнальную войну, которую затеяла семейка Грейга по обелению якобы незаслуженно очерненных деяний своего родителя. Списочек изданий внушителен и тщательно подобран, даже с точки зрения века двадцать первого: «Кронштадтский вестник», «Записки ученого комитета Морского министерства», «Русский архив» и «Морской сборник». Кстати, а кто возглавлял морское ведомство в это же время? Правильно, твой братец и соответственно мой дядюшка Коко. А кто стоял во главе тайной организации «Мертвая голова», созданной сразу после смерти Николая Павловича? Опять-таки великий князь Константин Николаевич. И цели были прямо-таки наполеоновские: сперва уничтожить детей Александра II, а затем позволить безутешному родителю искать забвение в выпивке. А далее объявление его недееспособным и регентство. Слава богу, сей прожект не состоялся, но внушают опасение контакты дядюшки Коко с Герценом, а значит, и с Ротшильдом. Кстати, вот изображение гербов Ротшильда и Штиглица. На обоих присутствует черный одноглавый орел. И это не простое совпадение. Ибо, едва став во главе Государственного банка, Штиглиц тут же рекомендовал для заключения внешних займов банкирские дома Ротшильдов. Под личные гарантии императора Александра было получено пятнадцать миллионов фунтов стерлингов, дабы выплатить компенсацию помещикам во время отмены крепостного права. А затем очень своевременно вспыхивает восстание в Польше, денежная реформа А. Штиглица и М. Х. Рейтерна приносит отрицательные результаты, и в результате через великого князя Константина Николаевича поступает спасительное на первый взгляд предложение: продать Аляску и рассчитаться по заему. Еще один факт. Россия и САСШ подписали договор о проводке телеграфа через Сибирь с выходом на русскую Америку. Это было очень выгодно для обоих государств, но еще за месяц до принятия решения по покупке Аляски американская сторона аннулировала это соглашение, заявив, что поведут телеграф через Атлантику. В общем, грешков за дядюшкой Коко числится немало, да и в казну ручки свои он стал запускать.

Хотя нельзя забыть и его личную храбрость в боях в Венгрии в 1849 году и те двести тысяч рублей, кои он отдал из своих личных средств, дабы построить канонерские лодки для защиты столицы и Кронштадта от вражеской эскадры. Я так понимаю, что он сломался, когда стал жить на две семьи. Как он сам говорил: «В Петербурге у меня казенная жена, а в Крыму – законная».

– Мы все грешны, а некоторые грешны дважды, но некоторые многократно… – философски заметил Михаил, чем вызвал у академика, скрывающегося под личиной Сандро, приступ смеха.

– Кстати, ученичок, сейчас дядюшка у нас на крючке. Если ты примешь решение дать ему шанс, то пообещай, что дашь соизволение на сей брак и дворянское достоинство его детям, родившимся от Анны Кузнецовой. Да и деньжат можно немного подкинуть. И пусть работает на благо флота и науки российских. Как там говаривал батька Махно полковнику Рощину? «Расстрелять я вас всегда успею, а использовать хочу». Только бы подлечить его чуток, дабы инсульт его не разбил, как это было в иной истории.

Санкт-Петербург. Мраморный дворец.

20 марта 1880 года

В общем, военный совет закончился полным консенсусом, и через два дня император Михаил II, окруженный охраной, входил в Мраморный дворец, где заливал водкой горечь от крушения своей жизни генерал-адмирал флота Российского и великий князь Константин Николаевич.

Поднимать братца с дивана пришлось с помощью двух казаков, ибо он лыка не вязал и все время пытался что-то выпить из уже полностью пустой бутылки. Небритое лицо, заляпанный пятнами и дурно пахнущий халат, вид у моего родственника был просто омерзительный. Но со мной был и врач, и после тщательного осмотра организма, ослабленного никотином и алкоголем, были предприняты оперативные и весьма интенсивные мероприятия по изъятию генерал-адмирала из скотского состояние и приведению в человеческий облик. Я думаю, что если бы каким-то чудом Леонид Гайдай оказался свидетелем сего действа, то в сценарий «Бриллиантовой руки» были бы внесены соответствующие изменения, во всяком случае в эпизод ванны и кофе и какавы с чаем. В общем, после баньки, избиения вениками, виртуозной работы парикмахера по истечении четырех часов Константин Николаевич был относительно трезвым, изрядно сердитым, но готовым слышать, слушать и отвечать на вопросы.

Когда мы остались наедине, я еще немного добавил ему бодрости, высказав на общепринятом солдатско-казарменном лексиконе все, что я думаю о тряпке и сопливом мальчишке, в которых превратился мой старший брат. Все попытки прервать меня я останавливал рыком: молчать, каналья, и слушать своего императора, и продолжал сеанс психотерапии. То, что пациент достиг необходимой кондиции, я определил по предпринятой Константином попытке дать мне пощечину. Сие поползновение было безжалостно пресечено, а затем мы перешли к почти спокойному диалогу.

– Что, твое величество, пришел покуражиться над братом? Ты всегда был счастливчиком, а вот мне не повезло остаться единственным выжившим из всей семьи.

– Если ты рассчитываешь на то, что я начну извиняться и сделаю вид, что не вижу, во что превращает себя русский великий князь и Георгиевский кавалер, то этого, Константин, не дождешься. Все в руке Божией, и не нам осуждать волю его. Но позволь напомнить, что уже после взрыва меня пытались несколько раз убить. Ты можешь представить, что я чувствовал, лежа под телом раненого сына, пытаясь достать из его кобуры револьвер и видя дуло оружия в руках террористки, направленное прямо в мое лицо? Пойми, то, что ты и я выжили во время взрыва, это знамение Господне! Всевышний дал нам новый шанс в жизни, и мы прошли кровавое крещенье. Теперь жизнь наша не принадлежит более нам. Мы должны жить и сражаться и за себя, и за тех Романовых, кои были убиты по приказу из Лондона, руками британских террористов, за их проклятые фунты стерлингов. А теперь позволь обрисовать тебе то положение, в которое ты попал благодаря своему окружению.

И я очень лаконично стал называть ему цифры, факты, имена. Когда прозвучали фамилии Грейг и Штиглиц, Константин сначала сильно покраснел, но затем кровь отхлынула от его щек. Пришлось прерваться и пригласить медика. После получения заверения о возможности возобновить диалог при условии его завершения в течение тридцати минут я продолжил.

– Если бы я хотел сделать из тебя козла, которого притащили на бойню, так бы и сделал. Но я так сделать не могу. Никто из нас в бытность великими князьями не упускал возможности несколько поправить свое благосостояние. Я тоже грешен, хотя и грешил весьма умеренно. Коко, ты понимаешь, что ты дискредитируешь нашу фамилию?

– Брат мой…

– Подожди! Сейчас не то время и не те возможности. Нам объявили войну на истребление. Всему дому Романовых. Пока не поставят на трон послушного болванчика. Против кого ты готовил наш флот?

– Так ты уверен, что это дело Виктории?

– Да.

– Так вот, значит, за что ее Господь наказал, – произнес задумчиво Константин и перекрестился.

– И за это в том числе. Брат мой, я к тебе обращаюсь именно как к старшему брату, а не как государь к великому князю. Брат мой! Возьми себя в руки. Мне нужна твоя помощь. Иначе России не выстоять! Да, чтобы ты не думал, что я старый ворчливый ханжа, я готов дать согласие на твой брак с графиней Анной Кузнецовой. Естественно, когда истекут сроки траура, мы должны соблюдать внешние приличия.

– Какой графиней? – мозг, отравленный алкоголем, соображал по-прежнему плохо.

– Ну ты же не можешь жениться на обычной танцовщице? Вот и мы сделаем ее графинюшкой. Батюшка ее покойный нас простит, если выяснится, что она была прижита от некого графа Х. Графа мы подберем.

– Вот как?

Явно в голове великого князя стали складываться пазлы. Но пока еще разнообразные. Одной целой картинки он так и не увидал. Да, кстати, буква «Х» в тамошнем русском алфавите носит название «хер», поэтому фраза про некого графа звучала несколько иначе. О! До чего-то додумался.

– Значит, я смогу признать своих детей от Анны, и они будут Романовыми?

– Сможешь, – пообещал я, не уверенный, что это не вызовет в обществе нового скандала.

– Тогда я твой, брат… – просто и несколько несуразно произнес Костя, но я его понял. Главное, он согласился!

– Поступим так, даю тебе десять дней на приведение себя в полный порядок. Для всех ты заболел инфлюэнцей, и никого к тебе, кроме врачей, допускать нельзя. Тут с тобой будет мой доверенный эскулап и две сестры милосердия (чтобы брат не слишком огорчался, я не сообщил ему, что это будут братья, а не сестры, которые к тому же будут выполнять роль охранников). А потом тебе предстоит поездка в САСШ. Официальная версия визита: выяснение судьбы денег, кои американцы не доплатили нам за Аляску, проданную не без твоего участия. На самом деле, тебе следует перевести переговоры о возможности строительства нескольких броненосцев на американских верфях по самым современным проектам. Кроме того, переговори с заводчиком Чарльзом Крампом. Цель переговоров – организация строительства судовых верфей на территории России, в том числе в Приморье. Во Владивостоке или на реке Амур. Необходимые для деловых встреч средства тебе выделят. И вообще, нам нужно создать как минимум видимость о решимости заключить с САСШ оборонительный союз, направленный против Британии, с которой у нас может вот-вот начаться война.

Глава третья

Направление первого удара

Секрет неуклонного движения вперед в том, чтобы сделать первый шаг. Секрет первого шага в том, чтобы разбить сложные, кажущиеся неодолимыми задачи на простые и осуществимые и начать с самой первой. Секрет успеха – в постоянстве цели.

Марк Твен

Санкт-Петербург. Ново-Михайловский дворец.

22 марта 1880 года

ЕИВ Михаил II

Надо было что-то решать с рабочим помещением, потому что это никуда не годилось. Но времени катастрофически не хватало. Ни на что не хватало. Мне нужна была нормальная резиденция с узлом связи, секретариатом, курьерской и прочими службами. И Ново-Михайловский дворец для этого не подходил совершенно. Можно было заняться его реконструкцией и перестройкой, но мне не хотелось. Это дворец – дом. Занимать чей-то освободившийся дворец или загородный в той же Гатчине, например… нет уж, знаю я, чем заканчивается отдаление государя от столицы. На это мы пойти не можем. Самым правильным было бы использовать Мариинский дворец, в котором собирался Государственный совет, который я возглавлял несколько месяцев до того, как стал императором. Но пока что это помещение надо было подготовить – и для размещения служб, главное же, с учетом требований охраны царской особы и высших государственных чиновников, которые там будут появляться. А пока что… В общем, произошли похороны членов семьи Романовых в Петропавловском соборе, усыпальнице российских императоров. Это была скорбная и тяжелая церемония, торжественная, мрачная, длившаяся почти целый день. Но иначе быть не могло. На следующий день состоялась закладка первого камня в основание храма Спаса-на-Крови. Было решено разобрать Зимний дворец. Жалко творение бессмертного Растрелли, но… Правильно именно так. Да, пусть изменится Дворцовая площадь, не будет ее такой, как в моей реальности, но работать или жить в таком месте для монарха неправильно. А еще было объявлено, что в этом храме будет усыпальница всех невинно убиенных во время взрыва в Зимнем дворце, а это девяносто шесть человек – чиновников, военных, в том числе гвардейцев-семеновцев, охранявших дворец, слуг, просителей. Всех, кроме Степана Халтурина. Его останки будут сожжены и развеяны в секретном месте, дабы не было места поклонения террористу.

А потом была сложная, выматывающая душу беседа с митрополитами и архиепископами РПЦ, которые и патриарха хотели получить, а еще и чтобы им церковное имущество вместе с монастырскими землями вернули в собственность, да еще и при этом оставаться на полном государственном обеспечении. И, как и было ранее, ничего не делать из того, что должно. Такой термин, как миссионерская деятельность, они вообще позабыли, пребывая в дреме и самодовольстве, не замечая, что пропаганда делает свое дело и авторитет церкви падает с каждым днем. А еще не пущать иных конфессий, ну и так далее… Так что вот так они видели предстоящий собор – торжество государственного православия.

Удивительное дело, но такой знающий интеллектуал, как господин Победоносцев, стоит на таких же позициях – государственного насаждения православия, а все остальное – запретить и не пущать! И у него вполне себе сторонников во всех кругах империи. Он планирует законсервировать устоявшееся положение вещей, при котором в государстве не будет никаких социальных лифтов, кроме самой церкви, но и тут лифт весьма относительный, потому что ограничен сословными предрассудками. Редко какой сын крестьянский становился митрополитом. В общем, огорчил я их заявлением, что совсем не того ожидал от православной церкви, а после удалился, оставив их в серьезных раздумьях. Интересно, к чему эти раздумья приведут? А от того, на чьей стороне будет церковь, многое, очень многое зависит.

Ладно, пора к делам возвращаться. Звонок. Появляется Витте.

– Проси!

Скобелев

Приглашение к императору на аудиенцию было несколько неожиданным. Впрочем, в мою военную бытность мы с Михаилом Николаевичем, теперь уже императором Михаилом II, пересекались редко. О его военных талантах мне судить не приходилось. Говорили, что характером довольно крут. Когда на Кавказе было восстание горцев, действовал решительно и не церемонился. Это не мямля Константин. Он понимал, что с горцами иначе нельзя. Все, кто воевал на Кавказе, говорили, что там уважают только силу и презирают слабость. А вот стать другом горцу… Во время войны с Турцией кавказские события для России были более чем благоприятны. Надо сказать, что сам лично Михаил Николаевич частями армии не командовал, но в критической ситуации к войскам выехал, наладил нормальное снабжение, говорят, с проворовавшимися интендантами (вечная беда нашей армии) был чрезвычайно строг, кое-кто из них загремел и в острог. Но это была капля в море. Пьянство. Игра в карты, пренебрежение своими обязанностями большей части офицерского корпуса его раздражали, особенно во время боев в Болгарии. В его дивизии такого быть не могло по определению.

И что сейчас? Зачем он понадобился государю? Просто поговорить перед будущей экспедицией? Так была встреча с покойным императором Александром II, да и в Главном штабе получил необходимые инструкции. Что еще надо? Только приказ и в поход. У него все готово. Недаром в квартире на Моховой трудились день и ночь.

Но вот открывается дверь кабинета. Вхожу. Император встретил меня приветливо, выслушал приветствие, обратился ко мне по имени-отчеству, что всегда говорило о монаршем расположении, предложил присесть, угоститься, на столике в кабинете были чай, кофе, небольшое количество алкогольных напитков. Я поблагодарил, отказавшись.

– Ну вот и хорошо, приступим. Михаил Дмитриевич. Скажите, почему мы проиграли последнюю турецкую войну?

От такого вопроса я опешил, но потом собрался, надо было отвечать. Но как? Решил сказать правду-матку в глаза.

– Ваше императорское величество, мы, солдаты, выиграли эту войну, проиграли ее дипломаты. Берлинского конгресса быть не должно было! Это позор нашей державы!

– Ответ честный, прямолинейный, но… Скажите: мы вошли в Константинополь? Поставили победную точку в этой войне? Или остановились в нерешительности? И что? Что мы в итоге получили?

Меня пробил стыд. Я не был виноват в том, что нерешительность Николая Николаевича не позволила мне атаковать город и взять его на русский штык! Но вот так сейчас вывалить грязь на командующего, с которым у меня были постоянные трения, все-таки не мог, совесть не позволяла.

– Не было приказа брать Стамбул. Я был готов в любой момент выполнить приказ. Но его не было. А что мы получили? Дружественную нам Болгарию, независимые Румынию и Сербию.

Император пожал плечами…

– Понимаете, Михаил Дмитриевич. Мы все просрали, буквально все! Да, Карс и Батум остались за нами, ну и что? Бессарабия? Весьма сомнительное приобретение, которое абсолютно не соответствует целям войны. Хотя скажите, какие были цели войны?

– Освободить балканские народы от турецкого ига, спасти болгар, нанести поражение султану, установить контроль над Проливами.

– Вот видите, Михаил Дмитриевич, для нас главным было установить контроль над Проливами, и этой цели мы не достигли. Я не буду говорить, что, по моему убеждению, эта цель не настолько важна для России, как принято считать. Если вы хорошо подумаете, то поймете, кому и для чего это нужно. Поражение мы нанесли султану, но империя османов пока что устояла. Поэтому не был решен и главный вопрос. И последнее, у вас оно первое. Освобождение Болгарии оказалось не полным, значительная часть болгарского народа остается под угрозой почти полного уничтожения, если турки опять возмутся за старое. Я знаю вашу роль в гимнастических мероприятиях[38]в южной части этой вечно угнетаемой страны, но пока что вопрос так и не решился. А вообще, вы уверены, что болгары станут нашим верным союзником?

– Конечно, уверен, они благодарны русской армии за освобождение от турецкого ига. Это храбрые воины, которые всегда останутся нашими братьями и всегда придут нам на помощь.

– Увы, Михаил Дмитриевич, вот чего у вас не отнять – так это мужества, смекалки, умения находить нестандартные решения, но в политике вы пока что профан, извините за неприятные слова. Скажу откровенно: наши люди в освобожденной части Болгарии управляют откровенно плохо. Тотлебена[39] я уже отозвал. Но это паллиатив. Более того, мои агенты доносят, что в среде болгарской аристократии весьма сильны проавстрийские настроения. Так что мы с вами выковали союзника Австро-Венгерской монархии, если не удастся ничего изменить.

– Неужели все так плохо?

– Все может стать плохо, если этого не изменить. Но тут еще как карта ляжет. Мой покойный царственный брат не решился брать Константинополь. Испугался коалиции европейских государств. Пока что мы не готовы к тому, чтобы противостоять всей Европе, это правда. Но вырвав Стамбул, мы могли бы надеяться на другой исход переговоров.

– Нам в той войне всем не хватало решительности. – Я немного рисковал, не примет ли Михаил Николаевич эти слова на свой счет, но нет, пронесло…

– Для политика у вас, Михаил Дмитриевич, слишком много благородства и представления о рыцарской чести. Хорошо это? Это прекрасно и характеризует вас как великолепного человека и настоящего дворянина. Но скажите мне, какого дьявола вы пожалели Узатиса?

И государь уставился на меня так, что мне стало как-то не по себе. Была эта история, 7 января 1878 года я был пожалован золотой шпагой с бриллиантами с надписью: «За переход через Балканы». И вот бриллианты из шпаги пропали. Вором оказался тот самый мой ординарец, поручик Алексей Узатис. Он был человеком изумительной храбрости, отчаянный рубака, хладнокровен, не раз приносил ценные сведения о противнике. И тут… Я не стал отдавать его под суд офицерской чести, а отправил в полк, и что же теперь? Я, как мог, пересказал государю эту гнусную историю.

– И что, поиграли в благородство? Я бы так сказал, почистоплюились? – Михаил просто кинул мне эти слова в лицо, я было вспыхнул, удерживаясь, чтобы не наговорить государю, а там будь что будет. Но тут император меня опять удивил.

– Вы просто не понимаете, к чему это могло бы привести. Среди подручных Узатиса, который, кстати, получил капитана, было несколько черногорцев, настоящие башибузуки. Он очень хотел прикупить имение с мельницей. И неожиданно купил его, хотя в деньгах постоянно нуждался. Это насторожило кого следует. А тут выяснилось, что в округе появилась банда – дерзко нападает на богатых людей, всех вырезают и не оставляют следов.

– Ваше императорское величество, вы хотите сказать, что?.. – я не мог закончить фразу, так подобное не укладывалось в моей голове.

– Я хочу сказать, что капитан Алексей Узатис имел контакты с представителем иностранной державы, который помог ему с деньгами. Хотите знать, какую ответную услугу он должен был оказать?

Я, не в силах что-либо произнести, только смог кивнуть головой.

– Ваш бывший ординарец задумал убийство вашей матушки, Ольги Николаевны, по приказу британского агента Уильяма Дибби. По мнению британца, именно она передавала значительные суммы на поддержку болгар, готовых продолжить борьбу за освобождение страны, и делала это по наущению военного руководства России.

– Но это же бред!

– Это и есть политика, дорогой вы мой Михаил Дмитриевич. Конечно, Ольга Николаевна тратила большие суммы, собранные ею для благотворительности, на помощь раненым и больным в Румелии. Но ведь англичанин целил не в нее – он целил в вас. Вывести из строя одного из лучших генералов, чем плохо? А тут еще и деньги, которые бывали у вашей матушки и в которых отчаянно нуждался игрок и мот Узатис. По приговору военного суда его повесили. Как разбойника, лишив дворянского достоинства.

– Ваше императорское величество… я не могу выразить… спасение матушки, это[40]…

– Ну полноте, Михаил Дмитриевич, неужели вы думали, что можно такое спускать с рук? Но я хотел, чтобы вы знали, до какой подлости может дойти враг, настоящий наш враг. И были к этому готовы. После совещания вы сможете ознакомиться с материалами дела, которые не секретны… для вас. Извините, но некоторые имена и обстоятельства даже вам знать не следует.

ЕИВ Михаил II

Чего не знал генерал Скобелев, так того, что его матушку спасло мое послезнание. За Алексеем Узатисом было установлено наблюдение заранее и выявлены все его связи. Потом была проведена операция лучшими казаками-пластунами, которые смогли взять всех его черногорцев. Один из них и оказался связником капитана с британцами. А приказ на убийство Ольги Николаевны еще не был отдан, но на петлю лишивший жизни шестнадцать мирных душ вояка все равно заработал. Ну а в протоколы кое-что дописали. И что из того, что обман. Но четверых неплохих людей удалось спасти. Да и потрясения от случившегося, приблизившего внезапную смерть, у генерала не было. Пока Белый генерал переваривал свалившиеся на него вести, Витте пригласил в кабинет генералов Милютина, Гурко, Лорис-Меликова и Обручева. Получился такой себе военный совет. После приветствий, когда все расселись, я обратился к собравшимся:

– Господа! События последних дней показывают, что немедленной войны с Британией ждать не приходится. Наш главный враг попытается сначала собрать против нас коалицию и только тогда нанести удар, подобный Восточной войне, как они ее себе там именуют. Но и мы не будем сидеть сложа руки. Покорение Туркестана назрело и даже перезрело. Но если это будет один укол, даже очень неприятный, британцы ответят нам несколькими своими. Посему думаю я нанести ряд важных ударов в одном месте, но крайне болезненном для нашего неприятеля. Итак, одновременно с экспедицией генерала Скобелева предлагаю отправить на Памир небольшие, но хорошо вооруженные отряды. Их цель – установить границу с Афганистаном, наладить связи там и поставки оружия местным властителям, которые пока еще бьются с англичанами. Для этого надо прикомандировать туда толковых офицеров Генерального штаба, лучше всего из мусульман, тех, кто знает местные обычаи и не напорет с первого раза. Михаил Дмитриевич, к вашей экспедиции будут также присоединены специалисты Генерального штаба с подобным заданием. На границе с Афганистаном мы остановимся.

И не надо даже предлагать вторгнуться в эту бедную страну, населенную непримиримыми горцами, с которыми дело иметь еще хуже, чем на Кавказе. Нам надо прийти туда не врагами, а шурави.

– Простите? – подал голос генерал Гурко. – Шурави?

– Шурави на местном наречии друг. А вот помощь оказать, не втягиваясь в столкновения с англичанами – это наше всё. Но это первая часть нашего плана действий. Вторая часть заключается в том, что сразу после этой экспедиции мы займемся Персией. Первая задача быстрым ударом овладеть страной, выкинуть оттуда англичан. Предшествовать будет подготовка, дипломатическая и политическая. И цель не просто захватить эти земли, а начать их как можно быстрее осваивать. Средняя Азия – это удобнейшее место для выращивания хлопка. А это стратегическое сырье. И не только для одежды оно будет предназначено, а в первую очередь для новых видов пороха. Тут уж наши химики получили поразительные результаты. А зависеть в военном деле от поставок из-за океана, тех же САСШ, мы не можем. Генерал Лорис-Меликов возглавит эту кампанию. Нам важно еще и ваша дипломатическая натура, Михаил Тариэлович. Вы сможете найти общий язык с местными вождями, использовать потенциал тех противоречий, что накопился в этой богатой стране, страдающей от плохого управления. И еще. Сразу за армией будут идти железнодорожники. Мы обязаны построить железные дороги, без которых освоение этих мест будет все еще на бумаге. Здесь подготовлены предварительные материалы и наброски того, что и как можно выделить для этого дела, привлечь.

Я попросил генерала Скобелева тут присутствовать, потому что каждому участнику этого плана надо понимать его место в нем, а посему, зная, что его планы по покорению Туркестана уже сверстаны, разрешим ему удалиться. И благослови тебя Бог, Михаил Дмитриевич! – И я перекрестил генерала, который растрогался от моих слов до слез. Он покинул помещение, а я был по-прежнему удивлен тому, как небрежно наша Родина относилась к своим лучшим сынам. Ибо для меня именно Скобелев, а не Желябов был воплощением лучших сынов Отечества.

Глава четвертая

Прогрессор поневоле

Мы живем в очень странное время и с удивлением отмечаем, что прогресс идет в ногу с варварством.

Зигмунд Фрейд

Санкт-Петербург. Апрель – май 1880 года

Итак, предстояло провести первую попытку насаждения прогрессорства. Насколько проще тем попаданцам, кои волей своих авторов-создателей проваливаются в отдаленное прошлое, имея на руках как минимум ноутбук с громадной базой данных, а в идеале он еще продолжает поддерживать связь со всемирной сетью в будущем. А уж если совсем повезет, то присутствует еще и группа поддержки из десятков старших и младших научных сотрудников с компьютерным залом, и совсем небольшой контингент из силовиков. Совсем чуть-чуть, можно сказать по мелочи: пара военных бригад или мини-эскадра, включающая авианосец, подводные лодки и большие десантные корабли, набитые под завязку головорезами из морской пехоты, спецназом ГРУ и прочими «очень вежливыми людьми».

В моем случае при наличии отсутствия всего перечисленного пришлось обойтись штурмовщиной, естественно – мозговой, пригласив для сеанса «Что, где, когда» своего сыночка Сандро, включая засевшую в его черепушке сущность академика Михаила Николаевича Коняева. Пришлось сразу предупредить отпрыска, что варианты одежды, особенно берущие свое название от атолла Бикини, рассматривать не будем. Взамен займемся игрой фантазии и насилованием мозгов, включая спинной, дабы вспомнить, кто из физиков, имеющих честь быть докторами, профессорами или, на худой конец, приват-доцентами в университетах империи, может взяться за максимально быстрое открытие и внедрение в медицинскую практику Х-лучей, коим не суждено стать рентгеновскими, ибо на се моя царская воля!

Как ни странно, но мне пришлось вспомнить не слишком злым словом профессора Незванько из своего прошлого-будущего, который, живя в Российской Федерации, получая пятого и двадцатого весьма приличную сумму в рублях, очень любил воспевать вклад в развитие мировой науки любого ученого или технаря, который или родился, или трудился на тех территориях, кои впоследствии непосильного труда Владимира Ильича и Никиты Сергеевича трансформировались вначале в Советскую, а потом, просто в Украину. Причем как ни странно, в списке, который включал всех тех, кто проживал на территории Австро-Венгерской и Российской империй, не было, к примеру, вице-президента АН УССР, доктора и профессора Глушкова, разработавшего Общегосударственную автоматизированную систему учета и обработки информации, предтечи интернета.

Так вот, как-то находясь на общем научном мероприятии, мне пришлось услышать его дифирамбы в адрес украинского ученого из Австро-Венгрии, истинного христианина, сиречь потомственного и убежденного грекокатолика, некого Ивана Пулюя. Известность этот небесталанный специалист в сферах богословских и физических получил сразу после открытия Вильгельмом Конрадом Рентгеном своих всепроникающих лучей. Ибо, по его мнению, Вильгельм Фридрихович нагло сплагиатил идею, пользуясь наивностью и доверчивостью украинского австровенгра, а также якобы подаренным ему прибором, имеющим название «лампа Пулия», испускающим невидимое излучение, которое можно было сделать видимым при помощи бариево-платиново-цианового экрана. Впрочем, международное научное сообщество явно с прохладцей отнеслось к сим поползновениям и единодушно признало авторство Рентгена. Так или иначе, но теперь Х-лучи должны быть открыты, испытаны и взяты на службу в России.

Итак, началось обсуждение кандидатур. Примерно на десятой минуте мой юный «сынуля» вспомнил, что, учась в советской школе еще при жизни товарища Сталина, видел в библиотеке серию учебников по физике некого Ореста Даниловича Хвольсона, кои читали те старшеклассники, которые выбирали себе техническую стезю и собирались поступать в явно негуманитарный вуз. А то, что сей ученый не канул в Лету после октябрьского переворота и следовавшей за ним братоубийственной войны и прочей смуты, не всплыл где-нибудь на задворках Парижа или Берлина, а напротив – стал Героем Труда и пополнил орденом Трудового Красного Знамени недурственный иконостас, так сказать, «старорежимных наград», говорило об его исключительном таланте. Так, во всяком случае, считала директор школьной библиотеки, всегда готовая рассказать детям поучительную и интересную историю.

Пришлось взять короткий тайм-аут и провести небольшое следствие.

Результаты оного показали, что господин Хвольсон в настоящее время с успехом читает лекции в Санкт-Петербургском университете в качестве приват-доцента, совмещая сию деятельность с преподаванием физики в Петришуле. Ой, не подумайте ничего неприличного, это была школа при лютеранской церкви Петра и Павла, имевшая весьма серьезную репутацию и отменный преподавательский состав. Перспективы у молодого ученого были весьма недурственные, ибо докторская диссертация «О магнитных успокоителях» прошла успешную защиту и была встречена благожелательно научным бомондом столицы. Первое зародившееся желание немедля вызвать на беседу Ореста Даниловича и осчастливить личным поручение императора заняться открытием чудесных лучей я пресек на корню, обозвав себя попутно идиётом. Ну не любила научная братия, за исключением отдельных конъюнктурщиков, мечтающих сменить чины научные на придворные, встречаться с монаршими особами. Ну что можно услышать от коронованного болвана, полностью оторванного от земных реалий, кроме откровенной глупости?

Среди академиков был распространен анекдот из времен прошлых. Король Пруссии Фридрих II известный так же, как Великий и «Старый Фриц», инспектируя свою Академию наук, решил блеснуть эрудицией и поинтересовался: «Почему бокалы с шампанским издают более чистый и приятный звук, чем бокалы с бургундским?» На что последовал внешне абсолютно корректный ответ: «При том денежном содержании, которое назначено вашим величеством, ваши ученые, к сожалению, не имеют возможности ставить подобные эксперименты».

Менялись времена, но отношение к королям и императорам не менялось. А посему следовало действовать более тонко, но для сей операции потребовалось задействовать таланты полковника Мезенцова, который уже почти поправился от ранения и перешел в раздел особо доверенных лиц, став кем-то вроде порученца по особо секретным делам. Во всяком случае, пока что… Думаю, он способен на большее, но посмотрим. Кстати, необходимость проведения подготовительных мероприятий была аргументированно обоснована моим сыночком, который внешне с уважительно, но с тщательно скрытой подколкой заявил: «Видишь ли, папа, но наш физик скорее всего воспримет идею чудесных лучей антинаучной и категорически откажется от этого задания. Психологический барьер, будь он неладен. Принуждение ни к чему хорошему не приведет». А на вопрос: «Что делать?» Сандро кратко пересказал содержание фантастического рассказа Рэймонда Фишера Джоунса «Уровень шума», прочитанного им в журнале «Знание – сила», весьма популярном в СССР, а после экранизированного в 1981 году в цикле «Этот фантастический мир».

Суть этого произведения состояла в том, что группу ученых смогли заставить поверить в то, что идея антигравитационного двигателя не только возможна, но уже реализована на практике неким молодым гением, который погиб при демонстрационном полете. Осталась кинозапись полета и практически негодная магнитофонная запись последней беседы с изобретателем. И яйцеголовые сумели совершить чудо и построить подобный аппарат, как только у них появилась искренняя вера в то, что принципиально возможно!! Данный совет я принял к сведению и отдал соответствующее распоряжение Мезенцову. То, что этот человек умеет работать, я знал. Но сейчас, наблюдая со стороны за процессом создания легенды, я просто наслаждался артистизмом настоящего профессионала. Кстати, мой секретарь Витте также принимал участие в сей комбинации, но его, так сказать, «играли вслепую». Очень скоро, заметив на моем лице выражение вселенской скуки, Сергей Юльевич решил рассмешить государя и рассказал весьма забавную историю. В его руки попал пакет с документами, который сопровождался коротким письмом от некого Веселаго Якова Апрелевича. Сей достойный житель Киева жаловался на несправедливость судьбы и козни если не врага рода человеческого, то людей, явно продавших ему душу. Яков Апрелевич отрекомендовался физиком, посвятившим свою жизнь исследованиям в сфере электричества и создания новой аппаратуры для изучения различных явлений.

За свой кошт он сумел организовать командировку в одну из лабораторий Вены, где у него явно нехороший конкурент по фамилии П. сумел похитить идею и чертежи некого чудесного прибора, способного испускать невидимые лучи. И более того, они якобы могли проникать через твердые, непрозрачные преграды и позволять на специальном экране лицезреть скрытое за ними. Не сумев добиться справедливости у австрияков, Яков Апрелевич на последние гроши вернулся домой, а теперь желает передать идею чудесного прибора на суд лучших ученых Санкт-Петербурга. Но для этого не хватает безделицы. Нужно совсем немного денег. Рублей пять-десять ассигнациями, дабы новый Кулибин смог бы добраться до столицы, как это приличествует добропорядочному обывателю, не рискуя иметь неприятности с полицией или бдительными дворниками, которые, как известно, состоят на службе в охранке.

– Пятьдесят? – переспросил я Витте, но тот с усмешкой произнес:

– Нет, именно пять или десять, на ваше, государь, усмотрение!

И мы оба громко, даже несколько более чем дозволяют приличия, рассмеялись. Тут секретарь отметил, что в пакете было несколько подробных чертежей, выполненных достаточно профессионально. Ну последнее было понятно, ибо сии фигуры попали на бумагу под бдительным контролем со стороны Сандро и меня и представляли подробное изображение первого в Российской империи рентгеновского аппарата, созданного отцом русского радио Поповым. В реальной истории Александр Степанович за пару дней склепал этот агрегат по личной просьбе адмирала Макарова, искренне желающего спасти от суда и каторги своего друга – графа Воронцова-Дашкова. Этот очень богатый и знатный человек имел неосторожность ранить выстрелом из ружья свою супругу, которая, говоря простым языком, наставила ему рога. Но поскольку всю дробь не смогли сразу извлечь из одного деликатного места, начался процесс воспаления и потребовалась срочная диагностика. К счастью, конструкция прибора была простой и надежной, и все остались живыми и довольными.

Но поскольку Витте не знал всех этих подробностей, то посмеялся над «явным жульничеством» со стороны «образованного мазурика» и первого апреля с шуточными комментариями ознакомил императора со всеми документами. Однако государь затратил на смех всего несколько секунд, а потом распорядился вызвать для экспертизы документов Дмитрия Ивановича Менделеева, сопроводив это незнакомым каламбуром: Коли шансы на нуле, ищут злата и в золе! А потом закончил совершенно серьезно: давайте проверим, а вдруг это не жулик, а настоящий ученый. Однако комедия быстро перешла в разряд трагедии. Через пару недель в одной из газет Киева появилась короткая заметка о гибели под копытами лошади и колесами экипажа физика-любителя господина Веселаго, тело которого доставлено в морг и ищут родственников, дабы оповестить о сем прискорбном случае. Тем временем Дмитрий Иванович изменил ироническое отношение к врученным ему документам на явный интерес. Инстинкт настоящего ученого подсказывал ему, что в его руках находится путь к открытию. Но будучи профессиональным исследователем, Менделеев представил императору список наиболее известных ученых столицы, кои еще не успели погрязнуть в ретроградстве и слыли новаторами. Среди них был и приват-доцент Санкт-Петербургского университета Хвольсон. Естественно, что император не стал возражать против этой кандидатуры, но настоял на том, что все исследования должны проходить на территории Минного офицерского класса в Кронштадте. Тем паче что там была отличная лабораторная база, отменная мастерская, библиотека, опытные специалисты, и Дмитрий Иванович был там своим человеком. Разумеется, была выделена солидная сумма наличными, обещаны повышенные оклады, что мгновенно ощутили Менделеев и Хвольсон, а также члены их семей, и высказаны высочайшие надежды на положительный результат работы. Но было поставлено два достаточно жестких условия. Во-первых, император категорически настаивал на максимальной осторожности. Ссылаясь на свой печальный опыт попадания под луч прожектора в последние войны, а также на наблюдения военных медиков, констатирующих нарушения здоровья лиц, обслуживающих эти мощные светильники, Михаил Николаевич сказал следующее:

– Господа, ваши жизни принадлежат России, вам суждено прославить отечественную науку, и ваши имена навечно занесут в анналы. Но вы должны крайне бережно относиться к здоровью, не идти на ненужный риск. Если прогноз погибшего изобретателя оправдается, то я категорически запрещаю вам проводить эксперименты с участием людей, во всяком случае, пока не будет изучена и понята малейшая деталь. Я хочу, чтобы не только я, но мои дети и внуки имели возможность учиться у вас, господа. И во-вторых. До тех пор, пока весь прибор и все, что с ним связано, не будет защищено оформленными по всем правилам привилегиями и патентами, как российскими, так и в Европе и САСШ, в печать и в разговоры с вашими коллегами не должно проскользнуть ни слова о проводимой работе. Я не хочу, чтобы какой-нибудь британский или североамериканский проходимец похитил заслуженную славу у вас, а значит и у России. Работайте спокойно, если будут любые просьбы, то обращайтесь к моему секретарю, он предупрежден о приоритетности в решении подобных вопросов. Я верю в ваш гений и жду результатов.

Через два месяца, Менделеев и Хвольсон с гордостью продемонстрировали императору Михаилу II фотоизображения скелета морской свинки. Помимо поздравлений, крупной премии и награждения орденами обоим ученым предложили продолжать работы в особой лаборатории в Минном классе, но после подписания бланка со следующим текстом:

«Я, нижеподписавшийся, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом перед святым его Евангелием в том, что хочу и должен его императорскому величеству… верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего, до последней капли крови… Всякую вверенную тайность крепко хранить буду… В заключение сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего…» Подписи были заверены личным духовником государя и подполковником Ивановым, который стал руководителем секретной части, срочно введенной в штат Минного класса в рамках новых, естественно, сверхсекретных работ.

В это же время мы решили пойти еще дальше: Подполковнику с такой редкой среди аристократии фамилией было поручено рассмотреть заявки на привилегии за последние двадцать пять лет, в первую очередь отвергнутые, а также те, что лежали «мертвым грузом», составить из них краткую опись – название, автор, краткий смысл. Кроме того, подобную опись ежемесячно давать по новым заявкам. Независимо от того, одобрены они или нет. И к государю на стол. Государь лично будет отбирать наиболее интересные и передавать их в ведение Анилинового комитета, который уже окрестили Менделеевским. Для чего сей комитет расширил штаты, пригласив не только химиков, но и ученых в других отраслях. Ну а в том, что среди прочего мы будем просовывать идеи из будущего никто, естественно, царя-батюшку заподозрить не мог. Не царское это дело – придумки сочинять!

Глава пятая

Время пришло!

У судьбы нет причин без причины сводить посторонних.

Коко Шанель

Санкт-Петербург. 24 марта 1880 года

ЕИВ Михаил II

Сколько свободного времени у государя? Да его нет совершенно. Если работать, а не в ворон стрелять, конечно. Очень много времени занимает выполнение религиозных обрядов. Никак не мог примириться с этим, пока однажды не снизошло. Не знаю, что это было, бубнил молитвы, механически, глядя в молитвослов, также механически обмахивал себя крестным знамением, произнеся последнее «Аминь», устало опустил руки. И тут мне показалось, что икона Владимирской Божьей Матери (один из ранних списков чудотворной иконы) мигнула мне, и слеза… Слеза? Я как-то очумело подошел поближе к иконе, думал, что это глюки от усталости. Почудилось… Да и что тут не почудиться? Я подошел почти вплотную. Под золотым окладом было спрятано все, кроме лика Богоматери и младенца Иисуса. И я увидел маленькую капельку влаги у уголка левого глаза Девы Марии. Трезвым разумом циничного атеиста из позазавтрашнего века я понимал, что от перепада температур бывают такие природные явления и на старых досках появляются капли влаги. И что из этого? Но во мне было какая-то частица и того, другого, Михаила Николаевича, который твердо верил, что видит истинное чудо. Но мы оба решили не говорить об этом никому ни слова. Этот случай как-то меня успокоил, и я перестал раздражаться от православных обрядов и необходимых молитв. Походы на службы, не только в домовую церковь, но и в один из соборов, по выбору, перестали меня напрягать. А вот сегодня, у Исаакиевского собора оно и случилось.

Я проезжал вместе с Ольгой в карете, направляясь домой. Мы наносили несколько частных визитов, в том числе к господину Менделееву, которому я назначил аудиенцию на двадцать шестое. Но хотелось поговорить приватно, и это нам удалось.

Погода баловала. Приближение весны – это еще не капель, но снег уже не такой плотный, уже чувствуется, что тепло не за горами. И воздух становится каким-то другим. Если бы не холод, идущий с Финского залива, весна бы уже началась, а пока только ее преддверие, ожидание чуда. Но ожидание чуда тоже прекрасное чувство. Настроение у меня было более чем хорошим, потому позволил себе просто созерцать столицу из окна блиндированной кареты, сопровождаемой казаками лейб-гвардейцами. Неподалеку от Исакия я увидел немалую толпу народу, которая медленно передвигалась наперерез моему кортежу. Заинтересовавшись и увидев, что сие скопление народу ведет себя спокойно, да и несколько полицейских около нее пребывают в бездействии, я приказал остановиться и вышел из кареты. Ольга замерла, как она потом сама призналась, от испуга не могла ни слова сказать, ни пальцем пошевелить. Телохранители тут же выросли рядом, а толпа замерла и стала похожа на студень: вроде как стоит, а шевеление внутри нее происходит. Когда до людей оставалось метров десять, они как-то раздались в стороны, и я увидел пожилого человека, который стоял босиком на мостовой, в одной рубахе и простых полотняных штанах, без шапки. На поясе и руках его были стальные вериги. Память подсказала, что это крестьянин Александр Михайлович Крайнев, который стал торговать, разбогател, а потом раздал все свое имение бедным и отправился странствовать, я слышал о нем, будучи наместником на Кавказе. Александр несколько раз совершил пешее паломничество в Иерусалим.

И прозвали его Странником, один из последних юродивых, божьих людей.

– Благослови тебя Господь, Странник, божий человек, – обратился я к нему, когда подошел достаточно близко.

Он был росточка ниже среднего, вытянутое морщинистое лицо, небольшие умные глаза, почти выцветшие, так и не понял, какого они были цвета, нос крючком, потрескавшиеся губы, всклокоченные волосы, вот и весь облик, оставшийся в моей памяти. Да! Взгляд! Это да, какое ощущение было при его взгляде, сказать не могу… Как будто сама Богородица смотрит на тебя через этот взгляд. До костей пробирает!

– Плакала девочка наша? Плакала, тезка, я знаю…

Он говорил тихо, так, что даже охрана, отошедшая по моему знаку на несколько шагов, ничего услышать не могла.

– Крови не боишься? Много ведь кровушки прольется… Много…

– Не боюсь, божий человек. Напрасно лить не буду, но если надо…

– Эх, Саша, Сашенька… Как в Иерусалим войдешь и поганых побьешь большим числом… Крест в Москву принеси. У Васятки Блаженного поставь. И не будет царству твоему никакой беды. Запомни…

– Так где этот крест?

– Бог тебе укажет. Он нетленный. Он есть!

– Куда пойдешь, божий человек?

– Так до смерти мне еще девять лет землицу коптить. Хочу еще раз Град Божий Иерусалим посетить. Хорошо там. Там весь мир…

– Возьми, – говорю ему, снимая с себя нательный крест, тот самый, Иоанном Кронштадтским подаренный, протягиваю и продолжаю: – Положи у Гроба Господнего. Я приду за ним.

Старец взял крест, поцеловал его, после чего упал на колени, поклонившись мне в ноги. Толпа зевак, которые не могли слышать нашего разговора, встали на колени, все как один, склонились в поклоне. Я оглянулся. На колени встали даже охранники-казаки. Поворот головы – а старца уже нет, как будто и не было его вовсе.

До дому мы доехали молча. Вот и пойми, что это… Было бы какое-то фэнтези, так ударил бы гром небесный и глас Божий мне бы сказал: «Я тебя услышал!!» Но какое тут наф… фэнтези? Но ведь назвал меня старец Сашей? Или это он себя имел в виду? Блин, как сложно делать анализ, когда не понимаешь, что надо проанализировать. Глюки у меня пошли на религиозной почве? Медитативные моления плюс влияние бывшего хозяина тела? Нет, нет, нет… Может быть, мы вообще ни о чем не говорили, и этот разговор – плод моего воображения? Переутомился, батенька, на рыбалку пора… А что? Идея. Плохая. Подледный лов не люблю. Никогда его не понимал. И все-таки, если это все мне привиделось, то куда нательный крестик подевался? Нет его на шее. Утром был, сейчас нет.

Так, воспользуемся бритвой Оккама. Встреча со старцем была. И свидетелей ее будет вагон и маленькая тележка. А вот разговор наш – это мое больное воображение. Потому что мысль о том, чтобы из Персии двинуть в Палестину, у тебя сформировалась давным-давно. Но мы еще Туркестан не усмирили, а ты хочешь Иерусалим… И хочу, и буду. И стану! А вот с кем мне по этому поводу поговорить? Очень заманчивая идея может быть, если ее воплотить как следует.

Петергофская дорога. Михайловка.

27 апреля 1880 года

С этими тремя господами я решил встретиться приватно неофициально, в частном порядке. На три дня с семьей уехал в Михайловку, что на Петергофской дороге. Там у Михаила Николаевича было имение и выстроен весьма и весьма приличный дворец. Домом это никто назвать бы не рискнул. Михайловка значилась местом дачным с самого начала строительства столицы. Здесь располагались имения знати, вот эти дубы были высажены самим Меншиковым, как раз около своего домика-дачи, имеющего название «Фаворит». Тут жили сенатор Иван Алексеевич Мусин-Пушкин, первый президент Академии наук Блюментрост, усадьба «Убежище» принадлежала непобедимому Миниху, а «Гетманская мыза» – последнему гетману Украины и тайному мужу императрицы Елизаветы Кириллу Разумовскому. («А как же Скоропадский?» – ехидно поинтересовался внутренний голос. «Говно он был, а не гетман», – последовал мой решительный ответ, и внутренний голос заткнулся.) Мой «батюшка», Николай Павлович, выкупил тут землю, и началось возведение дворца и разбивка парка при нем. Окончательно строительство было закончено в 1864 году с освящением построенной церкви Святой равноапостольной княгини Ольги. К Михайловке можно было добраться с дороги через сельцо Коркули, которую в свое время перенесли ближе к основному тракту на Петергоф. А еще к поместью вела живописная приморская дорога, обсаженная множеством деревьев – дубов, лип и сосен. В мое время в той реальности Михайловка уже стала частью Санкт-Петербурга, а часть строений дворцово-паркового комплекса пострадала и была разобрана. Конечно, была у меня идея именно тут сделать свою рабочую резиденцию. Но… Государь и его семья должны быть в столице и держать руку на пульсе событий. После пасхальных торжеств, пришедшихся на двадцатое апреля, связанных с этим мероприятий, от которых никак нельзя было отвертеться, я решил взять три дня отдыха. Впервые за все эти дни после взрыва в Зимнем дворце.

Весна в этом году наконец-то с Пасхой вступила в свою силу. Температура стойко выскочила в положительную шкалу, начал подтаивать снег, дороги стали киснуть, так что добирались мы во дворец не по приморской дороге, а через Петергофское шоссе. Вот только от того, что хроноаборигены называют «шоссе» (по такому угребищу на шестисотом «мерине» не проедешь – накроется «мерин» сизым пламенем), до самой Михайловки дорога была весьма паршивенькой. Но кое-как добрались. Дети были все вместе. Николай, старший, получил отпуск по ранению, а с остальными проблем не было совершенно. Надо сказать, что душевное состояние Николая меня беспокоило все больше и больше. Старший любил Михайловку, особенно парк, который раскинулся на площади более ста гектаров[41]. Тут раньше был регулярный парк, французского образца, который позже преобразован в английский пейзажный, окончательно перепланированный архитектором Боссе, который и дворец строил. В результате получился единый комплекс, в котором меня лично напрягало только внутреннее убранство комнат, слишком помпезное, на мой модернистский вкус.

Сегодня был второй день отдыха. С утра с семьей молились в церкви, построенной по проекту архитектора Давида Ивановича Гримма, прекрасного образца так называемого «русского стиля». Небольшая «домашняя» церковь была чудо как хороша. В том мире я не бывал в Михайловке и оценить прелесть архитектуры этого имения смог только сейчас. И мне понравилось! Что с ним сделали? Тут до Великой Отечественной войны была трудовая исправительная колония. Не надо объяснять, что это означает? Потом и птицефабрика, и санаторий, а потом учебное заведение… И каждый новый «хозяин» доламывал часть архитектурного ансамбля, пока кому-то не пришло в голову внести его в число охраняемых ЮНЕСКО памятников архитектурно-паркового искусства. Но церковь сохранилась! Какая красота! Простота и чистота линий. Дети с Ольгой ушли завтракать, я же отговорился головной болью и необходимостью прогуляться. Через четверть часа я уже заходил в охотничий домик, удобно расположенный на отшибе парка в достаточно уединенном месте.

Они уже разместились в обеденном помещении, где был накрыт скромный стол. Мой порученец, тайно приведший этих господ сюда, при моем появлении с поклоном удалился. Я же стоял и наблюдал за тремя господами, которые вскочили при моем появлении, склонившись в поклоне. Потом они приветствовали меня, я же прошел на свое место во главе стола, после чего, как любезный хозяин, предложил перекусить с дороги. На столе были чай, кофе, пирожки, печенье, легкие закуски, различные бутерброды, все, чем можно сбить аппетит и прибить голод, но не нажраться. Алкоголь тоже присутствовал, но никто ни к алкоголю, ни к напиткам не притрагивался. Тогда я подал пример, налив себе кофею. Что-то с утра хотелось… А заваривать кофе тут умели. Он был в меру горек, с легкой кислинкой, я пил его с кусочком сахара, так, чтобы сладость только подчеркивала оттенки напитка, а не забивала его вкус.

Справа от меня сидит самый молодой из всей компании. Александр Федорович Рафалович, представитель одного из самых крупных банкирских домов Юга России, имеющих отделения в Париже и Лондоне. Услугами банка Рафаловичей пользовался Дюма-отец, их имя было на слуху. Сам этот дом появился в двадцатые годы сего века в Одессе, как меняльная конторка. Но Рафаловичи стали участвовать в торговле зерном, сочетая финансовые услуги (пусть и в несколько усеченном виде) с прибыльной спекуляцией. Они были представителями того бизнеса, которому Проливы нужны были как воздух, свободный проход через них обещал сверхприбыли. Впрочем, в сороковых годах банк Рафаловичей уже обладал весьма солидным капиталом и работал не только с помещиками, скупая у них зерно, кредитуя и так далее, но и занимался развитием промышленности, кредитуя строительство фабрик и заводов на юге нашей страны. Александр, приятный, круглолицый, черные волосы аккуратно прилизаны и расчесаны на пробор, обладатель тонких длинных усов, лихо подкрученных на концах, опомнился первым и после меня налил себе кофе. Он пьет его медленными глотками, явно наслаждаясь процессом. Толк в напитке понимает. К сожалению, он причина разорения банковского дома Рафаловичей. Слишком честный, слишком доверчивый, слишком эмоциональный. Он доверился министру финансов Абазе, и зря – прогорел. В этой реальности я Абазу к финансам и близко не подпущу.

Слева от меня невысокий весьма приятный сорокалетний мужчина с высоким лбом, курчавыми волосами, носит усы и бороду, его знает вся Россия. Это Самуил Соломонович Поляков, один из железнодорожных тузов России. Достаточно того, что он построил такие дороги, как Курско-Харьковскую, Харьковско-Азовскую, Козлово-Воронежско-Орловскую, Орловско-Грязевую, Фастовскую, Бендеро-Галацкую. Кроме того, известен как благотворитель, поощряет создание учебных заведений, тратит на них большие деньги. В этом плане они с семьей Рафаловичей похожи, оба имеют представление о том, что позже назовут социально ответственным бизнесом. Это вызывает уважение. В мое время бизнес был безответственным, и если бы государство по инерции не сохраняло стандарты бывшего СССР в социальной сфере (далеко не все, только самые необременительные), то в стране был бы хаос первозданного капитализма, такой, как на Украине, например.

А вот сидящий напротив господин – это настоящая акула капитализма. Но он тоже нужен мне. Гораций Осипович Гинцбург – банкир, золотодобытчик, сахарный барон. Но еще он – фактический руководитель еврейской общины Санкт-Петербурга. В этом качестве он мне и нужен. Это крупный полный мужчина с такими же крупными чертами лица, окладистой бородой, чуть раскосыми маленькими глазками, недоверчиво уставившимися на монарха. Этот точно знает – если позвали к государю, да еще тайно, значит, будут просить денег. Сейчас Гинцбург – один из богатейших мужей России. Вот только богатство его выросло из откупного дела, которым занимался его папаша. Разбогатев – стал участвовать в золотодобыче и банковском деле. По сравнению с другими участниками беседы благотворительность его была несколько однобокой и направлена на пользу общины, чуть и другим перепадало, ежели повезет. Сейчас болеет проектом возведения Большой хоральной синагоги в столице. Но вот о нем, как о бизнесмене… Фактически являлся владельцем Ленских приисков. Условия работы на них были весьма и весьма тяжкими. Его потомки доведут дело до ленских расстрелов, когда солдаты (вызванные теми же владельцами приисков) будут стрелять в безоружную толпу. Но и с такими господами приходится иметь дело. Он единственный из всех пьет чай – демонстративно в оппозиции. Вербальные сигналы – противостояние… Если просить денег, даст, но со скрипом и вытребовав себе что-то вдвойне. Знаем таких, как же!

Когда чашки оказались на столе опустошенными (а на это ушли минута-другая), я начал беседу:

– Господа, как вы думаете, почему я пригласил вас сюда?

Первым не выдержал Гинцбург:

– Ваше императорское величество, раз вы пригласили сюда трех богатейших людей России, значит, речь пойдет о деньгах.

Вот так прямолинейно и некрасиво выступил! Я улыбнулся в ответ. Но тут слово взял Поляков:

– Думаю, ваше императорское величество, речь пойдет не о деньгах. Если бы мы рассматривали финансовые дела, тут непременно присутствовал бы барон Штиглиц. Кроме того, да, мы все трое имеем отношение к банковскому делу, но сферы интересов собравшихся тут с вами господ находятся в разных регионах России, поэтому даже трудно предположить, что свело нас тут воедино, кроме воли монарха.

– Браво, Самуил Соломонович! Очень точно подмечено, что пока еще министра финансов Штиглица тут нет и вопрос не будет касаться финансов напрямую. Может быть, вы, Александр Федорович, разгадаете сию загадку?

– А что тут думать? Мы все трое евреи, ну, я выкрест, но мне кажется, для вашего императорского величества это значения не имеет.

– А вот тут в точку. Господа, я не буду тянуть кота за хвост. Речь пойдет об еврейском вопросе.

При этих словах Гинцбург серьезно напрягся, в то время как Поляков и Рафалович сохраняли невозмутимое спокойствие.

– Дело в том, что в ближайшее время в России очень многое изменится. В том числе и в отношении евреев. Например, исчезнет черта оседлости, а евреям никаких препятствий учиться в высших учебных заведениях России не будет. Практически во всех. Будут сняты и многие другие ограничения. Дело в том, что государству в ближайшее время понадобится большое количество высокообразованных специалистов: инженеры, врачи, учителя. Список могу продолжить.

– И что вы захотите за это от нас, ваше императорское величество? – сидевший напротив меня лидер питерских евреев еле дождался маленькой паузы, чтобы вставить свои пять копеек.

– Во-первых, господин Гинцбург, перебивать императора как минимум невежливо. Во-вторых, вы не дослушали меня, а потому формулируете вопрос неправильно. Сначала несколько слов о том, каковы вообще перспективы наших отношений, наших – это государства Российского с его подданными-евреями. Начну с того, что среди революционеров-террористов, совершивших нападение на царскую семью, очень много представителей вашего народа. Вы знаете, скольких усилий стоило пресечь в зародыше начинающиеся еврейские погромы? Министр внутренних дел Маков был снят со своей должности еще и за недостаточную расторопность в этом вопросе. Скажите, спасение тысяч жизней ваших единоверцев не стоит немного вашего внимания и терпения?

Я постарался вложить в свои слова максимум презрения. А Горация проняло! Он покраснел, но сумел выдавить из себя:

– Прошу прощения, ваше императорское величество.

– Хорошо, продолжим. То, что я хочу сообщить вам, пока не должно выйти за эти стены и стать достоянием широкой общественности. Но… Я планирую воплотить мечту вашего народа о своем государстве. Об Израиле. Да, Палестина сейчас слабо заселена, еще хуже обустроена, находится под деспотичной рукой турецкого султана, но… складывается такой момент, что Турецкая империя ослабела. И создание независимого государства евреев в этих землях стало возможным. Особенно если у этого государства будет покровитель в виде другого, сильного государства. Я скажу, что никто не придет в Палестину и не освободит эту землю для евреев. Если туда придет русский солдат – там будет Россия и никак иначе. Но есть другой вариант: переселение туда еврейских общин. Сейчас в Палестине из четырехсот тысяч жителей всего двадцать четыре тысячи евреев. Это катастрофически мало. Но если их будет не менее трехсот тысяч, то самопровозглашение государства Израиль вполне возможно. А русская армия придет на помощь, но и уйдет, потому что это будет уже ваша земля. А то, что эти территории вы сможете неплохо обустроить – так это как пить дать, сумеете.

– Перспективы интересные, но почему тут нет все-таки барона Штиглица? Он ведь доверенное лицо Ротшильдов и может донести ваши слова до самого богатого из евреев? – поинтересовался тот же неугомонный Гинцбург, который явно решил перетянуть одеяло разговора на себя.

– Это все просто. Именно поэтому его тут и нет. Революционеры в России финансируются из карманов господ Ротшильдов. Не так давно мой покойный брат отправил им в Лондон послание, в котором предлагал мир: они перестанут финансировать террористов, мы же даем свободы евреям. Ответ был грубым и негативным. Такое не прощают. Посему все золото мира не спасет господ золотых баронов от моего гнева.

– Так вы хотите, чтобы мы составили картель против Ротшильдов? – опять ляпнул Гинцбург. А я был о сем господине более высокого мнения!

– Ну что вы, пока я не соберу все доказательства и не буду уверен в своей правоте, действовать не собираюсь. Меч надо обнажать только тогда, когда враг точно известен. А пока это только обвинения, которые могут оказаться правдой, а могут оказаться и способом обмануть следствие. Так что потерпим, господа, потерпим. А мое предложение такое: еврейская община должна гарантировать мне вашу лояльность, особенно среди молодежи.

Меня не устроит, если получившие тут образование уедут в Израиль, надо ли объяснять почему? И не говорите мне, что мы платим за образование и мы имеем право ехать куда хотим. Нет, те, кто платил за образование, обязаны будут отработать по своей профессии десять лет, после этого смогут уехать, те, кто получит государеву стипендию и пройдут льготный отбор – двадцать лет. И никаких вариантов! И еще, о неблагонадежных молодых и не очень людях именно община, кагал, будет отвечать перед мной лично. Если вы сообщите вовремя, и ваши молодые люди не успеют себя запятнать кровью – к ним будет проявлено снисхождение. Если нет – то наказание будет по высшей планке. Вы, господин Гинцбург, подумайте о создании колонистского движения, мы же поможем вам: колонисты смогут пройти военную подготовку, как мужчины, так и женщины, умение себя защищать многого стоит. И поселения ваши должны быть военизированными – вы идете во враждебную среду. Оружием мы также поможем. Но вот этот пласт должен быть сверхтайным. Если что-то просочится… Вам несдобровать. И последнее, насколько я знаю, вы хотите построить в столице синагогу. Готовьте проект и составьте прошение на мое имя – обещаю, что долго его рассматривать не буду. Теперь вы свободны.

Когда Гораций Осипович стремительно покинул помещение, я обратился к оставшимся двум представителям еврейской общины:

– Господа, вам известен термин «инсайд»? Это ценная информация, которая конфиденциально сообщается коммерческой организации, и та получает с этого определенную прибыль. Так вот, я сделаю вам некоторый подарок, в качестве аванса. Вас, Самуил Соломонович, хочу поставить в известность, что планируются серьезные инфраструктурные проекты, в том числе строительство железных дорог. Двухпутный путь до Владивостока, дорога к Ашгабаду, дорога к сердцу Персии Багдаду – и это только ближайшие годы. Россия будет покрыта сетью железных дорог. Так что готовьтесь засучить рукава! А вас, Александр Федорович, хочу предупредить, что в ближайшее время произойдет введение государственной монополии на торговлю зерном с заграницей. И программа строительства обширной сети элеваторов и зернохранилищ. Подумайте над этим.

– Простите мое любопытство, ваше императорское величество, а для господина Гинцбурга у вас тоже был заготовлен инсайд? – поинтересовался самый молодой участник встречи, одессит Рафалович.

– Понимаете, Александр Федорович, откупщик – это практически диагноз. Да, он может заработать одномоментно большие деньги, но это все воля случая. Нет откупов – нет денег. Это не купец и не промышленник, которые создают что-то, продвигают товары, нет. Поэтому да, у меня был для него инсайд, но не срослось (не говорить же им, что очень скоро золотой промысел будет опять-таки в руках государства и никаких частных концессий).

Поляков, самый умный из этой тройки, спокойно и вежливо промолчал, вот только ироничная улыбочка иногда мелькала на его умном лице. Ну что же, один небезнадежный товарищ у нас в этой компании имеется.

Глава шестая

Вторая встреча в Тильзите

При встрече с достойным человеком думай о том, как сравняться с ним. Встречаясь с низким человеком, присматривайся к самому себе и сам себя суди.

Конфуций

Восточная Пруссия. Тильзит.

14 апреля 1880 года

ЕИВ Михаил II

Ох, и не наигрался я в детстве в казаков-разбойников! В этом году Финский залив очистился ото льда намного раньше, чем в прошлые пять лет. В начале апреля уже можно было начинать полноценную навигацию, чем я и воспользовался. Для этого похода была выбрана шхуна «Никса», которую заранее, в самых первых числах апреля, перегнали в Мемель, где она и находилась, периодически выходя в море. Официально мы с Ольгой отправились в морское путешествие – из Санкт-Петербурга вышла императорская яхта «Держава», спущенная на воду всего десять лет назад и отличавшаяся воистину императорским комфортом. Шхуна «Никса» была чисто парусным судном и строилась в свое время для покойного цесаревича Николая, отравленного по приказу англичан. Выбор этой посудины был вызван ее небольшой осадкой. Вечером тринадцатого апреля я пересел на «Никсу» вместе с моим верным адъютантом Толстым и генералом Гурко, главным прикрытием этого визита. «Держава» отправилась дальше, дабы очутиться у Мемеля (Клайпеды в моей реальности) ровно через двое суток. А я на шхуне, названной в память цесаревича, отправился к Тильзиту, высадился с адъютантом и двумя телохранителями в двух милях от города, к которому яхта аккуратно проследовала. Там меня встречали мой агент и Штибер со своими людьми. «Никса» проследовал в Тильзит, куда генерал Гурко приплыл, дабы быть обследованным местным светилом в неврологии, доктором Карлом Фридрихом Отто Вестфалем, который вел прием в санатории города Тильзита.

Я сел в карету, которую тут же окружил конвой, среди которого мои телохранители вроде как затерялись, но эти оба станичника были настороже и держались поблизости. Да и ехать было не так уж и далеко. До охотничьего домика, в котором меня уже ждала сладкая парочка: кайзер Вильгельм и старый проныра Бисмарк. Многие считают, что Бисмарк любил Россию. Это не так. Он немного знал Россию, он побаивался России, но любил – только Германию. Ослабление России на Берлинском конгрессе было на руку Германии, которая мечтала о проникновении на Восток, но никак не могла «пробить» у продажного турецкого правительства проект железной дороги на Багдад. Потратив огромные ресурсы на войну с Турцией, Россия так ничего с этого не получила! И это было страшным поражением царской дипломатии. Ну что же – противостояние с таким противником дело весьма любопытное. Интересно, как пойдет разговор, и кто кого переиграет в итоге.

В Тильзите уже была одна встреча монархов: Наполеон встречался с Александром I. Был установлен вечный мир, хруст французской булки, император-узурпатор повозил императора-отцеубийцу мордой по столу, фигурально выражаясь. Закончилось это вторжением и войной 1812 года. Что теперь? Вторая встреча в Тильзите должна обезопасить Россию от войны в Европе. До мировой бойни осталось немного, по историческим меркам – всего один чих, тридцать четыре года!

Весенний воздух пьянил, тут, на берегу Немана, весна чувствовалась намного лучше, чем в северном промозглом Питере. Пока мы ехали, наслаждался воздухом и старался перейти в состояние медитации. На какое-то время получилось, но тут дорога свернула к лесу, точнее, там уже пошла не хорошо укатанная дорога, а проселок, с рытвинами и ухабами, так что сосредоточение пришлось отложить. Буквально через десять минут мы достигли небольшого уютного охотничьего домика, явно принадлежавшего какому-то аристократу, вероятнее всего, самому Бисмарку. Но за это не поручусь. Около строения размещалась солидная коновязь, что говорило о большом количестве охотников, съезжающихся сюда в разгар сезона. Но карет не было. Неужели канцлера и императора еще нет? Или их привозили в этой же карете? Какой-то сюр. Выйдя из рыдвана, на котором меня привезли и который уже давно пережил свой век, я тут же обратил внимание на необычное количество лесников, которые с оружием в руках вроде как бесцельно бродили по лесу. «Грибы собирают…» – догадался Штирлиц. Простите, вырвалось. Вот нет-нет да сорвется иновременная хрень и вылезет в самый неподходящий момент.

Я зашел в домик. Внутри все было достаточно помпезно, убранство поражало роскошью отделки даже для сего времени. А охотничьи трофеи в виде голов кабанов и оленей висели на всех стенах. Пол покрывали медвежьи шкуры. И все это набили тут, в этих вот лесах? Что-то мне не верится. Я захожу в каминный зал, где очаг горит, а в креслах у небольшого столика вальяжно расположились два пожилых уже господина. Бисмарк поражал мое воображение окладистой бородой, а император Вильгельм – просто роскошными бакенбардами, которые увеличивали размер его немаленького лица практически вдвое! При моем появлении оба медленно встали, а кайзер даже сделал шаг навстречу.

– Дядюшка Вилли! Как я рад встретиться с вами снова! – Мой немецкий был безупречен.

– Михель! Скорблю вместе с тобой по трагической утрате. Но ты теперь император, и мне следует величать тебя твое императорское величество? – вопрос был с подковыркой. А как же.

– Ну что вы, дядюшка. Это неофициальный визит, и я для вас исключительно племянник и никто более!

– Ваше императорское величество, позвольте выразить и мои соболезнования. С вашего разрешения я покину вас, но буду готов присоединиться к беседе, когда только понадоблюсь.

Бисмарк сразу же вышел из комнаты, демонстрируя свое невмешательство. Очень может быть, что тут есть возможность подслушать, о чем мы беседуем, но зачем это канцлеру, который и так узнает все? Проводив Отто фона взглядом, я продолжил:

– Мой дорогой дядюшка. Я пребываю в достаточно затруднительном состоянии. Я не был готов встать во главе государства, да и не готовился к этому специально. Да, опыт наместничества у меня был, но даже Государственный совет я возглавлял всего ничего и не успел вникнуть во многие дела. А в международной политике я вообще не чувствую себя уверенно. Мне так нужна ваша помощь и ваш совет.

– Ну что же, племянник, я готов помочь тебе советом. Как говорят у нас, в Германии, совет императора – бесплатный!

«А как же!» – подумал я. Дашь ему палец, так и руку откусит. Знаем мы такую благотворительность!

– Мы провели расследование убийства Романовых, все следы привели к Британской империи. Я уже писал вам об этом.

Вильгельм утвердительно кивнул головой.

– Как военный человек, я рвусь в бой и хочу объявить Британии войну. Как государь, я не уверен в том, что этот мой шаг будет благоразумным. Как мне поступить? С точки зрения мстителя или монарха. И как это можно совместить? Я пока не понимаю.

– Раз у тебя есть твердые доказательства, то их необходимо обнародовать. В первую очередь тебе надо оповестить об этом монархов Европы, более того, нам, монархам, надо собраться на конференцию и выработать правила игры. Корона неприкосновенна. Тайные убийства в нашей среде должны быть искоренены. Лимонники сдуются. Тем более что Виктория при смерти. Врачи говорят, что она чудом жива, но при этом ничего не соображает.

– Она – овощ? Это точные сведения?

– Овощ? Интересный термин. Надо сообщить об этом Вестфалю. Мой лучший специалист в нервных болезнях три дня как вернулся из Лондона. Его вердикт – безнадежна!

– Вот оно как… – Я задумался. Конечно, там сейчас Эдик всем заправляет, да и выборы вот-вот на носу… Надо внести оживление в их мирную жизнь. И опять я со своими словесами из будущего.

– Скажи мне, племянник, что ты такое написал королеве, что ее удар хватил?

– Да ничего особенного, назвал ее мисс Браун и пообещал убить всех ее детей и внуков, – сказал я абсолютно спокойно. У меня не было уверенности, что письмо было сожжено, как об этом доносили агенты. А потому зачем было врать? Но от моих слов Вильгельм остолбенел. Лицо его сделалось пунцовым.

– Так это правда? – почти вскричал он. Ага, не знаю я, чего дядечка так волнуется, сами в британских принцессах запутались, императоры начинающие. Ну ничего, сейчас выдам.

– Что правда? Что написал – да. Что собирался сделать – нет. Чтобы рассориться со всей Европой, нет уж. Я хотел, чтобы старуха вскипела и объявила мне войну. А я бы вытащил на свет божий все ее преступления. И мир отвернулся бы от Британии, и ей пришлось бы идти на попятную. Теперь не знаю, что даже делать. А если бы убил кого-то, так только ее, виновницу гибели моих родственников. Но и так неплохо получилось.

– Об этом своем обещании молчи! Иначе против тебя быстро сколотят новую коалицию. И я ничем помочь не смогу, племянничек. Впрочем, ты прав, и так неплохо получилось. Если правда, что письмо сожжено, а по моим данным – это правда, то ты можешь не опасаться. Пока что. На создание новой коалиции нужно время. А гордые лаймы опять перессорились почти со всеми. У тебя нет флота. У лимонников – хорошей сухопутной армии. Их колониальные войска… Это не смешно! А получилось у тебя, племянничек, действительно недурно.

– Но есть, дядюшка, кое-что, что я не доверил письму. – решил перейти к прозе жизни. – Есть человек, который профинансировал услуги террористов. Это Натан Ротшильд. Он давно сотрудничает с Форин-офис, и через него шло финансирование террористов всех мастей. К сожалению, его ухватить за руку пока не получилось. Но… Его истинная цель – установить контроль за финансами всех государств. Вот и мои финансисты протаскивают идею привязки рубля к золоту, а свободное золото есть только у «красных щитов»[42]. В итоге наша империя должна стать кусочком империи этих евреев… Да и ваши финансы, дядюшка…

– Да, Ротшильды оказывали услуги еще прусскому королевству. Но мы не дадим им такого могущества, которое они набрали в той же Австрии или Британии.

– Отрадно слышать, дорогой дядюшка.

От меня не укрылось то, с какой гримаской сказал император свою последнюю фразу. Все больше финансовая система Германии попадала под влияние еврейского капитала. Вилли понимал это, но пока все шло на пользу его государства – терпел.

– Ты напишешь письмо Натану Ротшильду? От твоих писем сплошные неприятности! – и Вильгельм внимательно посмотрел мне в глаза.

– Это не монарх. Его жизнь для меня ценности не имеет! – заметил я спокойно. – Но месть такое блюдо, которое лучше есть холодным.

– Отрадно слышать, что ты не бросаешься сразу в атаку. У тебя большой потенциал, Михаил. Ты можешь стать вровень с Петром, которого у вас называют Великим.

– Вы мне льстите, дядюшка, – и я покраснел, мне действительно стало неудобно от столь неприкрытой лести. Кажется, Вилли понял, что переборщил, а потому потрепал меня покровительственно по плечу и предложил обсудить проблемы между нашими двумя империями. Я предложил пригласить канцлера, его слово будет иметь значение в этой части беседы. Бисмарк появился, стоило только раздасться звону колокольчика.

– Ваше императорское величество… – начал было Бисмарк, но я прервал его:

– Я тут инкогнито, можно сказать, заскочил по-родственному, поэтому называйте меня просто Михаил Николаевич.

– Но мы собираемся обсуждать межгосударственные вопросы… – не сдавался старый упрямец.

– Да, но обсуждаем их по-родственному, келейно. Посему… – я специально перешел на русский, чтобы до Бисмарка скорее дошло.

Он все-таки включился в предложенную игру.

– Благодарю вас за честь, герр Михаил Николаевич.

– Скажу откровенно, почему я без своего канцлера. Большая беда Российской империи в том, что каждый канцлер у нас верно служит кому угодно, но только не своему государству. Кто-то Британии, кто-то Австрии, брать на встречу человека прогерманского настроя – провалить наши переговоры. Новый министр иностранных дел будет исключительно пророссийским. Но пока что… Я человек военный и потому скажу, что подхожу к политике с точки зрения военного. До сих пор Россия выполняла миссию сдерживания Пруссии. Эта миссия осуществлялась на британские деньги и в интересах нашего общего заклятого врага. Могу сказать, что этого больше не будет. Россия будет руководствоваться только своими интересами. И заключать союзы. Но на взаимовыгодной основе.

– Это весьма достойная позиция, племянник. – А вот эта похвала прозвучала искренне. Но за ней последовало предложение прерваться на кофе и вообще перекусить с дороги. Охотничий домик предполагал охотничий этикет: каждый наливал себе сам и сам брал еду, которая приглянулась. После того, как голод был утолен, а кофе выпит, я сказал:

– Думаю, нам есть что предложить друг другу.

Бисмарк смотрел на меня настороженно, Вильгельм – поощрительно.

– У нас есть огромное преимущество перед островитянами. Им для эксплуатации колоний нужен флот, двухдержавный стандарт[43]. А цена каждого нового броненосца и его обслуживания становится все выше. Иметь армаду быстро устаревающих кораблей – очень разорительное дело. Мы можем для освоения колоний тянуть туда железные дороги. И получать с этого необходимые ресурсы.

– Если бы это было все так просто… – вырвалось у Вильгельма.

Бисмарк молчал, и мне это не нравилось.

– Согласен, в мире становится все меньше колоний, его почти весь уже поделили. Но не совсем. Сейчас есть возможность проложить Германии путь на Восток. Я имею в виду Турцию и ее наследство. Проложите дорогу к Багдаду и Басре по своей земле. Мы – по своей. Если вам не будет угрожать удар русских дивизий в спину – именно Германия станет гегемоном Европы. Россия – Азии. А вместе мы – гегемоном мира.

– Мы заключили союз с Австро-Венгрией. Это был вынужденный союз. Ваш покойный брат не согласился на союз с Германией.

– Дорогой Бисмарк, это не единственная ваша глупость. Предлагать такой союз после унижения Берлинского конгресса было неразумно. Надо было выждать и предложить брату что-то существенное. Тогда было бы по-другому. Подозреваю, что Тройственного союза может не получиться. Хотя… Если я предложу австрийцам Балканы, то… кто знает.

– Вы хотите отказаться от Проливов? – Бисмарк удивленно вытаращил глаза.

– От Балкан. И от славянских квазигосударств. Панславянизм – это глупость несусветная. Проливать русскую кровь за непонятно кого. Увольте… А вот контролировать свою часть Пролива, вместе с дружественным государством. Мы сядем на азиатском берегу, а друзья – на европейском.

– Это интересно. Это очень интересно… – задумчиво произнес кайзер.

– Сейчас Англия заинтересована в Суэцком канале. Это такое удобство для грабежа Индии, что нам могут быть развязаны руки с Турцией. Британцы обязаны установить свое господство в Египте. Думаю, мы можем создать им проблемы. И продвинуть наши интересы в этом регионе. А чтобы отобрать Индию… Багдад – Дели… Железная дорога. Но это один пример, дело далекой перспективы. Посмотрим ближе. Опять-таки. Франция. У меня нет любви к лягушачьим лапкам. У Франции много колоний… Да, в Африке можно и нужно много чего вкусного приобрести. Особенно рынки сбыта. И нам это по плечу. Если мы захотим, конечно же.

– И что вы хотите от этого союза? – Бисмарк смотрел еще более подозрительно.

– Промышленность. Заводы и фабрики. А для начала я попрошу у вас двух экономистов. Пусть помогут мне создать экономическую программу развития России. Я не собираюсь скрывать от вас свои планы.

– Кого вы хотите? – поинтересовался дядюшка Вилли.

– Эрнста Энгеля и Густава Шенберга.

– Это я могу вам устроить и без заключения союза наших государств. А вот с Францем-Иосифом мне придется говорить. Это сложно. Получится или нет, сложно сказать.

– Да, сей монарх не может нам простить помощь, оказанную отцом в подавлении венгерского мятежа. Недаром его считают у нас неблагодарным.

– Балканы – это та конфетка, которая его может соблазнить… Прицепить себе короны Румынии, Болгарии, Сербии – это великий соблазн. А вы, Михаил Николаевич, выступаете в роли Мефистофеля…

– Я приеду на вашу коронацию. Это будет удобный повод обставить поворот в нашей политике соответствующим образом. Но если Франц-Иосиф упрется, что тогда?

– Тогда негласный союз, торговый, не военный. Россия объявит о своем нейтральном статусе. На меня организуют покушения Франция и Британия вдвоем. Надеюсь, мы выстоим.

– Тут находится некий господин Штиглиц, он ваш должник некоторым образом. Обратитесь к нему, в нужное время мы поможем вам в борьбе с международным терроризмом.

На этой приятной ноте наша встреча закончилась. А через пять дней я уже был в столице. Дела не имели привычки ждать.

Глава седьмая

Собиратель умов

Человек он умный, но чтоб умно поступать – одного ума мало.

Ф. М. Достоевский

Санкт-Петербург. Мариинский дворец.

29 апреля 1880 года

ЕИВ Михаил II

Сегодня наконец-то ушла в мир иной королева Виктория. В то же время у меня возникло подозрение, что в правящих кругах Великобритании хорошо известно о моем послании. Интересно, оно не сгорело? Или какой-то другой вариант, например, кто-то присутствовал при чтении письма, да та же дочка королевы, которая еще и исполняла роль секретаря. Пока что мне это не известно. Но и не надо. Господа из Лондона делают вид, что они ничего не знают и не понимают. Пора их расшевелить. Вот девятого мая и проведем задуманное. Почему девятого? Ну так я тоже имею любовь к некоторым датам, даже если они в этом мире мало известны. А завтра начнется суд над террористами, группой Желябова, виноватой во взрыве во дворце. Непосредственно в акции участвовали восемнадцать человек, пятнадцать из которых удалось взять живыми. А вслед за ними пойдут иные, чья вина меньшая, но все свое получат. И откровения Фиппса на этом суде будут бомбой, которая потрясет Великобританию до основания. Нет, не совсем так… Будут названы имена, но имя королевы я решил пока не произносить. Достаточно трех человек.

Неделю назад ко мне прибыли два ведущих экономиста Германии: Энгель и Шенберг. Они изучали документы, которые им подготовил мой секретарь Витте, причем он же постарался, чтобы эти документы, в том числе имеющие гриф секретности, были переведены на немецкий язык. Зачем мне это нужно? Сегодня я собираю Экономический комитет, в который включил ведущих экономистов России, не всех конечно же. Но Небольсин, Янкул, Зибер, Посников, Соколовский в эту когорту вошли. Что я от них хочу? Вместе с немецкими коллегами они должны создать основы Госплана. Органа, который будет планировать и контролировать показатели экономического состояния государства.

А еще – экономически обоснованный трехлетний план развития, исходя из моих хотелок и возможностей державы.

Что мне нужно получить? Промышленный рост. Но… И тут начинаются всякие разные «но». Спрос, покупательная способность населения, сбыт товара за рубеж и так далее и тому подобное. На самом деле вопросы политики и экономики слишком тесно взаимосвязаны. Нельзя развиваться однобоко. Конечно, пока что я делал упор на создание платформы для развития военных технологий. Пороха. Нужна мощная химическая промышленность. Да, хочу иметь что-то наподобие «И. Г. Фарбен», именно они обеспечивали ведение войны немецкой Германии. Мощный концерн, который будет производить все то, что нужно для войны, и еще то, что необходимо для мирной жизни. Как тут люди обходятся без холодильников? Мне-то наплевать, но в масштабах страны… Но это я так… тут люди без много чего обходятся.

А пока я набрал три десятка молодых образованных энергичных людей, которые перетрясают страну в поисках талантов. Мало ли где и что я мог упустить, память человеческая – сложный механизм, даже если улучшить ее по методу академика (хотя этот метод практиковали в его «Векторе» перед тем, как закинуть нас сюда). Улучшил. Много чего вспомнил, в том числе и того, чего вспоминать не хотелось. Когда-то мечтал стать мэром небольшого города и иметь свой асфальтный заводик. Почему небольшого? Ну, чтобы геморроя было как можно меньше, не люблю напрягаться… а асфальтный заводик? Так у меня бы в городе вскоре даже собачьи площадки были бы заасфальтированы, не только улицы и переулки! И горожанам хорошо, и мне было бы неплохо. Я всегда говорил своим приятелям: хотите, чтобы у вас в городе был порядок с дорогами – выбирайте мэром человека, у которого асфальтный заводик есть, а не пивной, от этого жлоба вы по пиву на нос даже не получите на халяву!

Создание промышленности упирается в главный вопрос: кадровый. Не деньги, нет, деньги найдутся. Схемы есть. А вот люди! Промышленность – это большое количество инженеров, организаторов, снабженцев, это большое число квалифицированных рабочих и целая армия чернорабочих. Где все это взять? У нас сейчас инженер – это редкая профессия, весьма солидные зарплаты, общественный престиж и уважение, поскольку продукт редкий (штучный). А тут нужно большое число… Откуда их взять? Приглашать из-за границы? Не выход, полумера. Значит, надо планировать подготовку специалистов. А где найти желающих учиться? Вроде бы полно будет, отбою нет… ага… Квалифицированные рабочие, еще один головняк. Такие сейчас есть, зарплаты у них ого-го! Настоящая рабочая элита, мастера своего дела. Вот только основная масса рабочих – это подай-принеси, двигай туда, пшел вон, пока не зашиб. Опять же надо создавать сеть профтехучилищ, при каждом крупном заводе желательно, чтобы готовили нужных им специалистов. Именно специалистов. Сокращая долю ручного неквалифицированного и непроизводительного труда. Этих-то откуда брать? Рабочие кадры всегда у нас из села растут, точнее, перебегают в поисках лучшей доли. Голодно. Следовательно, надо сделать так, чтобы крестьянин шел работать на завод.

И как это сделать? Сделать их жизнь на земле невыносимой, сами начнут перебегать, пример огораживания в Англии, когда тысячи крестьян лишились всего, превратившись в нищих бомжей. А им еще и закон против попрошаек и бродяг. Их стали просто вешать. Флот, армия, фабрика – небогатый выбор для тех, кто хотел как-то выжить. А про условия труда вообще молчу.

Почитайте, какие порядки были у доктора Энгельса, друга Карла Маркса, на его фабриках. Подумайте! Это еще считалось неплохо. Про плохо думать даже не хочу. А у нас столько земли… тут огородишь, а там новые огородики вырастут – перебегут людишки и вернутся к привычному крестьянскому труду. Это сейчас есть дефицит земли. И избыток ее у государства и крупных помещиков. Но трудящийся на своем клочке крестьянин уверен, что ему надо просто больше земли, чтобы выжить и прокормить свою семью. Не хочет он идти в город на завод работать. Отсюда вот пойдет «черный передел». Он для крестьянин очень понятный процесс: воткнул вилы в помещика, разделили избыток земли, тому теперь двух квадратных метров хватит, остальное крестьянам. Но дальше своего носа не видят. Нет чтобы за Урал переселиться. Куда это? А что обещают? Надуют и не дадут… Нет уж. Тут мой клочок, за него и держусь. Из-за этого и болеют, и мрут, и стареют быстро…

Откуда взять людей на все мои хотелки, если в селе из семи детей до пяти лет доживают двое-трое, хорошо, у кого четверо. И голод, это если лебеда не уродилась. Значит, нужен другой подход. Какой? А освоение Сибири? Дальний Восток ждет переселенцев. Их как набрать? Проблема в том, что крестьянские хозяйства в их современных условиях крайне малопроизводительны. Большая часть себя прокормить не могут, что говорить о городе и армии? Будущее за крупными сельскими хозяйствами – агрофирмами, колхозами. Прообразы агрофирм есть – крупные помещичьи хозяйства. Община – кооператив (колхоз)? Нужна новая техника и технология обработки земли. Применение только сеялок позволяет увеличивать урожайность за счет большей плотности посевов, а селекция новых сортов – это уже следующий уровень… А удобрения? Тут нужна химическая промышленность. Вот теперь круг замкнулся. И вроде все в стране есть… И ничего толком нет! Когда же думаю о том, что в армию должен приходить хотя бы немного грамотный новобранец… эх… Еще один пласт проблем поднимается.

Нет, чуток прогресс уже качнулся. Менделеев не без моей подсказки получил нитроцеллюлозу, но еще играется с нею, а вот белый порох – бездымный, первый бездымный порох у нас уже есть! Сейчас разрабатывают технологию уже его промышленного производства. Он не настолько хорош, как производные нитроцеллюлозы, но и это сейчас – супер! И уже под этот порох был создан патрон, калибром в 7.62 мм, как раз такой формы, как надо – острый конус. Принцип я подсказал. А штабс-капитан Мосин получил от меня не только капитанские погоны, но и заказ (секретный) на создание многозарядной винтовки и карабина как раз под этот патрон. Очень хочу отправить новое оружие, пусть в небольшом количестве, на испытание в боевых условиях. В том же Туркестане. Поход должен начаться поздней осенью. Вот и тешу себя надеждами. Тем более что Мосин свою винтовку делал не на пустом месте – берданку переделывал. Так что, имея пару рисунков от меня, должен справиться. Ну и премия ему обещана. Достаточная для того, чтобы свою любимую выкупить. Да, страшен наш человек. Особенно в жадности. За развод супруг будущей жены Сергея Ивановича потребовал пятьдесят тысяч целковых. Ничего. В той реальности заработал, в этой тоже выкрутится. Помогу. Но за дело, а не за просто так! А еще в Астрахани начали делать полевые кухни. Нашли там человечка, у которого механическая мастерская была. Он быстро понял, что военный заказ для него – шанс. Вот и рвет подметки. Скобелева я ими обеспечу, должны успеть. А там посмотрим. Говорят, самые большие проблемы с упряжкой, но сделали все по уму. Один экземпляр уже следует в столицу. Посмотрю. Обсуждение новой полевой формы. Опять-таки, к походу в Туркестан не успеем. Но уже образцы есть, значит, вскоре будем переходить – некоторыми частями. Вот только парадную форму придется оставить прежнюю. А то уши мне оторвут – любят тут выпендреж, особенно внешний.

Ладно. Нажимаю кнопку вызова. Появляется Витте. Посетитель уже тут. Я немного задумался и из-за этого на три минуты превысил время ожидания. Ладно. Точность – вежливость королей, а я все-таки целый император! Мне можно. Он входит. Пятидесятилетний коренастый господин с седой бородой, густыми усами, в очках, взгляд умный, входит с достоинством, но выглядит несколько уставшим. Проблемы со здоровьем видны даже непрофессионалу. Я вышел навстречу ему и протянул руку. Потрясенный посетитель автоматически пожал ее, очень аккуратно, мягко, тут же отпустил и произнес:

– Ваше императорское величество, я весьма польщен приглашением на аудиенцию. Я даже не ожидал такой чести.

– Роберт Эммануилович! Прошу вас, присаживайтесь! Для меня огромное удовольствие побеседовать с одним из представителей вашего семейства, чья деятельность, по счастливому случаю, связана с Россией. Я слышал, что вы по состоянию здоровья решили отойти от дел и отправляетесь на родину. Это удачно, что мое приглашение нашло вас.

Мы сели друг напротив друга. Этот свой кабинет в Мариинском дворце я уже отделал в своем стиле, более похожем на современный мне. Ничего лишнего. Рабочий стол. К нему примыкал стол для совещаний, составляя композицию в виде буквы Т. Полки с книгами. Шкаф с несекретными документами. Сейф. Тайный сейф. На стенах портреты двух императоров – Петра I и Николая I. Понимайте, как хотите[44]. И ничего более.

– Ваше императорское величество, действительно, болезнь заставила меня отойти от дел. Удивляюсь, как это событие могло привлечь ваше внимание.

– Я внимательно слежу за деятельностью вашей весьма одаренной семьи, Роберт Эммануилович. И ваши заслуги перед развитием промышленности в России, особенно за внедрение передовых методов переработки нефти на Бакинских месторождениях, отмечены мною с огромным удовольствием. Посему награждаю вас орденом Святого Владимира четвертой степени. К сожалению, огромное количество дел не позволяют мне провести торжественную церемонию награждения. Надеюсь, вы простите меня. Более того. По статусу ордена вы имеете право на личное дворянство, которое так же пожаловано вам мною. По работе и награда, Роберт Эммануилович.

А вот этого господин Нобель не ожидал. У него было выражение лица такое… ага… интересно, что он думал про сей визит? Но сейчас он, наверное, секунд десять собирался с мыслями. Не ожидал, точно.

– Ваше императорское величество, эта честь, оказанная мне, так велика… Я даже не могу найти слов, чтобы отблагодарить вас… я…

Пришлось остановить поток несколько бессвязных выражений.

– Роберт Эммануилович, награды вы заслужили по праву. У меня к вам есть небольшая просьба. Я бы хотел пригласить на встречу вашего брата Альфреда, думаю, вы сможете передать ему мое пожелание увидеться. Аналогичное послание Людвигу я уже отправил. Хотелось бы, чтобы вы также присутствовали на этой встрече. Хочу предложить вам весьма и весьма крупный проект. В этой папке данные по одному интересному месту. Тут рядом находятся два крупных месторождения. Одно – с углем превосходного качества, буквально созданным для металлургии, а рядом, совсем рядом, огромные запасы железных руд, что делает этот комплекс весьма интересным для развития. По землям с угольными залежами уже протянута железная дорога. В ближайшее время господин Поляков начнет тянуть путь в сторону железорудного бассейна. И еще… передайте Альфреду, что у наших химиков есть интересные результаты по взрывчатым веществам. Мы могли бы объединить наши усилия в этой области.

– Каковы условия? Это серьезный проект… Очень серьезный. И сбыт…

– Вы хотите знать немного больше? Прекрасно. Посмотрите-ка эту карту. Тут перспектива железнодорожного строительства. Кроме вот этих дорог дорога на Мурман, в Туркестан. А вот это проект Транссибирской железной дороги. Без нее развитие Сибири и наших северных территорий просто невозможно себе представить! И на все это необходимо железо. Рельсы! И это только один инфраструктурный проект. Думаю, мне не надо объяснять вам, каковы перспективы у этого проекта. Надеюсь, вы возьметесь за него. И еще, даже если здоровье не позволит вам заниматься этим проектом, ваши советы будут для меня весьма важны, поэтому буду настаивать и на вашем присутствии на встрече. У секретаря получите наградные грамоты.

На этой торжественной ноте визит господина Роберта Ялмара Нобеля был завершен. И я был уверен, что на эту приманку семья Нобелей рванет. Или я ничего в людях не понимаю.

На сегодня еще одно дело, и можно идти отдыхать. Подвигаю к себе документ, на котором написано в заглавии «Структура Генерального штаба Российской императорской армии». Интересно, что там Николай Николаевич Обручев напридумывал. В общем, как и ожидалось, осталась структура Главного штаба с его перегруженностью функций.

Не, не то я хотел от него. Нажимаю сигнал вызова. Витте тут же появляется. Он у меня незаменимый и постоянно при исполнении. Работоспособность – дичайшая!

– Сергей Юлиевич, Николай Николаевич уже прибыл?

– Да, государь, ждет уже шесть минут.

– Хорошо, проси его. И сообрази нам чаю, кофе, надо чуток дух перевести.

Витте, уже хорошо освоивший приемную в Мариинском дворце, склонил голову. Значит, буквально через несколько минут все будет на столе. Входит Обручев, которому позволено ко мне обращаться не чинясь. Знаю его давно, как одного из самых толковых специалистов в своем деле. На Кавказе мы с ним работали плотно. Весьма плотно. После короткого, по-военному четкого приветствия мы расположились за столом, от чая Николай Николаевич отказываться не собирался, и еще добрых четверть часа мы были заняты утолением голода телесного. Потом перешли к делам.

– Николай Николаевич, я пересмотрел ваши предложения. Главный штаб не просто переименовывается в Генеральный. Я ведь просил подумать о его новой структуре и функциях. Думаю, что мне надо было детализировать свои мысли. Я хочу, чтобы Генеральный штаб занимался исключительно подготовкой армии к войне. На нем будет лежать вся ответственность за разработку и проведение военных кампаний, отдельных операций, повышение тактического и стратегического мышления наших доблестных военных.

– Михаил Николаевич, в последней фразе я услышал некую иронию. Или я ошибаюсь? – Обручев посмотрел меня настороженно. Я никогда ранее не позволял себе иронизировать по поводу армейских дел и, тем более, армейской доблести.

– Да нет, правы вы, правы. Скажу честно, чем я озабочен. Вы уже в курсе того, что получен бездымный порох и над ним идут работы по усовершенствованию. Пока что первые результаты. Но… Даже на винтовке Бердана мы получаем результат прицельной стрельбы около километра. Более тысячи шагов, куда как более! В новой войне приказ «Стоять и умирать» будет считаться не доблестью, а преступлением. Плотность только ружейного огня перевернет наше представление о войне как таковой. А наши генералы готовы к предыдущей войне. Н-да. И нам предстоит все это болото…

– Государь, вы ставите серьезные задачи, а говорите столь уверенно, как будто видите эти войны будущего. И вам не страшно?

– Честно говоря, Николай Николаевич, страшно. Очень страшно. Но… Как и положено артиллеристу, главное, увидеть цель, а поразить ее уж найдем как. Простите, отвлекся. Так вот, структуру Генерального штаба я вижу так: четыре управления. Первое – оперативное. Второе – организационно-мобилизационное. Третье – военных сообщений, и четвертое – аналитическое, в него помимо статистического будет входить и Главное разведывательное управление, о его структуре и функциях мы уже с вами говорили. Отдельно надо выделить научно-уставной отдел.

Я взял небольшую паузу и выложил перед Обручевым схему того, как я это вижу. Я воспроизвел по памяти структуру Генштаба РККА после реформы 1924 года. Тут было расписано почти все, что мне было нужно на данный момент. При этом важнейшей идеей стало четкое разграничение функций Военного министерства и Генштаба.

Да, отдых мне сегодня только снился… И мы склонились над схемой… Уточняя, что-то меняя, карандашом выписывая фамилии тех, кто мог занять ту или иную должность. Этот день закончился как всегда, раньше, чем закончил работу. Домой я вернулся за полночь.

Глава восьмая

Отбросы…

Настоящих героев делает тяжелый труд и цельность характера.

Хоуп Соло

Санкт-Петербург. Петропавловская крепость.

Март – апрель 1880 года

Полковник Мезенцов

Трудно работать с этим контингентом. Трудно, но надо. Как только рана затянулась и врачи дозволили мне ходить, состоялась беседа моя с государем. Михаил Николаевич опять высказал свою признательность в спасении не только себя, но и семьи. Как следовало из показаний англичанина Фиппса, нападавшие имели намерение проникнуть в дом и извести всю семью вероятного претендента на престол. Кандидатуры слабовольного коррумпированного Константина или еще более коррумпированного и слабовольного Николая их устраивали намного больше, в том числе в качестве регентов. Бесед было несколько. Мне казалось, что государь присматривается ко мне. А после состоялся тот разговор, который и решил мою судьбу. Государь задумал создать Службу императорской безопасности. Пока что не было у нее руководителя, и все подразделения службы подчинялись напрямую государю.

Состояла она из трех комиссий. Комиссия надзора, Комиссия сообщений, Комиссия исполнения. Каждый из руководителей имел право на круглосуточный доступ к императору. Я комиссар-3, и на мне лежит исполнение самых сложных поручений монарха. Причем и таких, о которых нельзя писать в мемуарах. Чин полковника я получил авансом, перепрыгнув подполковника, который мог бы получить по выслуге, если бы были засчитаны годы отпуска. Итак, Комиссия надзора – это люди, которые очень аккуратно будут контролировать самые-самые верха: и Романовых, и высших чиновников, и работу жандармов. Для всех это 1-я комиссия СИБ. Кто ею руководит, даже я не знаю. 2-я комиссия СИБ – сообщений, это своеобразная курьерская служба. Даже не фельдъегеря. Бери выше. Через эту службу проходят письма и устные приказы государя особой важности или секретности. 3-я комиссия – за мной. У меня два отдела – внутренний и внешний. Пока сотрудников кот наплакал.

И для выполнения некоторых деликатных поручений приходится работать с местным контингентом, как сказал государь, на этом этапе без аборигенов не обойтись. Вот только следов оставлять нельзя. Никаких. Но тут скрипнула дверь. В допросную доставили молодого человека, студента, у которого еще и борода не образовалась. А вот усы уже носит.

Голову покрывает густая шевелюра. Одет опрятно, аккуратно. Несмотря на то, что его доставили из мест не столь отдаленных, чувствуется, что превратности судьбы его не сломали. Да и что тех превратностей?

– Абрам Липманович Бак? Не так ли? – спрашиваю, пристально вглядываюсь в глаза молодого человека. Интересно, что такого в нем нашел государь?

– Трудно себе представить, чтобы вы увидели тут кого-то другого, – отвечает. Он и на допросах был дерзок. И вины за собой не признавал, да и было той вины… – Позвольте узнать, кому я понадобился так срочно, чтобы вытаскивать меня из ссылки в Бахмуте и сюда, в крепость?

– Полковник Мезенцов.

– Жандарм?

– Что-то вроде того. Только жандармы – это цепные псы режима, как любите вы, революционеры, говорить. А я – цепной пес государя.

– Опричник, получается? Так опричнику метла положена.

А он еще иронизирует. Да, дерзок, так о нем и писали. Впрочем…

– А еще голова пса или волка. Лучше волка. Но захотел я видеть вас потому, что судьба твоя, юноша (а молодому человеку двадцать три всего), заинтересовала почему-то императора Михаила Николаевича, почему, не знаю. Но сказал мне государь: «Такой талант пропадает! Занимался бы наукой, им бы вся Россия гордилась». Не скажете, каковы ваши заслуги в науке? Ась? Пока никаких? Вот-вот. Вы бы определились, Абрам Липманович, что вам по душе – путь научного познания или путь профессионального революционера? Я ведь вижу, вы – перфекционист. Вы что-то плохо делать не будете.

– Не научен. Если что-то делать, так делать на совесть.

– Вот-вот. Хотите скажу, что будет в итоге? Вот станете вы профессиональным революционером. Сейчас в моде террор. Абсурдная идея, что с властью можно говорить с позиций силы. Вы человек талантливый, что-то придумаете, какой-то дерзкий экс. Но ведь все равно вас найдут. И что тогда? Каторга или петля. И забвение. Вы ведь в Бога не верите?

– Не верю. А помнить меня будут долго. А когда царизм падет, верю, что всем героям поставят памятники.

– А вашему телу, разлагающемуся в сырой земле, какое будет до этого памятника дело? Душе, да, душе другое дело, ей приятно было бы. А так, раз души нет, то вашему трупу все равно будет, разве не так?

– Допустим…

– Хорошо. Теперь второй вариант: вы занимаетесь наукой. Серьезно занимаетесь. Защищаете диссертацию. Получаете лабораторию. Делаете открытие, находите метод лечения, который спасет сотни или тысячи жизней. Получаете заслуженную славу, общественное признание ваших заслуг. Но ведь не это главное – ваш метод будет продолжать жить и спасать людей и после вашей смерти. О вас забудут, а ваше открытие будет работать на благо всех людей! Вот вам и истинное бессмертие. Как такой вариант?

– Но как же несправедливость? Я же вижу…

– Я не буду вас агитировать, молодой человек. Несправедливости много, это правда. Но криками, беспорядками и бомбами их не исправить. Насилие порождает насилие. И ничего более. Бойтесь людей, которые обещают установить благо для всех. Чаще всего они готовы всех ради несогласных, ради сего блага перевешать. И, чтобы закончить наше знакомство, вы вольны идти на все четыре стороны. Вот документ об освобождении. Да, как видите, вербовать вас в тайные агенты никто не собирается. Даже слова брать, что не будете заниматься революционной деятельностью, не буду. Вам разрешено продолжить обучение в любом университете. Вот тут моя визитка. Если у вас возникнут недоразумения по учебной линии – обращайтесь. Помогу. Тут еще чек от государя. Это стипендия. Если вы соизволите все-таки заняться наукой, Михаил Николаевич будет следить за вашими успехами. Он обещал.

Потрясенный молодой человек вышел из этого кабинета свободным. Весьма редкое явление. Учитывая, что в ближайшее время снимут ограничения для евреев, то скорее всего, российская наука товарища академика Алексея Николаевича Баха[45] потеряет, а академика Абрама Липмановича Бака приобретет.

Этот клиент на сегодня был самым простым. А вот теперь завели человека, с которым работать было намного сложнее. Это была уже третья беседа. Она должна была стать последней. Вакаревич Абрам Витольдович. Невысокий человечек тридцати трех лет, с крысиной мордочкой, щеточкой усиков под носом, последняя мода одесских гомосексуалистов. Тоже «материал», как говорил государь. Но этот типчик – материал особенный.

Один мелкий польский шляхтич, работающий на Варшавской железной дороге, в молодости совершил великую глупость: влюбился в красивую еврейку, женился на ней, поссорился со своими многочисленными бедными как крысы, но горластыми, как слоны, родственниками. Своего сына, которого упрямая мамаша назвала Абрашей, да и сделала при помощи нехитрой операции настоящим евреем, папаша не любил. Когда Сарра Вакаревич умерла, сыночку было шесть лет. Папаша о нем забыл.

Кормили – и ладно. Предоставленный сам себе пан Вакаревич-младший развивался весьма однобоко – в криминальную сторону, и проявил в этом деле недюжинную изобретательность. Когда ему исполнилось четырнадцать лет, кагал внезапно решил помочь юноше, и он был отправлен учиться в Вильно на аптекаря. Городок юноше понравился.

И он стал работать в довольно престижном заведении, набираясь опыта, сначала подай-принеси, потом смешай порошки, потом приготовь настойку.

Вскоре пан Вакаревич открыл свою лавку по торговле всякой всячиной медицинского назначения.

Назвать это убожество аптекой никто бы не рискнул. Да и расположена она была на окраине Вильно, в районе, известном своим неблагополучием и криминалитетом. И тут был свой резон. Абрам Витольдович стал оказывать услуги аптекаря и даже врача всяким скользким личностям. Набрался наглости и оперировал. Не всегда успешно, но никто из неудачно попавших на стол в его маленьком домике не возражал. В тюремной больничке ужель лучше будет? Подвела нашего «героя» страсть к экспериментам и смешиванию. Стали у него получаться очень интересные порошочки. Бесцветные, безвкусные, от одного из них человек умирал от сердечного приступа, от другого тихо и спокойно засыпал и не просыпался. И практика появилась. И спрос на сии зелья не заставил себя ждать. Кое-что брали веселые девицы, которые, подсыпав снотворное клиенту, оного раздевали до нитки.

Но не повезло господину Вакаревичу с одной панночкой, настоящей аристократкой из того же Вильно. Умела она крутить мужиками, которые охотно тратили на дамочку приличные деньги. За счет своих содержателей жила панна Анна на широкую ногу. Но тут один ее кавалер внезапно умер, застраховав свою жизнь на весьма приличную сумму и наследником страховки указав панну Анну. Страховой компании это показалось весьма подозрительным. Полиция признала сию смерть несчастным случаем – сердце остановилось, врач не нашел ничего необычного в гибели немолодого уже человека. Но частный сыщик, нанятый этой компанией, рыл землю носом. Он и раскопал аптеку пана Вакаревича. И даже втерся в доверие к аптекарю, купив состав для устранения конкурента. Тут обычная осторожность пана Абрама дала сбой. В итоге он признался в содеянном, а у панночки нашли при обыске остатки зелья, которое она держала, по-видимому, для другого из клиентов, которым, как разорившемуся Александру, уже нечего было дать. Собственная жадность и осторожность страховой компании привела мадам Анну на эшафот. И туда же должен был отправиться пан Абрам. Вот только на него имелись другие планы. За две предыдущие встречи Сергей Николаевич точно составил и предоставил императору психологический портрет объекта и то, как с ним работать.

– Ну что, Абрам Витольдович, готовы встретиться с Господом? Ваше прошение о помиловании отклонено.

– И вы тут для того, чтобы сообщить бедному еврею о его скорбной доле? – А ведь еще на что-то надеется, правильно понял, что целый полковник не будет ему сообщать столь приятную новость, мог бы и надзиратель сделать. Да еще перевод сюда, где содержат только особо опасных преступников… Зачем? Легко прочитав мысли собеседника, Мезенцов продолжил:

– Не прибедняйтесь, Абрам Витольдович, это вы как еврей бедный. А как сын польского шляхтича сумели денежку скопить немалую. Могли бы решпектабельную аптеку открыть в центре Вильно, а все и сами в хибаре, и аптека почти что в трущобах…

– Людям всюду лекарства нужны, всюду же людишки живут, жалко их, ваше благородие.

– Понял, жалостливый ты у нас. Травить людей не жалко, а так, вообще – в общем и целом жалко. Так?

– Так…

– А тетрадку долговую тоже из жалости вел? Там до копеечки кто сколько должен и за что. Это тоже из жалости?

– Так это другое. Это деньги…

– Понятно с тобой все, Абраша, пойду я, неинтересен ты мне. – И Мезенцов поднялся, взяв в руки папку со стола, подойдя к двери мимо совершенно поникшего, сгорбившегося на хлипкой табуретке аптекаря, взялся за ручку двери, после чего резко развернулся и спросил, почти шепотом:

– Жить хочешь?

– А кто ж не хочет, ваше высокоблагородие… – сквозь хлынувшие слезы пробормотал аптекарь-неудачник.

Так была создана секретная лаборатория Майрановского. Почему государь назвал это заведение именно таким образом, Сергей Николаевич не знал. Для секретности, таков был ответ. Кто такой Майрановский? Была такая еврейская семья – ничем выдающимся не выделялась. Впрочем, в ней работали только несколько человек, над каждым из которых висел смертельный приговор. Сложнее всего было с химиками-народовольцами. Не хотели они идти на службу царизму. Но к каждому подобрали ключик. Особенно запомнил Мезенцов, как он по плану государя объяснил одному самому толковому, но и самому же упрямому типу, что яды, которые они будут разрабатывать, это еще и лекарства. Тот не поверил. Тогда на сцену вышел наш Абрамчик, рассказавший, что яд кураре используется в охоте, имея парализующий мышцы эффект. Особенно сильно парализуется дыхательная мускулатура.

– Это открыли Клод Бернард и наш российский врач доктор Пеликан. А теперь прошу вас обратить внимание на стол. Предположим, что у этой собачки опухоль легкого. Или проникающее ранение и инородное тело в легком.

А дальше сам Вакаревич дал крепко привязанной к операционной собачке эфирный наркоз, и та заснула. Затем ввел в заушную вену какое-то вещество, через несколько секунд дыхание остановилось. Потом он стремительно вскрыл ей грудную клетку (шерсть на месте разреза сбрили заранее), и перед ошарашенными зрителями предстало бьющееся сердце и парализованные легкие животного. Так же быстро и ловко Абрам Витольдович перекрыл один из бронхов, пережал сосуды, его снабжающие, и дал сигнал помощнику – тот ввел в рот животного интубационную трубку и начал накачивать очень медленно воздух при помощи своеобразного мешка. Менее чем за четверть часа операция была закончена. Легкое удалено, рана зашита. А собачка стала подавать признаки жизни.

После такой демонстрации последние сомнения некоторых фигурантов, проходивших по делу народовольцев, исчезли, а государь объявил мне, что сегодня создана первая «шарашка». Историческое событие! Немного меня смутило такое слово, вообще, мне показалось, что Михаил Николаевич иногда любил издеваться над языком, странно перекручивая слова. И это не было тюремное арго, скорее, он брал иностранное слово и искажал его, встраивая в русскую речь. Но получалось сие достаточно ловко и метко. Порой – лучше и не скажешь.

А вскоре была создана еще одна шарашка. Во главе с неким Кибальчичем. Вот это был истинно твердый орешек. И попали сюда практически все «нитроглицеринщики» – труженики динамитных и нитроглицериновых лабораторий, кои были у господ народовольцев в достаточном количестве. Работали в них и барышни, которые были намного более аккуратными, нежели мужчины, а оттого им сподручнее изготавливать эти весьма капризные и опасные средства. Ну а теперь они всем скопом стали работать над изготовлением и проверкой технологий новых взрывчатых веществ. Над всеми ними висели смертные приговоры. По приказу государя излишним либерализмом военно-полевые суды не страдали. Из пятнадцати фигурантов дела о теракте в Зимнем дворце петлю получили все без исключения. И обставлено сие действо было весьма хитро: судили-то их не за убийство императора и членов его семьи, а за гибель невинных жертв покушения: солдат, обслуги дворца, и зал был набит родственниками жертв и всего лишь несколькими журналистами. Так что ни одного слова одобрения или поддержки в свой адрес сии изверги не услышали. Только проклятия! И сие было широко освещено в печати. Осудив их на смертную казнь за убийства простых подданных, суд потом им «автоматом» присовокупил оную же и за государя, и его семью. И за гибель высших государственных сановников тоже. Так что каждому по три приговора. И в газетах были напечатаны портреты и описания каждого погибшего во дворце, причем сначала – простых людей, солдат, и только потом – чиновников и Романовых.

Так возникла шарашка взрывного дела, которую назвали «Лабораторией Курчатова». Опять-таки почему, непонятно. Может быть, из-за курчавых волос Кибальчича и многих его сотоварищей? Интересная у государя все-таки логика юмора. Порой никак ее не пойму.

Как они соглашались? Каждого «ломали» индивидуально. И к каждому смогли найти ключик. Тут еще один аспект всех этих дел возник. Ведь надо будет кое-что и на людях испытывать, те же яды, например. Так тут государь предложил такой подход. Есть такие изверги, которым петля – за благо, столько натворили, что им повешение заменять опытами. А иным, на смертную казнь идущим, предлагать в добровольном порядке: в петлю или в лабораторию. И только добровольно. А кому и послабление сделать, не ему, семье его, такое стало практиковаться. Так что желающие нашлись. Чего уж там!

В итоге из пятнадцати осужденных в петле оказались девятеро. Шестеро отрабатывали в двух шарашках. Ибо толковый государь любому дерьму применение найдет. А тут далеко не дураки, только с мозгами набекрень.

Глава девятая

Кадры решают всё!

Отдайте мне кадровую политику, и я поставлю под свой контроль всю политику.

Джордж Фрост Кеннан

Санкт-Петербург. Мариинский дворец.

26 апреля 1880 года

Полковник Мезенцов

Когда я получил приглашение от государя посетить его вечером, то по привычке опытного служаки еще раз пробежал глазами список поручений и заданий, кои находились под контролем. В принципе, особой нужды в записях не требовалось, помнил все наизусть, но служба в армии быстро вколачивает в голову постулат о том, что лучше пере-, чем недо… Лица, игнорирующие сей подход, либо набивали немало синяков и шишек, либо напрочь прощались с заветной мечтой заменить приставку «обер» на долгожданную «штаб» перед словом «офицер». Как и следовало ожидать, все шло по плану, сроки соблюдались, а иногда удавалось справиться быстрее.

Сергей Николаевич захватил с собой досье на несколько кандидатур в свою службу. Государь весьма придирчиво относился к кадровым вопросам, и пока в его комиссии сотрудников было раз-два и обчелся, каждая кандидатура детально рассматривалась. По настоянию императора, с которым полковник был полностью согласен, каждый из комиссаров обязан был обладать самыми разносторонними талантами, навыками и умениями. В зависимости от конкретной ситуации один и то же человек, облаченный в гусарский мундир, смог бы вести нежный диалог на французском с графиней или баронессой, помогая при этом ей избавиться от лишних деталей туалета, а в другом случае, общаясь с подельниками на воровском арго, он должен был вскрыть сейф любым подручным инструментом, к примеру, используя обычную сапожную дратву. Такие мелочи, как умение метко стрелять, начиная от небольшого револьвера и заканчивая полевым орудием, превращать в холодное оружие все, от вилки и до фарфоровой тарелки, и победить в схватке опытного казака-пластуна, вообще не обсуждались. Они просто были обязательными. Ну и наличие хорошего образования, которое требовало подтверждения не наличием диплома, а реальными знаниями. Но и это было не самым главным: преданность, верность и готовность выполнить любой приказ, даже преступив через понятие о дворянской чести и гордости. Подлость? Шантаж?

Воровство? Любой приказ! И эта психологическая гибкость, даже безнравственность, должна соседствовать с императивом абсолютной преданности государю лично.

– Сергей Николаевич, сегодня я хочу дать вам важное поручение. Впрочем, мы говорили о таком направлении вашей работы. Не все террористов резать, хотя и это важнейший аспект вашей деятельности. Думаю, в ближайшее время ни одна страховая компания страховать жизнь русского революционера не возьмется. Я имею в виду наш разговор о привлечении в страну нужных мозгов. Помните мое высказывание о дураках и дорогах?[46]

Я кивнул в ответ, конечно, однажды государь сказал мне, что в России есть две беды: дураки и дороги.

– Так вот, будем бороться с дураками, приглашая в страну умных людей. Сейчас в Пражском университете, или как его принято называть, в Каролинуме, учится некий юноша, по национальности серб, по другим данным – хорват, Никола Тесла, – увидев, что полковник достал блокнот и карандаш с намерением записать данные, император утвердительно покачал головой и произнес: – Увы, данных у меня про него не так уж и много, Сергей Николаевич. Вся имеющаяся у меня информация – вот здесь, – и передвинул к нему тонкую папку. – Тут вся его биография, насколько мы смогли ее узнать по официальным каналам. Мой приватный источник, которому я полностью доверяю, утверждает, что сей молодой человек обладает задатками гениального инженера и изобретателя. Особенно нас интересует развитие электричества. Новые средства связи – только один пример применения этого физического явления.

Михаил Николаевич на несколько секунд задумался, затем взял в руки папку, как будто ему понадобилось освежить память, после чего продолжил:

– Сейчас этот юноша в качестве экстраординарного студента проходит обучение на физико-математическом отделении философского факультета и одновременно уделяет много времени изучению технических дисциплин, из которых я могу особо выделить аналитическую геометрию и экспериментальную физику. И вот что еще важно: несколько лет он работает над проектом совершенно нового электрического двигателя, но об этом более подробно вы сможете прочитать в полученных документах. В Праге Тесла ведет жизнь примерного студента, и есть всего три места в городе, в которых с ним можно встретиться. Во-первых, это собственно сам Каролинум, во-вторых, его квартира, находящаяся по адресу Смечкагассе, 13, и в-третьих, самое любопытное и, на мой взгляд, самое перспективное. Это кафе «Националь» на Водичковой улице. Это настоящий клуб, где собирается университетское братство, а кроме этого, деятели искусства и околотеатральная публика. Вот в этом месте Никола Тесла позволяет себе отдохнуть от учебы. Вино он почти не пьет, женщин сторонится. Ранее азартно играл в карты и домино, причем это стало одной из причин сперва лишения стипендии, а после и отчисления из Грацского политехникума. Более того, по слухам, у него были некоторые трения с полицией. Но после смерти отца он отказался от этой пагубной привычки. Единственная страсть – это игра на бильярде. Среди местных любителей погонять шары он заслуженно слывет непобедимым чемпионом и, даже давая своему противнику фору в сорок восемь очков из пятидесяти, ухитряется победить. Когда Тесла играет, то собирается немало зевак, наблюдая за партиями, как за увлекательным аттракционом. Но желающих заключить пари более нет, ибо исход предрешен.

Император поднялся со стула, жестом пресек мою попытку вскочить и продолжил свой монолог, прохаживаясь по кабинету.

– Есть еще два любопытных момента, которые характеризуют этого эксцентричного, но крайне нужного для нас юношу. Он знает наизусть почти все стихотворения Байрона и большой поклонник американского писателя Сэмюэла Клеменса, пишущего под псевдонимом Марк Твен. И, самое главное, он мечтает заняться инженерной и изобретательской деятельностью и очень нуждается в средствах. Теперь несколько слов об обстоятельствах, которые могут помешать нашей миссии. Это его дядя, брат матери Николай Мандич, архимандрит монастыря Иоанна Предтечи. У него явная проавстрийская ориентация, и он может воспрепятствовать переезду племянника в Россию. А учитывая то, что он оплачивал его обучение и Никола отвечает ему почтительной привязанностью, то это может создать серьезные проблемы.

Теперь же, Сергей Николаевич, ваша очередь. Как говорят: первая мысль от Бога, а посему прошу высказывать свои предложения по возможной кандидатуре человека, коего можно отправить в Прагу для переговоров с Теслой, и заодно под видом кого он будет действовать.

Черт побери, но откуда у императора такая подробная информация о каком-то сербском юноше? И это он называет «не так уж и много»? Что тогда называется в его понятии «полная информация»? Если бы речь шла о королевском или герцогском доме, то сплетни и слухи среди августейших семей распространяются практически мгновенно, но чем можно объяснить сию осведомленность?

– Михаил Николаевич, – осторожно начал Мезенцов, – а на каком языке можно общаться с сим гением? Или же среди его талантов есть и навыки полиглота? Учитывая, что он подданный императора Франца-Иосифа, вероятнее всего, он владеет немецким и венгерским?

– Вы почти угадали, Сергей Николаевич, – ответил государь. – Он действительно полиглот и помимо немецкого знает французский, итальянский и английский языки в той мере, какая требуется в практической жизни. А вот венгерского нет, как и греческого. Последнее, кстати, помешало ему при поступлении попасть в число ординарных студентов.

– В таком случае, государь, могу предложить кандидатуру для встречи и переговоров с Теслой. Иван Петрович Берг, этнический немец, но настоящий русак. Его предки переехали в Россию еще при матушке Екатерине. Но немецким языком и несколькими его диалектами владеет совершенно свободно. Три года проучился на физико-математическом факультете Императорского Петербургского университета. Зарекомендовал себя как подающий большие надежды студент, особые успехи проявил в изучении физики и прикладной математики, о чем соответствуют отзывы преподавателей означенных кафедр. Кстати, и сам Менделеев в приватном разговоре со мной высказался о Берге в комплементарном стиле. Но внезапно сей молодой человек, отметив двадцатипятилетие, решил перейти на военную службу и стать гусаром. Отпустил усы, научился танцевать мазурку, а уж конем и шашкой владеет не хуже иного казака. Фехтует почище иного бретера, правда обучение сему искусству обошлось ему недешево, а некоторые следы учебных схваток остались на его лице. И бильярдист изрядный. Во всяком случае, меня разгромил всухую, а я считался первым игроком в Кадетском корпусе. Мы его проверили досконально, можно сказать… – на этом месте Мезенцов позволил себе шутку, – просветили Х-лучами и не нашли ничего компрометирующего.

И я выложил государю папочку с досье на поручика Берга. На несколько минут в кабинете установилась тишина.

– Это весьма неплохо, весьма. Возможно, наличие общего увлечения позволит вашему человеку познакомиться с Теслой и завести с ним доверительный разговор. Правда, это следует продумать до мелочей, ибо проигрыш может нанести объекту наших интересов смертельную обиду и сделать его мишенью для издевок со стороны присутствующих зрителей. Толпа способна растоптать поверженного кумира, коего до этого носила на руках. Но, Сергей Николаевич, вы убеждены, что этот Берг сумеет держать свои эмоции в узде? Деятельность вашей службы весьма далека от той романтики, кою можно встретить на страницах книг Александра Дюма и Фенимора Купера или в словах романса Дениса Давыдова. Тут нужно не гусарство, а тонкая игра… Будет ли Берг на сие способен? Проверьте и убедитесь в этом. Понадобится – пусть толковый актер его поднатаскает, правильно поднатаскает, чтобы без театральщины, а натурально выглядело. Как вы оцениваете его убеждения? Можем ли мы ему довериться? Сможете ли вы лично за него поручиться?

А вот и самый главный момент нашей беседы. Это мой Рубикон. Если я поручусь за человека, и он не оправдает доверия, то… да, государь предупредил, что в отставку из нашей службы не уходят. Только в сырую землю. Еще раз собираюсь с духом и говорю:

– Поручусь, государь!

Император молчит. Потому продолжаю:

– Могу заверить вас, государь, что под легким налетом повесы скрывается не по годам серьезный человек и патриот России. И кроме того, он люто ненавидит англичан и французов. Во время Крымской войны погибли братья его отца и матери, кои, будучи тяжелораненными, были добиты на поле битвы благородными европейцами. У него есть свой, личный счет к лимонникам и лягушатникам. Если вы сочтете нужным поговорить с ним лично, то…

На этом месте император отрицательно покачал головой и сказал:

– Я думаю, что это будет лишним. Но вот окончательный план операции я прошу представить мне по мере готовности, и постарайтесь сделать побыстрее, ибо до конца лета Тесла должен переехать в Россию. Среди документов, переданных вам, есть и перечень того, что он может получить на новом месте работы, а также размер одноразовой денежной выплаты, так сказать, «на дорожные расходы».

Продумайте общую смету расходов, при этом не стесняйтесь, всегда не помешает запас на непредвиденный случай. Чек на предложенную вами сумму будет вручен незамедлительно. Итак, полковник, с Богом и помните: festina lente[47].

И государь подвинул ко мне папку с надписью: «Операция ”Хорват”. Совершенно секретно». Ну что же, детали продумаю. Как всегда, надо все сделать быстро и эффективно. Лучше всего вчера.

– Что по операции «Тройник»? – неожиданный быстрый вопрос. Впрочем, к таким поворотам в разговоре я уже привык. Нас так просто не ошарашить! Вот, прицепится к тебе какое-то слово от государя, потом не отцепится, как ни старайся!

– Все готово. Вот только не гарантирую точно девятое число. Может выпасть более удобный момент.

– После первого мая?

– Так точно, государь, после первого.

– Хорошо. И что у нас по операции «Пончик»?

– Прошу, государь. Вот тут три кандидатуры.

ЕИВ Михаил II

Мезенцов придвинул ко мне папку с тремя фотопортретами и соответственно краткими досье на каждую девушку. Опять наступила минута тишины, пока я просматривал поданные бумаги. Первая особа – Терентьева Людмила Дементьевна, восемнадцати лет, из хорошей семьи титулярного советника, по окончании Одесской Мариинской гимназии вступила в «Народную волю», была арестована в подпольной типографии. Характер решительный, упорный. Красавица, овальное лицо, голубые глаза, густая русая коса, почти до пояса. Вела себя вызывающе. Это из сопроводительной записки.

– Слабое место?

– Старший брат Михаил, осужден в 1876 году за распространение подпольной литературы. Брату сфабриковали дело об убийстве. Чтобы спасти его от петли – согласилась. Есть авантюрная жилка.

Ну что же, посмотрим, в любом случае совесть моя будет в этом чиста. В той ветви истории будет какая-то грязная история, когда Людмила Терентьева внезапно умрет в Петропавловской крепости. По слухам – была изнасилована, а потом отравлена, дабы скрыть преступление надзирателей. А сейчас согласилась на сотрудничество. И это уже неплохо.

Следующая.

Вот это сюрприз! Анна Кулешова. Тридцати лет. Она же Анна Моисеевна Розенштейн, из семьи богатого симферопольского купца. Получила хорошее воспитание и образование. Еще известна как Анна Макаревич, жена Петра Макаревича, соратника Желябова. И как она тут оказалась? Ах вот оно что! Вместе с мужем Андреа Костой, итальянским анархистом, везла в Санкт-Петербург груз динамита; супруги арестованы по наводке нашего разлюбезного Фиппса. А ведь у нас, в моей реальности, такого не было. Или было, но про это не сохранилось упоминаний? Могло и такое быть. Ведь следствие показало, что имелась еще одна закладка динамита. Жаль, возможности современной мне экспертизы весьма ограничены. Но тогда получается… Интересно получается! Красавица, каких поискать! Да еще и с манерами!

– Ее врач смотрел?

– Обязательным порядком, государь. Здорова, ребеночка не носит.

– Слабость?

– Муж. Оба ходят под виселицей. Обещано в случае успеха, что получит супруг свободу. Она… по мере успеха.

– Так… И это хорошо…

А это у нас кто? Хм… Вот тут да… на такую ловушку и меда капать не надо. Все уже Господом накапано.

Сарра Осиповна Баранова. Из богатой купеческой семьи. Что ж это так плохо еврейские купчики девочек своих воспитывают? Ладно. Всего девятнадцать лет, уже участник народнической организации. Эхма! Вина невелика – хранение запрещенной литературы. Интересно, как ее-то удалось обработать?

– И как вам удалось это чудо приручить?

– Так она в кружок пошла – романтики захотелось. Тайны приобщиться. Острые ощущения получить.

Неужели ранний тип адреналиновых наркоманов? А что? Тихая скучная провинциальная жизнь, а тут такое!

– Как только ей намекнули, что может сыграть в куда как более захватывающую игру, так сразу и согласилась.

– А что по Ульяновской?

– Эвелина Людвиговна – дамочка сложная, слишком неуравновешенная[48]. На мой взгляд, для такой работы не годится.

– Доверяю вашему чутью, Сергей Николаевич. Тогда Анна и Сарра. Две сестры. На кого из них клюнет карась, не знаю даже… Но шансы есть, судя по всему. Легенду прорабатываете?

– Так точно. Думаю, третьим будет не старший брат, а отец. Есть один объект на примете. В три дня закончу план операции. Почти все подготовил.

– Английский?

– У обоих. Сарра просто владеет, Анна – почти в совершенстве.

– Да. сейчас у революционеров английский в моде. В пику французскому у аристократов, – замечаю, задумавшись.

– И хозяев проще понимать, – вставляет шпильку Мезенцов, чем выводит меня из ступора.

– Хорошо. Можно не спешить. Даю на план пять дней. Потом жду подробного доклада.

Когда полковник взял все свои документы и вышел, я подумал: не слишком ли сложную комбинацию я затеял. И для чего? Чтобы перетащить в Россию господина Максима, который пока что трудится на ниве электрификации и об оружейном бизнесе не помышляет. Но ведь в 1882-м он женится и переберется в Англию. Вот этого и надо избежать. И вообще, пусть тренируются на мишенях, которые не критичны. Потом будет сложнее. Начинать надо с чего-то… Надо!

Заключение

Прага. 18 июня 1880 года

Иоганн Вайс

Июль 1880 года в Праге нельзя было назвать жарким. Показания имеющихся в городе термометров в зависимости от их шкалы редко показывали температуру выше минус 253, плюс 68 и, наконец, плюс 20 градусов, соответственно по Кельвину, Фаренгейту и Цельсию. Впрочем, атмосфера в кафе «Националь» была весьма теплой. Сему способствовали два обстоятельства: неплохой выбор напитков – начиная от пива и заканчивая более крепкими. А те, кто относил себя к категории гурманов, имели возможность посмаковать янтарно-сладкое вино Аусбрух или выпить чашечку ароматного кофе. Правда, последнее обстоятельство расстраивало официантов, которые частенько жаловались на дурные привычки литераторов. Эта категория посетителей часами просиживала в кафе за стаканом воды и тремя чашками кофе, что негативно сказывалось на размере чаевых. И наконец, это лицезрение за чудесами, которые творил с шарами, катящимися по зеленому сукну бильярда, высокий, стройный юноша с гладковыбритым смуглым лицом, с небрежно завязанным галстуком, добавляющим ему немножко шарма. Щелчки кия неизменно заканчивались легким шумом падения очередного шара в лузу.

Проходило несколько минут, и очередной партнер, признавая поражение, отходил от бильярдного стола, так и не успев воспользоваться кием. Это весьма напоминало битву Гулливера с лилипутами, ибо мастерство игры противников Николы Тесла, а это был именно он, уступало мэтру по всем показателям.

За сим действием внимательно наблюдал ваш покорный слуга, одетый в пиджачную пару, пошитую из дорогого материала умелым мастером, в стиле, принятом в Германии или Швеции. На ослепительно белой сорочке выгодно выделялся безупречно завязанный галстук. Мне уже тридцать, но на вид никто более двадцати пяти не дает, иногда и меньше. Заметив, что желающих сразиться с непобедимым Теслой более нет, встаю и, положив купюру возле выпитого бокала вина, решительно направляюсь к бильярду и вежливо, на чистейшем немецком языке, обращаюсь к непобедимому чемпиону, ожидающему очередного вызова:

– Простите, герр Тесла, не разрешите ли скромному любителю бильярда составить вам партию?

Никола внимательно посмотрел на неожиданного соперника, стараясь обратить внимание на каждую деталь, дабы сформировать свое мнение по поводу данного человека. Выше среднего роста, стройная подтянутая фигура, коротко подстриженные волосы с боковым пробором и небольшие аккуратные усики. На лице можно было заметить несколько шрамов, которые не уродовали его, а напротив прибавляли мужественности. Тесла, коему приходилось встречаться со студентами из Германии, видел подобные отметены, полученные в ходе многочисленных дуэлей клинком шлегера[49]. Да и в самой Австрии хватало любителей мензурного фехтования[50].

Но далее затягивать молчание было признаком моветона, и Никола ответил:

– Извольте, я буду рад сыграть с вами, герр?..

– Иоганн Вайс, герр Тесла, – щелкнув каблуками, кивком обозначил приветствие.

Тем временем несколько добровольных помощников расставили шары и присоединились к группе зрителей, взявших бильярдный стол в плотное кольцо. Но пари по-прежнему не было. Ибо не нашлось ни единого человека, который рискнул бы поставить на незнакомца даже одного гульдена, ведь, по всеобщему мнению, победа Теслы была предопределена.

Мой отказ от традиционно предложенной форы вызвал саркастическую усмешку Николы и смешки зрителей. Но далее произошло то, что навечно сохранилось в памяти очевидцев сего поединка. Первая партия, вторая, третья… Ожесточенная игра шла с переменным успехом, но даже когда я проигрывал, то преимущество Теслы было в одно-два очка. После десяти партий, когда счет был абсолютно равным и стал 5:5, положив кий на бильярд, я вежливо предложил завершить сей поединок и признать почетную ничью. Тесла, который в отличие от меня уже изрядно подустал, дал свое согласие.

Зрители поначалу недовольно загомонили, раздосадованные тем, что зрелище подошло к концу, но спустя мгновение недовольство сменилось криками: na zdrav, bravo и hoch! Причиной этой метаморфозы стало мое громогласное заявление. После слов признательности в адрес герра Николы и комплиментов его мастерству, я объявил, что считаю своим долгом поблагодарить и почтенных зрителей. А посему готов оплатить всем присутствующим напитки по их выбору, дабы выпить тост за здравие Теслы. А после я негромко обратился к Николе с предложением выпить по бокалу вина и обсудить один вопрос, представляющий для нас обоюдный интерес. Слегка удивленный и несколько настороженный Тесла согласился. Причина тревоги заключалась в том, что у него был конфликт с университетским начальством, вызванный категорическим отказом, данным полицейскому чиновнику информировать его о настроениях среди студентов, а иначе говоря, стать осведомителем и доносчиком. После чего у Николы началась череда неприятностей, включая обыск в его комнате. Но, скорее всего, рассудив, что я совершенно не похож на полицейского, дал свое согласие. После нескольких бокалов вина молодые люди по обоюдному согласию перешли на «ты».

– И каким же это ветром, Йоганн, тебя занесло в Прагу? Неужели решил поступать в Каролинум?

– Нет, мой друг, – отвечаю, – я уже выбыл из студенческого братства, учился в Политехнической школе в Ганновере и теперь работаю в электромеханических мастерских компании у Эрикссона.

– Так ты инженер?! – с удивлением, уважением и слегка заметной завистью спросил Тесла.

– Не совсем, мой друг, не совсем, – меланхолично отвечаю, автоматически проведя ладонью по одному из шрамов на своем лице. – Видишь ли, моя последняя дуэль была неоднозначно воспринятой влиятельными родственниками моего противника и диплома я так и не получил. Но разве бумага с печатью может заменить знания и умения?

Эти слова вызвали горячее одобрение Теслы, и новоиспеченные друзья чокнулись бокалами и залпом выпили вино. Первоначальная настроенность Николы к своему собеседнику сменилась искренней симпатией лишь после того, как у них завязался увлекательный для них и совершенно неинтересный для других посетителей кафе разговор о телефонах, генераторах и в целом об электротехнике. Тесла настолько проникся ко мне доверием, что поделился своей мечтой создать бесколлекторный электродвигатель и о том, как трудно быть экстраординарным студентом, и о желании наконец заняться реальной инженерной работой. В увлекательной беседе совершенно незаметно пролетело два часа, за окнами кафе стало понемногу темнеть.

– А я, пожалуй, могу тебе помочь, – чуть задумчиво говорю, выбивая пальцами дробь, напоминающую какой-то марш. – Понимаешь, Никола, я родился и жил в Швеции. И у моего дядюшки весьма дружеские отношения с главой нашей компании, самим Ларсом Магнусом Эрикссоном. И у него грандиозные планы. Сейчас он выиграл конкурс у самого Александра Белла по проводке телефонных линий в Санкт-Петербурге, а я привез сюда заявку на участие в аналогичном конкурсе, но уже тут, в славном городе Прага. Но главное не это, а то, что в столице Российской империи, Санкт-Петербурге, начинают строительство телефонного завода, а далее в планах: Москва, Новгород и иные города. У Эрикссона поистине бонапартистские планы по развитию электротехники, но ему хронически не хватает… нет, не денег, а людей, специалистов. А посему я имею полномочия сделать тебе следующее предложение: ты получаешь некоторую сумму наличными или чеком, которой вполне хватит, чтобы рассчитаться с долгами, ежели таковые есть, и комфортабельно доехать до Санкт-Петербурга, и на проживание в оном не менее десяти дней. Если увиденное тебе понравится, то в условия контракта входит и возможность получить диплом инженера в столичном университете за счет компании. Если нет, то обратная дорога так же будет оплачена.

Казалось, что Тесла был настолько ошарашен, что на несколько минут застыл, не реагируя на свое окружение. В его голове лихорадочно метались мысли, образы и воспоминания. То ему хотелось возвести хвалу Богу за сей столь желанный дар, то встать и убежать от этого искусителя, ибо чудес на свете не бывает. Но затем здравый смысл возобладал, и он вспомнил: что-то обо всем этом совсем недавно писали пражские газеты. К счастью, у одного из официантов сохранился нужный номер. В одной из заметок говорилось и о победе Эрикссона в конкурентной борьбе с Беллом, и о планах открыть филиал своей компании в Санкт-Петербурге, о поддержке сего прожекта не только со стороны корифеев российской науки, таких как Менделеев, но и лично императором Михаилом ІІ.

Я, видя его состояние, сказал:

– Я понимаю, мой друг, что вам нужно подумать, прежде чем принять столь серьезное решение. Давайте сделаем так: через два дня встретимся в этом же кафе, скажем в двенадцать часов. Если вы сделаете выбор раньше, то вот адрес гостиницы, в которой я остановился. Портье будет предупрежден. А пока я с вашего позволения удаляюсь.

Осталось подозвать официанта, оплатить счет за все выпитое и, не забыв про чаевые, покинуть кафе.

Ровно через сутки Тесла постучал в мой номер, а спустя пять дней отбыл в Россию.

Санкт-Петербург. Больница Всех Скорбящих

Радости. 19 июня 1880 года

ЕИВ Михаил II

Я несся сюда со всей возможной поспешностью. Сработала! Одна из закладок сработала! Однажды Сандро спросил меня:

– Скажи, если тут, с нами, очутился еще кто-то из того времени, что с ним случилось? Это мы с тобой как-то удачно внедрились. Особенно тебе повезло. Я-то как-то подготовлен был. И то чуть не засыпался. А вот если без подготовки? Не такой везучий?

– Думаю, его поначалу умалишенным признают. А так… Нет, душевнобольной. Может быть, решат, что бес вселился.

– Второй вариант хуже. Знаю я, как тут умеют бесов гнать в глубинке наших руд. Ежели человек и не был психбольной, так от такого точно свихнется. – заметил Сандро.

После этого разговора я отправил циркуляр по больницам, если попадутся в их поле зрения психически неустойчивый человек, рассказывающий о другом времени, то о нем доложить в мою канцелярию.

Информация о больном мещанине Семене Пригове пришла в канцелярию еще в мае месяце, вот только Витте не посчитал ее настолько важной, чтобы сообщить немедля, отложив, а потом и запамятовал. Если бы я не напомнил! Вот и получил Сергей Юлиевич первый втык и за дело. Ибо на циркуляре стояло «важно». Пометка сия мною поставлена, предназначалась как раз для канцелярских крыс и имела приоритет в исполнении. И не его ума дело решать, какой факт важен, какой нет!

В больнице Всех Скорбящих Радости меня встретил лично директор ее, Владимир Карлович Пфель, рассыпавшийся в благодарности: его обращение к государю было замечено, а медицинское учреждение получило столь долгожданное финансирование. Этот факт прошел мимо моей памяти. Скорее всего, подписал среди текучки и эту просьбу, тем более что решил на медицину денег не жалеть (только бы знать, где их взять, сейчас поповский кредит проедаем). Узнав, кто меня интересует, Пфель сразу помрачнел:

– Сей мещанин недавно заболел пневмонией. Кончается он, ваше императорское величество. Сегодня-завтра в лучший мир отойдет.

Я не поверил своим ушам. Это было правда. Я убедился в этом, как только зашел в палату. У койки с исхудавшим совершенно человечком, мне абсолютно незнакомым, сидела довольно привлекательная медсестра. В палате стоял запах приближающейся смерти.

– Это Маргарита Елисеевна Анненская, она более всех около этого морячка пребывала.

– Морячка? – переспросил я.

– Он служил на Балтийском флоте, был списан на берег по ранению, – охотно пояснил Пфель.

– Значит, инвалид? – опять зачем-то уточнил.

– Абсолютно верно, ваше императорское величество. Сюда попал после контузии, полученной во время взрыва в Зимнем дворце. Три дня не приходил в сознание. Потом открыл глаза. Начал говорить. Не понимал, где находится. Никого не признавал. Говорил, что он Леонид Макарович и фамилию такую придумал, умора: Головоножко. Ну разве с такой фамилией можно быть? Сразу же прошение написал бы и на другую фамилию перешел бы, а тут такое насочинял! Нет среди дворянских фамилий такой. Мы проверили. Ну а потом бредил, рассказывая о страшных новых временах. Так то же бред! Вот Маргарита Елисеевна кое-что записывала. А потом доктор заинтересовался, из клиники профессора Мережевского. Да вот он, Владимир Михайлович!

К нам подошел довольно молодой еще доктор, с привычной бородкой, густыми черными волосами, которые пробор делил поровну. Мне показались черты лица его чем-то знакомы, но чем?

– Владимир Михайлович, прошу, расскажите нашему гостю об объекте вашего научного интереса, – обратился к подошедшему доктор Пфель.

Тот сразу же узнал меня, потому обратился вполне официально:

– Ваше императорское величество. Врач Бехтерев Владимир Михайлович, специализируюсь в психиатрии и нервных заболеваниях. Пациент Пригов Семен, сын Ивана, заинтересовал меня с чисто профессиональной точки зрения.

И Бехтерев задумался, а я задымил от температуры своих ощущений. Это же знаменитый Бехтерев. Тот самый, который и болезнь Бехтерева описал, и про сухорукого параноика ляпнул, на свою беду[51]. Уж и не знаю… А тот продолжает вещать, будучи на своей волне:

– Меня привлек рассказ о необычном бреде сего пациента. Необычность его в систематизации и непротиворечивости. Ни разу он не переврал факты, в деталях не путался. И детали были весьма странны. Даже страшны. По всей видимости, его собственные фобии приобрели ярко выраженную социальную окраску. Ибо многие вещи представить себе невозможно! Я тщательно фиксировал все, что говорил и писал сей пациент. Благодаря добрейшей Маргарите Елисеевне имею отличный материал для диссертации. Уверен, что произведу настоящий переворот в психиатрии.

Пришлось перебить разошедшееся светило:

– Простите, Владимир Михайлович, а сохранились ваши записи, его какие-то рисунки, схемы, формулы, хоть что-то…

– Да, да. Ваше императорское величество, прошу, мне тут выделили помещение, там оно все есть…

– Извините, ваше императорское величество, может быть, это не важно, но… – внезапно раздалось. Это сестра милосердия проговорила, не смея поднять глаза, смотрела в пол.

– Говорите, милочка, – подбодрил я ее.

– Последние его слова были: «Это все Виктор виноват». Вот…

– Виктор или вектор? – переспросил я на всякий случай.

– Ой, вы правы, ваше императорское величество, точно, вектор, я-то подумала, что ослышалась, и он про какого-то Виктора, вот… – И девушка замолчала, окончательно смутившись.

– Благодарю вас, Маргарита Елисеевна, вы очень помогли. Владимир Михайлович, прошу вас, покажите эти записи.

– Прошу вас, ваше императорское величество.

Мы прошли в небольшую каморку, которая, видимо, не закрывалась. На столе лежало несколько папок, вот только бумаги были разбросаны.

– Что тут случилось? – даже взвизгнул от неожиданности Бехтерев. – Кто бумаги брал?

Он бросился рыскать по папкам…

– О, господи! Рисунки! Рисунки пропали! А вот записи вроде все, только перемешались. А вот листов с рисунками… Где они?

В голосе будущего профессора и академика звучало истинное отчаяние.

– Кажется, я знаю, где они! – прокричал Пфель и бросился куда-то во внутренний двор.

Мы последовали за ним. У поленницы дров стоял дворник, смачно куривший козью ножку. Вот только бумага… рядом с ним валялся лист с рисунком.

– Это он! – закричал Бехтерев, пораженный какой-то догадкой, он вырвал самокрутку изо рта дворника. Дрожащими руками профессор развернул кусок бумаги.

Дворник, шатающийся от ядреного самогона, дух которого витал над всей мизансценой, наблюдал за происходящим с отвисшей от неожиданности челюстью. На клочке была какая-то формула и верхушка рисунка – буквально несколько черточек. Также бережно Владимир Михайлович развернул смятый клок, который оказался целым листом бумаги с совершенно непонятной схемой, состоящей из семи странных шестнадцатиугольников, расположенных один внутри другого.

– Скотина. Ты что наделал? – орал Бехтерев, потрясая бумагами. – Ты же мне все испортил! Это же материалы для моей диссертации.

– Так мы это… мы с понятием, господин прохфессор, – отбрыкивался дворник, чудом державшийся на ногах. – Мы ж знаемо что… вот все оставил каки есть, только каляки-маляки, прости Господи, так кому они нужны, понятие имеем, я в науке работаю уже осьмой год! Неа, господа хорошия, я с понятием, я ничего нужнаго не…

Бах!

Это не выдержал Пфель, залепивший дворнику столь крепкую пощечину, что тот наконец-то приземлился всем телом и блаженно захрапел.

– Какая скотина! И выгнать его надо, да жалею все время… – повинился директор богоугодного заведения.

А вот мне выть хотелось. Я-то понимал, что это могли быть за рисунки и схемы, да еще с формулами… Б…дь, так и подошел бы, да начал месить это пьяное чмо ногами… Так невместно!

– Сергей Николаевич! – обратился я к Мезенцову, находившемуся при мне и наблюдавшему этот бардак не без интереса. – Пройдемте в кабинет Владимира Карловича, все бумажки изъять, до мельчайшего обрывка. И подписку взять. Со всех, кроме этого, конечно же.

Увидев потрясенное лицо Бехтерева, обратился уже к нему:

– Владимир Михайлович! Материал на диссертацию вы еще найдете, не сомневаюсь в вашем выдающемся научном будущем. Вот только скажите, вам такой термин, деонтология, знаком?

– Конечно, ваше императорское величество.

– Так вот, никогда и ни при каких обстоятельствах не обсуждайте своих пациентов со своими домашними. Весьма плохая привычка. Для здоровья.

Вместо эпилога

Подмосковье. 12 мая 2021 года

Это чертовски неприятное чувство – ждать, когда где-то решают твою судьбу. Полковников, который после всего произошедшего с ним передвигался только в инвалидном кресле, был человеком стойким, других на такую работу не брали. И ответственным – другие тут нафиг не нужны. И к делу своему – проекту «Вектор» – он прикипел всею душой, хотя и получил в качестве благодарности поломанное тело. Издержки непроверенного метода. Катастрофа вызвала появление спонтанно возникающих вспышек энергии, которые наносили вред, пусть небольшой, но Подмосковье – густонаселенная зона. И уже пять человек попали под удары этой энергии. Суть ее – проколы в темпоральном поле, влияние того, что наш научный руководитель назвал «нестабильной реальностью». Теперь же…

За окном пейзаж наконец-то приобрел динамичные черты: к воротам базы подъехали два «гелендвагена». Когда они оказались внутри охраняемого периметра, из передней машины вышел мужчина почти баскетбольного роста, Валерий Николаевич Кручинин, куратор проекта, в своей генеральской форме, а из второй – невысокий суховатый мужичок, одетый в очень дорогой костюм стального цвета, Марк Соломонович Гольдштейн, научный руководитель проекта. Они были на самом верху. На самом-самом верху… И именно там должны были решить, разогнать их к чертовой матери или еще побарахтаются.

Через две минуты оба въехавших на базу руководителя оказались в кабинете шефа службы безопасности.

– Ну что? – не выдержал Полковников.

Генерал Кручинин не сказал ничего, он достал из секретера бутылку коньяка. Это был «Двин». Еще тот, дораспадный. Когда существовал в Ереване коньячный завод.

– Женский напиток, – пробурчал генерал, скривив недовольную рожицу, затем ловко достал стаканы и разлил его ровнехонько каждому половину сосуда.

– Да не томи, Валера, что там решили?

– Нам дали еще один пуск, – смилостивился генерал над подчиненным.

Они выпили, нарезанный лимон был в том же секретере, хозяин кабинета был человеком запасливым и умеющим думать, потому аккуратные кружочки с бледно-желтой кожурой, присыпанные сахаром и корицей, в его распоряжении были. На всякий… вот такой всякий случай.

– Марк Соломонович объяснил, что можно нестабильную реальность стабилизировать. Темпоскоп мы запустили, реальность вычислили. Там слишком сильно события от нашей реальности отличаются, время вразнос пошло. Слишком много равновероятных веток получилось одновременно. Вот и пробивает энергией.

– И как вам удалось уговорить начальство нам энергии выделить, это же снова в перегруз работать? – поинтересовался шеф службы безопасности.

– А я доказал, что смогу использовать энергию пробоя. Мы уже можем рассчитать и спрогнозировать их возникновение. Вот тут у нас, совсем рядом, будет такое дело шестнадцатого июля. Вот и надо будет послать туда человечка. Вот только с добровольцами у нас после последнего события полный швах. Не успеем найти и подготовить.

– Успеем, – неожиданно жестко сказал Полковников. – Я пойду. Стольких готовил. И не смейте мне возражать. Разве это жизнь? Я пойду. Точка.

И они снова выпили. Молча.

Примечания

1

Надо сказать, что после смерти Числовой, когда болезнь великого князя зашла слишком уж далеко, его эротические приключения стали вообще притчей во языцех: Ники не пропускал ни одной юбки и волочился за всеми подряд. Лечение или, скорее, изоляция Н. Н. Старшего в Крыму была вынужденной мерой в этой ситуации.

2

Реальное требование Екатерины Числовой к государю Александру Третьему, над которым искренне потешался господин Победоносцев.

3

Февраль, достать чернил и плакать… – строка из стихов Б. Пастернака.

4

См. книгу «Цена империи. Чистилище».

5

Евангелие от Луки, гл. 5 ст. 31,˗32.

6

В этом варианте истории великий князь Михаил Николаевич застрелил Веру Засулич во время неудавшегося покушения (см. книгу «Цена империи. Чистилище»).

7

Smith&Wesson (S&W).Model2, также известный как Smith& Wesson.38 Single Action – пятизарядный револьвер калибра.38 S&W.

8

Colt Single Action Army 1873. «Артиллерийская» модель.

9

Казус белли (лат.) – повод для войны, причина войны. Событие, ответом на которое может быть открытие военных действий.

10

Усы, бороды, бакенбарды… вроде бы мелочь, но еще при Екатерине Великой армейские чины гладко брились, чем отличались от гражданских. Усы в армии были разрешены при Александре I для кавалерии и для всех офицеров при Николае I. И только в 1874 году император Александр II разрешает и бороды, впрочем, долгое время бороды почему-то считались привилегией именно генералитета.

11

Лодка (укр.).

12

Надпись на полях, сделанная рукой императора Михаила II.

13

Надпись на полях, сделанная рукой императора Михаила II.

14

Оперативный псевдоним Белова.

15

Жители трущоб.

16

«Корабль её величества „Пинафор“, или Возлюбленная матроса».

17

В этой реальности «Беллерофон» перегнали в Британию для ремонтных работ еще осенью 1879 года.

18

Скряга платит дважды (англ.).

19

Переделанные строки «Про Федота-стрельца, удалого молодца» Л. Филатова.

20

Трактат взаимности.

21

Маклак (устар. презр.) – посредник при мелких торговых сделках, перекупщик.

22

Бархатные лапки скрывают острые когти (англ.).

23

Сиречь водка.

24

Сухое выдержанное легкое бургундское вино: в это время были весьма популярны в Англии.

25

«Тандерер» – «Громовержец» (англ.)

26

318 мм.

27

В реальной истории такое событие – взрыв левого орудия носовой башни – произошло на «Тандерере» во время учебных стрельб в Средиземном море в 1879 году. Погибло 11 матросов, 30 человек были ранены. Причиной стала ошибка при стрельбе – невыход снаряда из ствола и загрузка в орудие еще одного заряда, после чего двойной заряд детонировал в стволе.

28

Огрести по самые шарики, в принципе, йоболз – это глазное яблоко, тот же шарик.

29

Внука королевы Виктории, сына Эдуарда, рано умершего Альберта Виктора одно время подозревали в том, что именно он и есть Джек-потрошитель, страшный серийный убийца.

30

Полное имя королевы – Александрина Виктория, первое имя дано в честь победителя Наполеона – императора России Александра I.

31

Весьма оскорбительный намек на связь королевы Виктории с шотландским конюшим Джоном Брауном.

32

Не будем забывать, что во главе Абвера тоже оказался британский агент – адмирал Канарис, правда, он стал этим агентом уже будучи на своем высоком посту.

33

В некоторых случаях, чтобы читатель не так часто спотыкался об английские фразеологизмы, автор взял на себя смелость заменять их русскими аналогами.

34

Mother, my mom, mom, mama – мама (англ.).

35

Как известно, изделие № 1 – это противогаз, изделие № 2 – презерватив.

36

В реальной истории имение было выкуплено у Гончаровых императорским врачом Альбертом Карловичем Тобиным, он и построил то, что стало впоследствии «Ласточкиным гнездом».

37

Генерал Василий Осипович Бебутов – герой боев на Кавказе, победитель Шамиля. Николай Николаевич Муравьев-Карский – русский генерал, который во время Крымской войны взял Карс.

38

Михаил намекает на роль Скобелева в создании отрядов самообороны в болгарских селениях, которые получили оружие от русской армии, прикрывалось это созданием гимнастических обществ, фактически массово занимаясь первичной боевой подготовкой мужского населения областей, в которые должны были вернуться османы.

39

Командующий русской армии на Балканах после отъезда великого князя Николая Николаевича.

40

В реальной истории Ольга Николаевна Скобелева была убита 6 июля 1880 года капитаном Узатисом с целью банального ограбления. Но была и версия об английском хвосте в этом преступлении.

41

106 га, если быть точным.

42

Ротшильд и есть красный щит. Но это происходит не от их герба, а от названия дома, в котором жил основатель династии. В те времена во Франкфурте-на-Майне не было нумерации домов, а была их цветовая классификация. То есть семья из дома с красным щитом.

43

Долгое время Британия считала, что ее флот должен равняться сумме двух держав, имеющих, соответственно, второй и третий флот в мире.

44

Любимым занятием многих дипломатов было угадывать по развешиваемым портретам предков политику нового императора.

45

Чтобы иметь возможность строить научную карьеру, будущий академик Академии наук СССР и известный на весь мир биохимик принял православие.

46

Михаил присвоил себе высказывание Задорнова, которое тот, в свою очередь, приписал Гоголю.

47

Торопись не спеша (лат.).

48

На этот счет есть свидетельство известного писателя Короленко. Ульяновская – прообраз героини рассказа «Чудная». Правда не с такой трагической судьбой.

49

Рапира с узким длинным клинком.

50

Проходящие по строгим правилам фехтовальные поединки на острых саблях-шлегерах между двумя представителями студенческих объединений в центральноевропейских государствах.

51

Михаил намекает на легенду, что Бехтерев обследовал Сталина, после чего назвал его в семейном кругу «сухоруким параноиком». После чего был отравлен ядом из лаборатории Майрановского.

Content

Влад Тарханов, Игорь Черепнёв
Цена империи. На начинающего Бог

Пролог

Часть первая Война войне

Глава первая Первые разборки

Глава вторая В омут с головой

Глава третья Вот и встретились два одиночества

Глава четвертая Захотелось пострелять… опять

Глава пятая Первый блин комом

Глава шестая Гамбит на минном поле

Глава седьмая Даже позор когда-нибудь подходит к концу

Глава восьмая Сделал доброе дело, и иди – постреляй!

Глава девятая Антитеррор

Глава десятая Происшествия

Глава одиннадцатая Очень сложный материал

Часть вторая Правь, Британия, морями!

Глава первая Дан приказ ему… На Балтику!

Глава вторая Балтийское рандеву

Глава третья Балтийский тупик

Глава четвертая Разговор на двоих с маленьким дополнением

Глава пятая Первое письмо Императора Михаила II

Глава шестая Второе письмо Императора Михаила II

Глава седьмая Третье письмо Императора Михаила II

Глава восьмая Лондонские страсти

Часть третья Дело-то семейное

Глава первая Семейные разборки

Глава вторая Генерал-адмирал

Глава третья Направление первого удара

Глава четвертая Прогрессор поневоле

Глава пятая Время пришло!

Глава шестая Вторая встреча в Тильзите

Глава седьмая Собиратель умов

Глава восьмая Отбросы…

Глава девятая Кадры решают всё!

Заключение

Вместо эпилога

Примечания