Алексей Доронин

Дорога мстителя

Чем ярче горят мосты за спиной, тем светлее дорога впереди.

Омар Хайям

Дьявол коварен – он может явиться к нам просто в образе дьявола.

Станислав Ежи Лец

© А. Доронин, 2022

© ИК «Крылов», 2022

Книги серии «Черный день»

1. Черный день

2. Сорок дней спустя

3. Утро новой эры

4. Призраки Ямантау

5. Поколение пепла (романы вышли в одном томе под названием «Поколение пепла»)

6. Дети августа

7. Час скитаний

8. Дорога мстителя

Пролог

Люцифер повержен

Убежище концерна «Х-Space»,

Гамбург, Германия

26 августа 2019 г.

Три дня после катастрофы

Сидя в полумраке и прислушиваясь к шорохам за металлической стенкой, Элиот Мастерсон думал о лунном море Спокойствия.

«Как там моя капсула?»

Эта фраза своей двусмысленностью заставила его усмехнуться. Ведь он, заложивший капсулу времени в неглубокой складке лунной поверхности, теперь сам находился в стальной капсуле. Но уже под поверхностью Земли, часть которой превратилась в лунный ландшафт. В Гамбурге, втором по величине городе Германии. И спокойствие было тем, чего ему так сейчас недоставало. И он бы не отказался находиться сейчас не здесь, а на Луне, недалеко от места посадки «Аполлонов».

Фирма из Техаса «Ark-tech Engineering, inc.» поставляла эти модульные бомбоубежища, похожие на цистерны, не только на внутренний рынок, но и в Европу, и на Ближний Восток, и во многие другие уголки мира.

Эконом-класс – для частных лиц, во двор коттеджа. Всего сто пятьдесят тысяч долларов. Минимум удобств, минимум площади, но для семьи из четырёх человек вполне достаточно (да, термин социологов «nuclear family» приобрел бы новое значение). Спрос на них был стабильный, расходились капсулы как горячие пирожки.

Премиум-класс – для обеспеченных покупателей. Там уже можно переждать опасный период с относительным комфортом. Имеются спальни с нормальными кроватями, а не откидные койки, ванные комнаты. Потолки высокие. И даже, по желанию заказчика, сауна и комната с тренажёрами. Элиот знал, что такую штуку Рон Каспарян, венчурный миллиардер, профессиональный игрок в покер и любитель окружать себя голыми фотомоделями, установил под своим особняком в Монако. В последние годы он проводил в этом карликовом государстве почти всё время, говоря, что в Калифорнии стало слишком много бомжей и коммунистов, ему влом платить им налоги.

Элиот познакомился с Роном благодаря тому, что одно время встречался с очень популярной поп-дивой, ролики которой на Ютубе собирали сотни миллионов просмотров. Так вышло, что Мастерсон прекратил отношения со звездой через полгода (это уже было достижение). Она погрязла в судебных тяжбах со всеми бывшими партнёрами, но с него получить ничего не смогла. Зато один из её «бывших» неожиданно стал Элиоту закадычным другом. Может, тому было приятно, что изобретатель её обломал.

А может, сказалась общность увлечений. Этот человек с внешностью мафиози тоже увлекался космосом, трансгуманизмом (мечтал жить вечно), а на закуску – «всей этой выживательской хернёй, на случай если русские или китайские комми сожгут этот грёбаный мир». Впрочем, ультраправым реднеком Рон тоже не был. С его-то «неарийским» происхождением! Это была одна из его масок. Человек с несовременными хобби, плевавший на нормы «новой этики». Да, в общем-то, и старой тоже.

«А как ты будешь выбирать, которую из них взять с собой?» – спросил как-то Элиот по видеосвязи, когда их яхты бок о бок выходили из гавани крупнейшего порта Австралии, накануне регаты Сидней-Хобарт.

Шел 2018 год, котировки акций стабильно росли, и небо было ярко-синим.

«Кину жребий, – усмехнулся загорелый дочерна бородатый нувориш армянского происхождения. – А может, всех возьму. Мои девочки одинаково хороши. Верно, крошки?». «Девочки» в это время усиленно массировали ему спину, руки и ноги. Смотреть на них, больше похожих на звёзд из фильмов для взрослых, было так же больно, как на солнце без очков. Они были ослепительны.

Элиот, конечно, и сам далеко не монах, но это уже слишком. Он тактично промолчал, а про себя подумал, что пять женщин такого типа, запертые в замкнутом пространстве, – настоящий серпентарий. Вопрос только в том, начнут ли они сначала убивать друг дружку или прежде прикончат плейбоя. Впрочем, это не его дело.

Сам он предпочёл бы взять с собой всего одну, единственную. Его личная жизнь была далеко не такой поступательно-прогрессивной, как его крестовый поход по завоеванию мира (как он сам назвал свой бизнес в Твиттере, когда вышел туда под неправильными веществами). Скорее, она напоминала динамику биржи углеводородов.

Кто бы мог подумать, но и таких людей, как он, бросают. Да ещё пытаются отщипнуть денежную компенсацию за годы страданий. Конечно, он отбился. И не делал из этого драмы. Жизнь нужна, чтобы ею наслаждаться.

Прошло время, и всё снова начало складываться в лучшем виде. Несмотря на то, что «завоеванию мира» Мастерсон уделял по-прежнему 95 % своей энергии, нашлась та, которая видела в нем не кошелёк, не «атланта», а человека. Так он предпочитал думать.

Но в роковой августовский день, заставший его в Гамбургском филиале с инспекционной поездкой, женщина, которую он хотел бы видеть рядом с собой даже после конца света, находилась на другой стороне земного шара, в Сан-Франциско.

И только боги знают, что там произошло. Он не смог получить ничего точнее размытого снимка со спутника.

Третий тип убежища – класса «Кондоминиум» – предназначался для сотрудников офисов крупных компаний. Многие швейцарские банки обзавелись подобными ещё во времена Холодной войны. В них, кроме жилых секций и систем жизнеобеспечения, имелись даже конференц-залы, а внутреннее пространство было максимально стилизовано под офисное помещение.

Именно к таким убежищам относилось то, где Элиот сейчас находился. Его «каюта» была едва ли не единственным местом, где этой фальшивой стилизации не было. Где всё выглядело не как офис и не как комната из особняка в Палм-Бич, Майами. Где всё было как в чреве космического корабля. Аскетичного, летящего куда-то к Марсу.

«Как оценить долю моей вины в том, что произошло?» – второй вопрос, который он задал себе.

Пять процентов? Двадцать пять? Сорок?

Раньше он думал, что судьбы цивилизации поддаются таким же прогнозам, как венчурные сделки. Но разница была. И даже не в цене ошибки. На венчурные сделки не влияет антропный принцип, и незачем учитывать парадокс выжившего. Говоря простым языком: если ты, крутя барабан «русской рулетки», до сих пор жив, откуда тебе знать, закономерность это или удача? Сколько пуль в барабане и сколько из тех, кто крутили его одновременно с тобой – на других планетах – уже получили дыру в башке (или что у них там вместо неё)? А если ты выжил после тысячи прокруток, рано или поздно даже сумасшедшее везение должно закончиться.

* * *

Ударная волна накатила на Headquarters Building с чудовищной силой. Но построенное по технологии, гарантирующей сейсмоустойчивость, на материковой плите, где сильных землетрясений не случалось за всю письменную историю, тридцатиэтажное здание устояло.

В отличие от того же Рональда, Мастерсон всегда относился к небоскрёбам без особого пиетета. Не как к фаллическим символам могущества, а как к чисто утилитарным постройкам. В Северной Америке те отделения его компании, которые непосредственно занимались разработкой и производством, размещались в зелёных пригородах, похожих на университетские кампусы. Но необходимость пустить пыль в глаза никто не отменял. И что лучше небоскрёба может передать идею устремлённости ввысь, к вершинам прогресса? Только космическая ракета. Поэтому здание в районе Хафен-Сити бывшего ганзейского города Гамбурга, построенное у самой кромки морской воды, воплощало в себе черты космического корабля, рвущегося в небо.

Несмотря на кажущуюся лёгкость и ажурность, оно было прочным и надёжным.

Выдержит ли небоскрёб второй возможный удар? Они не стали ждать, и в соответствии с Планом, не мешкая, бросились вниз по лестницам под мелодичные трели сигнализации. Всё это напоминало страшную игру. Безумный квест.

Спустились до подвального этажа, совмещённого с подземной парковкой, из которой шёл туннель длиной семьдесят метров – под безопасную кровлю укрытого глубоко в толще земли убежища. Никто из работников центра не потерялся по дороге – проход, ярко освещённый аварийными лампами, был прямым как стрела.

Возможно, в странах, где страх перед нападением врагов граничит с паранойей, такие инструкции и обязательны для разработки. Но в «свободном мире» это редкость, если говорить о частной фирме, а не о вояках или государственной конторе.

Все меры были исключительно инициативой руководства компании.

Окна в лестничном колодце были крохотными, с толстыми стёклами. Мало кто знал, что они ещё и бронированные, и термостойкие. Резво сбегая вниз, не взяв с собой ничего, ни бумаг, ни гаджетов, и как всегда без галстука, в рубашке-поло и джинсах – Элиот, задержавшись на несколько секунд у окна, разглядел через помутневшее стекло (сделанное из того же материала, что иллюминаторы космических кораблей), что город внизу горит! Пылают машины на улицах Хафен-сити, и языки пламени вырываются из окон соседних зданий… тех, которые не превратились в груды щебня.

Над землей поднимались столбы дыма, смешанного с пылью.

На бегу трудно было понять масштаб катастрофы. Построенный на месте бывшей портовой зоны, этот фешенебельный деловой район всё ещё оставался полупустым. Элиот успел увидеть, как несколько фигурок людей, пригнувшись к самой земле, бегут к недавно построенной станции метро. Ещё с десяток метались в панике. И ещё больше лежали и не шевелились, заметные только там, где их скопилось много. Соседнее здание правления другой аэрокосмической корпорации, похожее на причаливший к берегу лайнер, на его глазах рухнуло, погребая под обломками всех служащих и посетителей.

– Святой Иисусе!.. – вырвалось у него. Но он оторвался от окна, пропустил ещё несколько человек и побежал следом. Вниз.

Картина разрушений всё ещё стояла у него перед глазами.

По обеим берегам Эльбы здания горели как свечи, а со стороны Альтштадта и Санкт-Паули ветер нёс тёмное облако сажи и пепла. Примерно так, как это было 11 сентября на Манхеттене.

Чёрные столбы дыма уже поднялись на высоту нескольких сотен метров, но чудовищный гриб наземного взрыва – милях в пяти к юго-востоку – намного их обогнал. Элиот не очень хорошо разбирался в ядерных бомбах и заставил себя не тратить время на догадки. А что, если будет ещё один взрыв?

Слабая нотка запаха гари, щекотавшая ноздри, подсказывала, что и в его здании начинался пожар. Огонь – самое опасное и разрушительное, что несут с собой любые бомбардировки городов, это он помнил.

И даже то, что пожарная дверь отрезала их от наружной части здания, не помогло. Видимо, вентиляция не сработала как надо.

– Сюда, сэр! – Альберт Бреммер, глава службы безопасности филиала, работавший до этого в «Academi», а ещё раньше служивший в составе Коалиционных сил MNF-I в Ираке, встречал их у ворот убежища.

Мастерсон шёл последним. Все его люди были уже внутри.

Выправка у встречающего была военная, хотя вместо формы на нём был гражданский костюм.

«Academi» – это вам не научная академия, а то, что раньше было известно как «Blackwater». Частная военная компания со зловещей репутацией, отметившаяся во всех горячих точках мира. Но эта сомнительная слава, впрочем, тоже была своеобразным брендом.

«Ну и видок у нас, – подумал Мастерсон, когда они миновали подземный коридор с нанесённой на стены светящейся разметкой, и за ними с шипением закрылась ещё одна герметичная дверь. – Бледные, как мертвецы. Надеюсь, те зелёные таблетки помогут».

В красноватом свете ламп сотрудники компании – и мужчины, и женщины – действительно казались похожими на участников фестиваля зомби. Кто не в слезах и соплях, тот трясся или был бледен, оцепенев в смертельной апатии. И рефреном звучала фраза: «We all will die!». А они ведь не представляли себе масштаба случившегося.

«Как там сейчас Рональд с его моделями?» – с непонятно откуда взявшимся злорадством подумал Элиот, когда ещё одна стальная дверь за ними захлопнулась и была задраена надёжнее, чем на подводной лодке.

Это произошло на втором часу пребывания в индивидуальной капсуле. А именно – на восемьдесят третьей минуте. Даже если бы у Элиота Мастерсона не было с собой часов, он ни за что не ошибся бы. Просто потому, что всё это время сидел, затаив дыхание, даже не моргая, и считал секунды. Пульс у него был учащённый, и никакой из методов тибетских монахов в этот раз не помогал.

Несмотря на прекрасную вентиляцию, на глубине восемнадцати метров под деловым центром Гамбурга изобретателю было жарко, как в христианском аду, куда ему не раз прочили попасть.

Пол содрогнулся. Где-то над покрывавшими потолок панелями заскрежетало, и несколько холодных капель упали ему за шиворот. За ними полился целый ручей.

Этот «душ», показавшийся ледяным, вывел Элиота из ступора и заставил действовать. Можно было позвать на помощь через интерком – Альберта или Моретти, главного техника. Но они находились далеко, к тому же у них имелись и другие дела (которые он сам им поручил), а вода тем временем продолжала бежать. Человек, называвший себя Изобретателем, выдвинул из стены ящик с инструментами, отвинтил панель и на трубе водоснабжения увидел тонкую трещину. Наверняка имела место недоработка. Металл ненадлежащего качества.

Надо бы подать на компанию «Ark-tech Engineering» в суд, но в остальном «ковчег» пока свою функцию выполнял. Все четыреста двадцать человек из гамбургского офиса разместились по секциям. Системы работали в штатном режиме.

Он мог построить убежища под важнейшими зданиями своей корпорации и собственными силами, но доверил дело компании, которая имела самый большой среди гражданских подрядчиков опыт. Хотя на всех стадиях, от проектирования до финальной отделки, Элиот вмешивался и следил за каждой мелочью.

На всякий случай он провёл вдоль того места, куда попала вода, радиометром. Чисто. Вода была не из внешнего мира. Сейчас она поступала из резервуара, пока не придут точные данные, что вода из подземной скважины безопасна. Пробы как раз брались в этот момент.

Комнату в очередной раз тряхнуло. И, судя по тому, что он ощутил ударную волну, несмотря на систему амортизации убежища, взрыв был такой силы, что наверху гамбургский даун-таун могло сдуть, как карточный домик.

Элиот был далек от мысли, что удар наносился прицельно по нему и его лаборатории. Скорее, целью был развёрнутый в городе в прошлом году центр Сил быстрого реагирования НАТО. А заодно и сам город – центр сосредоточения технологий космической отрасли.

Ему было бы привычнее открыть Систему через свой планшет, изготовленный в единственном экземпляре. Но здесь, в этом кабинете, для самого критического случая имелся терминал, простой и минималистский, как на командных пунктах, какими их изображают в кино. Он сам выбрал такой, хотя до последнего считал эту затею баловством, как и многое другое в жизни.

Терминал словно пришёл из эпохи компьютеров позапрошлого поколения. Он имел десятидюймовый экран, упрощённую клавиатуру и «тач-пад», да ещё поддерживал голосовые команды. Только и всего.

– Система… – Мастерсон не договорил и издал нервное покашливание, которое перешло в более долгий приступ кашля. Нервы, чёрт бы их побрал. Но пока попробует обойтись без «веществ». Не надо лишних нагрузок на сердце.

Он взял себя в руки.

– Панорамный обзор!

И пока Система генерировала картинку земной поверхности, собирая данные с действующих спутников и дополняя её архивными сведениями, успевшими поступить от тех, с которыми связь была уже потеряна, Мастерсон вспоминал все свои достижения и провалы.

Электронную платёжную систему, электромобиль, пилотируемый корабль.

Двух жён, причём с одной он сходился и разводился дважды. Любовниц, среди которых не было ни одной, которая не была бы «звездой». Не зря же он космосом интересовался!

А ещё его орбитальный космический лифт, который теперь так и не будет построен. Он колебался между Шри-Ланкой и Эквадором, но знал, что без помощи Вашингтона не обойтись… помощь после «Дамокла» была бы существенной.

Хотя он ещё в мае подумал: ну да чёрт с ним, с лифтом. Имелось более важное дело, в котором он собирался участвовать – оцифровка сознания через универсальный адаптер «Человек-Машина». Он хотел провести вычисление человеческого разума по Тьюрингу. А через это прийти к победе над «Мрачным жнецом с косой».

Занимался он этим не только из желания облагодетельствовать человечество. Ему самому претило быть бомбой со встроенным таймером. С жёстко заданным лимитом того, что сможешь успеть сделать: сколько проектов закончить, сколько открытий совершить…

Но если бы и другие воспользовались этим методом – не жалко. Конечно, они бы за это платили, компенсируя его издержки, и не каждый смог бы это себе позволить. Но запредельной цена оставалась бы недолго. В перспективе бессмертие стало бы доступно всем, кому оно по-настоящему нужно.

Теперь, когда всё пошло прахом, оно останется уделом богов. И лифта никакого не будет.

Кроме лифта в ад.

«Похоже, в том, что людям – и отдельному индивиду, и человечеству в целом – задан такой жесткий лимит времени, есть какой-то страшный смысл», – подумалось ему.

Система поняла бы даже более сбивчивую команду.

«Умный экран», куда могло проецироваться трёхмерное изображение, занимал все стены, кроме одной. А в остальное время он выглядел как обычные стеновые панели.

И вот картина, которую Изобретатель много раз видел в фильмах, но никогда не думал лицезреть в реальности, предстала его глазам.

Над Евразией три четверти спутников не функционировали. Большинство коммерческих спутников, вероятно, тоже попали под горячую руку. Сбиты русскими с помощью специальных средств? Грубым, но эффективным оружием, которое поражает орбитальную группировку чем-то вроде шариков от подшипника? Или не только русскими, а китайцами? Или ещё кем-то?

Пожалуй. Неважно. Но и тех, которые до сих пор оставались в строю, ему хватило. Установленная на них оптика не давала возможности следить за реактивным следом ракет. Но увидеть последствия взрывов она позволяла.

Ещё система могла показать то, что творилось не только в реальном времени, но и в записи – минуты и часы назад.

Он видел, как над Евразией горит неугасаемое пламя. Оно не только не потухло, но и сделалось ярче, захватив ещё большую площадь, чем в первые минуты после атаки. Мастерсон навскидку оценил её в сотни тысяч квадратных миль. Это были стремительно распространявшиеся лесные пожары.

Отмотав время назад, он увидел, как над всей территорией России почти синхронно начали вспухать и наливаться красным гноем волдыри, которые потом постепенно опадали и чернели. Это заняло считанные минуты, в течение которых Изобретатель сидел, не видя ничего перед собой, с отвисшей, как у мёртвого, челюстью.

«„Дамокл“ сработал. Мы их опередили», – первое, что пришло ему в голову. Но радости не было, только ужас.

А потом чёрные пятна начали расползаться в стороны. Медленно, как чернильные кляксы в воде. Он представил себе гибель миллионов людей в Москве, Ленинграде и других русских городах за считанные секунды, и ему стало дурно. Но ещё сильнее его поразила мысль, что всё пошло не по плану. Хотя он этого и опасался…

Никакой план обезоруживающего нападения не мог предусматривать таких разрушений. Значит, что-то сорвалось. Иначе бы не было явно диверсионных взрывов в почти нейтральном Гамбурге. Значит, вполне вероятен и ответный удар с применением более мощного оружия.

Глава компании изменил масштаб и прокрутил карту влево. К Восточному побережью Северной Америки. Мастерсон ощущал себя наблюдателем, парящим над Землей на высоте в сотню миль.

Это случилось на его глазах, в реальном времени. Точно такие же огненные гроздья вспыхнули там, где находились крупнейшие агломерации побережья. Последним, что Элиот увидел, была гигантская волна, которая зародилась в Нью-Йоркском заливе и со скоростью гоночного болида двинулась на мегаполис.

Большего он не успел рассмотреть. Потому что на девяносто пятой минуте сигнал пропал. Вышла из строя принимающая антенна убежища, несмотря на все её степени защиты. Или все ретрансляторы.

Армия спутников продолжала свой дрейф в космосе, который продлится, пока они не упадут на Землю под действием гравитации, но наблюдатель лишился «глаз». Изображение на экранах не пропало, а зависло. Можно прокрутить заново, было бы желание. Все записалось на сверхнадёжные жёсткие диски с многократным дублированием.

Остальные каналы связи с внешним миром уже обрублены, кроме радиосвязи на коротких волнах и УКВ. Но там творилось такое, что он быстро отключился, чтобы не слушать адский шквал разноголосицы на английском, немецком, французском и неизвестных ему языках.

Изобретатель посмотрел и записи с городских камер наблюдения. Кое-где они ещё работали, в других местах изображение было статично, показывая последнюю картинку до Удара.

Наблюдая, как ведут себя люди накануне гибели, он ничем не мог им помочь. Как муравьи, они выбегали на улицы. Или наоборот, прятались в домах. Устраивали гигантские пробки на шоссе и давки у входов в метро и подземные гаражи.

«Куда вы бежите, на что надеетесь?».

Он всегда умел предвидеть события. То ли благодаря способности к анализу, то ли из-за врождённой интуиции.

Когда Элиоту было пятнадцать, и президентом ЮАР вот-вот должен был стать демократ де Клерк, все ждали новой эпохи мира и братства между расами, а он уже понял, что у этой страны нет перспектив, и надо уезжать, даже если придётся резать по живому. Что впереди если не хаос, то стагнация. И уличная преступность, как в бантустанах, и ВИЧ у каждого шестого, и прочие прелести страны третьего мира. Он себе такой судьбы не хотел и не видел для себя перспектив, хотя понимал, что люди его класса смогли бы отгородиться в безопасных районах.

Но за пределами стен с колючей проволокой под током бушевала бы стихия.

Вот и теперь он отчётливо видел, что будет дальше: через месяц, через год и через десять лет.

– Люцифер повержен, – произнес Элиот Мастер-сон, цитируя то ли книгу, то ли католический гимн. И залпом осушил стакан «Джонни Уокера». – Люцифер повержен. Кирие элейсон. Beate Leibowits, ora pro me, – внезапно перешёл он с греческого на латынь. – Ora pro nobis… Молись за меня. Молись за нас всех, будь ты проклят…

Этот блаженный Лейбовиц из романа был постъядерным святым. И всё там произошло как здесь…

Элиот зарычал и ударил кулаком в стену. И бил до тех пор, пока на твёрдой обшивке не появилась глубокая вмятина. Когда приступ ярости и ступор прошли, председатель совета директоров компании (которой уже не было) облизнул разбитые в кровь костяшки пальцев и потянулся к нише в стене, будто бы за пистолетом. Но открыл всего лишь микроволновку и поставил туда порцию баночных сосисок с фасолью. Он настроился поесть и надеялся, что ему никто не помешает.

Поев, лёг на спартанскую откидную кушетку и отключил освещение. Два часа сна должны помочь ему собраться. Собраться из мелких кусков.

По своей планировке его «panic room», убежище внутри убежища, которое можно было изолировать от остального «Кондоминиума», выглядело как каюта космического корабля. Вот ему и начало казаться, что он находится в отделившейся спасательной шлюпке где-нибудь за орбитой Юпитера. Сон навалился внезапно, как смерть. Но перед этим в его мозгу успел всплыть один важный эпизод.

* * *

Они встречались для обсуждения деталей. Лично, без всяких электронных средств и посредников. Два генерала, один конгрессмен-республиканец, один сенатор-демократ и он – Изобретатель. Ему предложили без обиняков: «Почему вы не хотите применить ваш талант для создания супероружия?».

На первый раз Элиот отказался. «Я никогда не работал на войну. С чего бы мне начинать сейчас, господа?».

Это было не совсем правдой. А может, и совсем не правдой. Конечно, он занимался оборонными заказами. Но речь никогда не шла о проекте такого масштаба.

«Чёрт побери, мистер Мастерсон, речь идёт о безопасности западной цивилизации. Вернее, просто цивилизации, без всяких прилагательных, – произнёс сухопарый конгрессмен от штата Джорджия, по внешности типичный WASP и, разумеется, протестант. – Вы думаете, у них там ничего подобного нет? Дешёвого, но не менее эффективного. И вы думаете, они ничего не готовят?».

«Но мы не можем себе позволить неизбирательные методы, – поддержал компаньона демократ из Сан-Франциско, бывший адвокат, имевший, как и прежний президент, предков из Африки. – От вас требуется не так много. Вам надо сделать только колесницу Джаггернаута, а её карающие лезвия предоставьте другим».

Мастерсон ещё раз оглядел своих гостей, сидевших перед ним в его гостиной.

Все они были обычными представителями истеблишмента демократического государства, существовавшими в системе сдержек и противовесов. Никаких масонов, никаких «Черепов и костей», никаких иллюминатов. Биография каждого прозрачна и хорошо известна.

Правда, каждый, если отследить их генетические линии, почти наверняка был потомком хотя бы одного из представителей аристократических династий Европы. И уж точно хоть один их предок был среди тех пятидесяти тысяч британских колонистов, которые сошли на землю Нового Света до 1650 года. У каждого. Включая даже небелого юриста из Сан-Франциско.

То, что они предложили, было слишком вкусным, чтобы отказаться.

«Хорошо, – ответил он, взвесив всё. – Но я не хочу работать в ГУЛАГе, чтобы меня ещё и били за плохую работу. Я не привык, чтобы надо мной стояли с кнутом и секундомером. Я обычно делаю это сам с другими. То, что вы мне поручаете, не пытался осуществить еще никто».

«Но вы уж постарайтесь. ГУЛАГ – это не по нашей части, – ответил, раскуривая сигару, самый старший из его собеседников, генерал, участвовавший в двух последних заокеанских кампаниях. – Мы же цивилизованные люди. Вы будете иметь карт-бланш на любые расходы… в разумных пределах. Надзор будет, но мы обещаем, что он не будет обременительным. Это для вашего же блага, в конце концов».

Само оружие и источник энергии к нему уже были у них готовы и даже оттестированы – как в атмосфере, так и в безвоздушной среде. Пустыня Невада большая, а на недостаток финансирования Пентагон не жаловался даже при демократах.

От него требовалось лишь создать орбитальную платформу. Но вот в этом «лишь» крылась закавыка, практически неразрешимая инженерная задача. А именно такие он любил.

Сначала они предпочитали называть проект «Bear Spear». Медвежье копьё. По аналогии с «кабаньим копьём», которым в средние века знатные феодалы Европы поражали вепрей. А в России с похожими ходили на медведей. Такая здоровенная штуковина, на которую мишка сам напарывается, когда кидается на охотника. И его сила и напор превращаются в его смерть.

Мастерсон видел – и не по ВВС, а вживую в Бразилии, – как анаконда охотится на кабана и пожирает его. Но сможет ли она одолеть медведя?

Он мог превысить сметную стоимость в полтора раза, и всё равно они бы подписали бумаги, не моргнув и глазом. Но он уложился в предложенную сумму, зная, что после окончания проекта к его услугам будет нечто большее, чем просто деньги. Осталось только присмотреть участок земли на экваторе… Да нет же! Он его давно присмотрел. В южноамериканской стране земля, конечно, немного дороже, чем на Шри-Ланке, но зато политический режим стабильнее. Но нужна была политическая поддержка на самом верху. И тогда космический лифт мог бы стать реальностью…

А что касается «Дамокла»… Конечно, Элиот убеждал себя, что тот никогда не будет пущен в ход, а будет использоваться лишь как оружие сдерживания.

Человек так устроен, что может убедить себя в чём угодно.

Глава 1

Красный крест

Январь 2070 года,

бывшая Челябинская область

К вечеру следующего дня Младший почувствовал себя ещё хуже, хотя делал привалы чаще, чем обычно, и шёл очень медленно. Накатывала тошнота, перед глазами плясали мушки, стучало в ушах. Нога болела, но по сравнению с внутренним дискомфортом это была мелочь. Несколько раз он падал от накатывавшей слабости.

Надо срочно искать укрытие. Причём желательно тёплое. Просто сарая или железного гаража мало. Нужен дом, где он сможет остановиться на пару-тройку дней, растопить печь. А лучше – на неделю… Иначе, несмотря на предательское ощущение жара и сравнительно тёплую для декабря (или уже января?) погоду, он замёрзнет и не найдёт сил встать.

И специально, как по заказу, впереди показались одноэтажные дома. Деревня тянулась по обе стороны шоссе, почти вплотную к нему. Вроде бы такая же мёртвая, как десять предыдущих. Но что-то выглядело тут по-другому.

Мост через речку. Несколько небольших строений, где раньше были кафе, техобслуживание машин, заправка, небольшой рынок… всё нежилое, сильно потрёпанное ветром и временем.

«Еловый Мост».

Не деревня, а скорее посёлок. И уцелевший указатель на въезде сообщает о том же.

Бинокль помог рассмотреть всё получше.

Хвойных деревьев было предостаточно. И болезненной рыжины на них не заметно.

Здания по правую сторону, к северу от шоссе, давно заброшены. Там была всего одна улица кирпичных трёхэтажек, явно нежилых. А вот по другую сторону, к югу от трассы, располагался частный сектор, и некоторые дома выглядели более крепкими.

Выбрав удобное место для обзора, парень с удивлением разглядел в бинокль вполне жилые одноэтажные строения. Сомнений быть не могло! Крыши целые, в окнах стёкла. Заборы не повалены. Даже снег, как ему показалось, кое-где расчищен.

Такое ни с чем не спутаешь. Он видел это впервые за много недель.

В ближайшем доме труба курилась дымком и неярко светилось окошко! Крыша крыта железом, и в нём ни одной дыры.

Ещё несколько огней в отдалении. И ещё несколько дымящих труб.

Пока Александр наблюдал и размышлял, спрятавшись на бензоколонке, где был и маленький магазин (в кассе даже осталась довоенная мелочь), в одном из дворов на южной стороне залаяла собака. Может, в том самом ближнем доме или в соседнем.

Твою мать! Бродячие псы так себя не ведут. Нет, они тоже могут гавкать, но у них даже голоса и привычки иные. Наверное, эта забрехала, сигнализируя хозяину или показывая свою бдительность.

Хотя… вряд ли она уловила запах путника. Слишком далеко. Скорее, цепной пёс среагировал на кого-то из соседей. Или собаки просто перекликались между собой. Он ещё прекрасно мог уйти. Но всё же не повернул назад.

Младший машинально потрогал винтовку, но доставать её из-за спины не стал. От резкого движения стало хуже, голова закружилась сильнее, он пошатнулся и, чтобы не упасть прямо в снег, присел на корточки. Использовать «ружьё» (чаще он называл его так) как костыль не следовало. Хотя ему сейчас не помешала бы лишняя опора.

Держась открытого пространства, Младший побрёл в сторону крайнего дома. Первого дома на его пути за долгие сотни километров, где топили печь.

И вскоре услышал голос.

– А ну, на месте стой! Кого ещё принесло? Ты кто такой?

К нему от дома с железной крышей шёл один – и это хорошо – плотный человек с ружьём. Но, в отличие от Саши, он уверенно держал оружие в руках и направлял его на непрошеного гостя.

На обочине неширокой поселковой улицы человек остановился, ближе подходить не стал. Смотрел внимательно на Младшего.

Кто-то окликнул незнакомца из-за спины. Интонация была вопросительная. Слов Саша не разобрал, их унёс ветер, но голос был женский.

– Куда, дура?! Не выходи, – крикнул мужик, не оборачиваясь и не опуская ружья. – Сам посмотрю! Возьми ствол.

Перекличка собак продолжалась, хотя они были не так уж близко. Выбирать не приходилось. Они, скорее всего, не связаны с Ордой. А если и имеют к ней отношение… для них он пока всего лишь путник. Тайну можно сохранить.

Главное – он болен. И риск идти дальше в таком состоянии выше, чем все другие возможные опасности.

– Эй! Я с миром. Я один. Мне нужна помощь.

– Помощь? Откуда ты вообще? – мужик так и не подходил ближе. Он прихрамывал, и посильнее, чем Саша. В руках держал что-то вроде помпового ружья.

– С востока, – громко ответил Саша. – Заблудился. Плохо себя чувствую. Похоже, отравился чем-то.

В доме светилось несколько окон, и там мог быть ещё кто-то.

Человек, вышедший навстречу, не выглядел напуганным. Разве что слегка удивлённым. Но чувствовалось, что он уверен – странник им ничем не угрожает. Наверное, в деревне живёт много людей, они все вооружены, и чужаков не боятся. А те – тут Саша вспомнил преследование на дороге – знают, что сюда соваться не надо. Может, уже получали по сусалам.

Но, может, то были не разбойники, а кто-то из местных. Такой вариант не радовал.

Дом был окружён неплохим забором с колючей проволокой поверху. В основном – глухим, из металлических листов, но кое-где решётчатым и просматриваемым насквозь. Взгляд парня упал на ворота, и он чуть не присвистнул. Рядом с ними к забору был прикреплён щит с большим красным крестом. Вот те раз! Как же он раньше не заметил? Наверное, сам бог привёл его сюда.

Ха-ха.

Конечно, Младший в мистику не верил. Но совпадение граничило с провидением. Скорее всего, перед ним сельский доктор. Огромная удача – встретить первым именно врача! Значит, есть шанс получить не только кров, но и квалифицированную помощь. Пусть и не задаром.

Почему-то парень был уверен, что его не прогонят, не убьют и не ограбят.

– Помощь, говоришь?

Человек подошёл ближе, и Сашка рассмотрел его получше.

На вид – слегка за сорок. Высокий, плечистый, полноватый, с крупным лицом, на котором нос уточкой смотрелся чужеродно. С усами. Данилов знал, что в деревнях большинство мужиков – бородаты. А в городах обычно брились. Ещё без растительности на лице были солдаты серьёзных армий. У этого же подбородок выбрит, зато оставлены усы, как у какого-то советского маршала.

Первый человек, которого Младший встретил в этом чужом краю. Встретил по-настоящему, а не увидел издалека.

Ну, первый, если не считать убыра.

Мужик опирался на палку. Точнее, костыль с пластмассовым упором для локтя. Чувствовалось, что ходить ему тяжеловато, но всё равно в нём ощущалась сила, а не дряхлость. Будто не очень молодой, но ещё и не старый, потрёпанный, но не утративший цепкости и мощи медведь. И всё равно его увечье помогло Саше слегка расслабиться. Если что-то пойдёт не так, имеются шансы пусть не совладать с ним, но хотя бы убежать.

– Я могу заплатить за лечение, – сказал парень.

Хоть лекари и не давали никакой клятвы, считалось, что они должны помогать всем, взяв с чужака оплату, которую он в силах дать. Своих обычно лечили бесплатно. За это медиков нельзя было обижать и грабить. А убивать – вообще западло. Табу.

Даже самые отмороженные ублюдки обычно соблюдали это правило. Знали, что когда-нибудь помощь может понадобиться и им. А врачей очень-очень мало. Дед говорил, меньше, чем раньше в Африке. Один на тысячи квадратных километров. Поэтому даже убить ребёнка считается меньшим преступлением, чем лишить жизни или искалечить врача. Потому что детей женщины ещё нарожают, сколько надо. Но кто будет принимать роды?

В Сибирской Державе, точнее, по её окраинам, в последние годы, как узнал Саша в Заринске, слонялись и бандиты, и просто воры-скотокрады. После захвата столицы врагами и оккупации большинства сёл они активизировались. Причём нападали даже на мелкие отряды захватчиков – «сахалинцев». Мирных тем более грабили активно. Сейчас, после освобождения, Захар Богданов собирался провести несколько операций против этих отщепенцев силами Милиции. Называли ничейных разбойников «зелёные», наверное, потому, что они в лесах и зарослях скрывались.

Но даже отщепенцы, говорят, правило Красного креста соблюдают. Поэтому логично ожидать, что и на Урале такой закон действует. А может, тут ещё строже. Врачи – товар штучный. Их даже людоеды, скорее всего, не стали бы есть, а заставили бы на себя работать.

Во всей известной ойкумене только в Заринске учили медиков, передавая им по книгам и из личного опыта старых специалистов древнюю премудрость врачевания людских организмов. И животных – тоже. Были ещё самоучки. Но в большинстве деревень, которые не входили в Сибирскую Державу, лекарей не было, разве что шаманы какие-нибудь, повитухи и коновалы, которые худо-бедно лечили скотину, но могли посмотреть и человека: «А чё? Все устроены одинаково». Наверное, у ордынцев тоже существовала медицина, раз организованная армия была.

Врач ему сейчас очень кстати. Саша чувствовал себя совсем хреново. Но вдруг ловушка?

Эх, придётся рискнуть. Ему необходимы крыша над головой, постель, еда. И медицинский осмотр. Или даже помощь. Нужно восстановить силы. За всё это он готов заплатить.

Что ж… если кто-то попытается навредить ему… Младший сейчас не в том настроении, чтобы шутить.

Дома, в Кузбассе, всегда помогали приходящим чужакам… хотя такое случалось настолько редко, что каждый случай запоминался на годы.

– Чего молчишь, язык проглотил? Так откуда ты?

Оказывается, ему был задан ещё один вопрос.

– Возле Кургана жил, – ответил Младший первое, что пришло в голову. Эх!.. Не силён он во вранье. И легенду заранее не подготовил… Но сообразил – не стоит говорить, что прошёл больше тысячи километров, это выглядит подозрительно. – Вы меня извините, мне хреново. Но я не заразный. Это лучевая, дяденька.

Тут уж он не стал врать. А такое обращение… детское… Саша решил выглядеть более инфантильно и жалостливо.

– Всё ясно. Ближе не подходи. Один жил?

По крайней мере, ствол ружья, похожего на «Сайгу», он на Младшего больше не направлял. Может, подумал, что перед ним совсем пацан. В зависимости от ситуации Сашка мог выглядеть моложе или старше своих лет. Сейчас, измождённый, измученный и больной, скорее всего, смотрелся от силы на тринадцать-четырнадцать. Жалким, заморенным, а не опасным.

– Нет, с родителями и сестрой. Но все померли. От дождей. После этого бродил, охотился, в мусоре копался…

И ведь почти не соврал.

– Ага. А зачем в такую даль пошёл? Курган… это же по другую сторону радиоактивного пояса. Километров пятьсот. Почти Сибирь. И чем ты платить собрался? Я тебя, может, и без платы осмотрю, парень. Но мне интересно.

Вот ведь дотошный тип! Хотя его подозрительность понять легко. Надо было что-нибудь сочинить.

– Патронами заплачу, – вот так и выдал.

Ведь не подумал, чем это может быть чревато.

– Патронами? – в глазах доктора промелькнуло любопытство. – А я смотрю, ствол у тебя за спиной. Что за штука, а? Похожа на винтовку. Где намародёрил? Если в мёртвых городах, то патроны уже не выстрелят. Разве что из старых цинков. И то не все.

Саша молчал, не зная, что сказать.

– Мне выдали…

– Где? – продолжал допытываться мужик. – Так что у тебя за пушка?

– СКС.

– Калибр какой?

– 7.62.

– Значит, не переделка под «Ланкастер». Сними, покажи поближе, перед собой.

Младший в этих терминах ни хрена не понимал, но сделал, как его просят.

– Ого! Точно, СКС. Да еще прицельная планка военная, не охотничья. И на вид ухоженная, не из руин. Где достал? Тоже выдали? Говори, что за армия.

– Дали в отряде, в котором я служил. Совсем недолго, – пришлось ответить Младшему.

Он понял, что противоречит тому, что сказал раньше!

Совсем плохо он умел врать.

– Я имею в виду… служил после того, как мои умерли.

Он хотел было сказать, что возле Кургана есть завод, и там он выменял себе оружие и патроны, но понял, что окончательно заврался бы. Конечно, этот хромой врач вряд ли бывал возле Кургана и вряд ли часто покидал свою деревню. Не с его ногой. Но версия вызвала бы сомнения.

Саша достал из кармана значок Орды и показал на вытянутой руке.

Тот попал к нему случайно. Несколько штук в качестве сувениров снял с трупов погибших ордынцев еще в «Семёрочке» Волков. Потом их у него изъял Пустырник, назвав «вещдоками». Один значок боец с мутировавшей рукой-варежкой успел припрятать, но однажды потерял на привале, а Данилов нашёл и сунул в карман. Думал отдать взрослым, но не мог решить, кому именно: однорукому или Пустырнику. Так и завалялась вещица у него. Парень знал, что у всех врагов есть такие значки, хотя они их не всегда носят, а чаще заменяют нашитыми эмблемами. И эти значки не именные, но у каждого есть номер.

– Видел такие, – кивнул врач. Младший не мог понять, что он думает.

– Это значок Орды, – без запинки выдал Данилов. – Или, если буквами… то СПЧ.

– СЧП, – поправил усатый.

– Да-да, верно.

Ему показалось, что врач смотрит на него с подозрением. И не факт, что дело в оговорке.

Действительно, и Курган далеко, и его одиночный поход вызывал подозрения, как и наличие боевого оружия и редких патронов. Он боялся «засыпаться» и говорил первое, что пришло в голову. Заикаться и молчать нельзя.

– Я новобранец. В боях не участвовал. Ехал с ними на машине. А на привале пошёл за дровами и потерялся. Без меня уехали.

Вроде звучало складно. Данилов помнил, что «сахалинцы» набирали в деревнях рекрутов, и многие, особенно молодёжь, шли с ними добровольно.

– Я знаю о них, – кивнул доктор. – Они тут были проездом. Не в курсе, твой отряд или нет. Где-то месяц назад. Ехали на запад. А летом несколько отрядов на машинах прошло в противоположную сторону. На восток. В Сибирь.

– Пытался их догнать, но разве пешком догонишь… – Сашка чуть слезу не пустил, изображая отчаяние. – Пошёл по трассе. Думал, ещё встречу. Не нашёл. Вот, несколько недель скитаюсь. А у вас рядом с переездом мне совсем плохо стало.

«Пусть думает, что я не одиночка. Меньше соблазна будет какую-нибудь гадость выкинуть. А то, что это мои враги… ему не узнать».

Какое-то время хозяин дома молчал. Только после минутной паузы ответил.

– И такое бывает, – кивнул он. – Значит, так, пацан. Пущу тебя. И подлечу, как долг велит. Но не бесплатно. У меня во дворе банька. Печь сам растопишь. Только одно… Понимаю, что ты можешь меня бояться. Я тебя – тоже. Ты можешь быть наводчиком, я могу быть каннибалом или ещё кем. Но раз ты сюда пришёл, то винтарь сдашь. Пока ты здесь, он будет под замком. Или иди обратно. И сразу, чтобы глупых мыслей не было – тут в деревне четыреста человек, и все вооружены. Предыдущих умников, которые пытались на нас наехать, мы повесили на фонарях сушиться.

– Хорошо, – удивляясь своей наивности, кивнул Младший и протянул винтовку, вытащив обойму из магазина. – Можете быть спокойны.

Пистолет оставил под свитером. Обыскивать его доктор не стал.

– Тебе повезло, что мы капканы не поставили. Хотели было… Но в лесу ещё – куда ни шло. А тут покалечатся собаки… или дети. А защита никакая, если пойдут больше одного человека. Только обозлить. А от одного какая опасность? Да и не ходят к нам теперь отморозки, боятся. Иди за мной. Чего шатаешься?

Крупный мужик. Поборол бы Сашку, даже если бы тот был здоровым.

И внимательный. От его взгляда не ускользнуло, что малец спотыкается и кривится при ходьбе.

– Что с ногой?

– Болит. Распухла. Наступил на железяку, пока бежал. Уже несколько дней прошло. Болит всё хуже. Как бы не перелом…

– Железяку, значит… Ты бы не мог наступить на ногу, если бы сломал. Не похож ты на того, кто будет идти с переломом. Максимум, трещина. Пошли, посмотрим.

И тут Саша кое-что увидел. На столбе в начале переулка красовалась прибитая здоровенными гвоздями доска. Большими буквами на ней было аккуратно выведено:

«Под защитой Орды».

И знакомая эмблема с орлом, щитом, стрелами и калашом в середине. Насмотрелся Саша на них в Сибири. И на их значках это же изображение было. Вряд ли где-то имелась ещё одна Орда. Маленькие орды варваров-разбойников существовали, а такая – всего одна. Саша вздрогнул, но тут же вспомнил, что на лбу у него не написано, что он – враг «Сахалинского Чрезвычайного Правительства». Хорошо, что доктор смотрел в этот момент в другую сторону, на дом, куда явно хотел побыстрее добраться. Ему, кстати, да и его семье, тоже сегодня повезло. Ведь на месте Младшего вполне мог оказаться какой-нибудь неадекват, которому было бы плевать и на Орду, и на любую местную самооборону. А деревенские явно расслабились…

– Ну, заходи, если не шутишь. Меня Борис Андреич зовут. Пустовойтов моя фамилия. По происхождению то ли литовская, то ли белорусская, но сам я, кроме русских, других предков не знаю. Так где точно находилась твоя деревня, мальчик?

– В ста километрах к востоку от облцентра. От Кургана, – ответил Сашка. – Населили после войны пустую деревню, названия не у кого было узнать… Так и назвали – Безымянная.

Мужик посмотрел с насмешливым удивлением. Звучало действительно странновато. Хотя Саша знал пару таких деревень в Сибири.

Доктор провел Сашу во двор. Спокойно шёл впереди, не боясь поворачиваться спиной. Саше интуиция тоже подсказывала, что, хоть и с оглядкой, но можно довериться хозяину.

Дом одноэтажный, но немаленький. Сравнивая его с домом в Прокопе, в котором вырос, Младший подумал, что у этого площадь побольше, если считать пристройку. Комнат пять или шесть, и это только жилых. Хотя он считал и дом отца немаленьким.

Дым из трубы красноречиво говорил, что печь топится. Тепло ему сейчас необходимо. Сашка хоть и держался на ногах, но был не просто слаб, а еле жив. Очень кстати пусть даже оплаченное гостеприимство, чтобы отлежаться.

На фасаде, обшитом пластиком, виднелся аккуратно прикрученный номерок «17» из меди и табличка с названием улицы: «Берёзовая».

Женщина лет двадцати пяти выглянула из дома. Ружьё, похожее на «вертикалку», она не направляла прямо на Сашку, но вид у неё был более напряжённый, чем у мужа. Соломенные волосы, худое, слегка измождённое бледноватое лицо. Простое домашнее платье, какие обычно женщины шьют сами, перешивая старые вещи. Поверх него она накинула куртку. Врач помахал ей, и жена (вряд ли дочь) скрылась в доме, плотно закрыв дверь.

– Ну ладно, потом расскажешь подробнее. А не хочешь – не говори. Тебя кто-нибудь из наших встретил по пути?

– Вроде нет. Я шёл от заправки. Ваш дом первый, куда сунулся.

– Понятно. У нас тут тихо, но чужакам не доверяют. Особенно которые издалека. Но раз уж ты служишь нашим защитникам… – ему показалось, что врач сдерживает улыбку. – Погоди, дай проверю тебя.

Андреич поднёс к нему маленький приборчик с табло, похожий на калькулятор, провёл вдоль открытой кожи на расстоянии сантиметров пяти вверх-вниз. Младший понял, что это счётчик. Интересно, как он заряжается?

В детстве, когда с пацанами бегали у гигантских ям Провала, они звали эти штуки «счётчик Гитлера». Играли с неработающим старьём, изображая «сталкеров».

Но этот дозиметр (или как их там?) был исправен, хотя тоже выглядел как древность. Почти все исправные радиометры (вроде бы это слово точнее!) в Прокопе и Киселёвке – а их было всего несколько штук – выглядели ещё более старыми, громоздкими, размером с коробку. Только в Заринске имелись и более новые. Но в Кузбассе и на Алтае радиоактивных полей нет, так что толку от них ноль.

Счётчик не пищал, не издавал никаких звуков. Но на табло высветились цифры. Младший их не видел. А Пустовойтов присвистнул.

– Иди мойся! – и указал на приземистую деревянную постройку во дворе под железной крышей и с двумя трубами. – Баня остыла, но ты не принц, обойдёшься. Вода ещё тёплая. Потом посмотрю тебя. Еда у тебя, надеюсь, есть, потому что мы на тебя не рассчитывали. Могу дать картошки, сваришь. Но сначала – мыться. Такого грязного в дом не пущу.

– Да вроде грязи на мне нет, – попытался возразить Младший. – Я тряпками и полотенцем обтирался.

– А воду где брал? Из речек? Из колодцев? Снег топил? Балда. В Поясе воду вообще не пьют. Грязь невидима. От тебя фон есть. Небольшой, но его вообще быть не должно. Значит, гадость на тебе осела. В порах кожи, в самом организме остались изотопы. Одежду верхнюю сними, во дворе пока оставь, на верёвке. Постираешь потом, ведро дам, воду поднимешь из колодца. Только не брызгай туда водой с рук. Двадцать минут тебе сейчас на всё. Я там положу кое-что из моих шмоток. Всю свою одежу – даже если это сменка из рюкзака – кинь в большой короб, который стоит в предбаннике, и выставь на улицу.

Минут через пятнадцать Младший зашел в большую докторову избу уже в чистом. Из его собственных вещей на нем были только трусы, остальное он получил от щедрот хозяина. Это были безразмерные штаны, явно самого Андреича (парень стянул их на поясе верёвочкой), клетчатая рубашка, которая пришлась впору, шерстяная кофта с растянутым воротником. Кроме этого – вязаные носки и тапки на толстой резиновой подошве. Кофта вполне могла быть и докторская, севшая от стирки, но рубашка, скорее, его сына.

Пистолет Младший спрятал в предбаннике в углу, где одна из планок обшивки стены слегка отходила.

– Имей в виду, это на время, – такими словами Пустовойтов встретил его, – Потом отдашь. А теперь давай смотреть, скоро ты копыта откинешь или ещё поживёшь.

Прошли через большие сени и коридор. Тут врач надел поверх всего, что было на нём, халат, давно не белый, а серый и застиранный, и медицинскую маску. Они зашли в специальную комнату в пристройке. Белый потолок, кафель на стенах, на полу – потертый линолеум. Стол и больничная кушетка. Тепло шло от стен. И если другие помещения были полутёмные, то тут доктор зажёг несколько светильников.

Андреич взял стетоскоп, раскрыл зелёную школьную тетрадку. Младший увидел, что на стеллажах стоит множество, может – несколько сотен таких тетрадок. Некоторые выглядели древними, их корешки были потёрты, проклеены или прошиты нитками. Но эта была чистая, новая, со слегка пожелтевшими листами.

Видимо, доктор любил свою работу. И давно уже лечил людей. А может, тут начинал ещё его предшественник.

– Ну, на что жалуетесь, больной?

И Младший начал рассказывать и показывать, словно на обычном приёме у врача в поликлинике, в прежние времена, о чём иногда вспоминали старушки с ностальгией.

Сначала врач осмотрел его ступню. Заключил, что это не перелом и не вывих, а растяжение. Пошутил про рентген: мол, жаль, что с помощью облучения радиационным фоном нельзя снимки делать. Дал какую-то мазь и показал, как пользоваться, велел какое-то время ногу поберечь.

А потом, взглянув на Сашу, доверительным тоном выдал:

– Хотя, возможно, мы зря стараемся. Вдруг нога-то тебе и не понадобится. Рубашку сымай. Посмотрим, сколько тебе осталось.

Саша сунул под мышку градусник, и вскоре оказалось, что температура у него слегка повышенная. То есть «субфебрильная». Поэтому его и знобило.

Потом ему измерили давление и пульс. Цифры Младшему ничего не сказали, но все они были записаны в тетрадку. Ощущение, когда манжета тонометра сдавливала вены, было неприятным.

Доктор внимательно рассматривал два нарыва на лице, которые парень считал обычными прыщами. Заглядывал в глаза, светя налобным фонариком. Заставил встать на весы. Попросил открыть рот и осмотрел язык. Даже заставил буквы на таблице, как у окулиста, читать. И опросил, ничего не упуская. Спрашивал, когда появились первые позывы к рвоте. Когда впервые заболела голова и появилась слабость.

Александр сам с трудом вспомнил. Он-то думал, что это от усталости.

Потом, что-то быстро записав в тетрадку корявым почерком, эскулап вынес свой вердикт.

– Тебе повезло. Скорее, всё-таки лёгкая степень. Была бы доза выше, у тебя бы уже со зрением были большие проблемы. И загар, будто на юге побывал. А у тебя – всего лишь нездоровый румянец. Потом пошли бы язвы по всему телу, непрекращающийся понос… с кровью. И в итоге ты бы ласты склеил.

Младший знал такой фразеологизм. В детстве он думал, что, умирая, тюлени или другие ластоногие сцепляют конечности в подобии молитвы, так что те склеиваются от слизи, поэтому охотники, мол, и придумали такое выражение.

– Но анемия у тебя есть, – продолжал доктор. – Поэтому ситуация не совсем простая. Видишь ли, если доза очень высокая… человек недолго мучается. Относительно. Там сразу всё ясно. Но когда доза меньше, несколько Грэй… может показаться, что пациент на поправку пошёл. Потошнило, потом отпустило. Он идёт себе, радуется. А все самые гадкие последствия проявятся с задержкой. Если костный мозг разрушен, иммунитет убит, клетки кишечника отслаиваются… человек это не сразу замечает, система пойдёт вразнос только через несколько дней, когда, грубо говоря, резервы истощатся. Я не могу определить, период восстановления у тебя… или та самая стадия мнимого благополучия. Которую мой учитель «фазой ходячего трупа» называл. Поэтому сейчас тебе нужен, прежде всего, покой, хорошее питание и наблюдение. Недели на две. Ты же не вчера облучился. И не за один приём. На тебя это могло дней десять-двадцать действовать. Эффект накапливался, организм подтачивался. Больше облучаться тебе нельзя, ясен пень. В ближайшие год-два. Ты читал о радиации?

– Нет, – соврал Саша. – Только немного слышал.

Сам Андреич, похоже, не боялся облучения, раз не шарахался от него, только что пришедшего из «зоны», хоть и после помывки. А что поселил гостя отдельно от семьи – это как раз понятно. Спасибо и за то, что пустил. Всё-таки чужой человек, и не ребёнок – здоровый парень.

– Радиация – это какая-то отрава в воздухе, да?

– Ты с луны? – хохотнул врач. – Я не физик, но это с атомами связано. Даже здесь у нас жить не полезно, а вокруг Озёрска почвы до сих пор выделяют всякую дрянь. Могильник там был. Ну, как кладбище. Только хоронили там не людей, а отходы. То ли сразу, то ли через пару лет после Войны, он взорвался или его взорвали.

– Я надеялся… думал, если пойду быстро, она меня не тронет. Радиация то есть.

– Ага. Не догонит, – уже без смеха произнёс врач, видимо, такое он слышал часто, – Ну ты даёшь, брат. Она почти со скоростью света летает. Книжки хоть бы почитал, вроде не дурак. Читать-то, поди, умеешь?

– Ну да, немного.

Данилов про себя усмехнулся. Всё, что он делал, было продумано.

Надо казаться проще и глупее. На самом деле, Саша действительно слегка надеялся, что его защитит при пересечении Пояса то, что почва скрыта под толщей снега. И то, что он пройдёт зону, которая помечена как «особо опасная», за неделю. Но зона оказалась больше. А предпринятых им мер, как и плаща с масками, не хватило. Хотя без них он, скорее всего, так легко не отделался бы.

Почему-то он не сомневался, что поправится.

– Короче, радиация – очень скверная штука. А остальное в книжках прочитай. Я тебе вот что скажу: зачем ты вообще сюда попёрся? Даже когда вылечишься, последствия могут остаться. Хочешь от рака умереть в тридцать? Я тебе фото покажу, из архива патологий. У тебя семьи ещё нет своей, как я понимаю. Хотя у нас обычно уже в таких годах женятся. Уродов заспиртованных не держу, но рождались в селе такие, которых страшно было б даже в банке держать, – тут взгляд доктора помрачнел. – Или хочешь, чтобы детей вообще не было?

«Да мне как-то на детей пока до лампочки, я так далеко вперёд не загадываю», – подумал Сашка, но смолчал.

Врач сделал ещё несколько пометок. Только сейчас Данилов понял, что обложка довоенная, а вот страницы тетрадки сделаны из какого-то вторсырья. Видно было даже отдельные фракции, кусочки. Похоже, какая-то машина перерабатывала старьё.

– Токсемия тоже у тебя есть, – произнёс доктор ещё одно незнакомое слово, – Глаза нормальные, радиационный капиллярит не вижу, ожогов и некроза тоже. Теперь самое опасное – это инфекционные осложнения. Иммунитет падает от этой дряни, почти как раньше от СПИДа, который, слава богу, вымер… вместе с носителями. Поэтому хотя бы неделю лучше избегать сильных нагрузок. Постельный режим не нужен, но и тащиться куда-то пешком в мороз… это верный капут. Тебе бы в санаторий.

От этой шутки Андреич сам усмехнулся. Но у Младшего ассоциации с санаториями были только плохие, и он с трудом сдержал лицо, чтобы этого не выдать.

– Но если не повезёт, я тебе особо помочь не смогу. Даже переливание крови не сделаю. А уж про пересадку костного мозга и говорить нечего. Мы в таких случаях заявляем: «Бог дал – бог взял». Лаборатории у меня нет, поэтому и приходится гадать на кофейной гуще. Но обычно я не ошибаюсь. Будешь следовать моим советам – выживешь. Поживёшь пока у меня.

Саша кивнул.

– Повторюсь. Лазаретов у нас нет, поэтому госпитализацию порекомендовать не могу, – продолжал доктор. – Избегай нагрузок, отдыхай и следи за динамикой. Водка – не поможет. Разве что стресс снять…

– А йод? – вспомнил Саша. – Йод принимать надо?

– Нет. Только если ты контактируешь с изотопом Йод-131. Но вроде бы он быстро распадается. Поэтому ты его встретишь, только если повезёт найти работающий реактор, или тебя затронет недавний выброс какого-нибудь могильника. Свежего, не как в Поясе Озёрска. Тогда принимать пятипроцентный раствор йода по три-пять капель на стакан молока или воды. Риск, конечно, мизерный, но йода у меня много, я тебе с собой бесплатно дам. Пригодится для иммунитета.

– Спасибо…

– Не перебивай. Йод – ерунда. В общем, ещё назначаю тебе витамины. Могу продать баночку. Нет, они не довоенные. Купил у ордынцев. У них есть аппарат, синтезирует. Но важнее разнообразно питаться. Хоть это и тяжело выполнить. Овощи, мясо, жиры… Антибиотики тебе пока не нужны. Начнётся, не дай бог, простуда с осложнениями – тогда посмотрим. У меня есть и антибиотики. Тетрациклин и пенициллин. Но за отдельную плату. Мне надо о своих односельчанах думать. Ну ладно, осмотр окончен, иди отдыхай, завтра утром увидимся. Печку, надеюсь, сам затопить сумеешь. Дрова бери, не стесняйся. Мне их много приносят.

– Спасибо.

– Ну, понятное дело, не даром поживёшь.

– Ясно. А вы откуда всё знаете? Я имею в виду, термины. Разве сейчас ещё где-то на врачей учат? – любопытство даже в таком состоянии не оставило Александра.

Почему-то ему казалось, что всё за пределами Сибирской Державы – это дичь дикая. И он был опозорен – обычный сельский врач с Урала оказался таким толковым и столько знающим.

– Может, и учат, но я академиев не кончал, – ответил Андреич. – У меня наставник был путёвый, наш прежний костоправ, Игорь Михалыч. Царствие ему небесное… Когда стал совсем стар, пошёл за дровами, и волки задрали. Причём одному из них Михалыч успел скальпелем горло проткнуть. Он в молодости, как ты, бродил. И выучился у мужика откуда-то из-под Белорецка. Про того говорили, что он был врачом в бункере, в Ямантау. Правительство лечил. Не знаю, может, враки. Но вот так все медики – передают друг другу крупицы. Как братство Красного креста. Свидетели Гиппократа, ха-ха.

Вся эта информация ничего Саше не давала. Он надеялся, что поселение поддерживает контакты с более цивилизованными местами. Одиночные путешествия не в счёт. Ему нужен был транспорт. Морозы крепчали, и переход ему дорого стоил. Второй такой может убить.

– А что-то типа караванов у вас ходит? – проверил он свою догадку.

– На восток – нет. Там Пояс, сам знаешь. А вот западнее нас есть маршруты – да, но до нашей дыры не добираются. И наши никуда не ездят. Нам нечего продавать. И что там, на западе, тоже не очень знаем. Изредка приходят странники, и всё. Ордынцы тоже ничего не рассказывали.

– А Москва ещё есть? – непонятно к чему спросил Саша.

– Понятия не имею. Вряд ли. Да и насрать мне, если честно… Может, и разбомбили ее русофобы чёртовы. Я не говорю, что я великий эксперт. Но кое-как лямку тащу. Людям помогаю. А они мне с голоду сдохнуть не дают. Сам видишь, охотник, рыболов или пахарь из меня так себе.

Доктор показал на свою ногу. Дома он обходился без костыля, хотя у стены стояла палка, похожая на трость. Но не объяснил, была ли это травма или последствия болезни.

– Так куда же ты шёл, Санька? – повторил свой вопрос Андреич. – В поисках лучшей жизни? Я раньше карты чертил, замеры делал. Разная почва по-разному впитывает. От времени года зависит, от ветра… Но потом понял, что лучше вообще на восток не ходить. И местные не ходят. Никто. Защита твоя – накидка, маска – фигня! Даже сейчас, когда бяки в разы меньше, всё равно с дождями приносит. Прячемся. А двадцать лет назад жизни не было от ливней. Половина урожая падала. Полураспад, мать его. Чего искал-то?

Ответ на этот вопрос Младший уже обдумал.

– Как все родные умерли, с соседями поругался. Хотели у меня огород отобрать. Сжечь пытались вместе с домом. Слышал, что где-то есть большие города, целые государства поднимаются… думал новую жизнь начать. Потому и записался в силы СЧП, – он чуть не забыл свою легенду.

– Понятно. Ну ты даёшь. «Лучшую жизнь», считай, почти нашёл. Но только такую, о которой попы говорят. Нету больших городов ближе Нового Ёбурга и Уфы. А это много сотен километров. И туда я идти не советую. Назад в свой Курган через мёртвые поля – тоже не вариант. Ни сейчас, ни потом. Своих ты уже не догонишь. Поэтому ищи, где жить. Хотя… рады тебе не будут. Если ты и в своей деревне не прижился… Дурная голова ногам покоя не даёт. Здесь у нас ты не останешься. Поправишься и двигай дальше на закат. Тут ещё деревни есть. А не найдёшь – занимай пустую и живи, сколько хочешь. Бери, – мужик указал на лежащий на полу старый матрас. – Извини, что жёстко.

– Да я привык, – в общем-то не соврал Младший. – Моя жизнь вообще жёсткая штука.

– Это тебе кажется, что привык. Я бы не сказал, что ты выглядишь подготовленным.

Он проводил Сашу в баню. Предбанник был достаточно большой.

– Ну ладно, мне пора, – доктор глянул на наручные часы, потёртые, но явно ценные, – Извини, надо ставить дочкам уколы. Отдыхай. Пока, до завтра. Ещё поговорим.

В дверях Пустовойтов вдруг остановился.

– А всё-таки, – произнёс доктор. – Начистоту. Я понял, что ты не ордынец, парень. Значок-то настоящий. Их не подделать. Но просто по лицу вижу – врёшь. У них, конечно, есть парни твоего возраста. Но ты – не из них.

– Извините, – Саше ничего не оставалось, кроме как признаться. – Да, соврал. Ни в какие ордынцы я не записывался. С группой старателей шёл. Действительно из-под Кургана. В руинах мародёрили. А потом заболел, и меня бросили на хрен.

И опять не совсем враньё, а полуправда. Похоже, в эту историю врач поверил чуть больше. Хотя по его лицу было непонятно.

– Вы что, на голову больные? Кто же отправляется в путь перед зимой? Самоубийцы. Что вообще ваша экспедиция делала?

– Да какая экспедиция? – Данилов понимал, что надо быть очень осторожным, подбирая слова. – Пять человек всего. Ценности искали, и всё. Жить-то надо.

– Ну-ну. И какие ценности нашли? Молчишь? Ну, не хочешь делиться, как хочешь.

– Я правду говорю. Обычные землепроходцы, – слово из учебника всплыло в памяти. – Но мы переоценили силы. А дальше – всё правда. Заболел, бросили. Заблудился. Нашёл место какой-то битвы. С покойника снял значок, «корочки» забрал. И винтарь унёс. А про ордынцев соврал, потому что испугался. Все их уважают, хотел, чтобы ко мне лучше отнеслись. Ничего плохого не хотел.

Младший сделал такое лицо, что не поверить ему было трудно. Как у кота из мультика про Шрека. Хоть и было противно и стыдно.

– Вот-вот. Зачем соврал, понимаю. Не виню. Понимаю, почему ты себя за ихнего выдаёшь. Они – хорошие люди. Я тоже вначале ворчал, когда они заявились… но потом поумнел. «Орда – это порядок» – такой девиз у них. Так оно и есть. Виктора только рабовладельцы и людоеды не любят. Потому что он им жизни не даёт. Но врать ты не умеешь. Мне нет разницы, чей ты. Но хорошо, что ты нашим на глаза не попался. А то вечером навестила бы мой двор компания с топорами и обрезами. Чтобы узнать, кто ты. Я про тебя пока рассказывать не буду, а ты не суйся никуда со двора. И к забору не подходи, где решётка. Только в сортир, и всё. Ничего, отлежишься, почитаешь. Тут в тумбочке журналы старые есть… Человек без подготовки редко столько проходит зимой. Поход должен был убить тебя вернее, чем радиация. Повезло, что зима не очень лютая.

– Когда было совсем холодно, я прятался и отдыхал. Зато потом пытался наверстать.

– Сумасшедший. Какая необходимость так гнать?

– Сам не знаю, – произнёс Саша. – Не знаю сам… Вы говорили про людоедов. Они тут есть?

– Тех, кто только этим живёт… нет. Человек, конечно – лёгкая добыча. Даже по сравнению с зайцем, в которого попробуй попади. Но люди почти никогда не живут по одному. Самый тупой бандит это понимает. И людоедство всё-таки не в почёте. От него болезни всякие. Прионные. Мозг разлагается. Об этом и дикари знают. Поэтому там, где можно добыть зайца или выловить карася, людей едят только в крайнем случае. Ради хороших шмоток могут напасть, да. Но какая разница, съедят тебя или нет, если топором дадут по башке? Ладно, я тебе по чесноку скажу. Мы сами табличку про Орду повесили. Как и соседи с запада, из Сатки. Ты их не видел, когда шёл?

– Вроде видел. Наверное, это они за мной гнались. Чуть не поймали.

– Они сукины дети, раньше мы им дань платили. Хозяин Сатки – Семён Максимыч, жил на острове в парке развлечений «Манькина лагуна», у него там типа крепость была. Он – потомок тех, кто в том городе правил. Присоединился к Орде, да и сгинул. Но сынки остались. Там молодёжь гопничает, шалят на дороге. Говорят, охотятся на тех, у кого мутации, чистят природу то есть. Хрен там. На самом деле – ловят любых чужаков. Наших не трогают. Они не каннибалы. Мяса не едят, только вещи ценные берут.

– Вегетарианцы, что ли? – удивлённо перебил Саша.

– Да нет, – усмехнулся доктор. – Человеческого. Обычно не убивают, только избивают и бросают на дороге. А там уже холод, звери, голод… Типа они ни при чём… Мы с ними торгуем раз в месяц. Хоть и гады, но соседи. У них табличка с ошибками: «Под зашшитой Арды», хе-хе. А я грамотный, нормально сделал.

– Почему «сахалинцы» не захотели взять их и вас реально под защиту?

– Ты не подумай, мы ничем их не огорчили. Но когда они ехали на восток, то сказали, что какое-то важное дело в Сибири ждёт. Не до нас было. А когда обратно ехали, то даже не останавливались. Мы машины узнали. Прошло несколько колонн, и торопились ещё сильнее. Какая-то у них, наверное, беда случилась… Жаль! Надеюсь, о нас ещё вспомнят.

Данилов молчал. Лицо его было каменным. Он с трудом сдержался, чтобы ни словом, ни мимикой не выдать то, что сейчас испытывал.

Вспомнилось то, о чём не хотелось вспоминать. Та сцена в санатории… То, как ездил один на могилу отца.

Ненависть заполнила место в душе, где раньше были любовь, доверие, привязанность. И это заставляло его сомневаться, что совсем недавно он был способен чувствовать теплоту и кому-то её отдавать. Сейчас хотелось только добраться до того, кто звался Уполномоченным, прострелить ему голову, перед этим увидев в его глазах животный страх. А лучше зарезать собственными руками или придушить.

Но для этого сначала надо вылечиться.

Он полистал пожелтевшие газеты и поблёкшие журналы с потрескавшимися страницами. Спорт, жизнь звёзд, советы психолога… Доктор не сказал, можно ли использовать их на растопку, но Саша решил, что нескольких тот не хватится.

Принёс с улицы дров, затопил печку. В предбаннике имелась небольшая печурка, а значит, кочегарить более крупную печь в банном отделении не обязательно, пока он не соберётся попариться.

Вскоре деревяшки уже потрескивали. Похоже, тут топили не углём, а одними дровами. Меньше тепла, и придётся чаще подкладывать. Зато не надо так шурудить кочергой и мучиться со штыбой.

Дров во дворе под навесом сложено много. А в сарае, закрытом на замок, – наверное, ещё больше. Запасают целыми возами. Часть поленьев были хвойные, а часть – берёзовые.

Тут, на Урале, лесов на первый взгляд не меньше, чем в Сибири, хоть многие, выросшие прямо вдоль дорог лески выглядят невысокими и редкими по сравнению с коренной тайгой. А ещё здесь много брошенных деревень, дома из которых, видимо, тоже постепенно растаскивают. Одна поленница была из мелко наколотых потемневших досок. Эти должны гореть особенно хорошо.

Закончив с печкой, Сашка сел за кривоногий столик на табуретку, которая смотрелась так, будто её недавно сколотил сильно пьющий плотник. Или сам Андреич.

Подогрел на печи четверть банки тушёнки, накрошил туда побольше сухарей. Хотелось не мяса, а этих, как их… углеводов. Согрел воды для чая. Тошнота немного ослабла. Запах еды всё равно вызывал чувство голода. Тот был сильнее болезни.

Аппетит вернулся. Но есть много нельзя. Вдруг вырвет?

И действительно – стоило ему утолить голод, как снова усилилась тошнота. Но хоть рвоты больше не было, и на том спасибо.

Думать о еде стало противно, но умом Сашка понимал, что надо будет попросить у хозяина картошки (тот вроде обещал дать немного), и нормальный суп сварганить, но пока сил не было. Всё завтра.

Может, у них и какие-нибудь приправы имеются.

А ещё Саша слышал, как в одном из сараев квохчут куры. Значит, и яйца должны быть.

Лёг на матрас, застелив его какой-то накидкой. Тут же лежало разноцветное лоскутное одеяло, набитое чем-то вроде перьев. Привычный уже спальный мешок остался снаружи, чтобы дезактивироваться. Хотя для дезактивации его, наверное, надо полноценно стирать, а не проветривать. Но сил сегодня не было. Этим, как и стиркой одежды, он займётся завтра.

Уснул почти сразу. Ему ничего не снилось.

* * *

На следующий день Младший проснулся поздно. На часах была уже половина двенадцатого. Через окошко он увидел, что доктор чистит во дворе снег большой лопатой.

Саша хотел присоединиться, но тот махнул рукой – мол, сам справлюсь. Для инвалида он действительно работал очень ловко. Но парень решил расколоть несколько поленьев и чурбаков, чтобы компенсировать тот расход колотых дров, который он устроил. Хотя ему показалось, что, когда он взял в руки топор, торчавший в колоде, хозяин слегка напрягся.

Пса во дворе всё-таки не было. На вопрос доктор ответил, что их сторожевая псина умерла недавно, ещё не успели завести новую. Это хорошо. Собак Саша уже привык опасаться.

Вскоре, закончив работу, они пошли в пристройку большого дома. И снова доктор его осматривал и спрашивал о самочувствии, делая новые записи.

После осмотра он пригласил Сашу пообедать с ними.

За столом, который был накрыт неплохой скатертью, они сидели втроём. Но супруга врача упорно гостя-пациента игнорировала и в разговоре участия не принимала, только ухаживала за мужем, даже повязала ему салфетку. На обед она подала суп, который показался Саше очень аппетитным. Хотя в его тарелке был малюсенький кусочек мяса, буквально несколько волокон, в отличие от тарелки хозяина, куда жена его щедро положила большую сахарную косточку. Просить добавки у Саши даже мысли не возникло. Но ещё была гречневая каша и чай из каких-то трав, а также соленья (но не грибы, видимо, их собирать здесь не решались) и варенье, похожее на земляничное – чуть-чуть.

Самая большая комната в доме была просторной, кроме стола в ней помещалось несколько шкафов, один из которых был книжный. В нём стояли собрания сочинений классиков (у них в Прокопе тоже были такие) и разные энциклопедии. В другом красовалась парадная посуда, сувениры, кубки и другие предметы древности, многие из которых Саша не смог опознать. И ничего, связанного с медициной. Для этого у Андреича был кабинет.

На стенах висели картины в простых рамах. Новые. Потому что на них были изображен мир, каким он стал пятьдесят лет назад. Набросанные уверенной рукой, но бегло, будто нарочито скупо. Саша так никогда бы не смог, даже если бы всю жизнь тренировался.

Взгляд его упал на фотографию парня лет восемнадцати. Коротко стриженного. В форме. С шевронами. Такую форму Младший видел у рекрутов Орды.

Видимо, и фотоаппарат в деревне имелся.

– Сын, чуть старше тебя, – тихо пояснил доктор. – Забрали «сахалинцы». Сманили. Говорили, что станет большим человеком. Что паёк будет, в офицеры выбьется, хорошую жену сможет взять, дом получит. А он погиб. Почти сразу погиб. Не знаю, как именно и кто его убил. И тела не вернули. Закопали у дороги. Типа, смертью храбрых пал. Соседский парень, который с ним завербовался, вернулся без ноги и рассказал. Матери уже в живых три года как не было. А то она бы не перенесла…

«Неужели это мы его?.. Надо за языком следить, чтобы не пропасть».

– Его убили на востоке?

– На западе. Не у вас. Вроде где-то возле Уфы. Он в гарнизоне служил, а его местные зарезали.

«Он догадывается, откуда я, – подумал Сашка. – Может, даже понял, что из Сибири, а не из Курганской области».

– А даже если бы и у вас, – произнес вдруг доктор ещё тише, – Я-то понимаю, что ты ни при чём. Вот жена моя прошлая… Катерина… та бы глотку тебе перерезала. Но нет её уже… Рак. Сколько ни берег я её, не давал в дождь выходить, предупреждал, а сгорела за две недели. Это называется лимфома. Хотя она была моложе меня. А мне хоть бы что. Как-то скриплю.

– Соболезную.

– Вот спасибо, – в голосе Андреича прозвучал сарказм. – Сочувствие бродяги… самая ценная вещь в этом долбучем мире.

– У вас же есть ещё дети? – задал вертевшийся в голове вопрос Сашка.

– Две девочки. Они в своей комнате.

– Сколько им?

– Девять… и девять.

Саша не очень разбирался в человеческих эмоциях. Но ему показалось, что доктор хочет побыстрее сменить тему. А лицо его супруги и вовсе исказила гримаса.

– Боренька, может, не надо об этом? – прервала она своё молчание.

– Сам знаю. Ой… Света, сходи, проверь, не забыл ли я курятник закрыть. Совсем маразм крепчает. А лисы обнаглели, могут пролезть. И кот Николаича может заглянуть. Проверь щеколду. И заодно глянь, не снеслась ли рябая. Корму им добавь. И воды подлей.

– Да… Боренька, – проходя мимо, она погладила супруга по лысине.

Она была гораздо моложе его, но не выглядела пугливой и забитой. Да и доктор, несмотря на напускную суровость и попытки изображать патриарха, не казался Сашке тираном. Понятно, почему он посылает её, а не идёт сам. Для него лишний раз вставать со стула, подниматься и идти за порог – тот ещё квест. Эх, надо было всё-таки помочь ему со снегом.

Дело выглядело пустячным, но Саше показалось, что Пустовойтов хочет просто отправить молодую жену на время во двор.

– Пусть пройдется, воздухом подышит, – подтвердил тот догадку, когда Светлана закрыла за собой дверь. – Ей полезно. От мыслей отвлечётся.

Саша только сейчас заметил, что докторша (а как ещё звать жену доктора? Не докторкой же?), в положении. Видимо, поэтому тяжёлый физический труд тот все-таки оставлял себе.

– Жену взял другую не потому, что работница нужна, а сироту одинокую, тоже вдовую. Вдвоём-то легче. Жизнь в деревне тяжёлая. Света умница, хоть Катю мне и не заменит. Но стараюсь клеить жизнь заново. Здоровье не очень… но лет десять ещё должен протянуть.

– А что вы ещё знаете про Орду? Как к ней относитесь? – набрался смелости и спросил Сашка. Дёрнул же чёрт.

– Нейтрально. Политика… она в любую эпоху – грязное дело. Стараюсь соблюдать нейтралитет. Знаешь, что значит это слово?

Младший кивнул. Он знал это слово, но не ожидал услышать его здесь.

– Ни вашим, ни нашим, – произнес он.

«Трусость, – подумал про себя. – Вот что оно означает. Может, когда-нибудь я повзрослею и пойму, что иначе жить нельзя. Но уважать себя тогда не буду».

А доктор кратко рассказал ему о визите ордынцев.

– Сначала напугали всех до спонтанной дефекации. То есть до усрачки. Столько людей, да еще на машинах… Автомобилей мы лет десять не видели. Выглядели сурово, конечно, но никого не убили. Только прежнего старосту, Коромыслова Ефима Петровича, прибили. К забору, здоровенными гвоздями. Потому что нахамил им сдуру. Мы его, конечно, потом сняли, когда ордынцы уехали, но он всё равно помер. Никто о нём не плакал, он был жулик и мироед. Назначили нового, Юнусова. Тот хоть и бусурманин, но мужик честный. Гвозди он им подносил.

– Сказать по правде, ордынцы нас окрылили, – продолжал врач. – Вот, смотри. Жили мы заброшенные, на краю. И тут пришли они. На машинах, с автоматами, в камуфляже. Как призраки из прошлого. Мы сначала напугались, а потом увидели, что не убивают, как обычные бандиты, а даже порядок какой-то наводят… Староста и его подручные многих достали. Потом гости уехали, но оставили буклеты свои. С законами. А мы как-то воспрянули, спины разогнули, стали в будущее смелее смотреть. Нам веру дали. Почувствовали мы себя частью чего-то.

«Частью чего? – хотел возразить Саша. – Вам пообещали с три короба, а вы уши развесили. Не факт, что о вас вообще вспомнят. Материк большой. Здесь ничего интересного для них нет. Ждите, пока краб на горе свистнет. А даже если снова придут, то опять проездом. Хотя, может, во второй раз все-таки пограбят. Но кто я такой, чтобы отнимать у вас мечту? Живите, как хотите».

Но нет… Если бы не такие как доктор, то «сахалинцы» никогда… не смогли бы творить то, что они творили. Злость снова накрыла Младшего, сжались и кулаки, и зубы. В зеркале, висящем на стене, он увидел, как окаменело его лицо. Но врач совсем не знал его и не сумел считать Сашины эмоции. Подумал, что это боль, горе, может, парень вспомнил что-то, да что угодно… Но никак не бешенство, которое с трудом удерживается внутри.

Младший вспомнил приступы ярости бабушки Алисы. Однажды она кинула в деда тяжёлой деревянной шкатулкой, когда тот, не подумавши, сказал что-то ей неприятное. Дед чудом увернулся, шкатулка разбилась. А бабушка успокоилась, и они, как ни в чём не бывало, сели ужинать. Саша увидел это случайно, для его глаз зрелище не предназначалось.

«Держи себя в руках, – говаривал ему с детства дедушка, когда он сильно шалил. – У тебя наследственность. Впрочем, методы воспитания сейчас другие. В моё время дети росли несносными, потому что им многое позволялось. Но тогда мир был другой. Можно было ребёнком оставаться хоть до седых волос. Сейчас не так. У твоего отца не забалуешь. И это не потому, что он злой. Просто нет возможности взрослеть до тридцати лет… ты нам нужен взрослым в восемнадцать. Самое позднее. Ты – мужчина, работник, воин. И наследник, пусть не звания вождя, потому что оно так не передаётся, но нашего рода. У тебя будет своя семья, за которую ты будешь отвечать. Поэтому играй, но не дури. В наше время был такой диагноз – СДВГ, сейчас это называется дурь и расхлябанность».

И действительно. Если дед еще позволял себе либеральничать, то Андрей Александрович Данилов, начальник Прокопы, старался держать детей в строгости. Иногда отец включал Младшему ролики с дедова компьютера, где дородный бородатый священник рассказывал о том, как должны себя вести женщины и дети. Потом компьютер сломался, и на этом курс проповедей закончился. Как и фильмы, кстати, которые Сашка смотрел охотнее. Живого такого батюшки у них в Прокопе не было. А у отца было мало времени на нотации и разговоры, да и не любил он этого. Зато многому учил своим примером.

Постепенно самоконтроль и внутренне чувство стыда для Сашки начало значить больше, чем контроль со стороны. Он понял, что должен следить за собой сам, не дожидаясь окриков. И годам к девяти от этих вспышек злости практически не осталось следа. Нет, он не стал заторможенным, и по-прежнему в мелких конфликтах с мальчишками ему иногда срывало крышу. Но без истеричности, которая, как он понял, «мужчину не украшает». А дома с родителями и вовсе вёл себя иначе. Вежливо, сдержанно.

А теперь ему стало не по себе. Некстати вспомнилось, как изрубил ордынца, словно мясную тушу.

Это не должно повториться. Убивать, если придётся… это одно. А зверем становиться нельзя. А то недалеко до тех же убыров.

Саша сделал несколько глубоких вдохов, кровь перестала стучать в ушах.

«Не стать чудовищем… Да только чудовища живут и побеждают. Но умные. Которые умеют держать себя в руках. Дозирующие свою злость, отмеряющие её ровно столько, сколько нужно. А те, которые не умеют этого делать, – бродят в засранной одежде по руинам и едят всякую дрянь».

Тут он вспомнил, что хотел задать доктору еще один вопрос. Перед глазами до сих пор стояла картина: человек, жрущий тушёнку, как дикий зверь, и почти так же выглядящий. Хотя про саму эту встречу не надо говорить.

– Борис Андреевич, вы слышали про людей, которых называют «убыры»? Что это значит?

Лицо Андреича напряглось и помрачнело.

– Ты видел хоть одного, парень? Где?

– Нет, не видал, – предпочел соврать Сашка. – Но слышал. Этим словом моего дядю, который с рождения блаженный… назвал один человек… путник.

Парень не стал рассказывать, что Гошу назвал так разбойник, пособник ордынцев, которого дядя потом задушил, как котёнка… придя в себя, когда понял, что его близким угрожает гибель. А потом снова ушёл в свой огороженный мир, где неизвестно, есть ли люди вообще.

– Дядя, говоришь? – Андреич хмыкнул. – Ну вы даете! Редко кто держит их в семьях. Это очень тяжело, да и бесполезно. Всё равно человека из них не получится. Даже если научить говорить, что мало кому удаётся.

«Бывают бездомные. А бывают бездонные. От слова „бездна“», – вспомнил Саша рассказ бабушки. Она много страшных историй знала. Что-то о том, что было Зимой. Как люди друг друга ели. Вполне нормальные, обычные люди. Просто больше нечего было есть. При этом умом повреждались именно чувствительные и мягкие. Не подонки.

– Убыр – это злой дух, упырь. На языке татар и башкир. Так на Урале называют физически сильных, но потерявших разум людей. У нас тут много рождалось детей с генетическими нарушениями, особенно лет двадцать после Войны. Тогда это слово и появилось, вернее, его вытащили из легенд и старых баек про бабаек. Да и сейчас бывает, что рождается ребёнок внешне нормальный, но мозг у него порченый. Некоторые из них в детстве ведут себя, как обычные. Но перед совершеннолетием срываются, слетают с катушек. Становятся изгоями. Это не безобидные дурачки, которые тоже бывают. Это упыри. Выродки. Людоеды. Те, кто не от мира сего, кто не принимает человеческие порядки, не хочет жить в коллективе, где все друг о друге заботятся, помогают, последнее отдают. И хорошо, что они уходят. Отщепенцам среди людей не место. Я не могу сказать точно, откуда они берутся. Тут нужны научные знания, которых и раньше-то не могло быть. На равнинах их почему-то почти нет. Айболит один говорил, что это, может, местный паразит или грибок, который живёт в определённом климате. Эндемик. Но если оно заразно, то почему поражает не всех? И это – только версия старого пьяницы. А я думаю, всё гораздо проще. Что это – поражение мозга радиацией ещё в утробе матери.

И он рассказал, как большинство этих бедняг, когда они в подростковом возрасте делались агрессивными, избивали и изгоняли в леса. Кто-то погибал в первую же зиму, но некоторые выживали. Они становились опасными тварями – скорее зверьми, а не людьми, с интеллектом и повадками хитрого медведя. Сила у них тоже медвежья. А из-за нечувствительности к боли они могут вывернуть себе ногу или руку так, как ни один нормальный человек не сможет. И ходить так месяцами, не умирая от гангрены. А могут босыми ногами по снегу ходить, без сапог. И не сдохнут, даже если нога вся почернеет. Или спрыгнуть с крыши на бетон с шестиметровой высоты. Быстрые, проворные. И все – только мужчины и только крупные. Женщин-убырок почему-то не бывает. И задохликов тоже, и стариков.

«Скорее всего, потому, что такие долго не живут», – подумал Данилов. И вспомнил шарик у встреченного им убыра. Вряд ли животное стало бы что-то такое при себе держать. Разве только обезьяна. Но обезьяны далеко не глупы.

– А как они греются зимой? – спросил Сашка. – Дядя Гоша не мог печку или костёр разжечь даже спичками, не то, что огнивом.

– Печку не растопят, а костёр худо-бедно сумеют. А те, которые не смогут, подохнут в первую же зиму. Они всегда надевают на себя кучу одежды – как капуста. И не снимают никогда. Представь себе запашок! Заскорузлые, поганые, немытые. Дай бог, чтобы ума хватило штаны спускать, справляя нужду. В лютые холода забиваются в какую-нибудь дыру. Спят в тоннелях, подвалах, канализации. Как раньше бомжи. Находят спальный мешок или палатку. Или просто заворачиваются в несколько старых ватных одеял, а поверх накидывают какой-нибудь брезент. Иногда в снег зарываются, укрытия копают. Охотники иногда их находят.

– Кто такие бомжи? – слово было Младшему незнакомо.

– Ну, бездомные. Люди, у которых нет дома. Это теперь у многих нет настоящего дома, и тысячи людей кочуют, а раньше таких были единицы, и они считались асоциальными… слышал такое слово? Так вот. Иногда убыры засыпают прямо на голой земле, без огня. Уши у них часто отморожены, и пальцев не хватает. Обмороженные они просто отрывают, и, возможно, сжирают. У некоторых нет носов. Часто они безъязыкие и с разорванными обмороженными губами. Хотя им язык без надобности, они обычно только рычат и воют. Едят они… иногда им удаётся поймать птицу или рыбу. Волков или собак боятся – те их сами скорее сожрут. Но мелких шавок могут загнать и забить дубиной. Изредка могут напасть и на человека. Поэтому детей за околицу не отпускают. Едят и мертвечину. Но чаще… воруют. Таскают кур, запасы из погреба. Летом поле или огород могут разорить. Хуже животных. Больше испортят, чем съедят. Понятно, что их отстреливают.

– Бедные…

– Ха, – подавил смешок врач. – Обычно говорят: «Какая мерзопакость». А тебе их жаль, вишь ты. Странный. Ходи по ночам осторожно. Не все они такие, как был твой дядя. Упыри… так их зовут по-русски – дьявольски быстрые и почти не чувствуют боли, как я уже говорил. Поэтому стреляй только в голову. И только наверняка. Иначе после целой обоймы убыр может свернуть тебе шею раньше, чем умрёт от ран. Подранить его – только разозлить. Но так как они не моются и не стираются, ещё раньше, чем кулак или дубина, тебя свалит с ног их вонь.

– А семьями или группами они живут?

– Нет, к счастью, только поодиночке. Хотя охотники рассказывают байки про целые деревни убыров, будто бы те спят вповалку в заброшенных подвалах, как муравьи, греясь друг о друга. Но это фигня. Как бы они общались между собой – рычанием, что ли? Да и друг с другом они не смогут поладить из-за привычки кидаться на всё, что движется. Кидаться не только чтобы съесть, заметь. Девушек и женщин тут тоже по ночам не отпускают, да и в лес за хворостом те редко ходят по одной. Случаев давно не было, но мало ли что… Хотя, честно скажу, соседушки из Сатки больше проблем доставляют. Но те всё-таки люди, почти родная кровь. А эти… В общем, наши охотятся на них, как на животных, с собаками.

Данилов вспомнил, как в пути ловил себя на странном ощущении, будто кто-то за ним наблюдает. А ещё задним числом вспомнил примерно пять еле заметных признаков присутствия людей, которые ему попадались в пути. Но жизнь научила красться как тень и доверять интуиции, и эта способность не раз ещё пригодится, как он предчувствовал.

И даже неважно, кто проходил мимо. Нормальные или нет. Может, не из соседнего городка была те четверо, которые гнались за ним на шоссе, а отсюда, из Елового моста? Приняли ли они его за убыра? Или любой чужак был для них всё равно что убыр?

Но на самый главный вопрос, волновавший Сашу, однозначного ответа так и не прозвучало… Отчего ими становятся?

– Порченные, – закончил мысль доктор, – Они как мы только снаружи. А внутри уже не люди. Нормальный человек не может в таких условиях жить. Сдохнет за неделю. Может, это новый вид хомо саспенса. Может, когда-нибудь все станут такими. Вернутся к обезьянам, с чего начали. Может, мы уже и сами такие… только пока этого не знаем. Нет, они не заразные, это факт. Бывали случаи, когда они кусали людей… и не случалось ничего, кроме воспаления. Изредка я лечу такие укусы у охотников… ну, которые чистят наши края…

Он замолчал на полуслове и прислушался. Теперь Саша тоже слышал лёгкие шаги – вроде шёл не один человек. Но было в них что-то странное.

Скрипнула дверь.

Глава 2

Двойняшки

Скрипнула дверь, в комнату вошли две девочки, плечом к плечу, тесно прижавшись друг к дружке. Что-то в них было не так… И почему они так странно встали, рядышком? Стесняются? На одной была зелёная блузка и серый сарафан, на другой – синяя блузка и… тот же сарафан. Сарафан у девочек один на двоих. Широкий, с двумя лямками. Одна лямка – на плече у «синей», другая – на плече «зелёной» девочки. Сарафан не очень длинный, видны остренькие коленки.

Оу!

Данилов почувствовал желание протереть глаза или надеть очки, которых никогда не носил. Ниже плеч девочки были… одним целым! Сиамские близнецы. Саша видел такое только на картинках.

Но таращиться – невежливо.

– Здравствуйте! – поздоровалась девочка, которая стояла слева.

– Дра-тву-те, – неразборчиво произнесла вторая.

– Малышки, вам же говорили, нельзя заходить, когда старшие обедают, – проворчал доктор, но не очень сердито. Видно было, что он уже справился с неловкостью, возникшей при их неожиданном появлении. – Ладно, идите сюда. Не бойтесь, дядя – хороший.

Они подошли к столу.

– Я – Няша, а это – Нюша, – представилась за двоих та, что слева.

– Вообще-то они Таня и Аня, – объяснил Андреич. – Но недавно стали так себя звать. – Няшка-двойняшка. Не знаю, откуда слово взялось, – развёл он руками. – Будто из мультика что-то. Но сам я не смотрел. У нас с самой Войны нет теликов.

Теперь Саша смог рассмотреть девочек получше. У той, что слева, в зелёной блузочке в горошек, было нормальное симпатичное лицо ребёнка лет десяти. У её сестры в синем лицо какое-то расслабленное, припухшее, с безвольной челюстью, а взгляд пустой. В руках у неё был потрёпанный кривенький плюшевый зайчик. Один заячий глаз был из пуговицы, вместо второго торчал пучок ниток.

Девочка в зелёном с любопытством глядела на Сашу.

– А вы откуда приехали? А у вас есть что-нибудь вкусненькое? Хотите, мы расскажем стишок? А вы нам дадите вкусняшку? – она засыпала вопросами Сашу, который ещё не совсем пришёл в себя и не знал, куда девать взгляд. – Стишок хороший!

Не дождавшись ответа, «зелёная» начала:

Где вы, грядущие гунны,

Что тучей нависли над миром?

Слышу ваш топот чугунный

По ещё не открытым Памирам.

На нас ордой опьянелой

Рухните с тёмных становий –

Оживить одряхлевшее тело

Волной пылающей крови…

Стих был не детский. Данилов вспомнил, что это Александр Блок, дед ему читал когда-то.

И если Няша (странное сокращение от имени Татьяна) декламировала чётко, то её сестра только монотонно бубнила. Но голос «порченной» в точности следовал за интонациями здоровой «половинки».

Создавая то ли фон, то ли мелодию напева. Как будто гудел большой пчелиный рой. Когда номер был исполнен, парень вспомнил, что полагается аплодировать, и слегка похлопал в ладоши. – Нюшка, не бойся. Дядя хороший. Он не обидит, – серьёзно сказала Таня.

«Ещё бы. Я болен и еле жив. При всём желании не обижу даже котёнка», – подумал Данилов, глядя на это творение природы. Он читал о таких. Но не думал, что они могут выжить в нынешних условиях.

Парень достал из кармана леденец, который нашел в Златоусте. Слипшийся комок сахара, пролежавший пятьдесят лет в круглом аппарате на ножке, куда надо было кинуть монетку, чтобы забрать конфетку. Аппарат пылился в углу магазина неподалёку от «Сбербанка». Рядом валялся перевёрнутый терминал, с которого когда-то можно было пополнить счёт мобильного телефона. Автомат был разбит и выпотрошен, но три конфетки застряли в трубке, по которой они должны были высыпаться в лоток. Пустырник рассказывал, какие места проверять, чтобы найти древние ништяки. Две Саша тогда сразу съел, а одна вот… пригодилась. Ничего так. И не скажешь, что им полвека. Похоже на крупный чупа-чуп, только без палочки. Данилов протянул конфету ближайшей к нему девочке, Няше.

– Нет, – отказалась та принимать гостинец. – Ей тоже дайте, а то обидится.

– Дай, – действительно обиделась «вторая половина» девочки. – Дай!

Сказано это было чётко, почти нормальным голосом. Будто капризничал обычный ребёнок. Хотя Сашке почему-то вспомнилось, что по-английски это слово означает: «Умри».

– Хочет, чтоб не только сытно было, но и вкусно, – перевела её сестра.

– Пищеварение у них частично общее, – пояснил доктор. – Поэтому если наедается одна, то и вторая не голодна. Но ощущения у каждой свои, отдельные.

Действительно. О том, что конфету надо поделить, Саша и не подумал, воспринимая сестёр как одно существо. Да уж! Стыдно.

Доктор взял у Данилова леденец, попытался распилить ножом, но не смог. Антикварная сладость была твёрже камня.

– Подождите, – сказал он и вышел. Проходя мимо девочек, погладил их по головам. В ответ на ласку Няша улыбнулась отцу. Нюшино лицо осталось полусонным и ничего не выражало. Пока доктора не было, Саша лихорадочно соображал, о чём поговорить с девочками, но так ничего и не придумал. Вертелись в голове совершенно неуместные вопросы, вроде – не надоело ли им всегда ходить в обнимку, и могут ли они сидеть на обычном стуле, или им нужен специальный… В общем, всякая ерунда. К счастью, доктор вернулся довольно быстро. Он принёс чугунную ступку и пестик. Саша был знаком с этими предметами – у бабушки на полке с кухонной утварью стояли почти такие же. Доктор положил конфету в ступку и, бормоча себе под нос: – Аккуратно, спокойно, не торопись, – прицелился и тюкнул по ней тяжёлым пестиком. Конфета раскололась на две почти равные половинки. Довольный Борис Андреевич протянул их дочерям, которые немедленно сунули куски в рот и начали грызть.

– Света не любит их, – тихо сказал он, повернувшись к Сашиному уху. – Боится, что у неё родится такой же. Из-за меня. Она думает, это мой дефект. Не верит, что это – лотерея… случайность. Думаю, она меня сожрёт даже из-за мелкого отклонения у дитя. Не дай бог. Она вовсе не такая тихая, как кажется. Ты понял, конечно, – одна из малюток, Нюша – блаженная. Может, раньше их сумели бы разделить. Они срослись ниже грудной клетки, скелеты у них отдельные, я прощупывал. Но есть общие сосуды, и частично пищеварительный тракт общий. Я не могу сделать рентген, но мне кажется, их спинной мозг тоже соединён какими-то перетяжками. Они воспринимают себя разными личностями, но многое им нравится одинаково. Заявляют, что могут чем-то «обмениваться». Хотя Нюша почти не говорит. Только «мама» и «дай». А в основном – мычит. Я понимаю её через раз, а Няша говорит, что понимает всегда. Может, фантазирует, а может, и нет.

– У них общие мысли? – тихо спросил Саша.

Но девочки услышали, и Няша ответила вместо отца, вытащив леденец на время изо рта:

– Не все. Некоторые общие. Некоторые свои. Память разная. Как два кувшина, в которые воду льют. Но один дырявый. Она глупая. А я умная. А ты ещё глупее, дядь? У тебя много мыслей в голове, но все не твои. Их тоже туда налили?

– Таня!.. Санёк, не обижайся на них, дурашек.

– Ничего, – пробормотал Сашка.

– А мы знаем, к кому ты идёшь, – вдруг произнесла, глядя на него, Няша, закончив грызть леденец.

– Серьёзно? – Младший почувствовал неприятное покалывание от направленных на него глаз. Зелёных. Но не желтовато-зелёного или изумрудного оттенка, которые были у многих в его семье, а тёмного, болотного.

– Да. Только он не Упал-намоченный. Он Собиратель. Он собирает. Из частей. Зайку-мозайку. Только эта мозаика – из мяса и костей. Как мы с Нюшей. А кто в неё не входит, тем он лишнее отрубает. И нитками сшивает. Было много людей, станет один.

– Не обращай внимания, – фыркнул доктор. – Зря я им книжки читал страшные. Не помню только, чтобы читал «Франкенштейна». А про Уполномоченного и про Орду – это они наш разговор подслушали. Девочки, сколько раз я вам говорил – нельзя подслушивать! Всё, идите к себе!

– Сейчас пойдём, папочка. Мы не подслушивали. Мы просто слушали… Мы же не виноваты, что в нашей комнате всё так слышно хорошо. А читать мы и сами умеем (это уже – обращаясь к Саше). Мама научила. Настоящая мама, а не эта. Я одну страницу, а она другую.

– Дугую, – повторила вторая «сиамка».

– Мама не могла вас научить, она умерла.

Строгий доктор сделался перед ними мягким, как воск.

– Всё равно научила, – упрямо сказала Няша, то есть Татьяна, и повернулась к сестре, – Ну, пойдём, что ли. Книжку почитаем.

И они ушли, припрыгивая и напевая песенку Винни-Пуха – чёткие слова одной и «му-му-му» другой доносились в такт. Им не надо было даже стараться, чтобы говорить синхронно.

Данилов посмотрел на проигрыватель, стоящий в углу большой комнаты на тумбе. Ещё более старый, чем этот дом. Рядом лежала солидная стопка пластинок. Оттуда и песня.

* * *

Вскоре вернулась Светлана, чтобы убрать со стола посуду. Она уже не выглядела такой взвинченной. Похоже, прошлась, и это помогло ей успокоиться. А ещё Саша ощутил от неё какой-то резкий запах. Может, духи, а может, настойка на спирту. Лекарство от нервов, от загубленной молодости. Про такое он тоже слышал.

Светлана старалась лишний раз не встречаться с ним взглядом. Доктор тоже молчал.

Но Сашка уже узнал всё, что хотел. И про убыров, и про обстановку вокруг, и про ордынцев. Когда те останавливались в Еловом мосту, то вели себя миролюбиво и спокойно. Каких-то даров не оставили, но и не обобрали до нитки. Взяли немного продуктов, как плату за защиту. Провели краткий суд. Распяли прежнего старосту и утвердили нового. Лекарства доктор на свой страх и риск купил у их полевого командира. Неофициально. С помощью «взятки». Вскрыл ему какую-то болячку, которая сильно досаждала. А их ордынский врач по кличке Айболит, который ехал в другой колонне, тоже оказался учеником того чувака из Ямантау. Или учеником его ученика. Поэтому они с доктором парой слов перекинулись.

Но всё это Сашу мало интересовало.

Главное, он узнал, что к его врагам в этой деревне относились с большим уважением. Хотя сами бойцы СЧП ничего вроде сделать толком не успели. Пообещали, что всё «реквизированное» весной вернут в двойном размере. А ещё не тронули молодых курочек-несушек, забрав одного петуха и старых кур, которых селяне и так собирались зарезать. Об этом рассказывалось, как о проявлении огромной человечности.

В общем, Младший понял, что искать здесь помощников для борьбы против Виктора глупо. И хорошо, что он смог скрыть своё отношение к завоевателю.

За мыслями о политике от его взгляда не ускользнуло и кое-что личное. Успел заметить, как изменилось лицо жены доктора, когда она увидела Нюшиного зайца, лежащего на столе, и поняла, что сюда заходили двойняшки, нарушили запрет. Может, если б не Саша, учинила бы Бореньке разборку, может, и падчериц наказала бы. Но при постороннем постеснялась.

Слово такое неприятное, словно из сказки.

Потом Светлана сказала, что пойдёт стирать, и Саша с хозяином снова остались одни.

– Мы их стараемся больше дома держать, не пускаем на улицу, – сказал Андреич, когда дверь за женой закрылась. – Не любят их в деревне. И ордынцы убили бы. Они – за чистоту крови. Говорят, люди не должны тратить силы на балласт. Я согласен. Это правильные рассуждения… но всё-таки… родная кровиночка. А то и с собой забрали бы. Это ещё хуже. Говорят, у Виктора целый зверинец. Там даже волосатый человек есть.

– Я такого видел в кино. Про звездолёты.

– Не знаю такого кина. Ты богато жил, если у тебя был работающий телевизор.

– Компьютер, – Данилов произнёс это и чуть не хлопнул с досадой себя по лбу. Чтобы иметь в детстве компьютер, надо быть сыном очень непростых родителей. Но доктор не заметил противоречия, мысли его были где-то далеко.

– Тем более. Нет, тот настоящий, лохматый. Не в костюме. Ордынцы рассказывали. Они платят за уродов патронами. Я, конечно, согласен… не должны жить порченные. Природа и сама от них избавляется; любая самка… хоть крыса, хоть волчица – сразу подъест больного в помёте. Но я не смог. У нас вот как делали со старыми и больными… Сажали на санки и отвозили подальше. А там… человек сам доходит, и никто не виноват. Когда девочки родились, сначала прятал, говорил всем: слабенькие. Но потом уже нельзя было скрывать, ко мне целая делегация приходила… односельчан. И уступил. Им года не было. Завернул в одеяло, вынес в сени, достал санки. Положил. Даже не проснулись. По первому снежку отвёз. Но недалеко. За километр. Хотя этого бы хватило, и морозец был крепкий. Прямо с санками оставил на заправке. Пришёл домой и понимаю, что жить и человеком себя ощущать не смогу. Хлопнул водки. И побежал обратно. Они уже проснулись, сидели на санках в том же одеяле. И ждали. Не плакали. Доверяли мне. Даже не боялись. Думали, прогулка. И я привёз их обратно. Пропади оно всё, мол. А когда соседи пришли снова, показал им ружьё. Мне бойкот объявили. Они же считали, что это проклятье на мне. Что они, у которых дети здоровые с виду, – чище. А я грешен и нечист. Потом, конечно, остыли – куда они без моих услуг денутся? Но до сих пор некоторые разговаривают через губу. Многие девочек боятся. Потому что те всё знают.

– Это как так? Мысли, что ли, читают?

– Да нет же. Так только наши неграмотные думают. Просто везде шмыгают и любят подслушивать. Их часто гонят, и взрослые, и дети постарше – кидаются чем попало, даже кнутом замахиваются. Сколько раз говорил: дома сидите, дуры. А они лезут на улицу, хотя понятно, что в общие игры их не берут. Но без улицы они зачахнут.

– Я даже представить не могу, каково это, – еле слышно произнёс Саша.

– Можешь. Любой сможет. Если он сам не бревно с глазами. Так все люди живут – кроме совсем отмороженных, с холодной кровью. Живём, срастаясь, как деревья, с теми, кто нам близок. И больно, когда кто-то из них погибает от гнили. Или его буря валит.

– Или топор лесоруба, – закончил за него Александр.

– Да, – кивнул доктор. – Именно так. А ты умный для своих лет.

– Дорого мне досталась эта мудрость.

– Не мудрый. А именно умный. Мудрости в тебе нет пока ни на копейку. И не знаю, появится ли. Для этого нужно не время. Кто-то и в старости остается немудрым. Если повезёт дожить.

Сашка хмыкнул.

– Я поправлюсь и дальше пойду. За вашу помощь… я в долгу не останусь.

– Заплатишь, как договаривались. Большего мне не надо.

Он ожидал, что доктор предложит: «Оставайся в нашей деревне», но тот вдруг сказал другое.

– Если ты поцапался с серьёзными людьми, лучше прямо сейчас уходи. Не подставляй меня.

– С чего вы взяли? Ни с кем я не поругался.

– Ой, смотри. Мы тут люди простые. Конфликтов не хотим. И правды не ищем. От правды мёртвые не оживают, – сказал доктор мрачно. – А справедливостью и свободой сыт не будешь.

Тут Младший увидел фотографию его первой жены, Екатерины. Присмотрелся и понял, что это – рисунок. Карандашный. Она нарисовала свой автопортрет? Или автопортрет только свой и бывает?

Ей, наверно, не было и тридцати пяти, когда она умерла. Светлые волосы, платье… ненастоящее. Из фантазий. Из прошлого. Может, даже вымышленного. Воздушное, иномирное.

«Сколько таких людей сгинуло? Не приспособленных для этого мира, но умеющих мечтать, видеть красоту… Неужели в этом есть своя логика? Зачем Создатель так придумал?».

– Говорят, что любой странный ребёнок – это проклятье небес, – услышал он голос Андреича и отвёл взгляд от портрета.

– Но что люди такого страшного сделали, если небо шлёт им одни беды? – спросил Саша.

– Я раньше неверующий был, а теперь думаю – Он есть. И лучше нас знал, что делает, когда очистил Землю. Наши предки совсем отбились от рук. Возомнили себя… богами. Гадостями всякими увлекались.

«А при чём тут мы? При чём тут твоя жена и ты… болван? Честный и образованный болван».

Саша вспомнил ещё одну вещь, о которой хотел спросить. Про это он слышал от проводника.

– Говорят, ордынцы какие-то раскопки на Урале вели.

– Откуда знаешь?

– Земля слухами полнится.

– Бабьи сплетни.

– А из вашей деревни не брали людей, чтобы обследовать старые убежища? Рабов не угоняли?

– Да что за чушь? Это вражьи выдумки. Не было никаких рабов. Все – добровольно. Всем, кто вернулся, честно заплатили. Ах ты… – доктор понял, что проговорился. – Ну да ладно, это уже давно не тайна, как я понимаю. Но показать на карте командные пункты не смогу, не обессудь.

– Да я и не говорю, что хочу туда пойти, – соврал Данилов, – Просто так, чтоб разговор поддержать, спросил.

– А хоть и сходи. Мне какое дело? Там нет ни хрена. Только пропадёшь. Шею сломаешь. Или облучишься ещё. Смотри, сюда больше не возвращайся тогда.

Младший молчал, глядя выжидательно.

– Ну ладно. Пару слов ещё скажу, чтоб ты туда уж точно не лез.

И, выпив рюмку, доктор рассказал, как этой осенью мобилизованные местные из соседних деревень в дырявой химзащите доставали из подземелий для ордынцев хабар. Кто-то пошёл по зову «сахалинцев» даже через горы на юг в Белорецк. Вернулась от силы половина. Добывали вещи из убежищ, несли вручную с гор, там, где размыло дороги, везли на телегах, иногда сами впрягались в них там, где не могли пройти лошади, и под конец, когда начиналась ровная дорога, – грузили новым работодателям на машины, которые те берегли куда лучше, чем рекрутов.

– И теперь там точно ничего не осталось. Ходят слухи – всё, что ордынцы не забрали, они взорвали.

«Всё равно пойду в эти бункеры и сам посмотрю. Вдруг там есть оружие. Много оружия», – подумал Сашка, но вслух не стал говорить. Понял, что это – пустая бравада. Никуда он не полезет, скорее всего.

– Ясно. Чего-то слабость накатила, – поняв, что всё это надо переварить, Данилов поднялся, допил чай и поставил кружку. – Пойду, прилягу.

– Это анемия. Ну иди, полежи. Да и мне пора по делам. Засиделись мы с тобой.

Выйдя из «господского» дома, Саша честно собирался пойти в свой «гостевой», когда услышал голоса. Они явно принадлежали не взрослым. Со стороны пустыря, тянущегося позади ряда домов, доносился детский жизнерадостный смех.

Тут он нарушил запрет и приблизился к забору, который был здесь сплошным и высоким, выше его роста. Доски забора были плотно пригнаны друг к другу. Но одна расшаталась. И он приник глазом к щели.

Вечерело. По заснеженному пустырю бежали цепочкой дети в противогазах и с автоматами. Играли в войну. А может, совершали марш-бросок. В разнокалиберных куртейках, заношенных до серости. У нескольких постарше был камуфляж, хоть и потрёпанный. Похоже, эти были главные. «Офицеры» в валенках и стоптанных сапогах. Почти все грязные, чумазые.

Мелкие были с игрушечными автоматами, грубовато сделанными из дерева и некрашеными. У одного малявки был даже гранатомёт за спиной, похоже, пластмассовый, потому что настоящий пригнул бы его к земле. А вот те, что постарше, лет двенадцати, – щеголяли с настоящими калашами. Но, наверно, холощёнными или сломанными, в которых недостает деталей. Настоящие, с патронами, вряд ли бы доверили таким соплякам, да ещё без присмотра взрослых. Хотя тут, на Урале, похоже, стреляющего железа в ещё большем изобилии, чем в Сибири.

Конечно, Младший и сам так играл, разве что у них в деревне всё попроще было, без особого порядка. И, в общем-то, тут нет ничего плохого. Надо уметь защитить свой край, и учиться этому надо с детства.

Правда, Саша вспомнил старое кино с одного из дедовских дисков дивиди. «Вы запрограммированы на самоуничтожение» – сказал большой железный человек, который правил когда-то одним полуостровом, как раз глядя на играющих детей. Что ж, может так и есть. Запрограммированы. Тем самым Создателем, который очень любит наказывать.

Девчонок не заметил. Да и что им тут делать? Сидят, наверное, по избам, и если не пол метут и матерям не помогают готовить или за младшими братиками ухаживать, то куколок пеленают-одевают. Так уж природа распорядилась. Отец ему так говорил. А дед почему-то, слыша эти разговоры, усмехался и бормотал себе под нос про каких-то толерастов и гендеры-шмендеры.

Сашка подумал, что хорошо, что Красновы и другие мстители сюда не добрались, иначе поубивали бы всех, особенно с оружием, не разбирая.

Территорию к западу от Кузнецово, даже бывшую Омскую область, мстители из «Йети» уже воспринимали как вражескую. Даже при том, что это была ещё не Орда. Хоть и земли «под защитой» оной. Доктор обмолвился: земли к западу зовут словом «протектораты», но здесь этого нет. Тут земля ничейная.

Хорошо, что пацанва его, Сашку, не заметила. Потому что он не питал никаких иллюзий: если сами не изловят и не скрутят – а их много, и некоторые ростом почти с него, – то взрослым проболтаются. А другие взрослые могут оказаться совсем не такими добрыми, как доктор.

А ещё он увидел у них нашивки знакомого цвета. Сначала даже решил, что показалось. Но нет, не показалось. Поди, взяли правила этой «Зарницы» из тех самых буклетов, которые оставили «сахалинцы»? Кем-кем, а дураками СЧПшники не были, и готовили себе смену даже в нейтральных деревнях.

Вояки тем временем завершили марш-бросок, старшой куда-то отлучился, а остальные сбились в кучку, снова превратившись в толпу детей. Саша услышал считалку: «Ехали мутанты на велосипеде: один лысый, два слепых, три горбатых, пять хромых, один с хоботом как слон, самый страшный – выйди вон!».

Он подивился такому народному творчеству и всё записал.

А второй стих Младший знал и сам. Тот был и детям в Прокопе известен:

Сидел петух на лавочке,

Считал свои булавочки,

А одну не досчитал

И в Америку попал.

А в Америке война,

Пристрелили петуха…

Дальше было ещё несколько строк про Америку. Пацаны рассчитались и ушли за главным, а парень остался со своими мыслями.

Печка ещё не прогорела, и достаточно было просто подложить дров. Мыться он не собирался. Хватит и раза в неделю. Учитывая, сколько обходился без бани до этого.

Немного полистал журналы. Нашёл статьи про эволюцию звёзд, расширение Вселенной, чёрные дыры. Думал, поспит часок, но не спалось. Лежал и смотрел в потолок. В такие моменты он иногда чувствовал давящую пустоту внутри.

«Странно. С чего бы это вдруг? Ничего ведь не случилось».

Остаток дня прошёл скучно. Читал. Смотрел на двор в узкое окошко. Иногда выходил подышать, приготовил поесть, один раз сходил к доктору на вечерний осмотр. Изменений в состоянии не было.

Больше ничего в этот день не произошло.

Уже среди ночи прогулялся до туалета, возвращался неспешной походкой, глядя по сторонам и на небо, прислушиваясь к ночным звукам за забором.

И увидел, что на небольшом, аккуратно обшитом какими-то панелями сарае рядом с дровяным, нет висячего замка, хотя днём он был заперт.

Оглядевшись, Саша метнулся к двери, прислушался, и, убедившись, что с той стороны не доносится ни шороха, толкнул её и вошёл. Тут же прикрыл дверь за собой.

Было темно, но у него был маленький налобный фонарь, который давал ровно столько света, чтобы видеть очертания предметов, и чуть лучше – то, что на расстоянии протянутой руки, – но не быть заметным. Батарейка садилась, другой такой у него больше не было.

Зашёл и с трудом удержался, чтобы не чихнуть. Глаза вскоре привыкли к пыльному полумраку. Помещение оказалось небольшим. Тут стояла старая мебель, лежали железки – печные заслонки, старые колёса, трубы, вёдра. Но была в этой каморке ещё одна дверь, неприметная, она почти сливалась со стеной, и Саша мог бы не заметить её. Но низенькая дверка была приоткрыта, словно приглашая войти, и, конечно, он не удержался.

Там оказалась комната побольше, которая не выглядела как грязный рабочий сарай. На полу даже был линолеум. При свете умирающего фонарика Саша увидел керосиновую лампу на полке рядом с дверью и зажёг её. Тут, похоже, и уборку делали регулярно. По стенам тянулись длинные полки, а некоторые предметы были подвешены к потолку.

Это было что-то среднее между музеем и хранилищем.

На полках разместились артефакты прошлого. Был даже настоящий патефон. А ещё музыкальные инструменты, книги, иконы. Сбережённое культурное наследие разных десятилетий. Но не самых последних, предвоенных.

У дальней стены – широкий стенд, похожий на иконостас. Но вместо святых ликов его украшали символы власти. Флаги, гербы, а ещё портреты деятелей в коронах и кепках, в мантиях и пиджаках, царей и правителей. Слева – очень древние, в мехах и доспехах, «правые» одеты по довоенной моде. Похоже, те, что слева, были взяты из книг и учебников, а справа – с предвыборных плакатов. Кое-кого Данилов знал.

Тут же были вырезки из газет и журналов, от древних, пожелтевших, до тех, которые хорошо сохранились. Некоторые страницы были закатаны в плёнку, поэтому время над ними власти не имело.

А в центре композиции, на почётном месте, на табурете, покрытом пыльным куском красного бархата, стояла странная штука. Младший наклонился, чтобы лучше рассмотреть. Потому что не мог поверить своим глазам.

Статуэтка размером с большую куклу. Похоже, она выточена из дерева. Какого именно, Саша не знал, но, наверное, порода ценная. Даже при слабом свете керосиновой лампы он различил фактуру материала. Потрогал – изделие было гладким, полированным.

Но статуэтка – точнее, бюст – оказалась неоконченной. Было завершено только лицо и часть шеи, а всё, что ниже, представляло собой массив дерева. Чурбак (Саша невольно вспомнил сказку про Золотой ключик). Верхняя часть вырезана очень искусно. Даже очки, лысина и воротник плаща.

Его трудно было не узнать. Младший видел захваченные у солдат СЧП запаянные в пластик маленькие портретики их лидера.

Над «троном» размещался полный набор ордынской атрибутики – значки, флажки. Там была картина под стеклом, изображавшая пулемётный грузовик с черепом на капоте, выполненная карандашом на альбомном листе. Рядом висел на леске выпиленный из дерева миниатюрный пикап с пушкой. Смотрели со стенда несколько гербовых плакатов. Заголовок на каждом гласил: «Железный Закон».

Всё это походило на предметы культа и могло внушать трепет. Особенно при хорошем освещении. Талантливой была первая жена доктора. Катя. Даже глаза Виктора смогла изобразить человеческими. Живыми, следящими, внимательными. Хотя не факт, что они такие в реальности. Младший понял: она любила эту нечисть. И взгляд завоевателя был взглядом заботливого отца.

– Хороший нейтралитет, – пробормотал Сашка. – Но ожидаемый.

Кулаки опять сжались сами собой, не обгрызал бы ногти – поранил бы ладони. Хотелось пнуть по чурбану, разрубить топором, перевернуть и сжечь тут всё, всю эту обманчивую красоту. Сдержался, хотя зубы скрипнули, а в ушах почувствовал давление клокочущей крови. Сразу вспомнилось всё, что и так не забывал.

Тише. Древние правители не виноваты. И ответят за преступления не экспонаты, а люди. Живые. Всё-таки надо уходить. Тут опаснее, чем в горах и руинах, где бродят убыры. Даже если остатки совести борются у доктора со стыдом, кто знает, что победит?

Только сейчас Младший заметил среди артефактов большое радио. Александр видел подобное в Прокопе. А вдруг это не экспонат? Точно, есть шнур, и есть розетка на стене. Подключил, щёлкнул выключателем, покрутил ручку. Нет эффекта. Без электроэнергии не работает, и у доктора явно есть генератор, но за всё время, что Саша был тут, он его не включал. Обходились коптилками. И осматривал его врач без электрического света, если не считать яркий налобный фонарик.

«Он не шпион, – догадался Саша. – Просто ждёт и надеется. Потому что для него эти люди – ниточка, связывающая с сыном и с покойной женой. И с миром мечты. Поэтому и слушает эфир. Может, он знает про засаду и разгром? Сдаст? Хотя вряд ли СЧП поедет сюда за мной одним. Невелика птица. Плевать им на меня. А доктору всё равно веры больше нет. Здесь и кроме Орды могут быть плохие люди».

Надо делать ноги, подумал Данилов. Но как быть с тем, что он всё ещё чувствует себя как жёваный лимон?

«Тут вокруг полно деревень… занимай пустой дом и живи, сколько хочешь, – подумал парень. – Отлежаться можно и там. Главное – дойти».

Хотя Саша пытался не подавать вида о своём открытии, утром Андреич всё понял. Может, увидел, что дверь не так закрыта или ручка у радио не так повёрнута… («Кто садился на мой стул и сдвинул его с места?»)… Хотя Младший и пытался статус-скво восстановить.

– В сарае был? Это Катя занималась, – сказал доктор. – Старым миром очень увлекалась. Историей. Детей учила… сейчас школа пустая стоит. Собирала древности. Эти вещи она по всем соседним городкам собирала, я помогал. Когда про Орду услышала (странник однажды у нас неделю прожил, много про них рассказывал, тогда у них всё только начиналось), решила сделать бюст Виктора Иванова. Долго выбирала материал. Взяла дерево, «потому что оно живое и тёплое». Говорила: вот великий человек, мы должны на него молиться. И умирала с его именем, не с моим. Представляешь? Потому что это – надежда. На то, что мир вернётся в наши селения… Только на него… или на таких, как он.

– И как они это сделают? – не удержался Саша. Он ждал, что доктор расскажет ему о царстве добра и прощения. И можно будет высмеять его.

Но тот сказал иное.

– Обыкновенно, Санька. Через огонь и виселицы. А что, бывает по-другому? Нет. Добро придёт через поколения. А пока будет железо и кровь. Когда-нибудь и ты поймёшь. Если ещё не понял.

Младший почувствовал прилив ярости, от которой стало жарко. С гнильцой этот доктор. Хуже самих ордынцев. Те хотя бы вояки, некоторые даже честные… в своем зверстве. А этот… сам вряд ли кого-то вешал. Не видел, как у человека язык вываливается. И как рубят в рукопашном бою в тесном коридоре, как колют штыками пленных. Хочет, чтобы грязную работу другие сделали. И даже то, что он эту мысль не скрывает… чести ему не делает. Он её не скрывает, потому что она для него естественная.

Младший на секунду даже подумал, чем можно отомстить этому почитателю Уполномоченного. Без разрушений. По мелочи. Что-нибудь украсть, сломать или изрисовать. Или хотя бы уйти, не заплатив. Но потом решил, что это низко и по-детски.

Вероятность ещё раз встретиться почти нулевая. Даже если придётся когда-то возвращаться этой дорогой. Но вспоминать потом со стыдом даже такую мелочь не хотелось.

Нельзя. Если уж что-то творить, то по-крупному. Но не здесь и не с этим человеком.

– Короче, так, – наконец, произнес Андреич. – Встанешь на ноги – и уйдёшь. Я не могу рисковать. Ордынцам на тебя насрать, да и где они?.. Но наши сильно бузят. Догадались они. Ну не любят у нас чужаков. А я не хочу проблем.

– Да я и сам вас не хочу подставлять. Уйду.

– Вот и отлично. Твой путь – это твой путь.

– Послезавтра, – уточнил Саша.

– Да живи до понедельника, – махнул рукой доктор, отводя глаза. – А то ещё в дороге температура скакнёт, помрёшь. Ты всё-таки мой пациент.

– Спасибо, но нет. Послезавтра.

– Ну, как знаешь, – тот, судя по всему, был рад, – А всё-таки… если честно… куда ты идёшь, чего ищешь?

– Есть у меня одна цель. Но я вам не могу сказать, – не получалось у Саши соврать, голова совсем не варила. И правду говорить нельзя. Это было бы слишком.

«Найти того, кто называет себя Уполномоченный. И заставить его заплатить».

– Что, как в книжках? Тёмных властелинов побеждать и принцесс выручать? – усмехнулся Андреич. – Твоё дело. Принцессу-то тебе уже пора. Только не болтай по пути лишнего. Тебе повезло, что не попал в Сатку. Мы – ещё нормальные. А знаешь, как говорят у соседей? «С собаки можно снять одну шкуру, а с прохожего – целых три и ещё сапоги». Рукавицы, шапку, штаны, тулуп, даже нательное бельё – ничем не брезгуют. А тем более вещичками в рюкзаке или мешке. И считают, что правы. Что хорошее дело делают, всё в дом, для семьи. Да и труп могут бросить, а могут и в дело пустить.

– Неужели?

– Нет, не думай, я же говорил, мясо ни у нас, ни у них не едят. Людоедство – зашквар, как говорится. Но свиньям или псам притащить замёрзшего могут.

– Дичь какая.

– Именно. Дичь. Где-то табличка висит на трассе, что чужие должны за проход платить. Но она маленькая, и её снегом заносит.

Младший вспомнил, как за ним гнались на шоссе. Похоже, то были не случайные преследователи, а охотники на людей. Интересно, сколько и чем надо было заплатить, чтобы избежать побоев?

Пару минут помолчали, каждый, видимо, вспоминая о своём.

– Или всё-таки остаться до понедельника надумал?

– Не могу, – ответил парень. – Надо идти дальше.

Куда именно, не сказал. Об этом так же нежелательно говорить, как и о главной цели похода.

Саша почувствовал, что доктор его ответу даже рад.

– Деревня наша почти не контачит с миром. Живём на краю задницы. Я-то немного поездил… а вот остальные верят, что дальше живут мутанты с двумя головами. Но знаешь, что я тебе скажу? В этом довольно много правды. Потому мы и радовались «сахалинцам». Те вроде ничего. За порядок. Жаль, что пока не вышло к ним прикрепиться.

– Значит, надеетесь, что они вернутся?

– Я надеюсь. Но вряд ли это будет скоро. Не раньше лета. Если зачем-то надо к ним, то тебе только в Уфу или в Белорецк. Скорее, в Уфу. В Белорецк дороги нормальной нет. Но у нас так далеко никто не ездит. Деревни будут по пути, но не факт, что тебе туда стоит заходить. Везде ситуации разные, могут и в яму посадить, если увидят, что ты не из местных. Разве что Орловка… Там ярмарка небольшая и люди ходят разные. Это километров шестьдесят к западу. Я отмечу тебе на карте. Там живёт мой шурин. Дам тебе письмецо. Я давно у него не был… а почты у нас нету. Если скажешь, что от меня… может, подсобит. От них иногда ходят караваны. В Уфу чаще, чем в Белорецк. «Караваны»… это громко сказано. Три-четыре телеги из старых прицепов. Так безопаснее. Я не знаю, как ты шёл от Кургана, но у нас в этом году волков много расплодилось. Похоже, к западу от Пояса у них демографический взрыв. А всю свою кормовую базу в лесах серые съели. Ещё, судя по приметам, скоро будут лютые холода. А значит, с добычей у них совсем плохо…Будь осторожен… Короче, у шурина дом на южной окраине посёлка, двухэтажный, отделан зелёным плоским шифером. Не перепутаешь.

Саша хотел было спросить, не было ли с ордынцами, когда они ехали на запад, людей, которые выглядели бы как пленные… но вовремя вспомнил, что они даже не останавливались. Да и Андреич бы удивился: какой смысл им кого-то везти силой, если люди идут к ним добровольно толпами?

Перед сном вдруг вспомнился временный правитель Сибирской Державы – Бергштейн.

О его последнем часе рассказывали те, кто исполнили мрачный приговор.

«Я хотел спасти наш народ! – причитал он, отодвигаясь к стене. – Вы представляете, с какой силой связались? Пройдёт зима, и сюда придёт новая армия. И города не будет! Вашими головами украсят заборы. Детей зажарят живьём на ваших глазах. Женщин будут трахать всем скопом! А того, кто останется в живых, будут травить, как волков, собаками».

Восставшие слушали его, чтобы посильнее распалиться. А он, бывший регент, а теперь свергнутый предатель, или сошёл с ума… или трезво, несмотря на трусость, рассудив, настроился на лёгкую смерть. Видимо, думал, что разозлит их, и его пристрелят на месте. Или быстро зарежут. Размечтался.

«Это вы их разозлили! Слово „Орда“ означает „порядок“. Мне рассказывали, там, где они правят… все живут как у Христа за пазухой… А вы взбрыкнули. Они хотели помочь. Провести дороги, электричество. А товары и станки… даже если что-то взяли, то вернули бы в двойном размере!».

«А почему не в тройном? – хмыкнул Пустырник. – Такой большой, а в сказки веришь».

Бывшего временного правителя не стали бить и пытать. То, что ждало его, было страшнее любых пыток. Он совершил нечто худшее, чем те, кто убивал, просто подчиняясь приказам. Он стал предателем. Он пригласил сюда чужаков и сам стал чужаком. И дело не в иностранной фамилии. В Сибири хватает людей, чьи фамилии звучат не совсем по-русски.

Он кричал, пока его связывали, вопил и извивался, когда положили в ящик и опустили аккуратно в яму, заходился в крике, когда на крышку сверху упали первые лопаты земли… А когда яму засыпали и разровняли, только более рыхлая земля указывала на место, где зарыли живьём изменника. Оттуда долго слышались приглушённые звуки, но никто не обращал на них внимания. «Именно так надо поступать с иудами», – сказал тогда Пустырник.

В чём-то и Орда, и сибиряки были солидарны. Они считали: тот, кто продаёт своих, в сто раз хуже того, кто враг изначально.

С этими мыслями Сашка уснул, так и держа в руке журнал со статьёй про самые мощные атомные бомбы.

Проснулся от того, что кто-то скрёбся за дверью. Нет, шевелил наружный засов! Выходит, кто-то его уже запер. А теперь открывал, стараясь действовать тихо.

Сашка не успел сориентироваться и вооружиться. Пистолета в тайнике не оказалось.

Не сразу, но вспомнил, что перепрятал его. Днём носить оружие с собой было нельзя. Однако на ночь доставал его из тайника за досками и клал под подушку.

Дверь тихонько приоткрылась.

– Тс-сс… Дяденька. Это мы.

Знакомый двойной силуэт показался в проёме.

Голос звучал страшновато, будто змея шипела.

– Что случилось? – спросил Сашка.

На близняшках было пальто, такое же двойное, как их платья. Младший подумал, что в этот мешок с прорезями даже крупный взрослый бы поместился. А общий вес этого объединённого организма был намного больше, чем его собственный.

– Вставай! Народ у старосты собрался. Про тебя громко говорили. А папа тебя закрыл. Папа твоей смерти не хочет. Он сказал, с тобой просто поговорить надо. Но они идут не говорить. У них топоры. И ружья. Я видела их, они со двора старосты выходят. Я дорогу срезала и бежала, – только сейчас Данилов понял, что она запыхалась, еле дышит. – Они идут медленно. Но скоро будут. Папа с ними. А тётя Света спит. Она на ночь лекарство принимает. Отвар ягод одних.

– Ты молодец. Как же… поговорят они, – поморщился Данилов. – Спасибо тебе… вам.

Вторая… Аня… Нюша или как её там… молчала, но смотрела удивительно разумным взглядом. И Саша подумал, что она умнее, чем выглядит.

Он начал быстро собираться. Пистолет теперь был при нём. Девочки так и стояли на пороге, ближе не подходя.

– А мы смотрели твою книжечку. Ты идешь убивать Дракона? Мы читали про таких людей. Бог будет за тобой смотреть. Ты ему нужен, раз ещё живой.

– Надеюсь, – парень уже накидывал куртку, закончив сборы. Слегка ошарашенный.

– И ещё… мы место знаем. Там жёлтые камушки есть. Играли и нашли. Но они тяжёлые. Нам не нужны. И тебе тоже. Но кому-то понадобятся. Жадному, хитрому.

– Приз-на-ки, – вдруг очень чётко сказала Нюша. – Живут.

– Не признаки, а призраки, дурёха, – её сестра щёлкнула близняшку по лбу. – И не живут, а уже умирают. Старые они. Они не разозлятся.

Няша всё ещё не могла отдышаться. Она прислонилась к косяку, и казалось, что может упасть. Хотя упасть они могли только вместе, а сестра стояла твёрдо.

Данилову протянули серую тетрадную страницу в клетку с непонятными значками. Некогда читать, надо быстро обуваться. Он не верил, что какие-то детские глупости могут быть полезны, но спрятал лист в карман.

На Саше снова была только его одежда. Ничего из шмоток доктора он не взял. А все его вещи, постиранные и высушенные, были в рюкзаке. Были и продукты, которые он честно купил у Андреича, расплатившись патронами. И за лечение он тоже плату оставил.

– Спасибо, – Александр был готов, закончив завязывать шнурки. Руки ещё чуть тряслись.

Сашка не очень верил, что будет польза от «камушков», даже если они существуют.

А первая девочка – её же звали Няша? – продолжала:

– Я слушала из-за двери. Папа не так вам сказал. Они прибили дядьку старосту, Ефима Петровича, не за то, что воровал. А за то, что на колени не бухнулся, когда приказали. Сначала выпороли кнутом. А он слово сказал нехорошее. Озверели. А новый староста… папа говорит, он «не сахар». А как человек может быть сахаром? Его же нельзя съесть.

Девочка улыбнулась, показав крепкие зубы. Ее сестра скопировала жест, но у неё получилось не мило, а жутковато.

В естественном порыве, чего не делал уже давно, Младший улыбнулся им в ответ. На несколько секунд отвернулся к рюкзаку, а когда повернулся обратно, на пороге никого не было. Только топ-топ по деревянному тротуару, уже далеко, в сторону главного дома, где светилось окошко. Быстро они ходят. Почти как нормальный… обычный человек.

А потом он увидел своё ружьё, прислонённое к дверному косяку. Точнее, винтовку СКС, которую сдавал доктору на хранение. Принесли, значит.

Ох, и попадёт девчонкам за своеволие. Но ничем помочь им Саша не мог.

Он подождал ещё пару минут и только тогда, действительно услышав вдалеке голоса – ему важно было знать, с какой стороны «делегация» подходит, – перелез через забор с противоположной. Потом сначала бежал, чудом не упав в темноте. Потом прятался от конников, которые явно искали его, проскакав дважды по шоссе. Все в меховых ушанках. С ружьями. Мельтешили факелы, и даже пара керосиновых и один электрический фонарь. Замерев, он слышал ржание коней, но лай собак напугал его гораздо сильнее.

Вот это было плохо. Надо было как-то отбить запах. Жаль, что он не представлял, как это сделать.

Какое-то время прятался под тем самым мостом, который дал название посёлку. Сидел на льду, надеясь, что собаки потеряют след. Но ждал с винтовкой в руках.

Однако лай не приближался. А потом начал, наоборот, отдаляться. Похоже, пёсиков не спустили с поводков. Видимо, собак тут ценили, и жители Елового Моста не стали пускать их на человека с оружием. Да ещё загнанного, как они думали, в угол. Собаки шли вместе с загонщиками.

Или не смогли взять след.

«Но они исправят эту ошибку. Найдут другую собаку, более опытную. Дадут ей понюхать те вещи, в которых я ходил. Надо быстрее делать ноги».

Данилов быстро пошёл на запад, но не по шоссе, а на расстоянии, держась за рядом сосен или ёлок. Хоть и корявых, но дающих своими ветвями какую-то защиту.

Но вскоре чуть не нарвался на ещё одну группу, на этот раз пешую, которая шла навстречу. А вот эти, похоже, из Сатки. Но без собак, и это хорошо.

Он залёг прямо в снегу, и они прошли мимо в полусотне метров. Шли очень быстро. Скорее всего, на лыжах. Да, движения рук не спутать.

Снег ещё позволяет ходить без них, но с ними, наверное, сподручнее. Да и скользят они быстрее, чем он шагает на снегоступах. Если что, догонят на раз. Переговариваются тихо, пара фонарей у них на всех. Их человек восемь. Воевать бесполезно.

Саша поднялся, только когда они исчезли в стороне Елового Моста.

Оставалось надеяться, что они там не сговорятся, а задержат друг друга, а то и вовсе сцепятся. Хотя на это надежды мало.

Но как бы то ни было, конники его упустили, как и лыжники.

Он шёл весь день. На запад по компасу. Далеко от шоссе.

Крадучись за деревьями, прошёл мимо самой Сатки. Видел в бинокль красивые, но явно брошенные многоэтажки, ещё сохранявшие нарядный вид, обшитые разноцветными панелями. Но жили не в них, а в домах поменьше. Он увидел дымки. Надо было остерегаться.

Видел также глубокий карьер, сразу заставивший вспомнить Прокопу. Огроменная яма. Но вряд ли тут их в Войну бомбили. Скорее, что-то раньше добывали.

Видел в бинокль застывшее озеро, на другом берегу парк и в нём маленькие средневековые крепости, пушки, вмёрзший в лёд покосившийся пиратский корабль. Видимо, та самая «Манькина лагуна». Пожал плечами. Как только не чудили предки.

Вскоре добрался до поворота к городку Бакал. Именно это название стояло на листке, который ему дали сёстры. Это был типичный детский рисунок, сделанный разноцветными карандашами. Подписи вызывали усмешку.

«Людей нет!». «Развалены тут и тута». «Домик, где жёлтые камушки (Сбирбанк!)» – нетвёрдой детской рукой были выведены каракули.

Косые прямоугольники с крышами изображали дома. Линии между ними – улицы.

На обороте оказалась схема какого-то помещения.

«Карта того дома». «Тайник с сокровищами».

Саша собирался уже пройти мимо съезда с Большой дороги. Но попытался от нечего делать сопоставить набросок на тетрадном листе со своей картой. Атласом. И увидел, что и там и там участок дороги, ведущий к городку, изображён почти одинаково.

Заинтригованный, Данилов свернул к городу и углубился в пустой район жилых когда-то домов. Самые большие – в три этажа.

Если верить Нюше и Няше, в городке никто не жил. Кроме призраков.

Младший вдруг представил. Когда-то была боль, ужас. И они задержали в этом мире тех, кто в нормальной ситуации его бы покинул и обрёл покой. Злость. На тех, кто убил, и на тех, кто не спас. А сейчас они уже истончились. Их держит ниточка, тоньше волоса. А скоро лопнет, и улетят, растают. Освободятся. А люди здесь останутся. Страдать.

Какое же богатое у девчонок воображение. Видимо, в мать. Но он-то взрослый и не сумасшедший, зачем он идёт по указателям, сделанным детьми?

Нашёл дом с самого края, который был похож на обведённый кружком на рисунке. Обычный дом. Но на первом этаже виднелась вывеска отделения «Сбербанка».

Младший зашёл внутрь. Приоткрытая дверь поддалась с трудом. Внутри был жуткий разгром. Потратил почти час, много раз хотел плюнуть и бросить.

Банкоматы в первом зале стояли раскуроченные, но если что-то там и было, это теперь только детям играть. А вот другое помещение, куда раньше, видно, не пускали посетителей, а теперь дверь была взломана… преподнесло ему сюрприз.

Несколько ящиков-ячеек были открыты. В последнем, закрытом, но не запертом, лежал мешочек, в каких раньше новогодние подарки дарили. Очень замызганный. Ослабил тесёмку и чуть не захохотал. Внутри полно жёлтых монет.

Таким тяжёлым могло быть только золото, подумал Саша. Выглядели монеты очень красиво, совсем не потускнели, и если на обороте был орёл, то вместо «решки» на них красовались изображения людей. Похоже, их чеканили к знаменательным событиям, типа чемпионатов или олимпиад. На всех были изображены спортсмены, то ли каратисты, то ли дзюдоисты.

Данилов пересчитал их.

«Ого, целое состояние. Только в прошлое попасть надо».

Скорее всего, цена этому была ноль-повдоль. Купить на них ничего нельзя, но, может, как сувенир удастся кому-то загнать. Дядя Женя рассказывал, что почти все инкассаторские машины, которые ему встречались, были пусты, выпотрошены.

Да, это «богачество» очень сомнительное.

И всё же Саша надеялся добраться до Орловки. Он не знал, в силе ли обещание. Может, не искать шурина доктора, а обратиться к первому, кто выглядит адекватно… Но внешность уже не раз обманывала.

Шестьдесят километров… Вряд ли его будут продолжать преследовать люди с Моста. Ушёл и ушёл. Теперь это не их проблемы. Или обратиться к шурину, сказать, что пришёл от доктора, а не заявиться как хрен с горы?

Ну и сукин сын этот Андреич… Пришлось уйти, не долечившись. Может, и не сдохнет из-за этого сейчас, но здоровью это точно не полезно. А если болезнь вернётся?

Надо было сарай спалить вместе с капищем. А так ещё найдут мастера по дереву и закончат идола.

Саша в глубине души понимал этих людей. Но принять не мог. Ему тоже хотелось справедливости и порядка. Просто у него были о них другие представления.

Итак, у доктора он прожил неполных три дня. В общем, неплохих, если бы не попытались убить в конце.

Потом он будет ещё долго болеть. Но это лучше, чем быть зарезанным или брошенным в застенки, подпол или гараж с надёжной дверью. Под охрану злых собак и деревенских мужиков в мохнатых шапках с ружьями.

На привале сделал несколько записей.

«Быть максимально осторожным. Уполномоченному и СЧП многие лояльны. Его любят. Не верить нейтральным никогда».

Потом, подумав, зачеркнул слово «любят». Исправил на «уважают». А может, считают меньшим злом.

«Это они ещё зла не видели».

Хорошо, что не проболтался про истинные цели похода. Надо продумать легенду получше. Отныне, приходя в поселения, надо не только не заикаться про месть, но и сразу спокойно выдавать чёткую и простую «сказку», в которой не будет противоречий. И поменьше думать о своих потерях и гневе, потому что не всегда получается держать лицо.

Глава 3

Робинзонов удел

В конце января, когда, как по щелчку небесного переключателя, начались крещенские морозы, Александр остановился в нежилой деревне под названием Лозовая, к северу от шоссе и от опустевшего города со странным названием Юрюзань. Рядом не было ничего интересного, вокруг простирались холмы, поросшие низеньким леском. Деревья поглотили несколько соседних деревень и какие-то корпуса, похожие на завод или колхозную ферму. Он туда не совался.

В мёртвых деревнях трудно найти неразвалившийся дом, но он разыскал несколько на выбор. Энтропия могуча, однако не всесильна. Поразительно, что все хорошо сохранившиеся избушки были даже не из кирпича, а из потемневшего, твердого как железо дерева. На совесть строили.

Хотя крыши провалились почти у всех. Стропила, видимо, подгнивали, и рано или поздно кровля обрушивалась под массой мокрого снега и собственной тяжестью. Полвека без ухода – большой срок даже для таких срубов, строившихся, чтобы быть практически частью природы.

Первым делом он смотрел печи, дымоходы. Крышу ещё можно подлатать, но печь заново он не соберёт. В походе он не раз останавливался в маленьких домах и использовал печки. Половина дыма почти всегда шла в комнату. Приходилось часто проветривать, что сильно снижало эффект от его усилий. А иногда и вовсе случалось обогреваться костром. Но сейчас он искал не пристанище на один день, а полноценное жильё, хоть и временное.

И если подгнили нижние венцы сруба (все эти термины он знал, потому что слушал разговоры взрослых), то дом может даже рухнуть на голову. Надо было смотреть всё на предмет гнили и следов плесени. Хотя сейчас, в морозы, вся плесень сдохла, и даже гнилое дерево на ощупь твёрдое. Сложно определить, но можно: поковыряешь – оно крошится.

Во многие дома опасно заходить – пол был «живой» и мог разойтись даже под его весом. Не хватало ещё улететь в подпол и ноги переломать. Но это были азы безопасности, этому учили детей в Прокопе лет с четырёх-пяти – в брошенные дома не заходить и даже рядом с крышей не стоять, чтобы не придавило чем-нибудь. Это относилось и к большим домам, и к маленьким. А уж если зашёл – смотреть под ноги, прислушиваться к посторонним звукам, опасаться лестниц и потолков. Но, конечно, правила нарушались. И большими, и маленькими.

Сашино внимание привлёк домик размером ненамного больше, чем некоторые бани. Три окна. Никакого декора вроде резных наличников. И современных материалов не заметно. Всё старинное, корявое, кондовое, но на вид прочное. Почему-то вспомнилась Избушка на курьих ножках – фундамент как раз был высокий. Если бы не столб, на котором явно раньше были натянуты провода (он лежал на земле, наполовину засыпанный снегом), можно было подумать, что домик этот из былинных времён. Зато крыша не провалилась, хотя от листов шифера остались только отдельные куски. «Двускатная», вспомнил он определение. Но вроде они тут все такие.

И труба стояла. Если бы не окна без стёкол, можно было подумать, что в доме живут. Правда, вблизи эта иллюзия разрушалась. Конечно, и здесь энтропия хорошо покуролесила.

От забора, огорода и построек во дворе не осталось почти ничего. Младший даже не пытался найти избу с целым забором, он давно понял, что это пустые мечты. Деревянные заборы повсюду сгнивали и падали в первую очередь. От них оставались отдельные фрагменты. Здесь, похоже, забор был из металлической сетки. Уцелели столбики, к которым эта сетка когда-то была прикреплена, по ним можно было понять, где границы участка. Останки сарая темнели в снегу, присыпанные почти по самую крышу. Банька ещё стоит, хотя тоже едва угадывается среди сугробов. Похоже, лопатой тут придётся поработать как следует. Несколько больших лопат из алюминия, выглядящих как самодельные, он собрал по соседним дворам. Сгодятся. Люминий не ржавеет. Хотя ему больше пластиковые по нраву.

Вскоре Саша понял, что лучше места не найдёт. К тому же он устал как собака, замёрз как мышь, а ещё кожей чувствовал, что надо найти укрытие до темноты. У этого дома был один серьёзный недостаток: сразу за бывшим огородом – густой лес. А где лес, там и звери. Здесь они явно чувствуют себя более вольготно, чем на трассах и в бывших городах. Человеком здесь даже не пахнет.

Однако именно в этом доме он решил прожить зиму.

С волками жить – по-волчьи выть. Но среди людей жить – как два волка выть. А может, и головы не досчитаться. На снегу во дворе Саша заметил несколько цепочек заячьих следов. Больших следов не было видно. Зайцев он не боится, наоборот, ещё попытает счастья с ними.

Была ещё одна серьёзная проблема. Саша понимал, что невероятно мягкая первая половина зимы закончилась и надвигается зима настоящая. Переходы, которые при нуле градусов давались ему легко, при минус пятидесяти доконают его за пару суток. Даже при его врождённой сопротивляемости к холоду, которая явно была связана с отбором, через который они прошли в Зиму.

Он вряд ли дойдёт до Орловки при такой погоде. Ему сильно везло весь прошлый месяц, да и предыдущий – холодные периоды случались, но морозы не стояли больше пары-тройки дней. И он принял за должное то, что было редкой удачей и лотереей. Ударили бы морозы раньше – и до Кургана бы не дошёл. Да даже до Омска. Отморозил бы нос, пальцы, или сердце бы остановилось.

Дверь открывалась с жутким скрипом, и в первый раз пришлось приложить недюжинное усилие. Надо смазать. Сколько лет сюда не заходили? Не так уж далеко от большой трассы, а вокруг – первобытное запустение.

Можно представить, что тут делается летом. Сейчас деревья торчат как палки из двухметровых сугробов, а летом тут, наверное, бурьян выше человеческого роста.

Но летом его здесь не будет. Так или иначе.

Ветер гулял со свистом в сенях, где стояли резиновые галоши и сапоги прежних хозяев, и валялось ведро без дна. Как и в других домах, из оконных проёмов намело сугробы, пол покрывал толстый многолетний слой листьев и веток.

Кое-какая мебель жалась по стенам в единственной большой комнате, не разделённой перегородками.

Стол, пара стульев, комод, две кровати. Всё или ржавое, или перекошенное, вспученное, скособоченное. Шкафа нет, вместо него – полки, повалившиеся одна на другую. Треснутое зеркало в углу. На полу бельевая верёвка с остатками полусгнивших тряпок.

Маленькую кухню отделяла от этого «зала» только большая печка. Там, в углу, ещё полки, часть которых тоже упала, и небольшой шкафчик. С трудом открыл его с помощью выдерги – так заржавели петли, – но внутри только панцири насекомых, какая-то труха и несколько разномастных тарелок.

На полу кухни среди спрессованных листьев валяются ржавые банки, осколки посуды, кастрюли и кое-какая утварь. Тут же перевёрнутая бесполезная маленькая электрическая плитка и раковина… значит, в доме имелся водопровод. Примитивный, правда. Ага, вот и труба… дырявая, как решето. Видимо, вода поступала из какой-то ёмкости. Сейчас, ясное дело, из колодца придётся поднимать. Главное, чтобы оттуда она не ушла.

Это он уже проверил, в первую очередь. Слава богу, вода в колодце была. И слой льда не очень толстый, он смог его проломить. Почему-то Саша подумал, что там, в глубине, вода не так заражена.

Ванны и унитаза нет. Удобства – во дворе. Странно было ожидать иного.

Саша надеялся, что, приложив усилия, сможет сделать дом обитаемым.

Кое-как забрался на чердак по хлипкой полусгнившей лестнице. Даже под его невеликим весом перекладины скрипели, хрустели и прогибались, а две и вовсе переломились. Хорошо, что Саша был к этому готов, и ему удалось не свалиться. Перекрытия и стропила были в приличном состоянии. Снега, как он и ожидал, намело довольно много через щели в обрешётке. Надо бы его с чердака скинуть. Но он подумает об этом завтра. А сегодня ещё надо проверить дымоход.

Проявляя чудеса ловкости, спустился с чердака и занялся печкой. Поджёг растопку – бумагу и куски старого картона, всё это он по-хозяйски собирал при любой возможности в городских квартирах, сушил и расходовал всегда очень экономно. Загорелись щепки, потом занялись и дрова. Из трубы пошёл дымок. Вроде тяга есть… Значит, дом можно приватизировать. Или арендовать? Не знал Младший таких тонкостей.

Вряд ли кто-то возмутится и обжалует его право пожить здесь. В «признаков» парень не верил.

Щели в печи хорошо бы замазать, но он не представлял, где взять зимой в глуши какой-нибудь материал для этого. Кроме глины, ничего в голову не приходило. Опять дефицит знаний. Хотя с виду печурка почти целая. Продержится.

Туалет во дворе развалился, и даже место, где он стоял, невозможно было определить. Но это ерунда. Главное – в яму не провалиться. Там уже всё давно перегнило, но не хотелось бы сломать ногу. Может, взять завтра дрын подлиннее и пройтись по участку, поискать, потыкать снег. Обычно сортиры ставили на задворках. Похоже, эта деревня стоит мёртвой давно. Когда её покинул последний житель – только боги знают. Может, немногие уцелевшие коротали долгие зимние вечера ещё несколько лет после катастрофы и пытались вырастить скудные урожаи за короткое лето. А может, кто-то из городских беженцев прятался тут или пережидал самые страшные дни Зимы. Но все они сгинули десятки лет назад.

Стёкла Саша вставлять не умел, они не пригодились бы, даже если бы и отыскал их в чьём-нибудь сарае. Ничего похожего на плёнку тоже не нашлось. Поэтому пришлось заколотить окна наглухо. В комнате стало совсем темно, зато гораздо теплее. Заодно и согрелся от работы.

Но сквозняки в доме всё равно остались неслабые.

«Не пойдёт. Всё тепло будет выдуваться».

Надо законопатить щели между брёвнами, они сильно рассохлись. Если на улице минус сорок, хорошо бы в доме нагреть хотя бы до нуля. Он всё равно не собирается раздеваться, а спать будет в куртке и штанах в застёгнутом мешке. Может, дополнительно соорудит что-то вроде палатки в комнате. Или полог натянет над кроватью.

Первая ночь на новом месте прошла спокойно. Он ещё недостаточно окреп после лучевой болезни. Вроде бы сегодня ничего особенного не сделал, но очень устал. Едва растянулся в своем мешке, как тут же провалился в сон. Утром сквозь щели в неплотно пригнанных досках, которыми он вчера забил окна, просочился бледный слабый свет. В комнате уже можно было всё рассмотреть. Это, конечно, хорошо, но температура в доме сейчас была примерно как на улице. Печка давно прогорела и остыла. Саша понял, что вчера за хозяйственными хлопотами так и не поел. Ничего, вот он разберётся с самыми неотложными делами, хорошенько протопит в комнате и поест в тепле и в безопасности. А потом можно продолжать работы по благоустройству, но уже без аврала. Поработает – отдохнёт. Он никуда пока не торопится.

Сначала заткнул самые крупные щели, хотя на это ушла уйма времени. Потом понял, что холодом тянет и сверху. Потолок не имел никакой обшивки. Надо снова лезть на чердак и положить там какой-нибудь утеплитель.

Он опять начал бродить по соседним участкам, по уцелевшим сараям и гаражам. Всё, что могло пригодиться, стаскивал к себе, как суслик в норку. Саша знал, что для утепления перекрытий годится минеральная вата. Но если он обдирал её откуда-то, она тут же рассыпалась в руках. Ещё подошёл бы керамзит. Вот только как он выглядит? Можно использовать пенопласт и даже шлак и золу из печки. Конечно, быстро он не доведёт всё до ума. Постепенно будет делать.

Надо позаботиться и о запасе топлива. Тут должны были топить углём. Он видел во многих дворах постройки, похожие на углярки. Надо покопаться там. А вот дров в деревне сколько хочешь. Но надо найти достаточно сухие, чтобы с их помощью сушить новые партии. Хотя уголь даёт тепла куда больше. Но годен ли он ещё?

Это хорошо, что сюда не провели газ. А электричество, видимо, стоило дорого, чтобы только им обогреваться. Саша знал, что предки умели делать хорошие электрообогреватели и нагревательные панели, но понятия не имел о тарифах на электроэнергию. Догадывался, что стоило это недёшево. Если бы тут стояли эти сложные системы, а не печка, его ждал бы сейчас крупный облом.

Уголь так уголь. Привычно. Хоть крыши этих сараюшек и провалилась, а внутрь нанесло земли, но, если покопаться, можно извлечь годные комки. Они должны гореть. Хоть и хуже, чем только что добытые.

В Прокопе до самого исхода, когда они попытались сбежать из Державы на юг, ещё даже не зная, что та уже захвачена, но чувствуя недоброе, иногда копали уголь там, где он выходил почти к поверхности. Это называлось «копанки», хотя слово это придумали не в Кузбассе. Такой уголь горел хорошо. Но старым углём тоже пользовались, хотя ценился он куда меньше.

Закончится топливо в одном сарае – перейдёт к другому; благо, санки имеются, не на спине таскать. Он знал, что уголь окисляется на воздухе, а большие кучи, которые лежат на открытом месте, иногда даже самовозгораются. Может, поэтому многие деревни, покинутые людьми, в итоге сгорели. Хотя чаще их губили лесные пожары, а иногда даже молнии. Грозы в первые годы новой эры были очень сильные.

Пока Саша ещё очень слаб, пилить, а тем более рубить дрова он не сможет. Легче принести валежник из ближайшего леса. А ещё проще собрать всю мебель и жечь в первую очередь её. Когда окрепнет, сможет рубить сухостой, отдирать полы, деревянную обшивку, рамы.

Но сначала его ждала тягомотная конопатка сруба тряпками, которые Саша тоже насобирал по всей деревне. Теперь пришёл черёд более мелких щелей. Некоторые куски ветоши были настолько трухлявые, что расползались в руках.

Хоть его и не привлекали в детстве к таким работам, он видел, как это делали взрослые. А вот мхом конопатить так и не научился. Но ветошь годилась лучше.

После того, как окон не осталось, свет придётся получать другими способами. Всё равно зимой почти всегда на улице темень или буран, да и стёкла бы всё равно замёрзли. Если вдруг понадобится хорошее освещение для кропотливой работы, у него был при себе динамический фонарик, который он разыскал на месте гибели отряда.

Ещё в его распоряжении имелась керосиновая лампа-«коптилка». Но горючего к ней оставалось немного.

Хорошо бы научиться жечь лучину. Впрочем, когда печь топится, даже горячие угли из-под печной заслонки дают достаточно света, чтобы ориентироваться. Хотя иногда можно и в темноте посидеть. Настроения читать книжки у него не было.

Младший понял, что рискует вырубиться от усталости. Главное, не задохнуться при этом. Раз нельзя открыть окна, то единственным резервным дымоходом, если дома будет «трэш и угар», послужит дверь. Впрочем, он собирался беречь тепло и готов был потерпеть дым.

* * *

Тяжело работать на морозе. Руки сильно болели, кожа на них потрескалась и покрылась цыпками, уголь и зола въелись намертво и ничем не отмывались. Тонкие «верхонки» мало помогали от холода, но в толстых рукавицах много не наработаешь.

Наверное, любой из ребятишек Прокопы лучше справился бы с ремонтом, с топкой печи, да и с чисткой снега. Их с детства привлекали к помощи по хозяйству в доме и на огороде, к рыбалке и охоте. Сашка тоже никогда от поручений не отлынивал, но родители, а когда не стало мамы, и бабушка и дедушкой часто старались его от тяжёлых и грязных работ освободить. И этим, как он уже понял, оказали ему медвежью услугу.

Ещё по пути сюда Младший начал собирать любые инструменты, которые удавалось найти, вплоть до шпателей. Закончив с тяжёлыми работами и наводя порядок, выкидывая крупный мусор, выметая сор метлой, пока в печи ровным пламенем горел уголь (у него получилось с ней подружиться, хоть и не с первого раза), Саша думал о будущем и строил планы.

Конечно, весной, с первой оттепелью, он уйдёт отсюда и направится дальше на запад. Надо искать большие поселения. Там будет какая-то миграция жителей, торговля, ремёсла. Значит, меньше страха перед чужаками. Он вычитал это в учебнике по истории и в исторических книжках. В большом населённом пункте укрыться можно. А в совсем маленьком никто ему не даст даже передышки. Надо попасть в Орловку. А уже оттуда следовать дальше.

Но пока он поживёт здесь, как дикарь. Робинзон… Или как его собственный дед во время пути от Новосибирска до Прокопы… которая тогда ещё называлась Прокопьевском.

Хотя деду тяжелее было, он и пятидесятиградусные морозы пережил. А может, и ниже, когда спиртовой уличный градусник достоверную температуру уже не показывал.

И темноту. Нет, лучше сказать: «Тьму».

Конечно, безлунными ночами, когда небо затянет, тьма и тут будет первобытная. Но всё-таки ядерной зимой было, конечно, тяжелее. Хотя сравнивать глупо. Мотивы их путешествия противоположные. Александр-старший шёл домой, а Младший, наоборот, уходил всё дальше от знакомых мест.

Даже с купленными у доктора продуктами еды оставалось немного, месяца на полтора при самой драконовской экономии, что означало жизнь впроголодь, но Саша решил, что в такой мороз лишний раз не будет выходить. Надо пересидеть. Он и так чуть не отморозил пальцы.

Всего через день после того, как Младший обустроился, сильно похолодало. Небо стало ясным, снег перестал падать, и ударили морозы до сорока пяти градусов.

Шкалы уличного градусника, который достался ему от прежних хозяев, пока хватало, но уже с трудом.

Когда печь нормально топилась, можно было отвлечься. Вытянувшись на скрипучей кровати, где лежал матрас, набитый свалявшимся в комки синтетическим пухом, а одеялом служил спальный мешок, Саша отдыхал и предавался воспоминаниям.

У деда на компьютере была игра, там по развалинам ходил чувак в бронированном самоходном костюме. Не та, где вид сверху, которая Сашке в семь лет казалась очень сложной, где он не понимал две трети шуток из диалогов. А такая же, только трёхмерная, более новая.

Только ни в той, ни в другой игрушке реализмом не пахло. Там всё, что находил герой в пустошах, годилось в пищу. Даже банки, которые целый век пролежали на жаре в пустыне. И все устройства в заброшенных городах работали как новые, хотя после Войны (там она тоже была) прошло лет на сто больше, чем в реальности.

Жаль, что в реальной жизни всё обстоит не так.

Консервированную еду не найти в мёртвых деревнях. Разве что в больших городах. Но какая это «еда»? Энтропии подвержено всё. От старых бич-пакетов, даже под завалами, осталась только труха. Банки давно вздулись и проржавели. Грызуны добрались до всего остального: крысы, мыши, полёвки и хомяки.

Они прогрызали даже толстую фольгу и пластмассу… будто умели читать и знали, что награда стоит усилий. Стеклянные банки роняли с полки, даже тяжёлые, и всё равно добирались до содержимого. Разве что металл некоторых банок им оказался не по зубам. Там, откуда люди ушли навсегда, у пищащей мелюзги были годы и десятки поколений на эту борьбу. И тонкие жестянки часто сдавались.

Крыс в Сибири было мало. Там, где климат теплее, их наверняка будет больше. Но Младший не боялся грызунов, даже больших.

Когда они жили в Прокопе, поисковики находили всякое. Обычно ценными находками хвастались, как рыбаки уловом. Но банки довоенных консервов таковыми не считались. Жрать такое решались или с большой голодухи, или на спор, если уж были совсем дурные. И для некоторых это плохо заканчивалось. В Прокопе такого не случалось. А вот в соседнем Новокузнецке, который официально городом не считался, но несколько «диких» семейств там жили до сих пор, случаи отравлений бывали.

Немногие продукты могли выдержать хранение сроком в полвека без специальных условий, то есть почти под открытым небом. В детстве Саша пробовал древний мёд, банку нашел кто-то из его друзей в подполе одного из домов в пригороде. Тот был тёмный, почти чёрный. Вкус он имел странный, но никто не умер. Хотя больше ложки никто есть не стал. Попадались и разноцветные карамельки. Но это мёд, сладости. Сахар – хороший консервант. А другие продукты, из белков и жиров, никто обычно не рисковал пробовать.

Найденные как-то раз шоколадки отдали свиньям. Хоть те и хранились герметично, всё равно были не просто покрыты налётом, а превратились в каменную гадость. Видимо, ненатуральные были. Хотя Пустырник возразил, что натуральные ещё раньше разложились бы на молекулы.

Возможно, питательная ценность в них оставалась. Но пробовать еду из городских подвалов – это даже не лотерея, а русская рулетка. А вот карамель, хоть и явно чудовищно изменилась, была съедобна – именно благодаря ей Младший знал вкус шоколада, кока-колы, ананаса, киви и многих других вещей. Хоть и говорили старшие, что это химический вкус, не настоящий.

Проблема была даже не в содержимом. Если оно было стерильно, то туда микробы попасть не могли и без воздуха не размножались. Проблема была в таре. Банки портились, металл ржавел. А если была царапина или вмятина – то ещё быстрее.

Причём говорили, что консервы, сделанные перед самой Войной, хранились не так долго, как произведённые в СССР. Вообще, судя по рассказам взрослых, которые сами родились много позже, СССР был чем-то вроде Эльдорадо. Про тогдашнее мороженое, например, легенды ходили.

Были ещё и специальные хранилища. Типа того же Ямантау. Стратегические резервы. Но их давно разграбили – причём не одиночки, а крупные постъядерные города, большие банды и протогосударства, типа той же Орды.

Да и Сибирская Держава, как говорят, в первые два десятилетия своего существования сильно поднялась за счёт того, что выгребла все эти хранилища на своей территории. Товарищ Богданов лично возглавлял такие экспедиции, и всё найденное объявлялось государственной собственностью. Это позволило, как говорил дед, не только сносно кормить население (даже скоту иногда доставались испорченные консервы), но и высвободить рабочие руки для промышленности и строительства. Сколько-то банок попало в Прокопу, всё-таки она форпостом была. Но к пятидесятым годам всё это давно было съедено или, если испортилось, – утилизировано.

Ещё дед говорил, что параноиков «выживальщиков», делающих запасы в подвалах, в России никогда не было столько, сколько в Америке. Очень редко попадались хорошие нычки в частных домах. Обычно только испортившиеся соленья и засахаренное варенье.

Вот поэтому Саша мог надеяться только на охоту, рыбалку и собирательство. Но зима – не самое подходящее время. Он, конечно, попытается ловить зайцев, ходить на речку. Но особо рассчитывать на это не стоит.

Дотянуть бы до весны, а там и до лета рукой подать. Летом будет проще.

В соседнем доме Саша нашёл столик. Когда-то на нём лежала газета, а может, целая стопка. Теперь их не осталось, но сохранился след от типографской краски на столе, будто оттиск. И можно было разобрать заголовки: «События в Сирии вызывают опасения международного сообщества», «Раскрыты подробности переворота в Иране», «Политический кризис на…».

Кто-то ведь читал это. Накануне Армагеддона. Столик парень забрал себе, хотя на растопку тот не пойдёт. Пригодится для журналов. Не зря ведь он так и называется «журнальным». Несколько журналов у Саши было. Почитает и сожжёт.

Жители покинули деревню в спешке. Ни костей, ни остатков одежды, обозначающих место гибели людей. Саша знал, что когда кончаются силы, еда и тепло, человек ложится и замерзает – хоть на улице в снегу, хоть в своей постели. Тихая и довольно лёгкая смерть.

Но отсюда люди ушли. Значит, силы ещё были и оставалась надежда. Может, на то, что в городе или в лагерях беженцев шансов побольше.

Тут он вспомнил картину, которую довелось увидеть в соседней деревне. От того зрелища ему долго было не по себе, хотя Саша думал, что его уже ничем не пронять.

Та деревня, к северу от Лозовой, тоже была покинута. Даже названия её он не узнал – ни одного придорожного указателя не сохранилось. Но там была церковь, кирпичная, крепкая. Купол ещё золотился. А может, это был обман зрения. Он в середине дня пришёл, когда ненадолго выглянуло солнце.

Вход в здание был заколочен крест-накрест. Как в том купе поезда, в котором он однажды ночевал во время своего длинного перехода, Саша не сразу понял этот знак и отодрал доски ломиком, думая разжиться свечами. Миновал коридорчик и отпрянул. В просторной комнате с высоким расписным потолком и зарешёченными окнами (попробуй, прогрей такую, да и не видать печи), лежали вповалку скелеты. Все одеты по-зимнему, в польтах и тулупах, замотаны в лохмотья, которые когда-то были шарфами и платками. На ногах – остатки обуви, в основном валенок и каких-то бот. И все без шапок.

Лежали они перед стеной из икон. Вроде бы она зовётся «иконостасом», хотя Саша слабо разбирался в вопросах религии. Почти все лики святых были смазанными, размытыми, но несколько (Саша не знал их имён) казались не тронутыми временем и непогодой. Они будто следили глазами и за паствой, и за тем, кто потревожил их покой. От этого зрелища даже ему захотелось перекреститься. На всякий случай.

Саша быстро ушёл оттуда, не стал даже свечки брать, хотя они в хозяйстве очень требовались. И дверь снова заколотил. Да ещё, непонятно к кому обращаясь, пробормотал: «Покойтесь».

Молодые, скорее всего, ушли в лагеря беженцев. А старые не бросили свои дома. И может, старики из Лозовой, где храма не было, ходили сюда, да в тот последний день, здесь и остались.

Сны были тягучими, странными, давящими, но никак не могли оформиться в явный кошмар. Однажды Сашка проснулся среди ночи. Вроде бы его разбудил какой-то непонятный звук. Вдруг накатил дикий страх. Сашу потряхивало. Сердце колотилось, как ненормальное. Несмотря на ударный труд пышущей жаром печки, куда он, не боясь угореть, подсыпал два ведра угля, ему стало холодно. Изнутри.

Что это было? С вечера парень на всякий случай заводил будильник (иначе он ведь теперь, после болезни, мог и полдня проспать), но до звонка было ещё далеко.

Долго лежал и прислушивался. Звук не повторялся.

Потом Саша поднялся и пошел на ощупь, ориентируясь по отсветам из поддувала, куда ссыпались красные угли.

Наткнуться на что-то ему не грозило. Мебели мало, и он знал комнату, как свои пять пальцев. Осторожно отодвинул засов и вышел в сени. Дверь за собой прикрыл, чтобы из жилой части избы не выходило тепло. Он хорошо утеплил её, прибив по периметру уплотнитель из чего-то типа войлока. Борьба за тепло напоминала ему экономию воздуха в потерпевшей аварию подводной лодке или космическом корабле.

В сенях стоял мороз почти как на улице. Тут было незаколоченное окно, маленькое, как бойница, с чудом сохранившимся стеклом.

И он увидел недалеко от дома огоньки. Цепочку огоньков. Будто кто-то подвесил гирлянду невысоко над покрытой снегом землёй.

Саша остолбенел, и какое-то время просто стоял. Огоньки, казалось, не двигались… Но нет – они приближались, медленно плыли, как блуждающие огни на болоте, как светлячки (если забыть, что на улице почти минус пятьдесят).

Дыхание спёрло так, что он даже не смог вскрикнуть – воздуха не хватило. Заскочил в комнату с такой скоростью, что не помнил, как там оказался. С бьющимся о рёбра сердцем закрылся на ржавый, но всё ещё крепкий засов. Для верности подпёр дверь комодом. Им управлял какой-то древний инстинкт, который почти не консультировался с его разумом. Всё решал сам.

Уже закрывшись на все запоры, даже не стараясь унять дрожь, Саша вспомнил, что вчера, когда таскал в дом уголь и дрова, видел на снегу нечто похожее на узоры, которые, как ему показалось, были начертаны ветром, – а на самом деле это могли быть наполовину засыпанные отпечатки лап.

В тот момент мозг не распознал их. Будто заблокировал важный сектор памяти. Или посчитал, что хищников здесь нет, и это просто заяц… Но это был не заяц.

Страшно. Хотя Александр понимал, что у волков (а кто это мог быть ещё?) нет рук, и они не смогут ни открыть дверь, ни выломать её.

И тут до него дошло, что все эти несколько месяцев они могли быть рядом. Но он не видел их и не думал о них. Никто не ломился в дом. Пока Саша был в сенях, ему почудилось негромкое рычание. Но теперь снова тихо, стены хорошо изолировали звук. Хотя в этом имелся и жирный минус. Эх, сейчас пригодилась бы пара маленьких окошек для наблюдения из жилой части дома.

Твари выжидали. Или ушли?..

Саше показалось, что он смог выдохнуть только минуты через две.

«Огоньки горят, но не на ёлке. Ты, дружок, не бойся, это волки», – вдруг сам собой сложился стишок в голове, и парень сдавленно засмеялся.

В самый раз для встречи 2070 года. Хотя, по его подсчётам, был уже конец января. Конечно, его дом – его крепость. Окна заколочены, а снаружи ещё и ставнями закрыты. Ни одно животное не пробьётся. Двери – две, обе прочные, с засовами.

Волки уйдут, оставят его в покое. А не уйдут… им же хуже. Он убьёт парочку и съест. Найдёт способ. Это ещё не худшее, что может быть. Тревожнее было бы увидеть следы людей. Или услышать звуки мотора, ружейный выстрел, голоса. Вот от этого не спасли бы ни двери, ни засовы, ни толстые стены.

Так Александр успокаивал себя. И хоть он слышал много охотничьих историй про коварство серых, в Прокопе они больших проблем не доставляли, поэтому Саша их недооценивал. Думал, что опасны они для тех, у кого есть скот или дети. Охотники, которые ходили далеко в тайгу, считали волков добычей или досадной помехой, а не угрозой. Но то опытные мужики, которые со своими ружьями были как одно целое.

Иногда маленький Сашка слышал другое. «Жрут всё, что на четырёх ногах, кроме столов и стульев. Но могут и то, что на двух. Умные, почти как люди. Хорошо, что у них лапки…» – вспомнил дедушкины слова.

Младший подумал, как ему везло во время пути. Сейчас он в более выгодной позиции. Но он плохо знает их повадки. Если убьёт одного, будет ли стая мстить до упора или, наоборот, сбежит? Только дьявол поймёт психологию умных зверей, у которых есть и инстинкты, и «коллективный разум».

Утром Саша со всеми предосторожностями вышел из дома. Сначала вглядывался в окошко в сенях, потом приоткрыл дверь и выставил шапку на палке, на случай если кто-то затаился в «мёртвой зоне» справа или слева. Долго прислушивался и только минут через пятнадцать позволил себе выйти в обнимку с ружьём. И обомлел.

Вся снежная поляна – бывший двор – была покрыта «лапками»: вверху четыре овальных пальца полукругом, внизу в основании – пятый в форме сердечка. Он насчитал четыре или пять двойных цепочек, которые шли вокруг дома по спирали, будто серые искали, нет ли способа попасть внутрь. Хотя он не следопыт, и их могло быть меньше… или больше… Перед дверью следы тоже имелись.

После этой ночи Саша стал ещё более осторожным. Работы, которые можно было делать под крышей, перенёс туда. Во дворе двигался перебежками. Если было пасмурно, выносил свою лампу-коптилку, вешал над дверью, зажигал самодельные факелы из тряпок, а иногда и небольшие костерки. Почему-то ему казалось, что открытый огонь напугает зверей. Может, из книжек про первобытных людей что-то засело в голове. А ночью… и вечером тоже… из дома носа не высовывал. Да не очень-то и хотелось.

Даже на минуту не расставался с ружьём, а ставни дома утыкал гвоздями остриями наружу. Может, против волков это было излишним, но он уже подумывал, что тут могут водиться и медведи.

Не поленился и отгородил небольшой участок, просто вогнав поглубже в снег металлические трубки, а на них натянул древнюю оцинкованную колючую проволоку в три ряда. Кое-где подпёр эту конструкцию досками, листами железа и прочим хламом. Получилась площадка пять на пять метров между домом и сараем. Вышло достаточно прочно, но после каждой сильной бури придётся поправлять, а после каждого хорошего снегопада – прочищать дорожки. Или просто приподнимать всю конструкцию выше. Если твари зацепятся шкурой за проволоку, это им не понравится, и они уйдут, решил он. У них же не только лапки, но и густая шуба.

Ещё придумал периодически мазать импровизированный забор и дверь химическими жидкостями с резкими запахами, которые нашёл на железнодорожной станции и соскрёб со дна ёмкостей.

Оставил себе проход через эти ограждения – «калитку» из решётки, привязав её верёвками к двум капитальным столбам, оставшимся от забора, которые были частью его «периметра». Инструментов у него теперь хватало – плоскогубцы, молоток, ручная пила, нож, выдерга и ещё много чего. Во время работы Саша натерпелся страху, при каждом шорохе скрываясь в доме. Зато Робинзоново логово получило защитный периметр.

Попробовал вешать на проволоку испытанные им в подъездах сигнальные банки. Предполагалось, что они будут громыхать, предупреждая о непрошеных гостях, едва те заденут забор. Но пока банки тряслись и громыхали только от ветра, так что пришлось их убрать. Для открытого места такое ноу-хау не годилось.

А ещё Младший понял, что надо искать капканы.

Стая не появлялась. И даже её следов он больше не находил.

Означало ли это, что волки признали в нём опасного противника, связываться с которым – риск? Ему эта версия льстила. А может, они были не настолько голодны. Похоже, люди им всё-таки знакомы, и что такое ружьё, они знают. Предпочли поискать более лёгкую добычу. До поры до времени.

Опять, как и в случае с убыром, тут была чужая земля, и ему были не рады. Но Сашка не собирался жить здесь до лета, хотел просто отлежаться, перезимовать, и никакие блохастые ему не помешают. Искать другое место? Не вариант. Там тоже могут быть и волки, и собаки, и люди… нормальные и нет, но всё равно опасные. Могут быть медведи… А такой удобный дом трудно найти. К тому же в него уже вложено много сил.

Может, в городе в многоэтажном доме и проще было бы от волков отбиваться. Но квартиру гораздо труднее утеплять и отапливать. Там его добил бы холод. Да и мало где в квартирах есть печи.

Дней через десять он осмелел настолько, что позволил себе вылазку в лес. Надо было набрать валежника. Пошёл на снегоступах и наткнулся на лыжню. Саша припустил, как ошпаренный, напугавшись не меньше, чем когда увидел светящиеся глаза за окном.

Нет, нельзя расслабляться! И огней лучше пока не зажигать. Совсем.

Днем позже, когда его занесло близко к шоссе, увидел, как по дороге с востока несётся… собачья упряжка из четырёх похожих на лаек (или волков?..) животных. Они тащили небольшие сани, в которых сидел человек, а за его спиной были сложены то ли тушки, то ли шкурки.

Почему-то Младший вспомнил рассказы Джека Лондона про Аляску. Но от этого «покорителя фронтира» Саша тоже предпочёл спрятаться. Больше он к шоссе не совался.

Робинзонада быстро ему надоела. Это было совсем не весело.

Хорошо, хоть болезнь отступила. Его уже не тошнило, а голова если и болела, то только от дыма, который печка щедро испускала, и не только в трубу, но и в дом.

Силы восстановились. Он понял, что лучевая болезнь посетила его в лёгкой форме. Иначе бы он уже был мёртв.

Бывали моменты, когда Сашка сильно уставал, и подумывал, не вернуться ли в Еловый Мост. Может, не убьют, а только допросят?

Но тут же ругал себя за слабость. Вернуться – верная гибель. Даже если доктор сдержит слово, его добрые соседи, которые детей больных привыкли на мороз выставлять, посадят странного чужака в подпол, а потом или зарежут, или ордынцам выдадут, когда те снова будут мимо проезжать.

Вернуться домой? Нет у него больше дома. Добраться отсюда в Заринск не проще, чем долететь до Луны. Хотя и то, что он уже совершил, – поступок экстраординарный. Прошёл пешком не меньше тысячи километров, зимой. Пусть и в период, когда не было ещё морозов. И не по лесу, а по бывшему шоссе.

Капканы Саша вскорости нашёл, причём разные – и на мелкую дичь, и на крупную, очистил от ржавчины и смазал. Но в них никто не попадался, и он не понимал, в чём дело. Хотя подозревал, что не знает каких-то тонкостей этой науки.

Подлёдная рыбалка тоже не задалась. Просидев часа два над прорубью и замёрзнув как цуцик, поймал две рыбёшки, по которым не ясно было, детёныши это или порода такая. Можно было бы добычу и отпустить, но он почистил рыбок и сварил – пригодились купленные у доктора картошка и морковка, и хорошо, что соль и перец у него ещё были. Так себе получилась уха, рыбы размером с ящерок, но он и такой был рад.

Рыба покрупнее на удочку не шла. Тоже, наверное, секреты есть какие-то. Александр понял, что не прокормится. Может, летом ещё был бы шанс, но не в такой сезон. Его навыков для этого мало.

Помыкавшись несколько дней, он понял – остатки собачатины закончатся раньше, чем морозы, и на ней одной он не продержится, даже с учётом горстки мелкой картошки, нескольких морковин и бульонных кубиков, найденных когда-то в купе поезда.

Надо добыть свежего мяса. Не получается с капканами – попробует делать ловушки. Патроны-то жалко тратить.

Смастерил одну. Вроде, похоже получилось. Может, если не хотят в железный капкан, то попадут в такой? Заденет лапой эту штуку страшный зверь с ушами, сработает вертушка, и взлетит заяц в петле. И будет болтаться беспомощный, пока не придёт охотник. Теперь надо найти заячью тропу в лиственном лесу (вроде когда-то слышал, что в сосняках и ельниках их меньше). Эх, и почему он раньше не задумывался, что беззаботная, сытая жизнь может закончиться в одну минуту… Саша нашёл что-то похожее на тропинку, увидел следы и даже шерстинки на снегу. Но ни одна ушастая тварь в его «зайцеловку» попадать не собиралась.

Впрочем, он уже был готов и пули не пожалеть, но никто ему не подвернулся за время прогулок по лескам (точнее, по опушкам). Только вороны, которых он пока есть не хотел, и мелкие птички, похожие на воробьёв. В них сложно было бы попасть, да и разнесёт пуля эту мелочь в клочки. Несмотря на морозы, каждый день ходил к проруби и сидел там с удочкой. Изловил ещё одного «рыбьего детёныша», которым не наелся бы даже кот. И больше – ничего, хотя пробовал рыбачить в разное время суток, делал наживку из собачьих жил и хрящей (червей у него, понятное дело, не было), готов был уже с бубном танцевать… Возможно, терпения не хватало. При любом дрожании лески вскидывал удочку, но дрожать могли, прежде всего, руки. Прорубь была у самого берега – когда хотел продолбить поближе к середине, чуть не провалился. Хоть ручей и неглубок, приятного в этом было бы мало. Постепенно выудить что-то отчаялся и удочку забросил.

В Прокопе иногда ловили рыбу плетёной ловушкой со смешным названием – мордушка. Это такая конструкция в виде цилиндра, вход у неё узкий, как воронка. Саша уже собирался попробовать её сплести и обдумывал, из чего бы это сделать. Нужна была или тонкая проволока, или лоза. Оба варианта были одинаково неосуществимы, но парень упрямо возвращался к этой затее, перебирая в памяти все доступные ему материалы. К счастью, во время очередного сталкерского обхода деревни он нашёл сразу две совершенно целые довоенные морды из синтетической сетки. Эти штуки Саша ставил в лунки, но ничего, кроме мусора, туда не заплывало. Только руки застудил в ледяной воде.

Однажды во время вылазки, уклонившись к востоку, Младший услышал вдали пение петуха, посмотрел карты, сверился с компасом, и понял, что его забросило… совсем близко к городу Сатке. Только не со стороны шоссе, а с севера, где раскинулся большой карьер.

Шальная мысль посетила Сашину голову. Он к тому времени уже чувствовал, как голод меняет его психику. Хотя немного продуктов ещё оставалось, но он сильно сократил рацион, экономя запасы. Он ещё поборолся, внушая себе, что скоро весна. Будут хоть какие-то корешки. А летом он если не охотой, то собирательством сможет… нет, не наедаться до отвала, но хотя бы не окочуриться с голоду.

Боролся дня три. Но надеждой сыт не будешь.

К чёрту! Раз люди там живут нехорошие, то сам бог велел…

Кстати, потеплело – градусник показал «всего» минус двадцать. Саша решил, что это хороший знак, и пошёл на дело. За окорочками.

«Окурочками». От слова «курица».

Подготовился основательно. Взял рюкзак для добычи, пистолет, нож, фонарик, бинокль, кусачки, даже лопату с короткой ручкой на случай, если придётся делать подкоп. Винтовку, поколебавшись недолго, оставил дома. Если понадобится спасаться бегством, она будет только мешать. Боевые действия он устраивать не собирался, а волки…он уже давно их не видел. Может, они тоже подались всей стаей куда-нибудь за лучшей жизнью.

Самое главное – продумал план действий. Было в нём несколько неясных моментов, но Саша решил, что сориентируется на месте.

Обогнул глубокий карьер по краю. Миновал многоэтажные дома. Перешёл по льду озеро, бормоча под нос то ли заклинания, то ли молитвы. Всё обошлось, лёд был крепкий.

Вышел к тому самому парку аттракционов, с кораблём и пушками. На островке сейчас явно никто не проживал (это он понял по нетронутому снегу и отсутствию огней). И отсюда легко добраться до нового поселения с той стороны, откуда его не ждут, с тыла. Младший расположился в красивом кирпичном здании, похожем то ли на замок, то ли на дворец. Саша не очень разбирался в архитектурных терминах.

Окна были с пластиковыми рамами и целыми стёклами.

Первым делом прошёлся по просторным комнатам, осмотрелся. Хотя печь здесь не топили много дней, а может, и недель, сравнительно недавно тут кто-то жил, и жил хорошо, с размахом. Об этом говорила не только уцелевшая обстановка, но и красивая отделка стен, ковры на полу, необъятная кровать с балдахином… Да что говорить – в одной из комнат он впервые увидел вживую рояль. Почему-то он сразу понял, что это не пианино. Внутри оказалась пыль и труха, а крышка заржавела. Звуки, которые путник извлёк из него, постучав по клавишам, неприятно резали даже его неискушённый слух.

Мебель, кстати, вся массивная, вычурная. На всякий случай пошарил по шкафам, не особо рассчитывая на успех. Съестного, конечно, не нашёл. И ничего полезного. Красивая посуда, необыкновенная одежда (только летняя), книги, статуэтки… Такое ощущение, что всё действительно нужное выгребли до него.

Сейчас не до этого, набивать рюкзак барахлом глупо, но потом, когда-нибудь, можно будет ещё наведаться сюда.

Александр бы и жить здесь остался (с его хибарой не сравнить!), но увидел несколько признаков того, что это место посещается. Прямо в коридоре, куда вёл парадный вход, в стену вошла настоящая арбалетная стрела. Сам разряженный самострел был закреплён под вешалкой для одежды напротив.

Ещё одна хитрая ловушка оказалась у второй двери, задней. На этот раз снаряжённая. На голову вошедшему должна была упасть тяжёлая гиря. А может, не должна – не факт, что это адское приспособление сработало бы как надо. Но кто-то не поленился его сделать.

Значит, задерживаться нельзя.

Но сейчас надо заняться тем, зачем он сюда пришёл. Он поднялся на самый верх, на чердак. Крышу здания украшали декоративные башенки, и он был в одной из них. В бинокль всё было видно, как на ладони. Сразу за протокой тянулся ряд домов, с виду довольно крепких, с целыми крышами и окнами. Обитаемых. Определился с «жертвой». Прямо напротив его наблюдательного пункта красовался за глухим забором ухоженный двухэтажный домина. Меньше этого, но тоже не мал. Что ж, похоже, тут живут зажиточные люди, такие легко переживут потерю одной-двух куриц.

Хозяйственные постройки стояли близко к забору. А Саше нужен был курятник.

Он точно знал по рассказам доктора, что в Сатке есть козы, коровы и свиньи. Сейчас все они в хлевах, никто их не гоняет на пастбище траву из-под снега доставать. Это же не северные олени. И стерегут их, как зеницу ока (ещё один не очень понятный древний фразеологизм… Дедушка, не тому ты учил своего любимого внука, не те книги давал ему читать. К чему теперь все эти знания? Филология, история… разве помогут они хоть раз поесть досыта? Лучше бы ты учил, как можно одиночке выжить в лютый холод в этом враждебном мире).

Да, крупный (и не очень) скот – большая редкость и ценность.

И да, убить козу или корову, дающую молоко, или свинью, дающую сало, было бы безумием. Причём безумием невыполнимым. С ним скотина не пойдёт, забить и разделать на месте никто, конечно, ему не даст. Шумно, опасно… гораздо проще утащить курицу, свернув ей шею. Те, у кого их десяток, не пропадут без парочки.

Честно постучать и попросить продать? Не вариант. За последние патроны, ружьё или золото? Золото у него заберут просто так, хоть оно и не очень ценно. Ружьё и патроны отнимут в первую очередь. А там уже – или убьют, или просто изобьют и со смехом прогонят.

Нет, к этим людям нельзя выходить открыто. Мало они его гоняли, что ли? Так пусть теперь погоняют за дело, а не просто так.

Как узнать, который из этих сараев – курятник, и есть ли там куры? Нужна разведка. Просто перейти или даже переползти протоку? Нет, слишком он будет выделяться на снегу. Нужна маскировка. И тут Саша вспомнил, что в комнате с большим овальным столом (столовая?) в пузатом шкафу («буфет» – подсказала память) он видел белые скатерти. Да, ещё есть в этом мире люди, которые едят в столовой, с красивой посуды, за столом, покрытом белой скатертью… Даже в Заринске это было редкостью, а в Прокопе – тем более.

Хотя где они теперь, эти люди? Почему здесь никого нет? Ему-то это только на руку, но всё же? Вдруг молнией мелькнула догадка – «Манькина Лагуна»! Семён Максимыч! Хозяин Сатки, сгинувший в Орде!!! А сынкам его, наверное, здесь жить не захотелось, а может, не могут поделить наследство. Или сами ушли куда-то промышлять. Зато понятно теперь, почему тут не разграблено всё. Местные знают и боятся. А с чужими разговор короткий.

Саша взял скатерть и вышел к протоке. Положил скатерть на снег, отошёл и придирчиво осмотрел свою «маскировку». Да, белое на белом – идеально! Он накрылся скатертью и пополз, на всякий случай – не очень быстро. Иногда осторожно выглядывал из-под своего укрытия, чтобы не сбиться с намеченной траектории. И вот Саша уже около забора, вроде добрался без происшествий. Из низенького сарайчика доносились звуки, которые ни с чем нельзя перепутать. Противное «ко-ко-ко». Похвалив себя за сообразительность, Данилов тем же макаром вернулся на остров. Сильно промёрз, но был горд собой.

Дождался темноты. Какое-то время окна в выбранном доме светились. Но вот вроде все угомонились. Саша выждал ещё немного и решил – пора. Ещё одним хорошим знаком для него было то, что пошёл снег. Он падал крупными хлопьями, и видимость сразу резко сократилась. Теперь, даже если хозяева и выглянут в окно, то увидят только снежную завесу. А главное – снег скроет его следы.

«Да ты везунчик, парень», – думал Саша, на ощупь пробираясь вдоль деревянного забора. Довольно высокого, но были места, куда можно поставить ногу. Главное, чтоб и с той стороны они нашлись.

Колючая проволока была натянута поверху, но Младший уже наловчился её резать. Две минуты, и он перемахнул на ту сторону. Затаился, прислушался… Вроде, собаки здесь он не видел и не слышал, но мало ли… Вдруг её только на ночь выпускают? Но нет, тихо.

И вот он увидел будку совсем рядом. Остолбенел, но тут же понял – пуста. И обрывок цепи в снегу. То ли сорвалась псина недавно, то ли волки утащили.

Так, отлично! Теперь – пробраться в курятник. Парень с детства почему-то не любил кур, а петухов боялся. У них петух был очень боевой, клевакий, и маленький Саша, когда его посылали собрать яйца, всегда брал с собой длинную палку – отбиваться от петуха. Вот и сейчас он представил, что петух сразу кинется на него, как динозавр, Саша забьёт его ногами в честном бою и заколет тремя ударами ножа, а ближайшим курицам, бросившимся врассыпную с кудахтаньем, перережет шеи, кривясь и от брызг липкой горячей крови, и от отвращения. К себе.

Ничего этого не было. Всё случилось настолько просто, что, уже перейдя по льду и оказавшись на острове, Саша думал – в чём подвох? Где погоня с собаками, крики, выстрелы, цветистые ругательства? Почему его руки не пахнут кровью, а сам он не облеплен перьями и не испачкан жидкими куриными фекалиями?

Дверь в курятник оказалась закрыта на засов. Не понадобился его «набор юного взломщика». Саша зашёл и в слабом свете фонарика рассмотрел сидящих на жёрдочках кур. Они не стали хлопать крыльями и кричать. Парень взял ближайшую в руки и, преодолевая рвотные позывы, свернул ей шею. Сунул в рюкзак. Потянулся за второй, за третьей… Это прошло уже проще. Вдруг зашевелился и начал издавать какие-то непонятные звуки петух. Пришлось свернуть шею и ему… Итого – четыре тушки. Достаточно, надо же и хозяевам что-то оставить. С тяжёлым рюкзаком, набитым куриными трупиками, Саша снова полез через забор. Такой вот Дед Мороз наоборот.

Вскоре он был на берегу и смело ступил на лёд.

На островке оказался очень быстро, там отдышался и убедился, что преследования нет. Он немного сбился в темноте и в снегу, поэтому вышел правее того места, где был днём.

Возле выбросившегося на сушу парусника возвышалась какая-то конструкция, днём он видел её, но не подошёл. Кажется, это называется «карусель»? Нет – небольшое колесо обозрения, в нижней кабинке которого что-то белело. Посветив фонариком, Саша рассмотрел запертый там скелет. Посветив по очереди в остальные кабинки, он увидел такое, что ему снова пришлось бороться с подступающей рвотой – почти в каждой находился труп, в той или иной стадии разложения. Сейчас эти страдальцы, конечно, были замёрзшие, но весной, а тем более летом… не хотел бы он оказаться тут летом… Так вот какие аттракционы у них тут! Может, это была мера наказания?.. Но, сдаётся, знак адресован непрошеным гостям. Их в Сатке не жаловали. Если бы Саша заметил это предупреждение сразу, то боялся бы сильнее. Нет, он и так знал, что обворовывает не безобидных селян, а любителей грабить и мародёрствовать… даже если тут не все такие. Но такой кары для себя не хотел.

Ясно, что и ловушки были не для красоты. А вокруг могли быть и другие. Хотя бы те же капканы.

Надо смотреть в оба.

Он пошёл дальше, петляя, чтобы путать следы, на случай погони, хотя снег ещё валил. Только вернувшись домой, Младший окончательно поверил, что его не поймали, не убили, он не провалился под лёд и его не загрызли волки… Да его даже петух не клюнул. Пронесло… Хотя штаны всё-таки оказались порваны – видимо, зацепился, перелезая через забор.

А ведь он дошёл до ручки. Промелькнула мысль: если бы попалась кошка – украл бы и её для рагу? Наверное, нет. Хотя знал, что по вкусу они не хуже курицы. Но кошек Саша воспринимал как домашних любимцев, которые даже ближе людям, чем собаки. Ведь собаки бывают и дикие, грязные и опасные, на них можно охотиться… А вот кошек диких в Сибири не водится, не считая рысей – но те далеко в лесу, да и не спутать их с домашней муркой. В общем, у него сложился стереотип, что котиков есть нельзя. Не зря же на них раньше чуть ли не молились, со времён Древнего Египта и до времен Фейсбука. Сейчас, после Войны, к ним стали относиться куда спокойнее. И даже кое-где допускалось, что можно их на сковороду или в кастрюлю, коли есть нечего, ну, или за плохое поведение. А шкурку – на шапку… Правда, в цивилизованных местах типа Заринска или Прокопы кошатину открыто не употребляли.

Но усатых-полосатых ему не попалось.

Ощипал тушки, выпотрошил, чувствуя себя кровавым убийцей. Что было бы, столкнись он с хозяевами? Он ещё днём подсчитал, что в доме человек пять живут, не меньше, не считая детей.

Это было безумием. Но опять ему повезло.

«Я сражаюсь за правое дело, – попытался Саша успокоить себя. – К тому же эти люди желали мне зла. И вредили многим».

Старый Краснов, который вырос в Коммуне, коллективном поселении, любил повторять, что любая собственность – это кража. Всё должно быть общим. Ему в ответ шутили: мол, и жёны тоже? На это он всегда отвечал, что женщина, как и собака, и лошадь – не собственность, а товарищ.

Жители той коммуны из Челябинской области переселились в Сибирскую Державу, и, хотя их было около тысячи человек, они за два прошедших поколения растворились среди местных, поселившись в трёх больших сёлах, а кто-то и в столице. Хорошими работниками оказались, не лодырями, не пьяницами.

Но сам коммунальный образ жизни постепенно утрачивался. Сразу после Войны все сибиряки жили примерно одинаково – общинами. Иначе той Зимой было не выжить. Но уже к моменту рождения Саши появилось небольшое расслоение, разница в достатке, хоть и не в разы. Ведь кто-то – более способный и работящий, объяснял себе Младший, а кто-то любит спать и песни горланить. Поэтому всё честно. Настоящих паразитов и бездельников у них не водилось. Но прежние законы, которые ещё товарищ Демьянов, создавший их маленькую страну, установил – о запрете на торговлю и долевом распределении по едокам и всеобщей трудовой повинности – постепенно канули в Лету, потому что, как многим казалось, создавались только для Зимы и первых тяжёлых лет. Сейчас было сложно, но уже не так.

Жёсткие запреты незаметно отменили. И в столице, и в отдалённых деревнях вроде Прокопы. Младший не знал, почему именно, но наверно, взрослым виднее. Может, хозяйства были автономные и работ, требующих действовать совместно, оказалось мало. Попробуй, заставь людей постоянно думать о соседе, а не о своей семье.

Нет, был определённый «фонд», из которого помогли бы тому, кто попал в беду в неурожайный год. Чтоб с голоду не умер. А многое из того, чем удобно пользоваться совместно, оставалось общим. Хотя это иногда приводило к конфликтам – например, кто-то наглел и забирал себе слишком много «общего». Но в целом и пастбищ, и покосов, и ручьёв, и лесов было в пересчёте на душу населения столько, что объявлять их «своими» смысла не имело. Отец говорил Сашке, что частным может быть только то, что создано или облагорожено силами конкретной семьи.

Дети старого Краснова выросли не такими, как он. Видимо, папины проповеди их с самого детства оттолкнули. Вместо этого они стали теми, кого он брезгливо называл «кулаки». Чужого не брали, не обманывали, слово данное держали. Но за своё держались цепко, как пауки. Даром ничего ни для кого не делали, разве что для близких родичей, и просто так никому ничего не давали. А то, что отпустили в долг, – будь любезен вернуть в срок. Хоть и без процента. До такого не доходило.

Изредка нанимали и одного-двух работников из соседей, платили им честно долей урожая, но и требовали впахивать не меньше, чем впахивают сами. Многие ворчали, но нечего им было предъявить. Когда надо было что-то делать совместно для деревни – являлись без промедления. Но белыми воронами они всё равно были.

И их сыновья, внуки коммунара, стали такими же.

А внучка Кира – наоборот, в пику умершему отцу, да и братьям, следовала идеям дедушки Вячеслава Вячеславовича. Так через поколение передалась вера в светлое будущее. И вот как мир ей отплатил.

«Всё-таки сыновья и внуки Красновы были правы, – думал раньше Саша. – Самому чужое брать нельзя и других обижать без вины тоже, это табу. Но от добрых людей нужна добрая винтовка, чтобы держались со своей добротой на расстоянии. А от зверей – колючая проволока».

Но сейчас он сам оказался в положении того, от которого отгородились ружьями, заборами и злыми собаками. А в светлой утопии его бы приютили и накормили. Правда, идиллию такую он видел только в книжках и уже слабо верил, что из живых людей можно что-то похожее слепить, даже за тысячу лет. В реальной жизни лучше, чем к нему отнёсся вначале доктор, к чужакам и не относились. Разве что в Державе путников не грабили. Но и тот в итоге его предал, да и за лечение пришлось платить патронами.

Короче, попал, как кур в ощип (он маленьким думал, что пишется слитно: «курвощип», и так называют бабника, который женщин щиплет). И поэтому докатился до кражи.

А может, обнаружив пропажу, подумают на лису?.. Чёрта с два. Он оставил столько человеческих следов, что всё яснее ясного. Тогда на убыра? Да, размечтался… Где ты видел убыра, орудующего кусачками? Но его не найдут, можно было и не путать следы. В такой-то снегопад… Все работы по разделке кур Сашка проводил в сарае, постарался, чтобы ни капли крови не попало на снег снаружи. Он догадывался, что это может привлечь псовых.

В итоге получилось килограммов семь курятины, которые помогут неплохо продержаться лишний месяц.

В подполе устроил ледник, чтобы хранить добычу. Затащил туда металлический ящик, а внутрь – лед, наколотый на реке.

Все отходы сначала собирался закопать подальше, но потом понял, что кое-что можно использовать для приманки.

Он, кстати, нашёл ещё несколько капканов, более крупных, чем те, которые пытался ставить на зайцев. Пару раз сам чуть руку не потерял, когда ковырялся со старыми пружинами. Ржавчину счистил до блеска. Долго провозился, но все его капканы теперь были заряжены и привязаны проволокой к металлическим кольям, крепко вбитым глубоко в землю или в стволы деревьев и присыпаны хвоей и снегом. Больше он в Сатку не пойдёт. Ну их, этих живодёров. Наверняка, теперь они будут более бдительными. Про вора уже явно знает весь городок. Быть забитым дубинками или запоротым кнутом за кражу курицы – позорный финал пути мстителя. А ещё хуже было бы прокатиться на их колесе обозрения. Но как быть, когда курятина закончится? Уж не навестить ли Еловый Мост? Понятно, не дом доктора, хоть тот и сукин сын. Выберет жилище побогаче. Такой вот он Робин Гуд.

Жалкий, злобный и голодный Горлум. Если уж быть честным.

Нет. Воровать – низость. Даже у скверных людей, которые сами не прочь поразбойничать. Пусть недавний случай будет исключением. Он же умирал от истощения… Надо искать другие пути.

Отходы и потроха вскоре позволили ему добыть более крупную дичь.

В тот день, расчищая снег во дворе, Саша услышал вдалеке длинный тоскливый вой. Забыв обо всём, он схватил винтовку, топор и мешок, нацепил снегоступы и побежал туда, откуда доносился звук, на другой конец деревни. Там у него стояло два капкана. Он бежал, и сердце снова сильно колотилось, но на этот раз не от страха, а от предвкушения удачи. Когда Саша заряжал капканы, он и не рассчитывал, что туда попадётся волк. Он уже давно не видел даже их следов. Думал, может хоть лиса или куница позарятся на куриные останки. А тут – целый волк! Парень не знал, сколько в нём будет весу, но уж, наверное, не меньше, чем в крупной собаке. Саша не притормозил, даже когда вспомнил, что зимой волки вроде бы поодиночке не ходят. Он чувствовал кураж, его бы сейчас даже стая не испугала. Заскочит в ближайший двор и подстрелит каждого, кто не успеет убежать.

Но волк был один. Может, изгой? Такой же бродяга, как Саша? К тому времени, как парень добежал до места, вой прекратился. Отощавший волчишка обессилено лежал на снегу рядом с металлическим столбиком, к которому когда-то была приделана калитка. Он был очень молод. Или просто болен? Шерсть тусклая, кое-где с проплешинами. Будто самого зверя кто-то кусал за бочок…

Лапа его была намертво зажата железными зубцами. Он явно пытался глодать капкан – вся морда в крови.

Почуяв охотника, зверь вскочил и с силой рванулся. Саше даже показалось, что он сейчас вырвет столбик, к которому привязан капкан, Волк затравленно следил за приближающимся человеком… При свете дня глаза его были не такими страшными, как той ночью. Но смотреть в них было всё равно дискомфортно.

Когда Саша подошёл поближе, волк бросился на него так, что чуть не вырвал лапу из сустава, и защёлкал зубами, плюясь кровавыми брызгами в полуметре от своего мучителя. Он рычал с такой ненавистью, будто понимал, кто поставил это погубившее его приспособление. На секунду Саше показалось, что вот сейчас лапа останется в капкане, а тварь вцепится ему в горло.

Он понял, как люди обделываются со страха. С ним такого не случилось, но пустой живот больно свело судорогой. Может, у всех животных так природой задумано? Чтобы проще было бежать?

– А ты молодец, зверь, – подрагивающим голосом произнёс Саша, поднимая винтовку. – Так и надо встречать свой конец.

Он застрелил волка с безопасного расстояния, со второго выстрела. Беспомощного, но не сдавшегося. Ещё и топором пришлось добивать, потому что тело хищника дёргалось.

Как и в случае с курами, осталось неприятное ощущение. А ведь когда стрелял в «сахалинцев», этого не было.

С разделкой туши пришлось повозиться, всё-таки опыта маловато, но результатом парень был доволен. Требуху снова оставил для приманок.

В этот вечер он наелся мяса вдоволь. Волчатина оказалась жёсткой, но оголодавший Саша стал совсем непривередливым. Он объелся так, что ему стало плохо. Потом отлёживался.

Следующий волк, который попался через три недели, когда холода стали ещё более жуткими и нос мгновенно замерзал, стоило высунуться за дверь, – оказался к утру, к приходу охотника, загрызен и съеден своими же товарищами. От него мало что осталось. Но даже эти остатки Саша не погнушался собрать в мешок из плотного целлофана. В сарае теперь была настоящая скотобойня. Но каждый раз он прибирался очень тщательно. А во дворе и вовсе была идеальная чистота.

Теперь у Саши был приличный по его меркам запас пищи. И он поверил, что доживёт до весны. Правда, питаясь одним мясом, можно заработать какую-нибудь болезнь вроде цинги. Хорошо, что купил у доктора витамины. Хотя всё равно противно без овощей. Даже жаркое и шашлык надоедают.

* * *

Больше таких ярких событий в его зимнем сидении не случилось. Потянулись похожие один на другой скучные дни. И Саша этому был рад.

Морозы держались с небольшими перерывами до середины марта, будто компенсируя нерусскую теплынь первой половины зимы.

К тому времени он съел уже всё, что у него было, и снова затягивал пояс.

Но только когда неделю простояла температура около нуля и снег начал таять, Младший понял – можно уходить.

Вскоре он простился с временным жилищем, к которому уже привык. Дай бог, чтобы в его жизни ещё попались уютные места. И чтобы не пришлось скучать по этой избушке на курьих ножках.

Бог? Как-то незаметно Саша стал мысленно обращаться к высшим силам. Всё чаще. Но это его не удивило. При такой жизни в этом лучшем из миров… к кому ещё обращаться за помощью человеку, которого все пытаются убить и который идёт один, чтобы бороться с силой, что в тысячи раз больше его собственной?..

Так или иначе, ему удалось дожить до весны. Солнце ещё грело вполсилы и снега вокруг хватало, но в воздухе чувствовалось… обновление.

В начале пути, когда становилось совсем туго, Саша, сжимая винтовку, словно клятву или мантру повторял что-то вроде: «Я найду Уполномоченного. И он пожалеет, что не сдох от самой мучительной хвори. Найду деда и сестру, если они живы. Если они мертвы, тоже найду. Хотя бы узнаю, где их кости зарыты. А враги… насколько каждый из них виноват – пусть бог судит. А я устрою встречу. Делай, что должен… и будь, что будет. И только смерть – конец боли. Аминь».

Сейчас уже обходился без этого. Поход мстителя стал рутиной выживания.

Скоро придётся выживать среди людей. Он вступал в обитаемые края. Населённые земли требовали вдвое, втрое больше бдительности.

Доктор не соврал. Западнее Пояса, вдоль шоссе, поселения стали попадаться чаще. Встречались и одиночные лачуги за пределами деревень, где кто-то жил. Или палатки. Иногда они стояли рядом, образуя целые лагеря, хоть и временные. Наверное, там жили какие-нибудь охотники или лесорубы. Или старатели… как иногда называли сталкеров. Некоторые бревенчатые лачуги-времянки, стоящие у дороги, были явно пустые. Видимо, тут можно бы страннику и остановиться переночевать. Он разглядывал пару таких мест в бинокль, но не подошёл, не захотел рисковать.

Видел путников. От нескольких, в камуфляже, укрылся, а одиночку в куртке с капюшоном приветствовал, помахав рукой. Тот в ответ кивнул. Так и разминулись на шоссе, каждый пошёл в свою сторону.

Видел огни деревень в отдалении от большой дороги. Видел костры. Те, кто их разжёг, маскировались, но не слишком.

Люди тут есть. Не такой уж он мёртвый, этот Урал. Раз проехал мини-обоз из двух саней. Парень залёг на опушке, пока лошади взбивали ещё крепкий снег копытами. Первой скользила на полозьях огромная повозка, за ней другая, поменьше. Сани были искусно сделаны из дерева. Вроде бы такие назывались «дровни» или «розвальни».

Саша тут – чужак, а все чужаки автоматически вызывают подозрения. Особенно если землями правит Орда. Хотя это как раз было совсем не очевидно. Ни одного их патруля он пока не увидел. Даже таблички ничего не значили, раз их ставили сами жители, все, кому не лень. И ему ли не знать, что власть может смениться быстро. Если верить доктору, эта земля была ничейной. Он вспомнил брошенный пост в Ишиме… Но это не делало его путь менее опасным.

Причём мирные жители не так безобидны, как казалось. От бандитов и людоедов ничего хорошего и не ждёшь. А те, кто живут на земле, у кого есть хозяйство и дети, те за своё готовы придушить ничуть не менее, чем одиночки-бродяги. А может, даже больше. Потому что разбойник-скиталец может убежать, а домохозяину некуда податься. Семью надо кормить и защищать, как защищает потомство волчья стая.

А его самого, рассуждал парень, можно бояться уже за дело. Он вор, мятежник и душегуб, а не просто терпила и тряпка.

От этой мысли стало как-то даже теплее на душе. Может, надоело быть жертвой.

Шёл он теперь налегке, без санок. Рюкзака для оставшегося имущества вполне хватило. Скоро будет такая слякоть, что никакие санки не проедут.

* * *

Была середина апреля, когда он подошёл к Орловке.

Последние дни стояла тёплая погода. Иногда становилось даже жарко после переходов, парень расстёгивал куртку, но шапку не снимал. Не хватало ещё простудиться.

В общем, зиму, которая ещё держалась, когда Саша покидал «укрытие Робинзона», сменила весна, когда он добрался до промежуточной цели похода. Каждый день парень наблюдал, как весна вступает в свои права.

Он пропустил момент, когда лёд на реках треснул. Но когда ему встретилась какая-то безымянная речка (на привале, сверившись с атласом, решил, что это может быть Юрюзань, совсем как городок, оставшийся позади), Саша увидел, что ледоход прошёл, и только отдельные льдины оставались в заводях у берегов. Ручьи бежали вовсю, снег лежал только в лесах и рощицах, на обнажившейся земле сквозь старую пожухлую поросль пробивались зелёные травинки. Пахло весной, хотя цветов пока не попадалось. Да и не до цветочков ему было. Можно было бы попробовать выкопать какие-нибудь корешки, но он засомневался, что найдёт съедобные и не отравится.

И вот показались в отдалении светящиеся в серых сумерках огоньки окон. Их было ещё больше, чем в Еловом Мосту. Над крышами курились дымки. От шоссе к селу спускалась накатанная дорога. Её развезло, конечно, но слякоти тут было поменьше, чем обычно на грунтовках, очевидно, жители следили за ней, может, вовремя счищали снег или чем-то посыпали. Младший думал, что во время распутицы не будет никакого транспорта, кроме ног. По таким дорогам разве что вездеходы и трактора пройдут…

Ан нет. Он уже видел: обычные телеги с крепкими лошадками и широкими резиновыми колёсами ещё как ездили. Так же уверенно, как недавно – сани. Иногда, правда, застревали, их выталкивали с матерками и ехали дальше.

Это и была деревня Орловка. Аккуратно подкрашенный знак, без следов ржавчины, установлен очень ровно на железном столбике. Надписи про защиту Ордой поблизости не наблюдалось. Из этого можно сделать несколько выводов. Поселение достаточно большое и не боится нападения. А ещё торгует и поддерживает отношения с соседями. Поэтому и не стесняется указывать направление к себе. Младший решил не прятаться.

«Орловка – 2 км».

Снизу к знаку была прикручена табличка поменьше:

«Тут ярмарка. Ждём по воскресеньям. Но торгуем всегда».

Вот оно как… Такого он точно ещё не встречал.

Орловка находилась к югу от города Усть-Катав, где когда-то стоял трамвайный завод. Мёртвые трамваи его производства Младший видел и в Прокопе.

Глава 4

Фронтир

Перейдя по мосту небыструю реку Катав, Саша увидел ещё больше признаков цивилизации.

Дорога была освобождена от машин и мусора, а подъезды к мосту расчищены от остатков снега. Само это сооружение из железобетона выглядело довольно крепким для своего возраста.

Вокруг тянулись поросшие лесом пологие холмы. Хотя была и пара обрывистых склонов, с которых упадёшь – не соберёшь костей.

Шоссе уходило дальше на запад, а на юг сворачивала хорошо накатанная колея. Впереди виднелась большая заправка, несколько человек на телегах остановились там, чтобы напоить лошадей. Значит, на заправке есть то ли колодец, то ли ручная колонка. Можно будет и самому попить, и фляжку наполнить. Уже давно Саше приходилось топить снег (которым жажду утолить трудно), или кипятить речную воду, чтобы напиться, а тут – нормальная вода!

Вскоре телеги свернули на юг. Догонять их Саша, конечно, не стал. Наоборот, решил выждать. Ошибиться и сбиться тут уже невозможно. У дороги, рядом с подножьем ближайшего холма, виднелся ещё один указатель, из тех, которые называют «биллборд». И тоже со словом «ОРЛОВКА».

Как всегда, он долго изучал поселение в бинокль. Благо, точек для обзора хватало. Несколько улиц было с брошенными домами, но в основном жильё в деревне использовалось. Саша увидел красивую деревянную церковь, ухоженную и явно действующую. Колокольного звона не слышно, но почему-то сразу представилось, как звонят к заутрене… или когда там положено?

Пастораль. Прикинул, что домов с дымящимися трубами сотни две-три. Значит, людей может быть и пятьсот, и тысяча. Да это мегаполис просто по нынешним временам! И, похоже, живут тут неплохо – и лошади у них, и порядок вон какой поддерживают… А то, что у людей есть время, желание и возможность облагораживать местность, о многом говорит.

Полюбовался справными подворьями за крепкими заборами, большими огородами с теплицами из какого-то толстого полупрозрачного материала (полукарбоната?) и длинными пухлыми грядками, ещё чёрными и пустыми, но уже явно обихоженными и готовыми вскоре принять в себя семена. На дальнем от него краю увидел кирпичное строение, похожее на водонапорную башню. Вдалеке, в поле, слабо поблёскивало что-то длинное, металлическое. Трудно было разобрать из-за деревьев, что это – машина? Нет, покрупнее машины. Неужели трактор? Нет, гораздо больше. Но это он потом рассмотрит, если время будет.

Данилов решил, что не пойдёт к шурину доктора, хотя его приметный дом сразу опознал. Родственник Андреича тоже врач, и на его жилище тоже имелась табличка с красным крестом.

Сашка переночевал в фургоне грузовичка с выцветшей надписью «Мороженое „Пингвин“», дождался, когда часы на руке показали девять утра, и пошёл на ярмарку, которая находилась в здании, похожем на самолётный ангар, у самого края деревни.

Не таясь, открыто зашёл в поселение… и никто не обратил на него внимания – не больше, чем на других, прибывших сюда пешком или на повозках. Это было приятно. Он уже привык, что на любого чужака глазели. Но тут чужие не редкость.

В ангаре было холодно, крыша защищала только от осадков, большие окна давали достаточно света. Может, летом столы выносили наружу и торговали под открытым небом.

Позже он узнал, что ему повезло – пришёл сюда как раз в воскресенье, хотя и не сверялся с календарём (календарик на 2069 год был напечатан в Заринске, и Саша прятал его за подкладку куртки). Именно по воскресеньям торжище работало на полную катушку – приезжали покупатели и торговцы из соседних сёл, и через прилавки с раннего утра до позднего вечера проходило несколько сотен человек. В будние дни тут обычно сидели две-три бабки, на случай, если кого-то принесёт нелёгкая. Торговали семечками, табаком-самосадом, можно было купить и самогон. Но настоящей торговли не было. Если кому-то из своих приспичит – тот домой к торговцу зайдёт. А чужаков не ждали, хотя и не гнали.

Зато сегодня люди шли хоть и не потоком, но широким ручейком. Младший уже отвык от такого количества народа. Приезжали с разных сторон, оставляя телеги под навесом. Приходили и пешие. Многие выглядели примерно как он, в таком же камуфляжно-фуфаечном наряде. Одеты были, в основном, ещё по-зимнему, не доверяли оттепели, разве что валенки сменили на сапоги или боты. Почти все покупатели – мордатые бородатые мужики. Зато среди торговцев больше женщин – видимо, занятие это считалось «бабским».

Прежде чем оставить свой Робинзонов удел, Саша устроил банный день и постирал всю одежду. Но за последующие недели снова зарос грязью, хотя и умывался, и обрывком полотенца смоченным обтирался, а иногда ему даже удавалось простирнуть бельё.

Камуфляж его, когда-то новёхонький, за время странствий сильно полинял и пообтрепался. В общем, Саша сейчас мало походил на молодого крестьянина из зажиточной семьи, приехавшего на ярмарку. И на него всё же изредка искоса поглядывали. Хотя вопросов никто не задавал. Никто не удивлялся появлению ещё одного путника в грязной поношенной одежде с полупустым рюкзаком. Это тут не было редкостью.

И его винтовка не вызывала вопросов. Похоже, без оружия за пределами населённых пунктов редко ходили. Да и здесь за несколько минут он насчитал штук пять ружей, а в домах явно было ещё больше. Такой вот «Дикий Запад». Но никакой ауры насилия и угрозы он не почувствовал. Всё выглядело мирно и буднично.

Даже в воскресенье базар был невелик по меркам того же Заринска, где главный рынок, находящийся на стадионе, раз в десять больше. А тут – если быть честным, одно название. Но это была первая ярмарка, которую Саша встретил во внешнем мире.

Тут продавали всё, что можно найти в мёртвых городах, что вырастало на полях и огородах или добывалось в лесах, и наконец – то немногое, что новые люди могли изготовить своими руками… обычно из довоенных вещей. На одном столе лежали достаточно сложные приборы типа радиометров, очень потрёпанные респираторы, и тут же рядом – лошадиная сбруя, кузнечный инвентарь, амулеты от порчи и сглаза. Ещё – бурое и серое мыло, похоже, сваренное из самых простых ингредиентов. Пахло оно противно.

Его интересовали продукты. Здесь многое можно было приобрести, только плати. Саша купил каравай ржаного хлеба у высоченного мужика с дублёным красным лицом и окладистой бородой. И сухарей купил. Торговля была чистым бартером, а ему предложить, кроме инструментов и крепежа, было нечего. В любом случае, он хотел разгрузить рюкзак.

Сашин сломанный счётчик и одну оставшуюся дыхательную маску хлебопёк не взял. «Разменной монетой» служили ещё, как оказалось, соль, спички и горючее, но этого у парня было мало. Патроны он тоже не готов был отдавать. Купец выбрал гвоздодёр (у Саши на родине это называлось выдерга) и пассатижи (или плоскогубцы?) с удобными ручками. Золотые монеты вызвали только хмыканье.

Вдруг от соседнего прилавка Данилова окликнула толстая женщина лет пятидесяти (а может, и тридцати – кто их нынче разберёт?), замотанная в пуховую шаль, только глаза хитрые и нос пуговкой видно). Перед ней были разложены скобяные товары – замки, дверные петли, шпингалеты – много всякого нужного в любом хозяйстве железа. Всё блестит, ни пятнышка ржавчины. Тётка сказала, что если Сашка привезёт из соседнего города металлический лом, хоть цветной, хоть чёрный, килограммов сто, она даст ему ведро картошки. Даже неискушённый Саша понял, что такой курс – грабительский. И на чём он потащит этот металлолом – на своём горбу? Санки он давно бросил – какие санки по такой распутице? Тут, скорее, тележка нужна. Тележки у него пока не было, а рабочей лошадью быть не хотелось – катить воз, проваливаясь в рыхлый грязный снег…

Он и так еле ноги таскает с голодухи. Но вслух сказал, что подумает. «Вот-вот, подумай, тебе полезно будет», – ехидно заметила тётка. «Полезно подумать?» – машинально переспросил Саша. «Поесть полезно, дурачок. На тебя же без слёз не взглянешь. И откуда ты взялся такой – тонкий и звонкий?».

Саша понял, что вопрос не требует ответа, и двинулся дальше. Но поесть действительно необходимо. Он отломил от своего каравая кусок и начал жевать на ходу, стараясь делать это не слишком быстро, растягивая удовольствие. Вкус хлеба показался божественным. Потом запил его из фляжки и понял, что жить – можно. Теперь, когда он немного утолил свой волчий голод, ему удалось сосредоточиться на том, что происходит вокруг. Младший не торопясь шёл вдоль прилавков, присматривался, прислушивался, примечал. Он увидел, что почти у каждого продавца есть тетрадка, куда записывалось – кому, что и сколько отдано. Торговля на доверии… Ну, конечно! Тут все друг друга знают, даже жителей соседних сёл. Обмануть и не рассчитаться за взятое в долг – себе дороже. Но ему на это рассчитывать не приходится. А соблазнов было много. Он бы не отказался сейчас от квашеной капусты, яиц, творога… Но, сколько ни пытался, больше ничего купить-обменять не получалось. Ни его оставшиеся железяки, ни жёлтые монеты интереса не вызывали.

Вдруг Сашка почуял запах, заставивший его остановиться и зажмуриться. Пирожки!!! В памяти сразу всплыла картинка – он просыпается в своей постели от этого волшебного запаха. Сестра жарит пирожки, кричит: «Вставай, соня! А то дядя Гоша сейчас придет, тебе ничего не останется». И он натягивает спортивные штаны и бредёт на кухню. Женька пошутила, что ему не хватит – пирожков много, их целая гора, с разными начинками. Он, обжигаясь, берёт с капустой… Женька… Где она? Жива ли?

Челюсти непроизвольно сжались так, что захрустели зубы. Сашка запретил себе думать об этом, но понял, что должен купить этот проклятый пирожок, даже если придется продать почку. Хотя кому она теперь нужна, кроме каннибалов?..

Незадолго до их рокового отъезда из Прокопы он читал в книге, название которой теперь и не вспомнить, что-то про продажу органов. Там ему встретилось это выражение. Сашка хотел спросить у деда: в чём смысл? Кто и зачем мог покупать человеческие почки, да ещё задорого? Но на следующей странице наткнулся на слово «трансплантация». Оказалось, что предки всегда в случае необходимости могли продать лишний орган. Богато жили, ничего не скажешь. Но за делами не успел расспросить деда подробнее. А теперь не знал, увидит ли его ещё когда-нибудь.

Сам он когда-то пробовал и свиные, и говяжьи почки. А теперь мог рассчитывать разве что на заячьи. Ну, или на волчьи… Которые не сказать чтобы вкусные – пирожки, понятное дело, вкуснее.

Парень решительно шагнул к прилавку.

– Что просите за пирожок?

Торговка внимательно осмотрела его с головы до ног.

– А что у тебя есть?

Путник достал мешочек с инструментами, но та, мельком взглянув, отрицательно мотнула головой. Сашка показал монету – та же реакция: «На что она мне?». Видимо, такое отчаяние отразилось на лице молодого бродяги, что женщина, вздохнув, сказала: «Эх, доброта моя меня погубит. Давай свою денежку. Не знаю только, зачем она мне», – и протянула Саше пирожок. У него хватило выдержки поблагодарить добрую торговку и немного отойти, а не слопать на месте. Пирожок оказался тёплый и вкусный, с его любимой начинкой – капустой.

В дальнем конце ангара пожилой мужик в кроличьей ушанке продавал овощи, мыло, вязаные носки и варежки. Саша подумал, что свою удачу на сегодня уже израсходовал, и замешкался, решая – уходить, или ещё поглазеть. Хотя мыло у него кончалось, и неплохо было бы прикупить кусок. «Ага, и верёвку не забыть…» Он не был бы собой, если бы эта шутка не пришла на ум. Решив всё-таки пойти к выходу, Данилов повернулся, но мужик вдруг позвал:

– Эй, парень, подходи, выбирай. Мыло хорошее у меня, не вонючее. Или тебе носки нужны? Смотри, какие тёплые, тут нитка пуховая добавлена.

Пришлось подойти к прилавку и признаться, что хотел бы купить мыла и картошки, но у него почти ничего ценного нет на обмен. Неожиданно торговец благосклонно отнёсся к предложению поменять товар на золотую монету.

Как и тётке за пирожок, Младший отдал ему монету, которая была парной. На этой был изображён спортсмен-лыжник. А вот все оставшиеся теперь были разные. Александр ещё надеялся, что кому-то нужна эта «коллекция».

Рассмотрев золотую безделушку, торговец взвесил её на ладони, а после выдал ошалевшему от такого везения Сашке кусок мыла, кулёк картошки, пару морковок, немного лука и чеснока и баночку хреновины. Слово это больше подходит к описанию жизни, но это всего лишь острая приправа.

Больше того. Немного помешкав, мужик сказал, что даст ещё мыла, потому что монета дорогая, и он, как честный купец, не может обманывать покупателя. Но хорошего мыла у него с собой больше нет, всё распродал, поэтому они с Сашкой должны сейчас пойти к нему домой (тут недалеко) и там он окончательно рассчитается. Всё это выглядело подозрительно. Да чего уж там – как ловушка это выглядело! Мужик стал быстро складывать оставшийся товар в мешок, даже не дожидаясь Сашкиного согласия. Парень колебался. Страшновато, конечно, но, с другой стороны – что с ним может сделать этот добродушный дядька? Ограбить? Я вас умоляю! Что с него можно взять? Убить и съесть? Смешно. И Сашка решил пойти. Несмотря ни на что, ему ещё хотелось верить людям. Не всем подряд, конечно, но вот этому бородатому купцу решил поверить. Да и провернуть выгодную сделку хотелось. Мыло потом можно поменять на что-то иное. К тому же он вооружён.

Вскоре они уже шли по главной улице. Мужик, назвавшийся Иваном Ивановичем Ермолаевым, очень ненавязчиво стал расспрашивать Сашу, куда и откуда тот держит путь. Младший без подробностей рассказал, что жил под Курганом, но пришлось вот уйти. Идёт в Белорецк. Видя, что парень не расположен много говорить, торговец отстал с расспросами.

Остановились возле немаленького дома. Два этажа. Кирпичный. До Войны построенный, явно знавший регулярный ремонт. Никаких пафосных украшений. Добротно и просто.

Крыша металлическая, забор, деревянный и крепкий, с «колючкой». Похоже, строился на большую семью. Во дворе – железные качели и какая-то скульптура из автомобильных шин. На верёвке сохнет бельё, причём много детского. Хозяин немолод. Дети – если живы – по идее давно выросли, разбрелись-разъехались и живут своей жизнью. Хотя… куда отсюда уедешь? Могли и по соседству жить. Неужели молодая жена у него? Но и сам он, скорее всего, моложе, чем кажется. Так что могут быть и мелкие… Или всё-таки внуки? Впрочем, неважно.

Надворных построек много. Саша даже не понял назначения некоторых сараев и сарайчиков. И поле рядом большое, уже почти свободное от снега.

Они подходили к крыльцу, когда услышали призывное мемеканье. В ближайшем строении была распахнута дверь, оттуда высунулась рогатая голова. Невысокая загородка не позволяла козе выйти из сарая. Иван Иванович достал из кармана какое-то лакомство, протянул его козе и ласково её погладил, приговаривая: «Машенька, красавица моя». Наблюдая эту сценку, Сашка подумал, что не может этот дядька быть душегубцем.

Зашли в дом. Торговец вручил Данилову кусок душистого мыла, вынув его… из своего заплечного мешка. Сашка оторопел. Бежать? Хвататься за ружьё? Мужик, увидев его изменившееся лицо и поняв, что прокололся, смущённо хмыкнул.

– Не бойся, Саня. Не обижу, не для этого позвал. Разговор к тебе есть. Проходи, чаю попьём, потом всё расскажу.

Крикнул в глубину дома: «Мать, готов самовар? Неси!». Легонько подтолкнул всё ещё стоявшего столбом Сашу:

– Разувайся, проходи, будь гостем.

Вскоре они уже сидели за таким же, как и всё в этом доме, крепким и удобным столом. Молчаливая жена хозяина принесла самовар, сушки, плошку с мёдом. Всё это не могло не обрадовать гостя.

В отличие от дома доктора, тут оказалось много икон. Целый угол был ими занят. Ермолаев перекрестился на них и чуть поклонился. Большинство икон были простенькие, как будто нарисованные художником-самоучкой, две были вырезаны из журнала и вставлены в рамочки. Но были и «настоящие», довоенные. Почти как в той церкви с мёртвыми, которых только тронь – и они рассыплются.

Чай у Ивана Ивановича оказался очень вкусный.

– Кипрей, – пояснил он, – сам собираю, сам делаю.

Сашка накинулся на сушки, хозяин подливал ему чай, смотрел жалостливо и испытующе. Как будто изучал своего гостя. Тому уже было всё равно – пусть смотрит, пусть грабит, пусть даже убьёт… потом, зато сейчас он поест и напьётся горячего чаю с мёдом. Но вот он почувствовал, что сыт и, как ни странно, спокоен. Наступившая расслабленность не вызвала обычной паранойи: мол, ему что-то подмешали.

У человека икон вон сколько. Не может он быть подлецом.

Рядом со столом стоял шкафчик с открытыми полками (Этажерка? Стеллаж? Как такую штуку правильно назвать?). Он был битком набит игрушками. Большинство игрушек – самодельные: деревянные, тряпичные, глиняные… Были и две старинные куклы, одна в виде голого лысого младенца, другая – фигуристая, с пышными кудрями, в красивом платье. Проследив взгляд Саши, хозяин пояснил:

– Внуки с нами живут. Сейчас их дома нет, в гости пошли к другой бабушке, а то мы бы так спокойно не сидели. Ох, и сорванцы! Я таких детей не видел, мои потише росли.

– СДВГ, – машинально сказал Саша, выкопав аббревиатуру откуда-то из глубин памяти. Запомнилась из прочитанного журнала.

Иван Иванович вопросительно поднял брови.

– СДВГ, – повторил Саша, – диагноз раньше такой был, для беспокойных детей.

– Гляди-ка, а я на букву «С» только СЧП знаю. Слыхал про такой… диагноз? – взгляд торговца показался ему… заговорщическим. Лучше слова не подобрать.

– Слыхал, – стараясь казаться равнодушным, ответил Саша. – Что, и у вас они есть?

– Они теперь везде, парень, – неожиданно зло ответил Ермолаев. – Вижу, ты их тоже… любишь?

– Люблю, до смерти, – буркнул Саша. Да уж, шпион из него… так себе. Как пуля из… Надо лучше следить за лицом. – И что они тут натворили?

– Да приехали в прошлом году летом, сказали, что будет у нас бетонное шоссе, каменный вокзал и паровозы станут ездить. Ту-ту! Чух-чух-чух! – Ермолаев изобразил, как едет поезд. – Ха! А ещё объявили «налог на занятых». Не знаю, что за штука, но примерно десятина. С урожаю. Тут у нас поменьше стало радости. Особенно у тех, с кого есть что брать. Но ничё, затянули пояса. Подумали ещё раз и решили, что всё клёво. Будем ждать паровозы. И самолёты. Осенью ордынские сборщики приехали, тюки с продуктами забрали и укатили.

– Понятно. Вы решили терпеть. Я думал, ваши люди томятся под гнётом… – не выдержал Сашка. Будто какой-то бес жил в нём и никак не хотел сидеть тихо, поджав хвост.

Фермер посмотрел на него и рассмеялся.

– Томиться, Саша, может только в печке каша. А люди ко всему привыкают. Даже в самом плохом начинают искать плюсы. Плюсы, они же и на кладбище есть. Много «плюсов». И люди убеждают себя. Убеждают близких и соседей. И постепенно все, кто бухтел… замолкают. Кроме разве что совсем бедовых. Тогда тем уже сообща обламывают рога. Или они сами из жизни выпиливаются. Нет, не пилой. Иногда верёвкой, а чаще спиваются или убредают в леса и горы, где их кушают волки да бурые мишки. А может, даже этими… убырами становятся. Потому что тяжело человеку против… коллектива.

Значит, и здесь про убыров слышали.

– Тут у нас хоть и давно торговое место, но сильно богатых-то нет. Община всем заправляла. Кто-то жил лучше, кто-то чуть хуже и батрачил иногда, но мельница общая, покосы, речка тоже. Даже генератором пользуемся по очереди. Нет, не дизельный он, а пиролизный, на дровах. Только земля считается того, кто её обрабатывает, но земли полно, в сто раз больше, чем нужно. Вроде, всё было честно. Но портиться начало ещё до их приезда. А я бузутёром был. Позицию имел. Вот и тут возмутился. За что? Зачем, мол, платить? Если защищать нас вроде не от кого. За паровозы через сто лет? Но староста новый, Берёзкин Коля, Николай Николаич, которого год назад выбрали – самые алкаши выбрали, потому что его дружок агрегат починил, и спирта стало – хоть залейся, – сказал: надо дружить с крутыми пришельцами. Когда эти приехали, его «лекторат» чумовой вообще плясал и записываться в СЧП готовился. Думали, что поживиться можно будет, чужие земли поразорять, добычу привезти. Но оказалось, что поживы – как с козла молока. Рекрутов не взяли у нас, мол, не нужны пока, хилые, мест нет в колонне. А вот десятину платить заставили. Понятно, что с тех, кто более работящий, взять можно больше.

Данилов слушал внимательно, подперев голову руками. И старался, чтобы лицо его ничего не выражало. Но Ермолаев начал объяснять, выбрав манеру разговора как с ребёнком, а это Сашу немного бесило.

– Ну, я и попытался народ подбить, чтоб не платить. Неправ был. Жизнь – сложная штука, Санёк. У каждого свои мотивы. Настоящие злыдни – только в книжках. Я читать-то плохо умею, мне батя пересказывал. Русские народные сказки, и даже толканутые. Ну, которые Толкин насочинял. Вот там сразу ясно, кто бобро, а кто зло. А в этой жизни все мы – бедолаги, за свой кус хлеба под солнцем боремся. Ну, а когда солнца нетути… ещё страшнее. У нас до сих пор рассказывают детям, что было Зимой. Той самой. У вас тоже старики бают об этом?

– Бывает. Слышал. Что в некоторых местах людей ели и только этим выжили.

– Это не байки, парень, а самая что ни на есть быль.

И вот тут Александр не сдержался.

– Мы тоже это помним. Но тем обиднее. Мы выжили. Остались людьми. И для чего?

«Чтобы страдать от уродов, которые хуже психов-людоедов? Которые забирают то, что сами не вырастили, и взамен обещаниями кормят?» – конец фразы он удержал в себе. Но и того, что было сказано, хватило.

– Сопляк. Это ты, как вижу, болтаешься по миру. Как говно в проруби, – сказал хозяин дома без злости, просто констатируя. – А у нас у всех дети, хозяйство. Нам проблем не надо. Надо, чтобы зло было наказано, ага? Типа того?

– Я считаю просто: есть плохие люди и хорошие, – произнёс Младший. – И плохим людям надо дать понять, что они были неправы. Иначе как помочь им исправиться?

Ермолаев посмотрел на него с тоскливым выражением.

– Издеваешься? Чувствую, ты и сам пострадал. И тебя тоже изломали. Душу твою…

– Намекаете, что я психикой повредился? Да люди, которых я встречаю, почти все ненормальнее меня.

Усилием воли Сашка успокоил себя, чтоб лишнего не сказать.

– Короче, сиди тихо, никому больше такого не говори, – заключил Ермолаев. – Иначе… нет, никому не сдам, ты не подумай. Просто выкину отсюда к чертям, за мост. И не смотри, что я на вид тюфяк… А соседи мои – не плохие люди. И староста Коля Берёзкин не мудак, только запутался.

– Они все трусы и подонки, если своими именами называть. Можно было драться. Скооперироваться с соседями…

– Значит, мы все – трусы и подонки. Но такие выживают чаще. А ты не мели чушь, а послушай.

Немного помешкав, Иван Иванович рассказал, как обидели его в прошлом году свои же односельчане из-за этих пришлых.

– Нет, ордынцы, конечно, нормальные мужики, порядок вон наводят… Но помощники их добровольные… Это просто чума. В сентябре я на сходе ляпнул, что не надо платить налог, который они назначили. Мол, нас много, все с оружием, зачем нам ещё какие-то защитники? Если что, сами себя защитим. И сосед меня поддержал, ещё и матом про них, «сахалинцев» в смысле, выразился. А все так перебздели, особенно после того, что в Клюквенном случилось… Соседу-то сразу бока намяли, чтобы, значит, впредь подбирал выражения. А ко мне назавтра староста пришёл со своей свитой, забрали свинью и кроликов. Это в счёт налога, объяснил, и штраф ещё, мол, тебе, за подстрекательство. Так мало им показалось, ночью кто-то забор дерьмом измазал и на воротах слова разные нацарапали. Вроде тех, за которые соседу морду начистили. Испортили ворота. Скоблить долго пришлось.

«А у меня всю семью перебили», – подумал Сашка.

– Слава богу, сыновьям и дочке не повредили, – продолжал Ермолаев, – они тогда на сходе сказали, что со мной не согласны. Даже поругали меня вместе со всеми. Потом-то меня простили, хоть и не сразу, перестали вражиной называть. Народ у нас добрющий. Отходчивый. Даже из дома не выгнали.

Саша так и не понял, есть ли в словах торговца сарказм. Слова такого тот точно не ведал. Он задумался. Вроде бы, масштаб преступлений несопоставим. Но в чём-то эта семья пострадала ничуть не меньше, чем он. «Простили?». Неубедительно Ермолаев это сказал. Будто боялся чего-то. Это даже Сашка почуял. А как жить тем, кого записали во враги и не дают прохода, если деревенька хоть и крупнее Елового Моста, но всё же не город? Бежать? Куда? Одиночка не выживет. Надо быть психом, как кое-кто, чтобы не пытаться прилепиться к общине, а летать как перекати-поле. Это не каждый выдержит, только человек с железной волей. И то недолго.

«Знаешь, внучок. Тот, кто рушит жизнь человека, лишает его дома, очага, родной земли, тот почти убивает его. И, значит, должен отвечать, как за убийство», – вспомнил Младший слова деда. Тогда это было сказано о завоевателях прошлого. Или о тех, кто нищетой, развалом и разрухой делал жизнь народа невыносимой. Но так же можно сказать и про то, что творилось здесь и сейчас.

– Ну, я не удивлён… Люди не любят тех, кто… умничает. Но я бы это не оставил.

– Ты? А кто ты такой, что судить взялся? Пацан. Заруби себе на носу. Это наши местные дела, – произнёс Ермолаев, словно заклинание, – А «сахалинцы»… в них больше хорошего, чем плохого. А в чём-то вообще молодцы. И к этим перегибам кассации не имеют.

«Вот опять я сунул нос не в своё дело», – мысленно стукнул себя по лбу Младший. Хотя зарекался. Обещал сначала думать, потом пасть разевать. Он очень хотел закруглить разговор.

Язык себе отрезать или кляп вставить? Ведь он совсем один. И будто по минному полю идёт. Его разорвут на куски, если ошибётся всего раз.

Саша вспомнил, что ещё недавно, чуть больше, чем полгода назад, спал в своей постели. Чуть не навернулись слёзы на глаза. Нельзя. Воспоминания отнимают волю. И только ненависть даёт силы. Работает как мотор. Он вспомнил, как рубил крест-накрест и наискось, как падали враги от пуль. А здесь – всего лишь слова и людская молва. А ну, соберись! Плечи расправились, подбородок приподнялся.

«Представь, что на груди у тебя прицеплен фонарь. Он не должен светить вниз. Только прямо и немного вверх. Это правильная осанка. И правильное отношение к миру». Так говорил дед. Хотя и признавал, что у него не всегда так получается.

«Или представь, что ты – пуля, выпущенная в цель. Может, ты расплющишься в блин от удара о бетонную стену. Может, улетишь высоко в небо, но потом, где-то далеко, всё равно упадёшь на землю. А лучше всего, если уж суждено сгинуть, чтобы тебя закопали вместе с трупом врага».

Но вот такого дед бы никогда не сказал. Это уже Младший сам придумал.

– Если бы мы открыто возбухнули, они бы просто спалили село, – продолжал Ермолаев. – А так они больше пока не приезжают, ни слуху о них, ни духу. Нарисуются – кинемся в ножки. Но скорее всего – не придут. А староста всё равно… не прав. Зря за них надрывался.

– Раз уж ваш староста такой плохой, какой-нибудь странник мог бы его проучить, – продолжал Сашка, смотря Ермолаеву в глаза, не мигая. – Пришлый человек мог бы сжечь пару сараев. Или кроликов его в лес выпустить. На вас не подумают.

Фермер минуту молчал, а потом покатился со смеху. До него дошёл смысл Сашиного намёка. Но смех был невесёлый. Может, ему стало не по себе, потому что увидел в глазах тихого паренька отблески нехорошего огня.

– К вам они не вернутся, но на волю попадут, – повторил Младший. И когда выговорился, лицо его перестало быть каменным, стало человеческим.

– С дуба рухнул? – хохотнул Ермолаев. – Чтоб они подохли свободными? Ты в наших лесах кроликов видел? Это южные звери. Они пять минут не проживут, тебе спасибо только волки и лисы скажут.

– По мне, так пусть лучше их волки сожрут.

– И оставят чьих-то детей без мяса и шкурок на шапки?

– Ну ладно, чёрт с ними, с кроликами. Но я всегда считал, что лучше разломать вещь или утопить в реке, чем отдать грабителю. И лучше сдохнуть стоя, чем жить рабом. А зло не должно оставаться безнаказанным. Даже мелкое.

– Ты так считаешь, потому что мальчишка ещё. Вот поживи с моё… вернее, доживи… тогда посмотрим. Лучше сжечь свой дом, чем пустить туда врага, да? А жену свою ты тоже лучше бы убил, чем отдал кому-то?

Юноша изменился в лице.

– А вот на этот вопрос я отвечать не буду.

Немного помолчали, Ермолаев налил себе чаю – видно, простые действия помогали ему успокоиться. Саша решил сменить тему и спросил, общаются ли они с жителями других районов и краёв. Разговор снова стал деловым и размеренным.

В ответ Александр услышал подтверждение словам доктора, что на восток отсюда не ездит никто. Но с Еловым Мостом и Саткой не поддерживали отношения не потому, что у тех нечего было купить. Просто их считали «нечистыми» – слишком близко к Поясу находятся. Вот так. Разве что изредка кто-нибудь из здешних заезжал туда, в очень сухую погоду, чтобы не дай бог под дождь в тех краях не попасть.

Зато ездили на север, куда шло шоссе, пусть и не такое широкое, но по нему можно добраться до какого-то Красноуфимска. А уже оттуда – и до самой Перми, где по пути будет ещё штук пять живых поселений. Именно поэтому здесь, на пересечении дорог, и родилась ярмарка. Но север Сашу не интересовал.

– Иван Иваныч, а до Белорецка легко добраться? Вроде это недалеко отсюда на юг, – задал он заготовленный вопрос, который считал неопасным.

– Недалеко? – фыркнул Ермолаев, – Это ты на карте увидел? Недалеко только птице. Там дороги хреновые, паря. Никто не ездит. Даже тропинки заросли.

При фразе «только птице» Саша почему-то вспомнил страусов, пингвинов и киви. Интересно, есть ли они ещё? Такие до середины Днепра долетят, только если ими выстрелить из пушки. Игра была такая, про птичек. Последний раз он стрелял птичками по свиньям в Заринске, где имелось и несколько компьютеров, и пара «смартов» у важных людей. Пустырник сам предложил ему поиграть. Вскоре после боя за город, когда Саша восстанавливал силы, чувствуя себя не героем, а лишившимся всего одиночкой.

Но здесь вряд ли слыхали о таких «птицах».

– И осыпи бывают в горах, снег сходит со скоростью поезда. Пешком голову сломаешь. А кони или телеги не пойдут. Незачем. Охотники иногда ходят там. Но только летом. В горах холодно, дышать трудно.

– Это оттого, что высоко над уровнем моря?

– Какого еще моря, парень? До моря отсюда, как до Китая. Мы жизнь проживём и не увидим его. Нет. Просто после войны воздуха, говорят, меньше стало. И поэтому в горах тяжко. Даже там, где раньше проблем не было. А ты, видать, сильно переутомился… море тебе, блин, мерещится. Ладно, не кипятись. От такой жизни мы все стали ненормальные, – примирительно сказал хозяин дома.

Младший понял, что сморозил чушь, используя слишком сложные термины. Этот торговец, в отличие от доктора, не казался грамотным человеком. Хотя Ермолаева правильнее называть фермером, а не купцом. Слово «крестьянин» к нему тоже не очень клеилось.

А море тут было… но миллионов пятьсот лет назад. Так дед говорил.

– Ну, тогда до Уфы, – вспомнил Саша про другой форпост ордынцев. – Хочу в большой город перебраться. Может, там повезёт жизнь наладить.

– Ха! Рукастому и головастому везде хорошо. А вот лентяю и неудачнику… везде не фонтан. Но ты, кажись, не такой… Болтаешь много, но не бездельник. И не пустоголовый. Да, до Уфы проще доехать. Но ты уверен, что тебе оно надо? Именно сейчас? Время такое, понимаешь…

Иван Иванович помолчал, будто обдумывая что-то, потом решился.

– Заболтались мы с тобой. Давай к делу перейдём, Санька. Ты же гадаешь, зачем я тебя привёл? Ты мне нравишься. Без всяких. Иногда тебя заносит, но вижу, что ты мужик, а не дерьмо… как некоторые. У меня к тебе предложение. Тебе в Уфу надо? Одному идти – тяжело и опасно. Помогу. Свояк караваны водит. Пару раз за лето. Вот как дороги просохнут, да отсеемся, так и поедет. Вообще-то он кого попало в попутчики не берёт, но я за тебя попрошу. И продуктов на дорогу дам. А пока… Пойдёшь в работники ко мне на пару месяцев? Тебе же нужна работа?

Саша не знал, радоваться ему или нет. Вроде всё складывалось наилучшим образом, но он привык ждать подвоха. Вдруг опять попытаются поймать и под замок посадить?

– Ты что умеешь? Ремесло знаешь какое-нибудь? Крыши крыть там, печи ложить, по металлу работать? Может – столярничать? – не унимался фермер.

– Ничего из этого. Только грубую работу. Мешки таскать, воду, землю кидать и так далее.

– Негусто, – вздохнул Ермолаев, – Ну, лады. И такой труд я тебе найду. Только знаешь, что?..

– Что?

– Тех людей, которые тебя обидели… скорей всего, ты не найдёшь. Россия-матушка – большая. Ты даже не воображаешь, насколько. Орда тоже большая. Там десятки тыщ живут. А если найдёшь… извини, они тебя пальцем прихлопнут.

– Откуда вы знаете про мою обиду? – у Саши чуть челюсть не отвисла от такой проницательности сельского торговца мылом.

– Эх, ты. Я не первый день живу. У тебя на рожице всё написано. Таких, как ты – вагон. Все на ордынцев обижаются… и идут в Орду с жалобами. Но вместо компенсации садятся жопой на кол. У них это называется «кол-центр».

У Саши аж от сердца отлегло. Нет, не до конца понимал его купец! Не про месть подумал, а про кляузничество.

– Короче, бумажку свою жалостную выбрось. А лучше сожги. Не отвлекай серьёзных людей. А то обратят на тебя внимание, не обрадуешься.

– Да нету никаких жалоб. Просто шёл, искал, где лучше… СЧП не люблю, но жить как-то надо.

– Ну, тогда на хрена тебе дальше? Тут оставайся, – сказал Ермолаев. – Хватит бродяжничать.

Глядя в Сашкины удивлённые глаза, он выложил главный козырь.

– Ленке ты понравился. – И, не дожидаясь вопроса, пояснил: – Дочурке моей. Вдовая она, а деток трое, к нам вернулась жить. Одной с тремя малыми и с хозяйством разве можно управиться?

Сашка не мог вымолвить ни слова. От удивления.

– Ты не думай – она хорошая. Работящая, и из себя справная. И ненамного тебя старше. Тебе сколько?

– Ше… семнадцать… будет – выдавил Сашка.

– Семнадцать? – удивился Ермолаев – О как! Видно, жизнь тебя сильно била… Ничего, за одного битого двух небитых дают… На ярмарке она тебя увидела, ко мне прибежала, да как начала упрашивать, чтобы привёл тебя. Я сначала не понял, что она в тебе нашла. А вот пообщались, и думаю – может, и сладится у вас. Тебя только подкормить, отмыть, да переодеть… Ну-ну, не обижайся, это я по-отечески тебе говорю, без издёвки… Заходи, Лен! – почти не повышая голоса, сказал Иван Иванович, и дверь скрипнула.

За дверью она была и всё слушала, понял Саша.

Конечно, девушки его интересовали. Давно, лет с двенадцати. Он не видел ни одной с самого Заринска. Да и тогда, после гибели Киры, после всего, что случилось, он думал, что эта сторона жизни для него закрыта. А гляди-ка – стоило только узнать, что он приглянулся какой-то неведомой Лене, и сердце застучало быстро-быстро, и день заиграл новыми красками. Жизнь продолжается? «Надеюсь, ей не сорок, и у неё нет лишней головы», – сам с собой шутя, подумал Сашка, пока дверь открывалась. Хотя и знал, что это не так. Впрочем, ему и тридцать, и двадцать пять представлялось «зрелым возрастом».

Он постарался, чтобы лицо не выглядело глупым. Но всё равно непроизвольно улыбнулся – в ответ на простую и открытую улыбку молодой женщины, которая смотрела на него так, будто знала давно. Не навязчиво, не пошло. А именно скромно и доброжелательно.

Иван Иванович не дал им долго играть в гляделки. Как и положено главе семейства, начал отдавать распоряжения:

– Вот, Лена, это Саня. Он издалека идёт. Поживёт пока у нас, поможет по хозяйству. Думаю, в дальней комнате его определить можно. Давайте пообедаем сейчас как следует, накрывай на стол. А потом покажешь Сане его комнату, сооруди ему там постель и выдай, чего требуется – бельё, одежду. И баню надо затопить. Хоть и день сегодня воскресный, вроде как не годится, но путникам и болящим даже в Великий пост послабления разрешаются. Думаю, Он поймёт и простит.

Вечером этого длинного дня Саша сидел на полке в жарко натопленной бане, не в силах даже шевельнуть рукой. Вошла Лена, принесла стопку чистой одежды. Саша попытался прикрыться веником. Лена засмеялась.

– Не бойся, малыш, помочь пришла.

Отобрала у него сухой веник и сунула в ведро с горячей водой.

– Я не малыш.

– Вижу, – она улыбнулась и зачерпнула деревянным ковшом кипятка из бака, налила в ковш чего-то из бутыли, стоявшей тут же, на подоконнике, плеснула на камни. Парилку заполнило жаркой волной, почему-то пахнущей горячим хлебом. Саша не мог вдохнуть раскалённый воздух.

– Ложись, – скомандовала Лена, через голову снимая намокшую длинную нижнюю рубаху, под которой больше ничего не было. Саша зажмурился и вытянулся на полке ничком. Дышать стало легче. Одуряющий хлебный дух постепенно слабел, и вот уже пахло просто чем-то горелым. Лена снова плеснула на камни, и снова парилку окутало вкусным паром.

– Что это?

– Квас, после вчерашней бани остался. Мы всегда квас в воду добавляем. А у вас разве так не делают?

Может, иногда и делали. Но еще в Прокопе, когда парились, добавляли в воду немного хвойного масла. Почему-то он вспомнил и тот запах. Но там было детство… а здесь что-то явно иное.

– Ну что, готов? – Лена достала из ведра распаренный веник, погладила им Сашу по спине, по ногам и рукам, и начала хлестать.

* * *

Прошла неделя.

Однажды ночью Лена не сразу ушла в свою комнату. Сашка лежал на мягкой перине под мягким пуховым одеялом, Лена прижималась к нему всем телом, тоже мягким и горячим. Саша чувствовал, как от этого жара плавится ледяная корка, покрывавшая его сердце, трескается, разваливается на куски…

– Давно спросить хочу – почему я? Почему ты меня выбрала?

Лена немного помолчала, будто подбирая слова.

– Не умею говорить про это. Ладно, попробую. Когда тебя на ярмарке увидела, ты хлеб ел. И так ты его ел, будто это не хлеб был, а пряник какой, или леденец. Потом последний кусочек в рот положил, вздохнул так и на меня посмотрел. Я рядом стояла.

– Не помню – удивился Сашка.

– Конечно, не помнишь. Ты вроде бы на меня смотрел, а как будто в себя. И глаза у тебя такие были… как у святого на иконе. Печальные немного, всё знающие и… Я предупреждала, что не смогу объяснить… В общем, не видела я никогда таких глаз. Хотя, что я вообще в жизни видела? И так мне жалко тебя стало, и захотелось приютить, отогреть, обласкать. Веришь?

– Верю, – хотя Младшему стало слегка обидно за слово «жалко». Он бы многое отдал, чтоб производить другое впечатление. – А отчего твой муж умер?

– Да от водки сгорел. Когда только поженились, он нормальный был. Пил, конечно, но не запоями. А потом… Даже вспоминать не хочется.

Старший Ермолаев объяснил односельчанам, что Сашка Подгорный – племянник его кума из какого-то села к северу по шоссе. Этого объяснения хватило. Даже его настырным сыновьям. Может, они и не поверили, но слово отца – закон.

Трое младших Ермолаевых были так похожи, что Сашке сначала было тяжеловато их различать, – может, ещё потому, что они носили бороды, хоть и не лохматые, как у староверов, а подстриженные.

Старший, Денис, был молодой копией отца, и такой же болтливый. Растительность на лице у него едва пробивалась. Остальные видимо, пошли в мать, по части роста и белобрысости. Сыновья Ермолаевы жили своими домами, но неподалёку от родителей. Они тоже постоянно работали, у каждого большое хозяйство, в гости к родителям приходили по воскресеньям. Обедали за большим столом, немного выпивали, разговаривали.

Началась посевная. Поле было большое, надо было вскопать его лопатой. Ни лошади, ни тем более трактора у Ермолаева не было. Он объяснил Сашке, что был у него мерин, да прошлой осенью копыта отбросил. Другого покупать надо, но это не так просто. Сложностей много. И не на что, и выделяться «богатством» означает, что могут увеличить оброк. Неизвестно, когда теперь приедут ордынцы, но староста собирался десятину и в этом году собирать и выколачивать. Власти у него больше стало.

Поэтому Ермолаев рассчитывал пока справиться с помощью Сашки. Можно было попросить у кого-то лошадь на денёк, хотя бы самые неудобные участки вспахать, но после прошлогоднего конфликта у Ивана Ивановича оставались напряжённые отношения с односельчанами: у него были к ним свои счёты, у тех к нему – свои. Просить, унижаться и нарываться на отказ Ермолаев не захотел, вот и пришлось Сашке почти сразу включаться в работу. Сначала он с непривычки сильно уставал. Болела спина, на руках появились кровавые пузыри. Но постепенно втянулся – что-то объяснил Иван Иванович, до чего-то сам дотумкал. Воткнуть лопату в землю под нужным углом, помогая себе ногой, не слишком глубоко, но и не очень мелко. Используя черенок, как рычаг, перевернуть ком земли, остриём разбить его. Выбрать, если попадутся, корни многолетних сорняков и бросить их в ведро. Удивительно было Сашке, что даже в такой примитивной, как он думал, работе, есть свои приёмы, секреты. Выращивали разные культуры, даже рожь, табак и сахарную свёклу, но в основном картошку, которую называли «родимая». Земля была хорошая, не глинистая, как у них в Прокопе. Очень часто встречались дождевые черви. Ермолаев с гордостью говорил, что чем больше червей – тем лучше, плодородней земля. По свежевскопанной полосе за ними ходили большие чёрные птицы – им тоже нравилось, что червей много.

Иногда нет-нет, да и посещала его мысль – найти бы клад. Тайник. Но в земле не было даже мусора. Младший помнил, как в детстве нашёл в земле на огороде непонятно как попавший туда разбитый мобильный телефон и бесполезные пятирублёвые монеты. Было интересно думать, как полвека назад кто-то мог уронить эти вещи, и почва постепенно скрыла их. Но здесь земля была уже много раз перекопана.

По вечерам, после полевых работ, хватало работы по дому. Натаскать воды из колодца, почистить в курятнике, насыпать курам корм, помочь хозяину на мыловарне, наколоть дров… Зато у Саши теперь не оставалось времени порефлексировать, голова была ясная, настроение ровное. По посёлку Данилов особо не шлялся, иногда помогал «старику» отвезти что-нибудь на ярмарку… которая была в двух шагах.

Ангар, в котором она располагалась, предназначался раньше для тракторов или чего-то подобного. Но у Орловки всё же имелся собственный самолёт. Хотя никакого аэропорта тут, понятное дело, не было никогда.

Вторая после ярмарки достопримечательность деревни находилась на дальней окраине, в поле. И ему не показалось в первый день, что там что-то блестит: это был упавший, даже почти севший большой самолёт.

Старожилы рассказывали: когда люки вскрыли, «они там все сидели как живые». Младший видел самолёты чаще всего на картинках и в фильмах. Хотя у них был аэропорт между Прокопой и Новокузнецком, но этот самолёт оказался больше, чем те, которые стояли там на вечном приколе.

Огромный, всё ещё красивый, несмотря на прошедшие полвека. На боку надпись – Boeing. Нынешние дети думали, что «Боинг» означает любой боевой самолёт. Но этот явно был гражданский. Внутри, похоже, случилось возгорание, виднелись черные следы и вспучившаяся краска. Но до топлива огонь не добрался… иначе, если верить кино, самолёт бы разнесло к чертям. А когда деревенские, притащив длинную лестницу, смогли как-то вскрыть люк и попасть внутрь, пламя уже давно погасло без доступа воздуха. Спасать там было некого.

Вот такая история.

Местные растащили все вещи, кресла вынули, обивку сняли. Не додумались только, как можно использовать дюраль, а может, не смогли отодрать. В честь самолёта называлось местное питейное заведение: бар «Лётчик».

Место это Саше сразу не понравилось, он даже не попытался зайти внутрь маленького прокуренного павильона с пластмассовыми столами и стульями. Через окно можно было увидеть немного того, что творилось внутри. Ему хватило.

Учитывая торную дорогу, тут бывали подозрительные типы из разных мест, приезжавшие с товарами. Вели себя они иногда вызывающе. Саша видел этих «сбитых лётчиков» в спецовках, штормовках, потёртом разномастном камуфляже, выписывающих виражи, восьмёрки и другие фигуры пилотажа, направляясь из пивной в покосившийся деревянный «клозет».

Местные обычно выпивали дома и сюда особо не заглядывали. А некоторые вообще не употребляли.

Ермолаев-старший полным трезвенником не был.

По воскресеньям приходили сыновья, и большая семья собиралась за общим столом. Выпивали браги, много ели и вели неспешные разговоры. Не молились. Старый Ермолаев, похоже, в отличие от жены, был не столько верующим, сколько суеверным. Примет знал кучу. С его слов, веровал одновременно в Иисуса, Аллаха и всех богов, какие есть. Потому что всё это «бог единый». Но на самом деле верил, скорее, только в себя и в тех, кто ему родная кровь.

Над входной дверью в сенях висел прибитый им очень давно череп козы, «удачу приносящий». Видимо, он символизировал плодородие или силу. Только вряд ли принес удачу козе. Кто-то из Ермолаевых сыновей рассказал Саше, что козу убило упавшим с небес самолётом. Поэтому, мол, она жертва той самой Войны. Хранительница. «За грехи наши…». Впрочем, верить в такое надо было с оглядкой: не разыгрывают ли простачка?

Обсуждали виды на урожай, сенокос, скотину. Необычно холодное начало лета, которое считали чем-то вроде расплаты за феноменально тёплое начало зимы. Родившихся детей и умерших стариков. И наоборот: умерших в посёлке детей и тех, кто состарился и стал совсем плох в свои пятьдесят пять. Стариками не рождались, конечно, но становились рано. И дети в селе умирали часто. Хотя рождались чаще.

Пару раз зашёл разговор и про ордынцев.

– А наш-то суровый, – заговорил старший брат Денис, обращаясь к Сашке. – Слыхал, как наказал жителей Клюквенного?

Не сразу до Сашки дошло, что «наш» – это Виктор Иванов.

Последовал рассказ, как в том селе какой-то чудик обстрелял боевой грузовик ордынцев, а остальные сельчане не поторопились его выдать, начали ерепениться… и «сахалинцы» ничего не сделали и уехали. Люди посмеивались. Но вскоре ордынский отряд нагрянул ночью, и никто даже за ружья взяться не успел. Всех жителей согнали на площадь перед бывшим зданием поселковой администрации. Их командир выбрал наугад по дворам двенадцать мужиков. Установили огромную винтовку на сошках. Мол, надо проверить пробивную силу. Бойцы плотно связали пленных из непокорной деревни в затылок друг к другу, как сороконожку. Пуля то ли прошила всю дюжину насквозь, то ли остановилась в одиннадцатом человеке. Но последний, мол, тоже умер. От ужаса. Остальных угнали куда-то, и больше никто их не видел. А от деревни осталось только пепелище, посреди которого двенадцать трупов ещё долго стояли, насаженные на железные арматуры.

Орловцы со страхом внимали этой истории, которая, похоже, пересказывалась частенько. Но к ужасу примешивалась некоторая доля того, что Сашке показалось… уважением. Вот, мол, какой Его превосходительство Уполномоченный – орёл! Жестоко карает. Повелел «страхом смирять непокорных». А командиры – только исполнители его воли. К тому же у Орловки с Клюквенным был давний конфликт. Может, поэтому особо их и не жалели.

Ещё рассказывали Сашке про хашар. Это когда деревенских рекрутов, набранных принудительно, «сахалинцы» отправляют в первых рядах штурмовать окопавшийся и стоявший насмерть город. Но тут, на Урале, такое, мол, почти не применяли. Добровольцев с запасом хватало, а непокорных городов особо и не было.

Ещё как легенду рассказывали, что где-то на «югах» ордынцы штурмовали укреплённое село и не могли взять. И тогда они подвезли настоящий танк. Конечно, защитники тут же оружие побросали и выкинули белый флаг из старой простыни. Такая силища, куда против неё?

А Саша в это время думал, что люди, которые не боятся стрелять в СЧП, всё-таки есть. Даже если это – последнее, что они сделали в жизни. Впрочем, сам Александр не встречал этих непокорных. Только слышал о них как о психах, отщепенцах и бандитах.

Здесь же все были смиренны, даже те, кто бузил тихонько за закрытой дверью, как сам Ермолаев. Иногда поругивали ордынских бойцов и воевод за самоуправство, к которому Виктор, конечно, отношения, кассации, не имел.

До Орловки власть СЧП в полной мере не дошла только потому, что «сахалинцы» сами пока этого не захотели или не успели. А может, издержки, затраты на полноценную эксплуатацию, не покрывались тем, что можно было с местного населения собрать.

Снова Младший поразился, как люди умеют повторять друг за другом одно и то же. Будто встроенный синхронизатор в них есть. И если бы он стал возражать и спорить, те, забыв разногласия, выступили бы единым фронтом. Как одно целое. Но он, конечно, молчал и налегал на еду.

Выпив (Сашке много и не наливали, остальные опорожняли по стакану-два, не больше), братья громко ругали старосту, чуть тише – каких-то опричников (которых тут не было, но рассказы доходили) и вояк Орды. Её гнёт тут не чувствовался, но слухи доходили из земель к западу от Уральских гор, которые уже назывались протекторатами.

Иногда поминали недобрым словом налог и осуждали то, что в Орде почему-то на особом положении находятся восточные и южные люди, хотя большинство ордынцев – русские. Но никто ни разу не сказал плохо про самого Уполномоченного. Тот был вроде священной коровы.

В один из майских дней Ермолаев отправил Сашку с поручением к своему знакомому, жившему на окраине Усть-Катава. У них были деловые отношения. Мужик, известный травник, готовил целебные настойки от разных хворей, травяные чаи, даже варил косметику для женщин – кремы для лица, бальзамы для волос. Ермолаев брал у него отдушки для своего мыльного производства. Взамен положил в Сашин рюкзак три десятка брусочков мыла. Объяснил – куда идти, что сказать, чего опасаться. Предложил взять велосипед, чтоб сократить время в пути, Но Сашка честно признался, что по разбитым дорогам не проедет.

– Ну ладно, так оно спокойнее. Только ружьё не забудь, – заботливо напутствовал Иван Иванович своего то ли зятя, то ли работника. Об этом он мог и не напоминать.

Выполнив поручение и возвращаясь домой, Сашка решил немного задержаться в Усть-Катаве, осмотреть хотя бы несколько домов – может, удастся что-нибудь полезное найти.

На фасаде ещё можно было прочитать: «Детско-юношеская библиотека»… Сашка потянул массивную дверь на себя, она легко открылась. Внутри – просторные помещения с бесконечными пустыми стеллажами. Искурили все книги, в печках сожгли в качестве растопки, а что люди не растащили, то мыши изгрызли в труху. Сашка уже хотел уходить, но решил проверить ещё одну комнату за неприметной дверью без таблички. Наверно, это была подсобка уборщицы, или комната отдыха ночного сторожа… Диван, письменный стол, шкаф… В шкафу несколько вешалок с бывшей одеждой – пара курток, синий халат, всё почти истлевшее. На нижней полке – куча газет и увесистый свёрток, упакованный в коричневую грубую бумагу, перетянутый узкими, но крепкими пластиковыми полосками, сверху – плотный полуэтилен. Нераспакованная пачка книг, чудом уцелевшая. Обрадованный Сашка разодрал упаковку. И покраснел, издав сдавленный смешок. Десять новеньких томиков в синих обложках. «Секс для начинающих». Неужели даже такие книги были? Полистал, посмотрел забавные картинки. Да, книга именно «про это». Какая своевременная находка. Положил книги в рюкзак. Одну оставит себе, он как раз «начинающий», остальные постарается поменять. Газеты тоже взял. Сухие. И коричневую оберточную бумагу, и пластиковые полоски – всё в хозяйстве пригодится. Заодно появилась возможность аккуратно упаковать находку из дома напротив библиотеки.

Это была стопка небольших тарелок (или блюдец? блюдцев? блюдов?), несколько кружек, чайник, все расписанные синими с золотом цветами. Похоже на комплект. Он завернул каждый предмет в газетную бумагу. Удачный день. Сейчас посетит ещё парочку зданий и пойдёт домой.

Возвращался в приподнятом настроении, несмотря на тяжёлый рюкзак. А с велосипеда обиднее всего было бы упасть с таким хрупким грузом.

Предвкушал, как обменяет свою добычу на ярмарке, и у него появится возможность что-то подарить Лене. Представлял, как она удивится и обрадуется, обнимет его и скажет что-нибудь ласковое.

То, что он чувствовал к ней, нельзя было назвать любовью. Саша читал, какая бывает любовь, фильмы видел… Романтические. Но он был бесконечно благодарен ей и за эту передышку в его безумном походе на запад, и за её тепло и ласку, и за то, что пока можно положить свою ненависть на самую дальнюю полку сознания.

Ему подумалось – не слишком ли много в последнее время удачных находок? Мысли плавно потекли в сторону высших сил. Саша в очередной раз подумал, как много значит для некоторых вера. И немудрено. Он их понимал. Но понимают ли эти люди, что тянутся к неведомому не по доброй воле… Не ради познания истины… Они просто хотят помощи. Ведь мир вокруг совсем не добрый. Но создал-то его Тот Самый. Получается замкнутый круг. Был бы мир добрее, жили бы люди вечно (или очень долго), не болея и не испытывая ни в чём нужды – многие бы задумались о том, что находится за гранью?

Когда судьба брала за жабры, Сашка и сам не стеснялся просить невидимого Творца о пряниках и поблажках. Но как только отпускало, посмеивался над этими детскими порывами. А людей, которые верили бы иначе, верили, когда им хорошо, и ни о чём не просили, он почти не встречал. Вот такие сложные у него были отношения с религией. Впрочем, его бабушка тоже вроде бы и бога признавала, и шаманизмом своим увлекалась.

Обратный путь показался очень коротким. Содержимое рюкзака Саша не стал показывать Лене. Решил, пусть будет сюрприз. Книгу буквально проглотил за пару ночей, благо, никто не считал, сколько он расходует свечек. Саша, конечно, многое знал об отношениях между мужчиной и женщиной. Но знания эти были теоретические, полученные от уличных приятелей. Которые, хоть и напускали на себя ореол знатоков, скорее всего, тоже были «теоретиками». Потому что в шестнадцать женили редко. И потому что была строгость нравов. Не то что раньше… Впрочем, Саша в чём-то довоенным людям завидовал.

Младший думал, что если «это» – основной инстинкт, то и учиться «этому» не нужно, всё в своё время получится само. Ведь не учат ребёнка дышать и глотать… Но, перейдя от теории к практике, он понял, как жестоко ошибался. Хорошо, что Лена не смеялась над его неопытностью, наоборот, она оказалась мудрой и терпеливой учительницей. Знания, почерпнутые в учебнике с пометкой 16+, пришлись очень кстати. Саша стал увереннее в себе, и результат почувствовали они оба.

Над подарком для Лены долго ломать голову не стал. Он рассудил так: никаких украшений она не носит, так что бусы или серёжки отпадают. Помадой не пользуется. В одежде у неё недостатка нет. Книг не читает. От дедушки Саша слышал, что раньше женщинам дарили цветы и это был всегда желанный и дорогой подарок. Но ему это казалось странным. Разве не лучше цветам на клумбе, чем в вазе или в букете? Вот и пусть растут. А купить решил что-то вкусное, но редкое и экзотическое. То, чего не достанешь в этих краях.

В ближайшее воскресенье Саше удалось выменять два блюдца, две чашки и книгу на кулёк «греческих» орехов, сладкие сухофрукты разных видов и небольшое количество арахиса в сахаре. Сам он такое не пробовал никогда, в Сибири это не растёт.

Смугловатый торговец, глаза которого казались прищуренными, показал Саше, как освободить похожую на мозг серединку грецкого ореха от скорлупы. И на его глазах съел, приговаривая, какое это вкусное и полезное лакомство. Привёз он всю эту экзотику из Уфы, но туда она попала из ещё более дальних краев. И снова Младший подумал, насколько огромен мир. Орехи могли пережить дорогу с караваном. А вот свежие фрукты далеко не возили. Только высушенные.

Вечером, когда Лена, уложив детей, пришла в его комнату, Саша вручил ей кулёк. С любопытством заглянув в него, Лена даже вскрикнула.

– С ума сошёл? Сколько ты отдал за это баловство?

Но потом опомнилась, поцеловала крепко, прошептала:

– Добытчик ты мой… Это в каких краях они растут?

– Где-то на юге.

Младший, если честно, и сам не знал.

Потраченных средств было не жаль. Да, посуду можно было поменять на что-то более нужное. Но ему было приятно делать приятное. И он понял, что это вознаграждается.

И вот в таком странном статусе он жил. То ли любовник, то ли помощник. Приживальщик.

Мелкота, которую Александр слегка стеснялся, сначала смотрела на него настороженно. Но быстро привыкла. Детишки воспринимали его присутствие как должное. Отца они, похоже, не помнили. Когда Лена просила присмотреть за ними, Саша просто следил, чтобы не убились, не сломали чего, к дисциплине же приучать их даже не пытался (ха-ха!).

Старый Ермолаев с женой в их жизнь не вмешивались. Но ясно было, что всё тут происходящее творится с санкции хозяина и патриарха рода.

Сашины с Леной странные отношения не мужа и не жены были достаточно ровные. Она никогда его не пилила и относилась со своеобразной нежностью. Следила, чтобы не был голодным, за столом подкладывала вкусные кусочки, чинила его одежду, лечила, когда он натёр мозоли лопатой, и мазала ноющую поясницу какой-то остро пахнувшей мазью, от которой становилось легче. Но Данилов сомневался, что нужен из-за чувства, нахлынувшего на молодую вдову, двадцатилетнюю мать семейства, а не чтобы помогал сарай чинить, дрова колоть, печку топить, за козами и курами ухаживать. Ему казалось, что в каком-то смысле он здесь на тех же правах, что и живность. Диковинная зверюшка. И совсем немного – нужен, чтобы заполнить эмоциональную пустоту. Которая есть у всех. Не только у сложных и особенных.

Лена была, как и все здесь, простой и близкой к природе. Знала буквы, могла прочитать несложные слова на банках и вывесках, едва ли сумела бы написать предложение длиннее десяти слов. Но в жизни ей это вряд ли хоть раз пригодилось. В плане знаний о мире, вселенной, прошлом – была ребёнком, и иногда казалось, что не он младше, а она. Зато Лена знала много вещей, которые были для него открытием. Бытовых, хозяйственных. Телесных.

И за детьми ухаживала, как вполне взрослая. Младшая, крохотная девочка, родившаяся раньше срока, немного отставала в развитии и до сих пор была очень маленькая, она только недавно начала ходить. А ещё были два мальчика-близнеца четырёх лет. К счастью – раздельные, хотя часто они катались таким клубком, что можно было принять их за сросшихся. Вот и всё, что осталось от мужа, который «спился и помер». Да, в Орловке легко купить самогон. Издержки ярмарки и торговых путей. Иногда в воскресенье можно было увидеть, как по улицам шарахается нетрезвая голытьба и босота. А иногда и отдельные почтенные жители. Впрочем, по будням было тихо.

У покойного мужа было диковинное имя Иннокентий, которое Лена сокращала до Кеши, и он был старше её лет на десять. Но тоже ещё молодой, если подумать. Был.

Александр пытался понять, отчего тот отправился в лучший мир. Конечно, не от любвеобильности жены. Та, в общем-то, не была темпераментной. Иногда на неё накатывало, и, похоже, Саша удачно оказался под рукой в такой момент. Но чаще, даже если желание и появлялось, после трудного дня сил не оставалось ни на что, кроме коротких ласк, а потом они проваливались в сон… И не от тяжёлой работы. Это ему, Сашке, трудно втягиваться в крестьянский быт, всё-таки он рос почти как мажор, а этот Кеша с детства так жил, воспринимал это как норму, а не как каторгу.

Так отчего же спился Иннокентий как-его-там-ович? Можно, конечно, подумать, что изначально был с гнильцой, а зелёный змий просто приполз на готовое.

Но иногда Младшему казалось, что, когда вокруг все пищат, хотят есть, болеют, бегают, шумят, дерутся, когда нет угла, где можно спрятаться от обязанностей и проблем, побыть наедине с собой, – как тут не стать пьяницей и не отбросить, подобно ермолаевскому мерину, копыта? Возможно, Иннокентий был не хамло-буян, а тоже тихий… как его там… интровертор.

Конечно, есть люди, которые могут спокойно переносить все тяготы семейной жизни. Их большинство. Но Саша не был уверен, что сам он из таких. Наверное, чувства между мужчиной и женщиной затем и придуманы, чтобы быть анестезией и подсластителем для рутины. У него это чувство тоже было, но к другой. И умерло вместе с ней.

Дети Лены казались Саше птенцами с разинутыми клювиками, которые постоянно требуют, чтобы туда положили червячка. Ещё были козы в сарае и куры в курятнике. И даже рыжий наглый кот, который ловил мышей, птиц, змей и пауков (то есть прекрасно мог обходиться подножным кормом), быстро сообразил, что Чужой Человек – в глубине души добрый и из него можно вить верёвки. Если хозяйка запросто даёт пинка за мяуканье, а дети стараются затискать «кису» до полусмерти, то у чужака можно выпрашивать еду безнаказанно. И человек поделится своей порцией. Даже животное понимало психологию. А уж дети и подавно. Поняли, что пришельца-приживальщика бояться не надо. Хорошо ещё, что пакостить пока могли только мелко. С более старшими было бы совсем худо.

Все три малыша были беленькие и чуть курносые, как их мама. А больше ничего он в их внешности не запомнил и ничего к ним не чувствовал. Просто принимал, что они есть. И старался не раздражаться на то, что они задают вопросы и дёргают за край одежды. Лишь бы не связывали его шнурки, не разрисовывали его блокнот (приходилось прятать) и не дрались между собой. Драки обычно заканчивались рёвом на весь дом. При Лене они вели себя прилично. И ведь ещё повезло, что болели редко и не тяжело, лето на дворе. На небольшие хвори взрослые особого внимания не обращали. Серьёзные болезни женщина называла одним словом: «вешалка», но при Саше их не случалось.

Вроде они были даже милые… когда спали. Как игрушки. Или зверюшки. Но он пока явно не готов к тому, чтобы самому обзавестись такими «цветами жизни». Как ни постыдно признавать свою слабость, но это потруднее, чем с Ордой воевать.

Жена – можно же называть её так? – постоянно в трудах и заботах. Огород, дом, живность, мелкие… Саша ни разу не видел, чтобы Лена просто посидела. Если садилась – то с вязанием в руках. И сама крутится по хозяйству, и мужу не даёт расслабиться. Но хотя бы не пилит.

А хозяйство… это не та работа, которую можно выполнить. Она не заканчивается и не освобождает тебя все двадцать четыре часа в сутки. Потому что, даже когда ты спишь, она есть, она копится. Это та самая энтропия, о которой дед рассуждал.

– Ты что, дурачок? – говорила Лена. – Козу надо доить, огород копать, у мелкого опять живот болит, забор вон заваливается, крыша курятника протекает, яму надо чистить, мыло варить, какие чувства? Ты книжек перечитал, Санька. Постель есть… когда силы остаются… Чтобы не тронуться. А чувства… это выдумки. Ты ещё расскажи про принцесс и драконов. Была у меня в детстве книжка, очень я любила картинки в ней рассматривать. Представляла, что вырасту, стану принцессой, и приедет за мной принц… А приехал Кеша… Какие тёмные, блин, повелители? Какие нафиг мутанты и бандиты? Тут и без них зашиваешься. Стирка, уборка, пелёнки. Раньше, наверное, было проще. Электричество, стиралки, «полифабрикаты» какие-то. Памперсы. Из чего их делали-то, не знаешь?

Он пожимал плечами. Вроде из полимеров каких-то хитрых. Да уж, эта технология посложнее ядерного реактора, и не менее важная. Жаль, что утеряна.

Хорошо ещё, что ребёнка у них не случилось. Они были осторожны, хотя и не очень. Может, Лена их не могла больше иметь… Потому что её соседки рожали по пять-шесть, как конвейер. Стоило им подумать о ребёнке, как он появлялся.

Про то, что какие-то проблемы по этой части могут быть и у него, Младший даже не задумывался.

Но решил, что ушёл бы всё равно, разве что чувство вины было бы сильнее. Потому что никому ничего не обещал, и потому что у него важная-важная цель.

Вернее, это он всё ещё так считал – что оставил Заринск и продолжил путь один не просто так. Что у него – миссия. Что он – мститель, хоть и не в маске, а в противогазе или респираторе. Дурачок.

Потом не раз и не два он подумает, что Цель была удобным оправданием.

Елену обвинять не в чем. Она пыталась его привязать к себе, как умела. Ей требовалась пара мужских рук в хозяйстве. Саша уже научился простому правилу – всегда предполагать наличие у людей корыстных мотивов. Но здесь эксплуатация была довольно безобидной. А «корысть» – общей. Это было лучшее, что он пока видел, после того, как его жизнь сломалась.

Много позже, в других краях, лёжа на жёсткой многоярусной койке, Александр будет вспоминать эти дни, слушая пьяный бред товарищей по казарме. Те раздобыли спирт и теперь просвещали какого-то новичка, совсем зелёного парня. В месте, где женщины недоступны по определению, мужчины все равно базарили о бабах.

Саше эти уроки уже были не нужны. И он думал о другом. О своих планах и их реализации. Он тогда был как никогда близок к цели. К человеку, которого называют Уполномоченный.

«Мужику хватает увидеть что-то похожее на самку, чтобы захотеть. Если он нормальный мужик, мля, а не чмо. А вот завести среднюю бабу сложнее, чем реактор ледокола Страшнознамённого Северного Флота, пацан», – гнусавил голос рядом. Мешая Младшему обдумывать план.

«Ещё поди, добейся этого. Тут, салага, мастером надо быть! А в основном девки просто притворяются. Да так качественно, что мужики проживают жизню в блаженном неведении. Считая, что доставляют своим женщинам невиданное блаженство за секунды и без усилий».

Слова, может, были чуть попроще, но смысл такой. Ему оставалось радоваться, что с этой фигнёй старшие лезут не к нему.

«Есть, конечно, такие, – продолжал вещать казарменный мудрец, – которые разогреваются быстро и хотят часто. Но это – как приз в лотерею. Это, типа, мутация, как лишняя голова. И такие бабы только всяким альфа-вожакам достаются, салага».

Так вот, Лена была не из таких. Хотя она старательно притворялась, что ей приятно не только в душевном смысле. А Младший пытался внушить себе, что любит не только в физическом. Но, конечно, никаким вздохам не верил. Это и есть взросление. Конец детства. С этого момента надо было считать себя не мальчиком, а мужчиной. И не важно, что в голове ничего не изменилось.

Любила ли она его? Смотря что понимать под словом «любовь».

«Здесь всё просто, – вдруг из бездны памяти всплыли слова деда, – если у тебя с рождения нужные феромоны и экстерьер, можешь ходить пьяным с гитарой, рассказывать пошлые шутки из анекдоты-точка-сру, лапать её за попу. А если неправильные… безнадёга. Будешь вести себя как джентльмен и рыцарь и не то, что стихи, а целый роман ей посвятишь – и ничего, кроме снисходительной улыбки и предложения быть лучшими друзьями не получишь. А если добьёшься каким-то диким чудом, то всю жизнь до гробовой доски будешь слушать, что ты – не тот и не такой. Вот так оно обстоит, внучок, в этом дивном мире. Про это есть хорошая цитата у писателя Довлатова. А вообще, возвышенные чувства выдумали не так давно. Не больше тысячи лет назад. Посмотри на природу. Где ты их там видишь? Но я думаю, любовь – не какую угодно, а между полами, воспетую поэтами – жутко переоценивают. Проскочит искра или нет? Если это зависит от формы тела, антропометрических показателей, тембра голоса, запаха, походки… а не от его или её души, поступков, интеллекта, то где здесь величие? Где человечность? Но мы не должны обижаться. Ведь мы такая же часть природы».

Саша не был уверен в правоте дедовых слов. Сложно это всё… Сам он был далеко не так глубок. И слава богу.

Так они и жили с Леной. Как звери земные.

Младший не хотел сложных чувств, но хотел тепла, не только физического. То внутри, что заледенело, почти оттаяло. Может, останься он дольше, растаяло бы совсем. Но этого допускать было нельзя. Иначе уже не захочется идти дальше. Иначе забудется План.

Засыпая рядом с ней или один, Данилов обдумывал своё открытие. Что есть только это. То, что можно потрогать, сжать, обнять. И этого он себя лишает. Одержимый своим походом. Планом. Сам выбрал холод дороги, которая рано или поздно приведёт его к людям, с которыми лучше не встречаться.

* * *

Много раз уже Саша порывался уйти, но долг платежом красен, и обещания надо выполнять. А он обещал, что за гостеприимство отплатит, отработает. Да и после долгой пешей дороги, после жуткого истощения, он уже настроился на то, что поедет с караваном.

Была ещё одна причина, почему он не хотел идти через степные края на своих двоих. Если от волков или собак можно закрыться в машине… да и избегали они вооружённых (для этого пастухи-бедняки и дети часто носили за спиной деревянные муляжи ружей), то от конных людей на голой, как стол, равнине никуда не спрячешься. А именно так он представлял себе степь. Волки степные, как говорят, более мелкие. Но всё равно у собак они конкуренцию обычно выигрывают, и те обитают только на границе людских поселений, пополняя свои стаи убежавшими барбосами, которые скрещиваются с «дикарями»… да и с волками тоже. Но всё равно люди опаснее многократно.

В один из дней Данилов понял, что ему очень нужен отдых. Нет, не лежание на диване. А то, что поможет привести в порядок мысли. План созрел у Саши давно.

В воскресенье парень хорошо поработал на рынке, продавая мыло. Он научился быть расторопным, научился торговать. Хотя иногда допускал ошибки в расчётах. Но его не наказывали.

И вот в понедельник он почувствовал за собой моральное право погулять и проветриться. Ермолаев разрешил, хоть и со скрипом. Саша решил подняться на одну из гор к северу от Усть-Катава. Ему давно уже очень хотелось побыть одному, но никак не удавалось. Постоянно рядом была или Лена, или кто-то из малышей, а вечером иногда приходили её братья. И даже ночью слышно было, как кашляет «тесть», или заплачет вдруг маленькая, а «тёща» ее успокаивает. На Сашу давил груз мелких и вроде бы нетяжёлых обязанностей, складывающихся в одну выматывающую рутину, которая начиналась ранним утром и прекращалась только перед самым сном.

Никто не обижал чужака. Наоборот, он питался за общим столом. Даже «тёща» никогда его не шпыняла, как вроде бы полагается по традиции, а наоборот – старалась подкормить, отчего ему становилось крайне неудобно.

Ермолаев стал намекать, что присмотрел крепкую избу неподалёку, с большим огородом, которая брошена стоит, так как умерли хозяева от «горячки». И если всей семьёй ремонт сделать, то молодые могут переехать хоть сейчас. Хотя он не настаивал – говорил, что и в большом доме можно жить, всем вместе.

Тут, несмотря на торговый характер поселения, общинный уклад был жив, как и в большинстве деревень. И все, даже единоличники, в него встроены. Плюсов в этом много. Если что нужно построить, помогут (но и от тебя ждут того же). И с голоду не дадут помереть, и если ребёнок вдруг сиротой останется – поднимут. Другая сторона этой помощи – в том, что нельзя выделяться и идти супротив мнения большинства.

Но предложение Ивана Ивановича привело Сашу в замешательство.

Первые недели в Орловке (как и во время робинзонады) он был как под дамокловым мечом. Помнил слова доктора, что болезнь может быть куда серьёзнее, и тогда она вернётся. Но пронесло. Теперь уже ясно, что радиоактивная зараза ушла окончательно. Младший понял, что полностью окреп, что будет жить. Поэтому нельзя больше подыскивать оправданий для бездействия. Он никогда не забывал про деда, про сестру и про то, ради чего оставил дом.

Саша не хотел кого-то расстраивать, но хотел найти выход из этой ситуации. Поэтому и надо было побыть одному, пройтись и подумать.

Ему никто не запрещал гулять… иногда, но ещё меньше вопросов будет, если назвать вескую причину, а в это время года придумать её было трудно. Собирать ягоды – вроде как не мужское дело, в лекарственных растениях он не понимал, для грибов ещё слишком рано. Тогда Сашка, не мудрствуя лукаво, выдал, что может поискать запчасти. Мол, знает одно место. А детали всегда в цене. Деталями или просто «частями» звали не какие-то микросхемы из сложной техники, которые никуда не воткнёшь, а те изделия из металла, которым могут найтись разные применения: от шурупов до проволоки и полос стали. Особенно ценился хороший высококачественный металл без ржавчины.

Но, конечно, это была всего лишь отмазка.

Первой мыслью было сходить в пещеру. Где-то тут, он слышал, начинались огромные и разветвлённые пещеры. В Орловке ходила легенда, что в одной из них есть вход в правительственный бункер. Как в Ямантау. Что они могут быть связаны в систему подземных коммуникаций. А вдруг там сокровища?

«Это Урал. Кто смел – тот и украл, – говорил Ермолаев, – В этой земле столько тайн, что и за сто лет не отроешь и не откроешь. Убежища, бункера, схроны, подземелья… чего только нету! Только людей нормальных. Шучу. Это не мы такие, это жизнь такая».

Но Саша в эти басни слабо верил, да ещё и знал, что немного страдает клаустрофобией, поэтому идею исследовать подземелья быстро отмёл. Скорее всего, это байки. Из того, что читал про убежища, он знал: их не строили в природных пещерах.

Поэтому парень решил просто прогуляться на одну из заранее примеченных гор, которая не казалась сложной для восхождения. А детали… Было одно место рядом с Усть-Катавом, где Сашка сделал небольшой тайник. Вот его и распотрошит, чтобы оправдать потраченное время.

Главной для него была сама прогулка. К тому же шанс встретить людей у горы и на ней был даже не минимальный, а нулевой. Он не сомневался, что сможет на неё взойти.

Вскоре Младший уже поднимался по некрутому склону, по разноцветному ковру из трав и цветов, по большей части невзрачных, но милых. Он жалел, что не знает их названий.

Даже запах здесь был совсем не тот, как там, где жили люди. Дышалось легко.

Он задумался: понравилось бы тут Лене, если б она смогла сбросить груз дел? Ведь у него даже мысли не возникло её пригласить. И решил для себя, что нет, не понравилось бы. Ей это показалось бы скучным.

Потом начали попадаться деревья, иногда – одиночные, иногда – группами, а то и целыми рощами. Время от времени путь преграждали нагромождения старых стволов. Пробираться было трудно. Хорошо ещё, что насекомых не очень много. Всё-таки не тайга. Но какие-то членистоногие твари звенели и стрекотали в воздухе, а иногда норовили укусить или за-лететь в глаза, нос и рот. Наверное, и змеи тут могли водиться. Их вообще-то и внизу хватало, но Младший таких тварей не сильно боялся. Вокруг Прокопы обитало не меньше, включая гадюк, он в детстве иной раз сталкивался с ними чуть ли не нос к носу. А ботинки у него крепкие, не прокусят. Те самые, в которых он вышел из Прокопы, подарок сестры, Женьки.

Отец, нашедший как-то время, рассказывал Сашке, что настоящая тайга отличается от тех лесков, которые выросли на месте бывшего обитания людей. И если со стороны разницы почти не видно, то внутри девственный лес куда менее гостеприимен.

«Понадобится несколько сотен лет, чтобы на месте городов появилась такая же глушь».

Это уже говорил дед.

Тайга, где никогда не бывал человек, представляет собой хаос, через который трудно продраться, не наколовшись, не подвернув ногу. Сашка заходил один раз в такую тайгу с отцом в Кузбассе, возле Таштагола. Андрей Данилов попытался сделать из него охотника и следопыта. Не вышло. Стоило немного углубиться в настоящий дикий лес, как Сашка почувствовал жуткий дискомфорт. Просто уверенность, что они заблудятся, что выйти невозможно, что их съедят волки, а мелкие звери обглодают кости. Отцу он тогда ничего не сказал и терпел весь поход.

Ни разу за время пути через Сибирь и Урал он и близко не подходил к крупным лесным массивам. Поэтому сейчас, приближаясь к вершине, ещё и преодолевал старую боязнь. Одним страхом будет меньше.

А наверху было уже более свободно. Макушка горы оказалась каменная, покрытая россыпями валунов. Среди них были пятна мха и травы да редкие и чахлые ели и берёзки, кривые и уродливые.

И здесь он нашёл старую, почти истлевшую палатку, но в ней не было ничего, кроме помятой алюминиевой посуды, закопчённого котелка и дырявого спального мешка, почти истлевшего. Кто-то поднимался сюда безумно давно. Может, до Войны. А может, вскоре после её начала.

А потом что? Спустился вниз по той же тропинке? Нашёл склон покруче и сбросился?

Не узнать. Ни знака, ни послания.

Увиденное показалось ему символичным. Вот так и в обществе людей. В больших городах и империях. Многие хотят, но мало кто забирается на вершину. Расталкивают других, калечат и уродуют себя. И в итоге кто-то один добирается. Но становится иссушенным, сгоревшим изнутри. И даже не надо молнии. Сам сгинет на своей вершине.

Воздух здесь странный: вроде дышалось легко, но он будто не насыщал полностью. Хотя был свежий, приятный на вкус. Поэтому Сашка через полчаса начал спуск. Но на душе стало хорошо-хорошо, будто восполнился какой-то резерв, потраченный за время жизни среди чужих людей, когда ни на минуту нельзя уединиться. Хорошо!

Успел полюбоваться видом горизонта с высоты. Оно того стоило. Ему даже показалось, что разглядел: тут – Европа, а тут – Азия. Одно другого не лучше, но иное. Саша попытался зарисовать пейзаж, но ничего не получилось. Руки замёрзли. После такого небольшого отдыха для души можно снова возвращаться к делам. Но он чувствовал, что его передышка заканчивается.

«Эти горы были здесь миллионы лет и ещё долго будут, когда тебя не станет. У них есть вечность. А ты человек, и у тебя мало времени. Тебе нужно идти».

Он пошёл вниз вдоль каменистой осыпи. Здесь, будто каменная река, спускалась со склона настоящая дорога из мелких и средних валунов, идущая в долину. Саша не был силён в геологии и не знал, как называется такое образование. Возможно, эта «река» действительно текла. По сантиметру в год. Тысячи, сотни тысяч лет. Вот и напоминание о времени, о Вселенной и человеческой жизни.

Глава 5

Великая степь

Так получилось, что из Орловки Саша выехал только в конце июня.

Два месяца истекли, и его вроде бы должны были отпустить с миром. Но пришлось ждать, когда соберётся «караван». Именно в кавычках, потому что Саша подозревал, что тот будет очень небольшой.

Его уговаривали остаться до уборочной – но он стоял на своём.

Отъезд откладывался – то из-за погоды, то из-за похорон или свадеб дальних родичей, то из-за болезни скотины, то из-за плохих предзнаменований. Но наконец причины закончились. А может, просто время пришло. Был уже почти июль – жаркие дни то и дело сменяли грозы и ливни.

Иногда после выпадения осадков листья и трава желтели – не везде, а пятнами. Это считалось дурным знаком, и в дождь они старались быть под крышей.

– Слушай, – в один из таких дождливых вечеров незадолго до расставания сказала Лена. – На хрен тебе эта Уфа? Отец говорит, там опасно. Головы кому-то отрезали недавно. Разбойники шалят. Оставайся.

Саша молчал. Хотя про головы слышал. Но он не хотел с ней спорить.

– Опять язык проглотил? И то, что я прошу, тебе не важно? Ну, как знаешь, – по лицу женщины нельзя было понять, обижается она или нет, – Тогда лучше возвращайся домой. К себе. Рано или поздно пойдёт и на восток караванчик. Отец говорит, есть люди, которым интересно через Пояс тронуться. Не в этом году, так в следующем рискнут. Может, даже не из телег, а из нормальных крытых грузовиков. И забросят тебя в твой долбаный Курган. А пока живи тут. Только ко мне не прикасайся больше.

Он пытался прочитать выражение её лица, но так и не смог. Она сердилась на него? Но почему? Ведь не любила, сама же всегда говорила, что чувства – только в сказках бывают. И вряд ли нуждалась в нём, как в единственном мужчине, с которым собирается прожить всю жизнь.

Да, молодой бродяга мог казаться ей милым, хоть и странным. Да, она понимала, что дочку «предателя» взамуж могут не взять, местные обижены на старшего Ермолаева-бузотёра. Причем обижены, даже несмотря на то, что Орда их вроде ещё не приняла. Он пошёл против «обчества», а не против СЧП. А чужакам отец её не доверит.

Но она явно переживала за Сашу. Это слегка грело. Как компресс, приложенный к больному месту. С другой стороны… переживала она не так сильно, чтобы долго расстраиваться, если с ним что-то случится. И это тоже хорошо.

Парень ощущал себя немного скотиной, но решение принял давно. Нет, домой он не хотел. Исключено. Понимал, что, если каким-то чудом доберётся до Сибири, то мало кого там встретит. Ну, допустим, несколько человек из отряда «Йети» выжили и добрались. Может, даже Пустырник будет среди уцелевших, хоть это и маловероятно. И что?

Увидит он дядю Гошу и свою мачеху… и всё! Больше родственников у него там нет. Да и друзей, в общем-то, тоже, если честным быть. Дело он провалил. И то, что оно было невыполнимое, ничего не меняет.

А узнав, какую дозу облучения младший Данилов получил, в поход за горы его больше никогда не возьмут. Так и проживёт он всю жизнь в Заринске, каким-нибудь служащим у правителя Богданова. Или на завод пойдёт работать. Или может, в школу преподавать. К старости станет солидным человеком, почти как отец или дед. Всё это почётно, но всё – не то.

Поэтому лучше идти дальше. И тут он увидел слёзы у Лены на лице.

(Где, блин, ещё могут быть слёзы, если не на лице?).

Ни разу он не видел её плачущей.

«Думает, сгину», – рассудил он.

И тут же вспомнил реплику Пустырника: «У женщин такое часто бывает. Так они устроены. Эмоций в них больше, чем логики. И это хорошо. Иначе бы они нас давно всех к чёрту выгнали…».

А может, расстраивается, что картошку копать придётся без него? И за скотиной ухаживать, и за спиногрызами следить? Хотя не останется она совсем одна.

– Я, может, ещё вернусь. Сделаю своё дело и вернусь, – произнёс он и попытался её приобнять, но выглядело это так, будто просто положил руку на плечо. Не оттолкнула, но и не расслабилась, осталась напряжённой, плечи чуть вздрагивали.

Естественно, соврал. Неумело, коряво. И бессмысленно. «Ага, вернёшься ты, как же! Да через неделю забудешь, как меня зовут», – всхлипнула Елена.

А он подумал, что, скорее, получится наоборот.

Ничего. Она молодая, симпатичная. У неё жизнь впереди. Обычная, как у всех людей. А у него… он это всегда чувствовал… не будет такой жизни. Детство оборвалось, юности, считай, не было, взрослость приходит непонятная, а про старость и заикаться не стоит.

Поэтому и не надо впутывать никого в то, что ему предстоит.

Вечером приготовили праздничный ужин. Были вареники с картошкой и мясом, были разные салаты. Почти как дома. Младший пытался вспомнить маму, но не смог. Всё смутно, будто занесено песком.

Поели, чуть выпили браги.

Утром прощание было коротким.

– Удачи, Санька, – сказал старый Ермолаев. – Бог в помощь. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

А сам посмотрел на козий череп.

– Бог даст, тебя не убьют, пацан, – хлопнул Сашу по плечу Денис.

И другие братья руки пожали.

А Лена, стоявшая чуть в сторонке, смотрела печально, и это была печаль за себя остающуюся, а не за него уходящего. Спасибо и на том, что не стала больше реветь или как-то ещё давить на психику.

Хотя нет. Немножко попыталась. Но не у всех на глазах. Однако всё было решено.

* * *

У Виктора, старшего над их маленьким караваном, была кожаная кепка, приплюснутая, как блин. Из-под неё виднелись красные оттопыренные уши, чуть поросшие, как травой, седеющими волосками. В жару кепка менялась на потрёпанную панаму.

Ещё тезка тирана постоянно или курил махорку или лузгал обжаренные семечки, сплёвывая шелуху сквозь щербатые зубы. И примерно раз в час прикладывался к фляжке. А ещё доставал Младшего подколками на тему отношений с женщинами и плоскими шуточками.

Женщин возчик любил. На привалах мог до бесконечности рассказывать, в какой деревне у него какая, показывая руками объёмы и цокая многозначительно. А над Сашей подтрунивал, так как явно слышал про его скоротечные отношения с дочкой Ермолаева.

Младший уже встречал таких мерзких людей. Их тянет язвить, когда человеку хреново и он хочет побыть один. А ему сейчас как раз не очень хорошо, Саша опять начал всерьёз задумываться, не гонится ли он за иллюзиями и не борется ли с ветряными мельницами?

Второй повозкой, которую сам «рулевой» иногда называл «каретой», управлял немолодой мужик в ватной фуфайке (видимо, мёрзли старые кости) с диковинным именем Никодим. Чаще его величали Дим-Димыч, он тоже дымил как паровоз и на привалах понемногу вливал в себя полупрозрачное пойло из большой пластиковой бутылки с мерными делениями. Кстати, видимо, выражение «знать меру» происходит от такой тары. Дим-Димыч сам не лез к Саше с разговорами. Он пел. Чаще всего – про то, как какой-то глухой ямщик замерзал в безлюдной степи. Иногда заводил заунывно: «Ты неси меня, река, да в родные мне места… Ги-де жи-и-ивет мая кра-а-аса. Голубые у неё глаза…».

Видимо, обе песни были народные. Саша раньше их не слышал.

«Водитель» третьей телеги не шутил, не пел и не пил. Саша про себя называл его Молчун. Спокойный, основательный, уверенный в себе, Молчун сразу понравился Саше, но после одного случая парень зауважал его ещё больше. Однажды на привале тот осадил Виктора, надоевшего Данилову-младшему своими подколками хуже горькой редьки. «Ты, Витёк, чего до парня докопался? Нашёл себе по силам?». Старшой вскинулся: «Тебя забыл спросить! И не Витёк, а Виктор Иванович». Молчун, не повышая голоса, припечатал: «Баб своих учи, как им тебя называть. А от пацана отстань». Саша сидел, не поднимая глаз, как будто не о нём шла речь. С одной стороны – немного неприятно, что его назвали пацаном… С другой – он был очень благодарен Молчуну: настолько ему надоел этот гаденький полупьяный Виктор, что он быстро напомнил себе, что ему ещё нет семнадцати, и в глазах этих мужиков он ещё действительно мальчишка.

К слову сказать, Виктор решил спор не продолжать, проворчал что-то себе под нос, да и успокоился. И на Сашу до конца рейса старался не обращать внимания. А Саша иногда мысленно возвращался к этому эпизоду и думал: «Эх, никогда я не научусь давать отпор всякой сволочи, вот так – с достоинством, не мямля…». Такие мысли и раньше время от времени посещали его, хотя в родной Прокопе умение давать отпор было для сына вождя совсем неактуально. Кто осмелился бы задирать его в открытую? Так и рос он – на особом положении. А ведь ему было с кого брать пример, но, к сожалению, отец всегда был слишком занят. Рядом с Сашей постоянно находился дедушка, а он был из другой породы. Умный, смелый, но слишком мягкий, бесконфликтный. Такой – немного как кот Леопольд.

Ещё были в их маленьком отряде два брата, выполнявшие роль «охраны». Саша называл их (опять же про себя) «двое из ларца, одинаковы с лица». Близнецы или погодки, они сидели на головной телеге спина к спине, зорко посматривали по сторонам и никогда не расставались с ружьями. Впрочем, все остальные тоже были хорошо вооружены.

Караван двигался со скоростью пешехода. Люди иногда слезали с телег и прогулочным шагом топали рядом, скорее всего, не для того, чтобы облегчить повозку, а чтобы ноги размять. В основном, ход у рессорных телег был плавный, только на колдобинах чуть потряхивало. Наверное, если б разогнались до рыси, то могли бы поотбивать себе всё, что можно. Но никто и не думал торопиться.

У них, похоже, не было никаких списков груза. Но Витёк знал его досконально. Везли в Уфу разное. В основном – изделия мастеров и находки старателей. Но были и дары леса, и то, что родила земля.

В Орловке выращивали свёклу и делали сахар. Этот процесс назывался рафинированием. Кроме свекольного сахара, сладости были представлены сотами с мёдом и твёрдыми пряниками, которые долго хранились и не портились.

«Медок у них там и свой есть, но им всё мало, и наш хорошо берут, – снизошёл до объяснения Дим-Димыч, – А пряники купит один владелец гостиницы. Это наша секретная технология, они так не умеют. А у них свои секреты… В каждом краю есть что-то такое, чего нет у других».

Ещё везли соль, которая вообще ценилась на вес золота и могла служить валютой.

Везли несколько металлических бочек спирта и пластиковые бутыли какого-то другого алкоголя, пару ящиков козьего сыра и даже табак в мешочках.

Рыбу солёную везли в банках, но её, как и пьяное пойло, собирались сбыть по дороге: «В Уфе этого добра хватает без нас, город стоит на реке. А алкоголь не приветствуется там».

Везли ажурные пуховые платки, вязаные варежки, носки… Очень заинтересовали Сашу мешки с «пушниной». Никодим рассказал, что была в Орловке до войны большая звероферма, на всю страну известная. Шкурки даже в Европу продавали. Норки и песцы, конечно, первую Зиму не пережили. Им же корм нужен особый… Сами на корм пошли. А несколько кроликов породистых, очень ценных, как-то удалось сберечь, не всех съели. Вот теперь половина Орловки кроликов держит. Шапки, рукавички, шубейки большим спросом пользуются. Тушки коптить научились. Тоже нарасхват идут.

Понятно, что такое богатство могло привлечь злых людей, поэтому и соблюдали осторожность.

Первая остановка случилась не так уж далеко от Орловки. Они свернули с трассы и тряслись полчаса по просёлку, пока не оказались возле деревянного мостика, за которым виднелась небольшая деревня. Человек десять в холщовых рубахах – у женщин свободных, до земли, у мужчин покороче, подпоясанных верёвками и дополнявшихся штанами из такой же ткани, – работали в поле. Поле, похоже, не делилось на огороды или земельные наделы. Какая культура там зрела, Саша не понял. Ручей выглядел прокопанным искусственно. Внизу по металлическому жёлобу текла вода.

Саша засомневался, свободные это люди или нет. Выглядели они заморенными, но вкалывали со странным фанатизмом, монотонно напевая, быстро обрабатывая каждый свой ряд.

Прекратили они работу, только когда караван проехал мостик из брёвен. Но страха не показали.

Караван остановился. Из ближней избы вышел дородный мужик в чёрном балахоне, похожем на рясу. Борода с проседью, длинные волосы стянуты ремешком. Большого креста, который Саша считал непременным атрибутом священников, на нём не было. Между псевдобатюшкой и Витьком состоялся короткий деловой разговор.

Потом уже, из рассказов караванщиков, Саша понял, что люди на поле, конечно, не рабы. Это – одна большая семья, населяющая целую деревню. У всех тут одинаковая фамилия – Строговы, мужик в рясе, с суковатым посохом – их патриарх, то есть самый главный самец и отец почти всех детей. И деревня называется Строгово.

А вид у всех необычный – потому что духоверы, объяснил Сашке старый возница. Что-то типа секты, но не злые, хоть и странные. Кажись, потомки тех, кто готовился к Армагедецу и в леса ушёл, чтоб душу от Зверя спасти, который на чело всем свой номер хотел положить.

«И ведь не ошиблись. Пришёл Зверь».

Кроме старца у Строговых другого хозяина не было. Разве что голод тоже над ними властен, но это – всеобщий повелитель, и никакие духи от него не защитят. Этот помещик – самый страшный. И никогда не забывает выгнать на барщину или собрать оброк. Хотя, как оказалось, крестьяне совсем не бедствовали. А худые такие… так ведь пост у них даже жёстче, чем у православных, у которых Христос. И пост не освобождает от трудовых повинностей. При этом старец худым совсем не выглядел, и руки, сложенные на груди, были без мозолей.

А сейчас Саша краем уха слышал: «Прошлый год был неурожайный. И, этот, кажись, такой же будет. Мало снега зимой, плохо. И лето никудышное. Картофель будет плохой. То засуха, то град, то жуки, гром их порази. Колорадские? Да нет, наши, чернобоговы дети. Местные!».

Если с осадками сделать ничего нельзя, то от паразитов, как оказалось, средство было. Витёк перебросился с коллегами парой слов, после чего состоялся короткий бартерный, то есть меновой, торг.

К поселянам перекочевали несколько мешков без этикеток, которые везли на возу старого Никодима. Внутри были белые гранулы – удобрение мочевина, её раствор ещё помогает от полосатых тварей. Саша не понял, откуда в Орловке такие вещества. Но потом увидел на мешке полустёршиеся буквы: «Томский…». Это тоже были трофеи ордынцев, которые через несколько рук попали к орловцам.

Из этого он сделал вывод: Томск – достаточно большой город, раз там имеется химическая промышленность. Ведь не с довоенных же времён хранятся эти мешки.

Почему же Сибирская Держава с томичами не объединилась в своё время? Это вопрос к товарищу Богданову. Видимо, что-то не срослось. Наверное, каждый на себя одеяло тянул, и не смогли договориться. Может, хоть теперь смогут. Может, после разгрома Захар поймёт, что в одиночку Заринскому государству не выстоять.

За мочевину, воск и пряные травки, которые называли благовониями, сектанты нагрузили телеги мешками с картошкой. Так что лошадям стало труднее. Ещё взяли на борт живых кур и одного петуха, которые были настолько напуганы, что даже не квохтали. Вроде бы они породистые и стоили дорого. Пытались «секстанты» (так назвал их между своими Витёк) всучить караванщикам плетёные корзины и другие поделки, но те лишь помотали головами.

Вскоре вернулись на трассу. Путь их снова лежал на запад.

Алкоголь требовалось продать по пути. Всё остальное, включая картошку и кур – для рынка в Уфе. А закупят они там вяленое мясо, конские колбасы, кожи, шкуры и ещё много чего.

Но Саши это уже не касалось. Главное, он понял, что в каждом поселении, даже в небольшом, своя экономика. И вот такие ушлые люди, как караванщики, поддерживая нитки торговых путей, имели с этого прибыль. Впрочем, и другим польза от товарообмена была. Хотя говорили, что «сахалинцы» скоро возьмут всю торговлю под свой контроль. Но пока у них до этого руки не дошли, обходились взиманием пошлин. Кстати, как показалось Саше, купцы, в отличие от остальных жителей, СЧПшников не особенно любили. Скорее, делали вид. Нет, они не были «бузутёрами». Но явно себе на уме. И их паровозами через сто лет не обманешь.

В таком составе они проехали километров десять. Возле посёлка Шарлаш к ним присоединились ещё три телеги, которыми правили невысокие смуглолицые люди. Это были башкиры. Теперь их в караване стало девятеро на шести возах. Все три новых возницы, похожие друг на друга как три капли воды, возможно, были братьями – безбородые, черноволосые, остроносые. В памяти всплыло слово «апачи». Видимо, башкиры чем-то напомнили Саше индейцев из фильма-вестерна. Их имён парень не узнал, да и общался в основном их старший с Витьком. Держались они чуть поодаль. Но всё равно, случись что, обороняться будут все вместе. У башкир были винтовки, а на одной телеге Данилов разглядел демонстративно лежащий «калаш», хоть и не ясно, имелись ли к нему патроны. Может, это декорация… Видно было, что орловцы степнякам доверяли и это далеко не первая их совместная поездка.

Через Большую степь идти в малых силах опасно. Хоть ордынцы якобы обеспечивают порядок, но мало ли… Пошаливали тут всякие. Не царское это дело – за каждой мелочью приглядывать. Вполголоса Витёк рассказал Саше, что в прошлом году караван из трёх возов просто исчез, и концов не нашли. Понятное дело, трудно ли спрятать в степи несколько трупов?

Было и ещё несколько происшествий. Без крови, но страху натерпелись.

Вечером этого же дня на горизонте показалось нескольких всадников. Саша толкнул Виктора, но тот только отмахнулся от него, как от мухи.

– Это кто? Разбойники?

– Не боись. Это наши разбойники. Родственнички степных друзей. Обознались, думали, чужие едут. Хотели пощипать. Теперь они нас немного сопроводят, чтоб их коллеги нас не пощипали. Тут самый опасный участок, а дальше уже будет спокойнее.

И действительно, какое-то время конные сопровождали караван на расстоянии. А потом растворились в горячем воздухе, словно призраки.

Между тем, пора было устраиваться на ночлег.

Двигались только при свете дня, чтобы не повредить телеги и ноги лошадям. Младшему стало ясно, что поездка предстоит небыстрая. С поездкой на автомобилях не сравнить. Он прикинул, что путешествие займёт минимум дня четыре.

На второй день кругом по-прежнему попадались и холмы, и перелески, но чаще деревья встречались отдельными группами, поднимающимися над морем зелёной травы.

Маленький «поезд» из телег ехал по степным краям. Причём, как парень понял из скупых объяснений попутчиков, после войны степь расширила свои границы. Раньше лесов тут больше было.

Может, дело в воображении, но даже трава стала казаться ему совсем другой. Более сухой, колючей, будто экономила, сберегала воду в земле на потом.

По ночам было прохладно, днём жара выматывала и людей, и лошадей. На вторую ночь прошёл дождь, здесь его не боялись и прятали от него только груз, который мог намокнуть. Для этого имелся брезент.

Уже к полудню лужи высохли, и о дожде ничто не напоминало.

Насекомых было много, но в основном они доставали животных. Крупные мухи, а может, слепни или оводы, время от времени атаковали вспотевших лошадей, и те прогоняли их, подёргиваясь всем телом и фыркая, а иногда убивали хлёсткими ударами хвоста.

Саша подумал: щёлкнет такой по лицу – мало не покажется.

В телегу, которой правил Витёк, было запряжено две лошади, остальные тянули по одной. Все лошадёнки были невысокие, меньше, чем те, которых держали в Прокопе и Заринске, и шли не очень ходко. Но выносливость их поражала. Данилову казалось, что они могут тащить тяжёлые прицепы хоть сутки, а привалы устраиваются только чтобы наполнить этих необыкновенных существ водой и травой. Ну и чтобы люди могли немного поспать. На самом деле, конечно, животным давали отдых время от времени.

«За руль» Сашу не пускали. Но и спать в дороге не разрешали («А то ещё свалишься. Смотри лучше за горизонтом».). Поспать целую ночь подряд тоже не получалось, ведь Саша был не просто пассажиром, но и дополнительным охранником. Дежурили по очереди. И время Младшему доставалось самое неудобное. Хотя это было не трудно. Он пока легко переносил недосып.

Во время вахты Саша не отвлекался, смотрел за стреноженными конями и за окрестностями, прислушивался.

Он знал, что в десяти метрах на башкирских возах не спит один из братьев, неподвижный, как изваяние. Лишь слабый огонёк самокрутки изредка выдавал его… Ночами было очень тихо, стрекотали степные насекомые, один раз где-то на пределе слышимости прозвучал тоскливый волчий вой, но Сашка не стал никого будить, только удвоил бдительность. Знал, что на смех поднимут и будут долго ворчать потом. Башкир на этот звук не отреагировал, продолжая курить.

Летним днём волки не рискнули бы приблизиться к такому количеству вооружённых людей на повозках. Не настолько они голодны. Но ночью… вдруг попытаются отбить лошадёнку. Хотя кони вели себя спокойно, их чутью парень доверял.

Но глаз не смыкал, всматриваясь в темноту. Хотелось подкинуть побольше веток в костёр, но это было запрещено – костерок горел чисто символический, чтобы не демаскировать их на всю степь. У башкир был свой отдельный костёр, такой же маленький, едва заметный. Но всё же так было поспокойнее.

Утром ни свет ни заря трогались в путь.

На участках дороги, где от асфальта ничего не осталось, трясло сильнее, и пару раз приходилось высаживаться и помогать вытаскивать застрявшую колесом в колдобине телегу. Даже снимали кое-что из груза. И это сейчас, в такую сушь. Легко представить, насколько труднопроходимыми были эти дороги в распутицу. Впрочем, всаднику проехать проще, чем тяжёлой телеге.

Один раз у них чуть не сломалась ось. Младший представил, что если бы телега была старинной деревянной, поломки случались бы чаще. И всё равно, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Парень теперь с содроганием думал, что когда-нибудь снова придётся чапать ногами. Прошлый переход совершил в аффекте, наполовину в забытьи. Сейчас он уже такой энергии в себе не чувствовал, будто жизнь в Орловке её забрала.

Потянулась равнина, похожая… на саму себя. Урал заканчивался. Счётчик Саша так и не смог починить, но ему казалось, что тут гораздо «чище», иначе не было бы такого буйства растительности. Живность тоже встречалась. Башкиры подстрелили незнакомую Саше серую птицу и на первом же привале съели, а Витёк завалил зайца, которого потом закоптил. Часто видели сусликов, столбиками стоявших около нор. Но отвлекаться на ловлю грызунов возможности не было.

Видимо, горы сдерживали распространение заразы на запад и восток. А вот Еловый Мост, Сатка, да и Орловка… не удивительно, что там встречалось много аномалий. До Озёрска-то – рукой подать. И всё равно люди продолжали там жить.

Иногда в степь врезался клин леса, порой даже сужая дорогу. В этих местах проще было найти воду. Караванщики останавливались, поили лошадей, набирали себе воды из колодцев, расположение которых им было известно. Видимо, раньше тут было жильё, теперь же от него не осталось ни следа. Но колодцы, видимо, иногда чистят. Немного отдохнув в тени деревьев, снова трогались в путь.

Несколько раз разминулись с небольшими группами пеших, да встретились двое конных. Но все эти люди перемещались на небольшие расстояния, к соседям. Других телег на шоссе не встречали. Миновали, не останавливаясь, четыре жилых поселения. Выглядели деревушки очень бедными и безлюдными. Изредка попадётся баба с вёдрами (к добру ли?), да тощие дети – которые не играли, а пасли коз или выполняли другую не очень замысловатую работу. При приближении телег они настороженно вглядывались, но не убегали.

* * *

На четвёртый день на большом кладбище автомобильной и всякой другой техники к ним вышла целая делегация чумазых детей. Лица у них были измождённые, серьёзные. Недетские у них были лица.

Самый старший, с виду Сашин ровесник, судя по всему, был тут заправилой – бритый наголо и мускулистый, как культурист. Остальные слушались его беспрекословно, причём понимали почти без слов.

Двое подростков держали стволами вниз ружья. Ещё у нескольких в руках были удобные металлические трубы или цепи, но они явно не собирались их использовать. Похоже, караванщики были с ними хорошо знакомы.

Приветствие было очень коротким. А потом, без всяких предварительных разговоров, начался бизнес.

За полчаса торга орловцы и башкиры выменяли у детишек целую гору «хай-тека»: провода, с виду медные, лампочки, какие-то детали, разнообразный крепёж, почти новые инструменты. Короче, всё, чем была богата эта не самая щедрая земля. Взамен взрослые отдали картошку, солёную и вяленую рыбу, которая называлась «чебак», немного мёда и большую бутыль мутного пойла.

Потом Витёк указал вождю обитателей свалки на девчонку, стоявшую рядом с тем. Она была абсолютно лысая и без бровей, одета по-мальчишески – драные джинсы, спортивная олимпийка (расстёгнутая до пупа), бейсболка, завёрнутая козырьком назад, но спутать её с пацаном было невозможно из-за начавшей приобретать женственность фигуры. На немытой шее поблёскивала цепочка со знаком доллара.

Сейчас мало кто носил такие шмотки, но Саша знал, что так одевалась молодёжь до Войны, видел в фильмах и клипах. Всё, хоть и жутко застиранное и потёртое, смотрелось на ней очень даже неплохо. Особенно для тех, кто трясся перед этим три дня по пыльной степи.

Девчонка плаксиво скривилась, увидев обращённые на нее взгляды мужиков с телег. Сашу она даже не заметила, хотя он тоже смотрел.

Башкиры в это время куда-то подевались. Саша заметил, как они уходили за высоким тощим пацаном-мусорщиком на другой конец свалки, перед этим успев сбагрить детям какие-то мешочки с травами (неужели приправы?) и наполнить телеги автомобильными деталями.

– Ну, так чё? – не выдержал Витёк, произнеся чуть ли не первые слова в этом диалоге, если не считать коротких наименований товаров (да и то на непонятном жаргоне).

Бритый посмотрел сначала на свою подружку, потом на старшого каравана и решительно помотал головой. Но потом, немного подумав, кивнул. И показал шесть пальцев. Что это значило? Шесть ружейных патронов, шесть винтовочных или шесть мешков картошки? Некую универсальную меру?

Саша так и не узнал. Витёк, видимо, посчитавший цену чрезмерной, покрутил пальцем у виска. Бритый расхохотался и ухватил свою подругу за грудь, будто показывая товар лицом. Но ямщик был непреклонен. Главарь мусорщиков прижал девушку к себе. Мол, «такая корова нужна самому». Та даже не пикнула – что сделаешь против такой гориллы?

И тут до Саши дошло, что рука у парня не совсем обычная. Шесть пальцев тот показал без помощи другой руки, их у него на каждой больше, чем надо. И все функциональны.

– Моя сёлочка, – малолетний мутант не имел передних зубов. Но вряд ли кто-то осмелился бы дразнить его за дикцию. «Тёлочка» смотрела на него действительно коровьим взглядом.

Витёк покачал головой и плюнул на землю. Шестипалый ответил тем же.

На этом торг закончился, и они расстались.

Не сразу Саша понял, что девчонка нужна была не в рабство, а во временное пользование. Но «не срослось». Он этому даже был рад. Некрасиво и безнравственно всё это. Хотя джинсы ей шли… Сильно рваненькие. Чёрт побери, вот бы потрогать…

Виктор пробормотал, что «найдут дешевше».

– Иссите, – протянул культурист, и на этом они расстались.

Думая о простой и вольготной жизни малолетних изгоев, Саша чувствовал странную и стыдную зависть. «Видимо, я окончательно стал взрослым. Насколько раньше было проще… пока не распробовал ещё одну сторону жизни. А теперь… Думай, как отвлечься… Книжку, что ли, почитать. Хотя, скорее, поможет только ковш холодной воды на голову».

В рюкзаке у него был сборник рассказов Стивена Кинга. Надо почитать, отдохнуть от ужасов.

О Лене и об оставленной позади альтернативе Саша старался не думать.

Караванщики вряд ли сильно огорчились, что финальная сделка сорвалась, но остаток дня меньше было слышно песен и приколов.

Наверное, они частенько сюда заглядывают.

Саша подозревал, что малолетние обитатели кладбища техники поселились тут не просто так. Видимо, «порченных» изгнали из деревень за дефекты внешности, но они сумели сбиться в стаю и теперь промышляли… хорошо, что не грабежами, а сортировкой мусора. Хотя при случае, наверное, могли под командованием шестипалого и деревню от лишнего урожая избавить.

Вскоре обоз догнали башкиры, и Саше показалось, что вид у них довольный. Ехали и оживлённо общались на своём языке. Видимо, какую-то выгодную сделку провернули.

И снова всё так же медленно потащился маленький конвой. Жадный Витёк польстился на дешевизну и набрал много всего. Даже по асфальту шли не очень хорошо. Но какой бы тот ни был разбитый – по грунтовке ехать было бы ещё труднее, а по бездорожью не прошли бы вовсе. Поэтому шоссе было «дорогой жизни», вот только чинить его никто не собирался. На участках, где от асфальта не осталось ничего (а может, его сняли для ремонта как раз перед самой Войной, да положить новый не успели), движение гужевого транспорта было не настолько интенсивным, чтобы хорошо укатать грунт. Эти места были самым настоящим мучением – Сашка набил о борта синяки, раз сильно ударился головой об ящик с инструментами. И по напряжённым лицам «водителей» он понимал, что реальный риск – это не волки и не разбойники, а повреждённая ось или сломанная нога лошади. Колёса тоже надо было беречь. Хотя, когда на одном из них лопнула покрышка, её быстро поменяли на запасную, как раз на свалке купленную. Впрочем, и повреждённую забрали с собой.

Жаль, что нельзя проделать этот путь на автомобиле, мысленно вздыхал Саша. Точнее, на вездеходе. Он иногда видел в деревнях трактора, и некоторые были даже на ходу. Наверняка имелись и машины, типа УАЗа, хотя бы одна-две на несколько деревень, только вряд ли на них далеко ездили. Бензин настолько ценен, что не мог быть даже всеобщей валютой. Большинству он так же не нужен, как роскошный прикид на свалке.

Сашу утомляло однообразие степных пейзажей. Иногда только по меняющемуся полотну дороги можно было понять, что они не стоят на месте под неподвижными белыми облаками. Вилась пыль, изредка пролетали вороны, посвистывали суслики.

Под одинокой кривой берёзой, которая клонилась к земле, будто её сломала тяжёлая жизнь, был старый колодец. Вода в нём оказалась затхлой, Младший умылся и полил себе, как обещал, на голову. А попил из канистры. Остальные пили колодезную воду без проблем.

Зато интересно было смотреть по сторонам, когда проезжали через заброшенные поселения. Саша уже не огорчался, что ему не суждено побывать в Белорецке и Ямантау. Живописные руины, железнодорожный переезд с раскуроченным, сошедшим с рельс составом из цистерн и платформ, карьер с мёртвыми самосвалами и экскаватором, похожим на скелет доисторического исполинского животного, стоянка ржавых грузовиков… были по-своему красивы. И всё складывалось в его память, как кусочки мозаики.

Но степь поглощала цивилизацию так же, как лес, затягивая травой и превращая в себя.

Вечером стало прохладно, налетел ветер. Легко одетый (зимнюю одежду он оставил в Орловке, чтобы не тащить лишний груз), Саша сильно замёрз. У него была только штормовка, даже тёплый свитер он не взял, решив, что пока не понадобится. О том, что ещё будет и осень, и зима (а может, и несколько), он даже не подумал. Так далеко он теперь не загадывал. Ночью можно будет забраться в спальник, а пока придётся терпеть. Чтобы хоть немного согреться, Саша соскочил с телеги и пошёл, размахивая руками. Но вот, наконец, Витёк мягко потянул на себя поводья, и его пара остановилась. Обрадованный Никодим сказал своей кляче:

– Тпру, Ксюня!

Начали располагаться на ночлег. Последняя ночь в дороге спустилась и окутала их внезапно.

Закрывшись в спальном мешке с головой, Саша читал при свете фонарика. Страшные истории Кинга выглядели бледно в сравнении с тем, что уже случилось в его жизни. И с тем, что ещё должно было случиться. Он бросил читать мастера ужасов и переключился на «Основание» Азимова. Но сегодня оно показалось ему скучноватым. Всё это – галактические империи и республики, гигантские звёздные крейсеры и роботы… было бесконечно далеко. Как звёздное небо, похожее на раскрашенный полог палатки. Как огромная степная луна, на которой Саше виделись континенты и океаны.

Он никогда не жаловался. Всю дорогу старался ничем не раздражать своих временных товарищей и помогать им. Но видел, что его воспринимают как обузу. Едкий и грубый Витёк раздражал его, болела отбитая на колдобинах «пятая точка», к тому же он умудрился подхватить насморк. Поэтому Саша был очень рад, что очередное испытание подходит к концу.

Ничего экстремального в пути не случилось, но эти неполных пять суток вымотали его почти так же сильно, как самый трудный пятидневный отрезок пешего перехода зимой.

* * *

С караваном он расстался даже раньше, чем рассчитывал. Его высадили в чистом поле, возле очередной заправки, на которой, впрочем, не было ни колодца, ни навеса, ни каких-то признаков людей. До Уфы оставалось километров пятнадцать.

На близость крупного города указывало только то, что стало попадаться больше мёртвых машин. В остальном на шоссе и по обочинам ничего интересного не наблюдалось.

– Въезд там платный. Заранее придумай, чем будешь платить. Бывай, парень, дальше нам не по пути, ещё кое-куда заглянуть надо. Тут недалеко, ты молодой, добежишь, – сказал Витёк.

Молчун и Никодим кивнули, один брат «из ларца» нехотя изобразил прощальный жест, второй даже не повернулся. Саша покорно слез с телеги. Возмущаться и возражать – бесполезно. Жаловаться некому. Чёртов Ермолаев, свёл его с этими жуками.

– До свидания, – приученный к вежливости, сказал он.

Караван продолжил свой путь. Лошадки пошли бойко, как заведённые, будто чувствуя, что путь близится к концу.

Опять один. Но тут уже рядом цивилизация. Сначала Младший шёл мимо заброшенных пригородных посёлков. Свороты к ним заросли травой и почти сливались со степью. Ветром ли постепенно нанесло достаточно земли, чтобы зелени было на чём разгуляться, или трава и низкорослые кустарники пробились прямо сквозь асфальт?

На самой трассе растительности поменьше. Тут, всё же, какое-никакое движение происходит. Хотя… пройдёт ещё лет пятьдесят, и от шоссе останутся только воспоминания. И будет вместо трассы грунтовка с тележной колеёй.

Сразу захотелось подкрепиться. В дороге его, разумеется, никто не кормил, питание не входило в стоимость проезда. У Саши была с собой целая сумка со всякой снедью, которую собрала Лена. С пирожками, половинкой курицы, варёными крутыми яйцами, картошкой в мундире он постарался расправиться в первые два дня. Дальше в ход пойдут сухари, сало, рыба вяленая, пёрышки зеленого лука.

Как-то на привале, изучая содержимое сумки, он нашёл в боковом кармашке бумажный свёрток с халвой. Лена делала её не часто, и в основном для детей, хотя Саше тоже иногда этого лакомства перепадало. Он вообще был сладкоежка, а халва казалась ему пищей богов. Никогда до этого он её не пробовал, слово только в книгах встречал. То ли подсолнухи в Прокопе росли неподходящего сорта, то ли рецепта тамошние хозяйки не сохранили.

Тогда, развернув свёрток, Саша замер, глядя в одну точку, пережидая, когда успокоится бешено заколотившееся сердце. В памяти всплывали картинки – вот Лена мажет чем-то его ладони с кровавыми мозолями от лопаты, тихонько дует на них и приговаривает: «У сороки заболи, у Саши заживи»… Вот она гладит его, измученного и полуживого, распаренным банным веником… Вот она ставит перед ним блюдечко с халвой и смеётся: «Ешь, Малыш».

Что-то бубнил Витёк, Никодим помешивал кашу в котелке, устраивал себе постель Молчун… Саша видел и слышал их, своих временных попутчиков, но был он сейчас не здесь. В мыслях он уже возвращался в Орловку и входил в ворота с большим пятном свежей краски. Лена развешивает бельё. Увидев Сашу, она не бросается ему на шею, не спрашивает ни о чём. Просто молча смотрит. «Я вернулся» – говорит он. Из сарая-мыловарни выглядывает довольный Ермолаев… Кажется, это называется «хэппи энд», вспомнил Саша. Он уже обдумывал, как лучше поступить – доехать до Уфы с караваном и с ним же вернуться, или повернуть назад прямо отсюда, это будет быстрее, хоть и опасней. В любом случае, надо было дождаться утра, ведь утро вечера мудренее. Саша думал, что не сможет спать в эту ночь, но, отстояв вахту, неожиданно заснул. А утром наваждение прошло. Сидя в телеге, он жевал халву и пытался читать Кинга.

А теперь он стоит возле очередной дорожной «восьмёрки» и смотрит в бинокль. Немного к северу виднеются невысокие строения. Ничего необычного не видно. Может, это были дачи. На деревню не похоже.

Есть несколько кирпичных домов, но в основном домики маленькие и хлипкие. Надворных построек почти нет, люди не жили тут постоянно.

До темноты ещё далеко, но Саша знал, что после восьми вечера в город не пускают. Он всё равно не успеет. Любой дом предоставит ему крышу… даже если крыши у того нет. Сейчас не зима. Не надо париться насчёт утепления. Даже дождя не ожидается.

Саша решил здесь заночевать.

Цвели какие-то растения, незнакомые ему и, судя по колючкам, некультурные. Пахло кругом не так, как весной. Запах был не тонким и нежным, таящим в себе невысказанные обещания, а густым, сильным и одуряющим, как уже сбывшиеся мечты. На этот медовый запах слетались не только пчёлы и шмели, но и бабочки, и жуки, и осы, которых он побаивался.

Под крышей ближайшего сарая, где Саша сначала хотел остановиться, он увидел большое гнездо из настоящей бумаги, услышал неприятное гудение и заметил, как оттуда вылетели два здоровенных шершня. Парень сразу решил поискать для ночлега другое место. Мёда здесь точно не добыть.

Съедобных растений и плодовых деревьев пока не попадалось. У них в Прокопе на месте бывшего плодопитомника росли дикие яблони. Каким-то чудом их семена сумели перезимовать под снегом той Зимой и дали всходы. Плоды их были почти несъедобные, Но дети все равно собирали их и в рюкзаках приносили домой. Дикие яблочки сушили и потом варили из них компот. Ещё в огородах росла черноплодная рябина, войлочная вишня и сибирская груша. От груш сводило челюсти, они были совсем невкусные, но их всё равно использовали. Витамины.

Были у них и «настоящие», привитые яблони. Так что вкус правильных яблок Саша знал. Но те яблони требовали особых знаний, и были чувствительны не только к почве, но даже к грунтовым водам, поэтому росли далеко не в каждом огороде. Саша понимал, что сейчас ещё не время для фруктов, но рассчитывал, что здесь климат более благоприятный.

Но нет. Ни яблок, ни груш, ни вишни, на которые он надеялся. В огородах всё заросло бурьяном.

Глушь абсолютная, как будто полвека сюда никто не ходил.

Продукты Саша решил распределить по дням. Мало ли, вдруг в городе не сразу удастся найти кормёжку. Немного сырку он позаимствовал с повозки, когда никто не видел. Совсем немного. А что такого? Его напарники так же поступали, а ведь товары там были не только их личные. Усушка, утруска и утечка, как сказал бы дедушка.

Провизию надо экономить. Поэтому он продолжил поиски бесплатных даров природы. Сейчас, в июле, они уже должны быть. Например, ягоды. Уже должна быть земляника, целые поляны лесной и полевой земляники.

Но нет. За полчаса – ни одной ягодки. Либо ещё рано, либо не там ищет. Зато нашёл заросли одичавшей малины.

Оставалось надеяться, что в этих краях нет медведей. Вроде бы они только в лесах водятся.

Через час Сашка наелся до отвала. В ягоде попадались мелкие жучки, поэтому вместе с углеводами он получил и животный белок.

Конечно, хотелось добыть какую-нибудь живность покрупнее этих жужелиц. Ружье… точнее, винтовку он повесил неподалёку на забор, готовый, если что, и обороняться, и охотиться, если кто-то забредёт на участок, пока он кормится. Пистолет был при нём всегда. Оружие последнего шанса, как и нож.

Впрочем, маленький ручеёк, русло которого пролегло прямо через бывший огород, дал скитальцу шанс разнообразить меню без стрельбы. Влага не только питала корни растений. Она благоволила рептилиям, где-то в ней, на заболоченных участках, вызревали головастики.

Первая квакушка сама прискакала к нему в руки. Саше было не впервой, лягушек (как и ящериц) он уже ловил этой весной, но никогда зелёных не было так много. На солнечном пригорке у ручья он поймал два десятка. Или это всё-таки были жабы? Неважно. Путник отделял задние лапки, остальное выбрасывал.

Среди зарослей костёр будет незаметен. Вскоре забулькала вода, он бросил две щепотки соли, и через десять минут яство можно было подавать к столу.

На вкус как курица. Вроде бы немцы такое ценили. Или итальянцы.

А вот жуков, личинок или дождевых червей он пока был не готов есть.

Остановился на ночлег тут же в лачуге среди малинника. Сквозь щелястый пол проросла не только трава, но и какой-то кустарник. В Кузбассе Сашка видел, как деревья растут даже на кучах давно добытого угля. Видел наполовину мёртвые деревья, которые навсегда обезобразила Война. Почерневшие, без макушек, они тоже пытались каждый год цвести. Даже изувеченные пни. Жизнь побеждает смерть… на коротких дистанциях.

Утром сквозь сон он услышал щёлканье кнута и далекое «му-у». По трассе гнали стадо. Значит, были тут и коровы, не только козы. Эх, сейчас бы шашлыка из бурёнки… Те уже, похоже, прошли мимо, только на западе клубилась пыль. Впрочем, похищать корову он не собирался.

Ему почудился запах дыма, и Сашка вспомнил, что ночью видел что-то, похожее на зарницы. Говорили, что тут бывают степные пожары. В дороге они видели дым на горизонте. Но караванщики тогда и ухом не повели. Хотя они были довольно «отбитыми», «отмороженными». Трусливые люди за такую работу не берутся.

Позавтракав, Саша вернулся на шоссе. Пройдя километра три, на большом поле, где только высоковольтная линия нарушала бескрайность простора, увидел несколько лошадей.

Конь – хорошая животина. Жаль, противогазы для них больше не выпускают, но там, куда Саша направлялся, радиоактивных земель быть не должно. Ещё он слышал, что в этих краях из лошадей колбасу делают. Говорят, неплохая на вкус.

На первый взгляд, коняшки паслись без присмотра. Что они стреножены, он разглядел только в бинокль. Заметил и одинокий силуэт в плаще и с ружьём.

Вот бы приманить лошадь куском сухаря, – размечтался Саша. Только ведь эта зараза может лягнуть или укусить чужого так, что будь здоров. Или хвостом ударить. Да и пастух сидеть не будет – кнутом по башке приложит, а то и стрельнёт. И не солью. Впрочем, Саша понимал – даже если каким-то чудом удастся лошадь украсть, грозного всадника из него всё равно не получится. Хоть и заманчиво, но нет, спасибо! Надо искать мотоцикл, если не хочется идти на своих двоих. Или машину. В Уфе его путь не кончится, впереди ещё тысячи километров.

У них в Прокопе держали лошадей, но ездок из Саши был никакущий. Да и пастух, в общем-то, так себе. Пару раз ему поручали присматривать за мелкой живностью, никто при этом не погиб и не потерялся, и это он считал достижением.

Александр вздохнул и пошёл дальше.

* * *

Город, то есть его «живая» часть, лежал между двух рек – Белой и Уфы. Саша прошёл по большому мосту, который неплохо сохранился и был расчищен от машин и мусора; хотя, как и повсюду теперь, металлические конструкции выглядели ржавыми, а перила не просто не знали краски, а кое-где вообще отсутствовали.

Вокруг толпились многоэтажные исполины. Почти как в Новосибирске. В них явно никто не жил, кроме мышей, летучих и обычных. Чтобы попасть в новый город, надо было пройти через заброшенный район, хотя тут уже появилось много признаков того, что впереди – обитаемая зона. На асфальте прибавилось навоза, в основном – конского. Сразу за мостом он выбрал более-менее сохранившийся дом, поднялся на верхний этаж в угловую квартиру и, переходя от окна к окну (был тут и балкон, но только дурак на него бы вышел), в бинокль немного поизучал окрестности. До КПП от моста, по словам караванщиков, было примерно два километра. Сашка не просто так слушал их трёп, а всё скрупулёзно наносил на свою карту.

Взгляд его задержался на памятнике конному воину в меховой шапке, который стоял на скале возле самой воды. Громадный бронзовый всадник был потрёпан временем… а может, Войной. Правая его рука поднята вверх, но выше локтя от неё ничего не осталось. Вдалеке Саша заметил несколько величественных зданий, похожих на храмы, с куполами и башнями. Но всё это – ещё старая Уфа.

Заброшек много. Довоенный город был не меньше Новосиба и Челябинска, но не такой порушенный; видимо, бомба тут упала не очень мощная, решил Сашка.

То, что сохранилось, выглядело красиво. Бетонные многоэтажки, как он уже понял, везде строили примерно одинаковые, но среди них попадались здания с запоминающейся архитектурой. Были ещё памятники, скверы, ставшие рощами, и даже большое, заросшее лесом кладбище. Часть его, примыкающая к новому району, была расчищена и использовалась.

Буйные заросли по берегам двух рек контрастировали со степью, через которую он прошёл. В самом центре города растительности, казалось, было меньше. Судя по всему, её вырубали или выжигали. Туда он и направлялся.

Прежде чем уйти из квартиры, открыл стенной шкаф. Среди трухи, в которую превратились хранящиеся здесь вещи, стояли целёхонькие женские туфли (остатки гардероба, а не самой владелицы), ещё было несколько коробок CD-дисков с музыкой и фильмами. Саша сунул в рюкзак туфли и парочку дисков, взятых наугад, а коробки составил штабелем и спрятал за него винтовку, натянув поверх чехла старый мешок. Никто не будет искать её за этими бесполезными штуками.

Записал в блокнот номер квартиры и зарисовал расположение дома, потому что таблички были не на каждом здании.

Хотя центру города и не так уж сильно досталось в Войну, но признаков того, что Уфу бомбили, Саша всё же заметил достаточно. Линия горизонта на севере была почти свободна, и только приглядевшись, парень увидел там обрубки зданий, будто верхняя часть была скошена косой. От некоторых остались бесформенные развалины.

Но главное отличие от предыдущих двух мегаполисов было в том, что люди на территории бывшей столицы Башкирии по-прежнему жили. Хотя новое поселение и казалось не таким уж большим. Чуть больше Прокопы в лучшие дни.

А вот и въезд!

Возле чаши высохшего фонтана – метровые буквы на высоком щите.

«Город под защитой

Сахалинского Чрезвычайного Правительства.

Орда – это порядок!»

Внизу буквы чуть меньше, но всё равно хорошо заметные:

«Проходи, гражданин, но соблюдай Закон».

Оставалось понять, кого они подразумевали под гражданами.

Неподалёку кто-то написал русское слово из трёх букв на фонарном столбе. Его закрасили краской, но всё равно можно было разглядеть. И в этом Саша увидел знак, хороший для него, – люди здесь такие же, как и везде, а закон не так уж строг.

Интуиция, говорила, что тут можно затеряться на время. Город хоть и ордынский, и даже именуется иногда, если не врали «апачи», Восточными Воротами, но из разговоров караванщиков он уяснил, что вся стража – местная, значков и нашивок Орды не носит, а подчиняется какому-то Курултаю (человек это или совет?). Город был вассалом СЧП, если говорить языком старых летописей, сама эта форма отношений звалась протекторатом.

Но, судя по всему, без прямого ручного управления. И на это Саша тоже возлагал надежды.

Прежде чем подойти к пропускному пункту, Данилов осмотрел себя придирчиво.

Штормовка была довольно затрапезная, выцветшая, с заплаткой на локте, но ещё крепкая. В таком виде много ходит разного люду по дорогам и пустошам – охотников, рыбаков, пастухов, просто бродяг. Почему-то ему захотелось проверить штормовку на предмет запрещённой символики. Смешно! Символика – это у СЧП. А в Орловке, где он раздобыл свою нынешнюю одежку, какая может быть символика?

Да, у «Йети» были свои шевроны. Отличающиеся от того, что носило заринское ополчение. Когда мстители готовились к походу, кто-то из старших предложил нашить на рукава изображение того самого снежного человека рядом с названием отряда. В целях единения и поднятия боевого духа, ага. По набросанному Пустырником рисунку в заринской мастерской по пошиву и ремонту одежды с энтузиазмом в два дня выполнили этот заказ. Сашка тогда исколол себе все пальцы, пришивая шеврон к рукаву новенького (явно со склада резерва) камуфляжа. Уж очень плотная ткань пошла на основу, похожая на тонкий войлок. Спорол эту штуку Данилов, прежде чем зайти в Еловый Мост. Хотя с его забывчивостью он мог бы заявиться с таким знаком в Калачёвку к штабу Уполномоченного. Ордынцы долго дивились бы его наглости, прежде чем отправить на дыбу, а после посадить на кол.

Пост местной стражи. Флаг на высоком шесте – зелёный, с всадником, отдалённо похожим на статую у реки, только в поднятой руке – сабля, будто он готовится рубить врагов. А вот у двух вооружённых автоматами стражников, которые вышли из будки и отправились в обход, – на предплечьях эмблема со зверем, похожим на хорька. От караванщиков Саша слышал, что это куница, как на довоенном гербе города.

«Полвека жили без гербов, – говорил Дим-Димыч, – но ордынцы сказали, что каждый ихний город должен символику выбрать. Порядок такой. Обхохочешься! Даже „города“, где сто жителей и ни хрена, кроме деревянных сортиров».

Но не поспоришь с «сахалинцами». Не бывает, мол, царств без гербов. Примерно в это время, по их словам, независимые города Урала тоже стали символы выбирать, кто-то – следуя моде, а кто-то – чтобы торговать с Ордой.

На КПП телеги проезжали через арку, поперёк которой был установлен полосатый шлагбаум, а пешие проходили через специальную вертячую калитку. В обе стороны от арки тянулся забор из профлиста, перегораживающий всю широченную улицу. Поверх забора – колючая проволока.

Новое уфимское городище занимало от силы двадцатую часть площади довоенного города. Ещё один КПП находился на севере, а вот с запада и востока в городок можно попасть свободно, никаких ограждений там не было. Только межевая полоса выкопана, и редкие столбики, врытые в землю через каждые сто метров, обозначают границу. Изредка вдоль этого периметра и по берегам рек проходили меланхоличные конные патрули. Лошади щипали траву на ходу, всадники в окулярах бинокля выглядели смертельно скучающими.

Можно выждать и проскочить, но Саша решил быть законопослушным. Пора получать опыт общения с силовиками. Ведь говорить с власть имущими, обманывать или подкупать ему теперь придётся чаще, чем видеть их в перекрестье прицела.

На крыше пропускной будки (окна зарешечены и имеются щели, похожие на бойницы) – большие круглые часы со стрелками. Саша умел определять время по часам. По дороге сюда он видел крестьян, которые вполне обходились без точного времени. Но Сибирская Держава была более развитой, а он всё-таки – сын местечкового вождя.

До открытия – полчаса, но очередь уже собралась. Человек пятьдесят, десяток телег. Вереницей стоят и люди, и животные, причём последних больше. Козы, овцы и несколько тощих коров и лошадей ведут себя смирно. «А ведь многих из них зарежут в этом городе, – догадался Саша, – Но они этого не знают».

Орловцев в очереди не оказалось. Успели вчера проехать, сволочи.

Из будки вышел сонный небритый главный стражник, в синей рубашке и форменных брюках, фигурой похожий на борова, а не на куницу, пересчитал людей и спрятался в тень. Под аркой встал второй, такой же толстый, к нему присоединились двое с автоматами.

Солнце жарило всё сильнее, несмотря на то, что было ещё утро.

Из книг и фильмов Саша представлял себе психологию людей, облечённых хоть какой-то властью. Главное – не показать им, что боишься. Иначе или прогонят или ещё хуже – «заметут» для разбирательства.

Идти так, будто право имеешь, сделав морду тяпкой. И, понятное дело, выполнять все требования. Он честно скажет, что тут впервые, заплатит всё, что полагается, даже даст себя обыскать, если надо. Людей много, особого внимания тощий подросток в штормовке не привлечёт – вон стоят пастухи его возраста. Но если начать трястись и бледнеть… конец. Сразу руки заломят.

Саша решил сначала поглядеть, как проходят другие.

Досмотр начинался. Первый желающий попасть в город зашёл под арку. Стражники сделали знаки дубинками, чтобы очередь подалась назад, не наседала.

– Кто такие? – спросил страж… У него было своеобразное произношение. Не акцент, нет. Просто чуть необычное.

– Ауыл Кашкалаши. На базар, – слегка поклонился пожилой мужчина с таким же говором, в тёплом кафтане. На телегах, которые подтянулись поближе к шлагбауму, сидели его односельчане. Все в шапочках (вроде они называются тюбетейками), круглолицые, скуластые, чуть узкоглазые. Но эти на индейцев не похожи. Тоже степняки, но другой фенотип. За телегами несколько подростков гнали небольшое стадо.

– Лады… базара нет, заходите, – усмехнулся своему каламбуру охранник – Проезжайте, гости дорогие.

Позади обозников толпились мужики в серых рабочих костюмах. Их рюкзаки и вещевые мешки были туго набиты. В руках они держали палки с крючками на конце, вроде багра. Такой палкой удобно и копаться в куче мусора, и отбиваться от разбойников. А ещё можно опираться на неё во время долгого пути. К рюкзакам были привязаны короткие лопатки, а у одного – кирка. Трое прикатили тележки, набитые всякой всячиной. От Дим-Димыча Саша слышал про находчиков и сейчас понял, что эти люди – они и есть. В разных краях по-разному называли поисковиков, роющихся в развалинах, – сталкерами, старателями, доставщиками… Даже «яндексами».

Саша пристроился в очередь. Внешне он легко влился в это сборище. Находчики выглядели беднее, чем сидящие на возах. Самым колоритным был одноглазый желтолицый мужик, который стоял последним. В одежде, похожей на банный халат, и чалме, смахивающей на намотанное вокруг головы полотенце. Он зыркнул белёсым глазом, но тут же потерял к новенькому интерес. Вторая глазница прикрыта грязной повязкой, лицо – в глубоких морщинах, кожа будто выдублена солнцем и ветром. При нём был осёл, навьюченный тюками так, что еле держался на ногах. Саша с удивлением разглядывал ушастую тварь, о которых до этого только читал. Похоже, ослики действительно выносливее лошадей.

«Чем дальше, тем больше будет представителей разных народов. Если понадобится скрываться, можно будет поменять внешность примерно вот так, и ни одна ищейка меня не узнает».

Обозников пропустили быстро. Секрет был в том, что двух овечек стражи загнали в свою будку дубинками. Те даже не мемекнули, покорные судьбе. А люди, возы и скот уже тянулись через арку.

После кашкалашцев шлагбаум закрыли. И пешие, которые оказались местными, шли уже через турникет. В основном находчики проходили быстро и без осмотра. В окошке сидел дородный начальник стражи, тот самый, в синей рубашке, и считал людей по головам. С двух сторон прохода стояли автоматчики в тельняшках, контролируя процесс. У каждого, кроме «калаша», была дубинка на боку, они иногда подгоняли ими очередь.

Люди проходили через рамку, которая вроде должна была определять металл, но Саша подумал, что она стоит для проформы и не работает.

Он сначала обрадовался, подумал, что осмотр – формальность. А потом понял причину «доброты» стражников. Толстого начальника не интересовало, кто перед ним, потому что все платили бакшиш. Каждый клал на расстеленный брезент одну ценную вещь и мог проходить.

Если «пропуск» не устраивал вахтёров, на пути у бедняги оказывалась рука с резиновым «жезлом». Приходилось развязывать мешки да рюкзаки и предлагать что-то ещё. Очередь стопорилась, идущие позади злились. Лучше было не жадничать. Нескольких находчиков, у которых не оказалось ничего ценного, стражники выгнали с концами. Получив дубинкой по хребту, те понуро пошли к Старому городу.

Саше пришлось расстаться с последними респираторами («распираторы» – называли их в Орловке). Товар это был ходовой, главный стражник довольно хрюкнул и кивнул, а один из его подручных сложил маски в мешок.

Вскоре Младший был внутри периметра.

Никто так и не узнал, насколько он был напряжён при проходе. Даже подслушанное в очереди перешёптывание его не успокоило: «Наши на посту… Пропустят. А ихние могут и увести с концом. Наши не борзеют. У всех родные. А вот за городом…».

Чуть более внимательно стражники осматривали тех, у кого длинная борода. Понятно, что Сашка привлёк меньше их внимания.

Прямо перед ним, заставив его напрячься, по покрытой пылью и выбоинами дороге прошёл патруль в каракулевых шапках, нашивки с куницей на рукавах. Не ордынцы, а местная милиция. Но хрен моржовый морковки не слаще. Странно, что в такую жару они шапки не снимают. Вот она, сила привычки.

«Сахалинцы» тут тоже были. На севере, всего в километре от въездных ворот он заметил на территории бывшего завода что-то вроде военной базы. И заправлять ею могла только одна сила. Даже отсюда были видны сторожевые вышки и мощный блокпост на въезде. На флагштоке реял знакомый флаг с орлом. А рядом – второй, с изображением человеческого черепа с горящими глазницами на чёрном фоне.

А вот это уже не просто ордынцы, а отряд «Череп». Разве его не уничтожили в Сибири? Или новый набран?

Похоже, знание геральдики (слово всплыло из книжной памяти) в более цивилизованных краях постепенно переходило из разряда экзотики в насущную потребность. У Прокопы вообще никакого флага не было, и Саша не мог точно вспомнить даже флаг Заринска. Вроде что-то с солнцем связано. Тот редко использовали. Хотя, может, сейчас что-то и там изменилось. Наверное, рейд СЧП избавил Сибирскую Державу от иллюзий об окружающем мире.

Недалеко, отделённый проспектом от базы, на берегу небольшого озера расположился компактный укрепрайон из многоэтажек. Там тоже имелись разнообразные оборонительные штуки. Он видел прожекторы, сейчас отключённые, и что-то вроде бетонного дота. Но ему туда и не надо. Там, похоже, расположилась местная власть.

Прогуливаясь, Александр попутно изучал людей на улицах. Если брать только тип лица, то никакой особой разницы с Сибирью нет. Татар и башкир от русских отличить трудно. Типичных «степняков», как троица «апачей»-караванщиков, почти не встречалось. Но вот он заметил, как несколько погонщиков, похожих на братьев-башкир, гонят отару овец по главной улице.

Попадались люди в экзотических нарядах или головных уборах. Всё это были мужики, женщин Саша пока ещё здесь не видел.

Вот всадник проскакал – здоровенный, на хорошем коне, с карабином и ножнами, в которых мог быть ножик размером с тесак; явно очень знатный. На кого он поехал охотиться?

Из палатки у дороги доносился запах жарящегося мяса. Может, шашлыков, а может, беляшей или чебургенов. Восхитительный запах. Сашка еле удержался, чтобы не подойти. Нет, сначала ночлег.

Палатка была всего одна, а ведь Ермолаев, да и Витёк, говорили, что где-то тут есть большой базар.

Звучала музыка, почему-то напомнившая Саше о сказках «Тысяча и одной ночи». И вот, медленной походкой проплыли две женщины в длинных чёрных закрытых платьях с длинными рукавами. Волосы закрыты платками. Лица вроде бы славянские, из их щебетания он ничего не успел разобрать.

Младший пошел дальше, ориентируясь на движение прохожих. База и правительственный район остались позади, наконец, он увидел крытый рынок. Частично крытый. Тот располагался на бывшей ледовой арене, похожей на чашу или Колизей. Половины крыши не было, видимо, обрушилась, или её разобрали. Оставшаяся часть хоть и имела проломы, но служила навесом, защищавшим от дождя и снега.

На его глазах по пандусу, по которому раньше, наверное, поднимались инвалиды на колясках, к воротам арены подогнали тех самых овец, которых он видел раньше. Створки распахнулись со скрипом, и отара скрылась в гигантском чреве. Этот вход был служебный, не для посетителей.

Ну и громадина! На такой огромной площадке можно скачки проводить.

По рынку он обязательно походит, но сначала надо найти приют. Почему-то Сашка решил, что останавливаться в заброшках – дурной тон. В этом городе обязана быть гостиница.

Пошёл дальше.

Прошёл мимо мечети. Она находилась в новом краснокирпичном здании, явно перестроенном после Войны из чего-то другого. Почти без окон, похожее на маленькую восточную крепость. Именно отсюда муэдзин звал на молитву с высокой башенки. Кричал он очень громко, и голос его Саша услышал ещё за воротами. Но только сейчас до него дошло, что звучал тот из усилителя. А может, вообще в записи. Башня была очень узкой, и человек бы там не поместился.

Напротив мечети примостилась маленькая русская церковь. Невысокое бревенчатое здание с покрытым жёлтым металлом куполом, тоже выглядело недавно построенным.

А возле развалин здания вокзала на постаменте, где раньше стоял какой-то памятник, он увидел посаженного на кол человека. Вроде бы, в древности так карали. Значит, хранят традиции… Только вместо деревянного обструганного кола палачи использовали железный толстый прут. Саша считал, что его уже ничем не проймёшь, но тут с трудом сдержал рвоту. Уж очень отталкивающе выглядело надетое на арматуру тело. Сразу прикинул его последние ощущения на себя. Подумал, что надо всегда иметь одну пулю для себя. Вспомнил, как в Орловке говорили, что сажают ещё живыми и фиксируют так, чтобы прут не проткнул насквозь, а медленно входил во внутренности. Пару дней некоторые умирают, им даже воды дают. К груди худого синюшного бывшего человека была прибита гвоздями фанерная табличка, уже после смерти, потому что ни капли крови не выступило – «Конокрад, людоед. Нарушил Железный Закон».

После вокзала Саша стал замечать на стенах домов стрелки, указывающие в одну сторону.

«Ночлег – там!». Чуть дальше была ещё одна, уточняющая, надпись: «Вы почти пришли!».

Глава 6

Чайхана

Стрелки привели к серой пятиэтажке. Большие окна первого этажа указывали на то, что там находится кафе или ресторан. Но часть их была заклеена какой-то непрозрачной плёнкой, очевидно, чтобы защитить дорогие стёкла от вандалов или от разрушающего воздействия времени. Несколько оконных проёмов были без затей заложены кирпичом. Стандартные окна второго этажа чисто вымыты и украшены яркими шторами. Окна верхних этажей заколочены листами фанеры. Между этажами дом опоясывали неширокие карнизы. На вывеске по-русски, но буквами, стилизованными под арабские, выведено:

«Караван-сарай „У дяди Гасана“.

Чайхана + гостиница. Ночлег здесь! Также торговля и обмен».

Внизу приписка:

«Добрый путник, войди в славный город Уфа, ты своим не поверишь ушам. Обещает отличный приём чайхана, что построил когда-то Гасан».

Саша хмыкнул. Такие стихи и он умеет писать. Но при чём тут сарай? С виду здание вполне цивильное. Надо только узнать, сколько стоит их «отличный приём» и что в него входит. Для начала неплохо бы снять комнату и как-то помыться с дороги. А там неплохо и съесть что-нибудь более существенное, чем малина и лягушки. От взятых с собой в дорогу ягод опять крутило живот.

У входа – доска с объявлениями. Буквы тоже все русские, но некоторые слова непонятны. Сразу бросилось в глаза: «РАЗЫСКИВАЮТСЯ».

Чуть напрягся, когда подходил ближе, хотя смешно было ожидать увидеть там своё лицо. Нет. Все разыскиваемые, судя по карандашным рисункам, оказались бородатыми «бармалеями» (почему-то Саша так их про себя назвал).

Никакому Гасану заведение давно не принадлежало, а может, его никогда и не существовало в природе. Сейчас владел им человек по имени Ринат. Так было написано у него на бэйджике. Невысокий, мордатый крепыш с аккуратной бородкой. В жилетке с множеством карманов, которая, как понял Саша, являлась чем-то вроде униформы купцов.

С виду и не скажешь, что нерусский, даже глаза не темнее, чем у Саши, а шевелюра – так и вовсе светлее. Без шапочки. Но у русских такое имя не в ходу. В большом зале царил полумрак, но зону возле прилавка освещали две светодиодных трубки. Богато живёт, раз у него электричество. Тут и вентилятор имеется. Сейчас его лопасти неподвижны, хотя в помещении довольно душно. Очевидно, включают только в самую жару.

Может, у него даже не бензиновый генератор, а солнечный? Такие трубки энергии немного жрут. Но стоит «свет-идиот» дорого. А солнечная панель – вообще целое состояние. Редкость большая.

Столы покрыты клеенкой, начищенный прилавок блестит.

– Здравствуйте.

– Здорово, корова. Не обижайся, эт присказка такая.

Речь у хозяина (Саша догадался, что это не наёмный приказчик) была быстрая, он проглатывал окончания. А стиль общения тот, похоже, выбрал, увидев, что перед ним зелёный юнец. Но обижаться не на что.

– Я бы хотел у вас остановиться.

– Ты точно уверен?

– Ну, вообще-то, да.

– Я тебя услышал. Четыре за сутки.

– Рубля?

– Каких ещё рубля-шмубля? Четыре рината. Так моя собственная валюта называется. Другой пока нет, ордынцы сюда рубль ещё не провели. Я сначала её «риалом» называл, как в арабских странах, но все путали. Задолбался. Пусть будет ринат, говорю.

Прибив мухобойкой надоедливую муху, держатель заведения повернул к нему чёрную доску. Раньше, вроде, на таких писали цены в летних кафе. В верхней части мелом было старательно выведено: «Курс рината».

А дальше она делилась на две колонки. В одной название товара, в другой – цена. Там были заячья, волчья и коровья шкура, килограмм железа (лом), килограмм цветмета, патрон винтовочный 7.62, противогаз исправный ГП, респиратор со сменными фильтрами, живая курица, живой кролик, баран, корова. Ткани, посуда, инструменты, хлеб, даже «самая чистая вода». Разве что урана и плутония не было. И для многих вещей был большой разброс: «1–3 р.», «5-10 р.» и так далее. То есть от одного до трёх ринатов. Но – самое главное! Там была строка: «один грамм золота». «Цена договорная».

– Извини, уважаемый, тебя как зовут?

– Саша. Подгорный.

– А меня – Ринат. Фамилия несложная. Набиуллин. Только не путай буквы. И откуда ты будешь, Подгорный?

– Из-под Кургана, – соврал совсем немного Саша.

– «Под»? Надеюсь, не из убежища. Шучу. Русский?

– Ну да. Сибиряк, – ляпнул Данилов раньше, чем успел подумать. Враньё давалось ему с трудом, но он быстро поправился. – Точнее, зауралец. Наша семья до Войны приехала из Новосибирска. В общем, просто странник.

– Понятно. А я – честный бизнесмен. Понимаешь, горе у нас, мальчик.

– Какое горе?

– Умер последний представитель торговой национальности. Да и тот был полукровка. Партнёр мой деловой. Вот, приходится за всё отдуваться татарину. Верчу, кручу… Но я вижу, что ты мужик опытный, – ухмылка Рината была насмешливой, но не злой. – Поэтому барахло не купишь, в ерунду не веришь. Вижу, ты поторговать пришёл.

– Ну да. Золото принимаете?

– Давай на «ты». Ты же не аксакал, а я не саксаул. Вроде ещё не старый, девушк смотрят. Золото? – взгляд его казался незаинтересованным, но глаза чуть бегали. – По обстоятельствам. У кого попало не беру. Но тебе могу сделать исключение.

Данилов достал сразу четыре тяжёлые монеты «Сбербанка» и выставил столбиком. Чайханщик взял одну, взвесил на руке, придирчиво осмотрел…

– Занятно. И сколько у тебя их?

«Эх, пропади всё пропадом. Соглашусь на любые условия. Всё равно больше никто не возьмёт. А силой не отнимет. Не отдам». С этой мыслью Саша высыпал из мешочка на стол звенящей грудой все юбилейные монеты.

Чайханщик осматривал их около минуты с разных сторон, даже взял лупу. Лицо его было непроницаемым.

– Значит, так, – Ринат заговорил таким голосом, будто делал одолжение, – Я дам за них двести ринатов. Только потому, что серия редкая. Соглашайся. Больше никто не возьмёт. На всей Земле.

– А двести сорок? – решил Саша поторговаться.

– Ишь, какой хитрый, – расхохотался татарин. – Двести пять, но это крайняя цена. От большой щедрости души могу добавить десять процентов скидки на любой товар у меня. Даже на эчпочмаки.

Саша уже знал, что это такие пирожки с мясом. Но в палатке на улице они выглядели крупнее, чем тут, на подносе, прикрытые марлей от мух. И, возможно, были там дешевле, даже с учётом его персональной скидки. Он видел, как люди на улице покупали их за «части».

– Но не на всю твою жизнь, а только на эту неделю скидк, – уточнил владелец чайханы, поднимая палец. – Ты ещё можешь долго прожить.

«А можешь и не прожить», – такой смысл Саше почудился.

– Идёт, – и он подвинул монеты к загребущим рукам хозяина. Тот не убрал их в лоток кассового аппарата, а сбегал в другую комнату. Было слышно, как он там звенит замками. Возвратился татарин только минут через пять, запыхавшийся. Может, у него там сейф, а может, тайный ход в подвал.

– Ну-с. Продолжим.

– А ты свою валюту печатаешь? Деньги твои как выглядят? – уточнил Саша, чувствуя, что хозяин гостиницы не собирается платить ему бумажными банкнотами. – Ну, эти твои «ринаты» – из бумаги или железа?

– Не совсем. Видишь, я написал у себя в блокноте, что должен тебе двести пять. На них ты можешь у меня отовариться. Всё честно, – и он показал парню записную книжку из бумаги отвратительного качества в кожаном переплёте. Кожа изображала змею или крокодила. Довоенная. А вот бумага – новая, не как у доктора, хоть и качества плохонького. И значит, где-то существовало целое производство.

На листке стояла Сашина фальшивая фамилия «Подгорный» и число «205».

– Это что-то типа талонов? – спросил Саша. Сделка нравилась ему всё меньше. Но было поздно.

– Ага, дружище. Могу открыть тебе кредит ещё на сто ринатов, но по нему ты будешь платить проценты.

– Кредит не надо. Мне надо купить вот это, – и он протянул Набиуллину заранее составленный список. – Но сначала мне нужна комната.

– Я тебя услышал, – торговец быстро пробежал глазами ровные буквы детского Сашиного почерка. – Ничего себе список! Тебе повезло. Почти всё купишь у меня. В другие места не ходи. Там дорого. Облапошат, или даже обворуют. Сходишь потом на рынок, там в дальнем ряду палатка зелёная. Мой брат торгует, Маратом зовут. У него возьмёшь недостающее. К нему недавно куча трофеев попала, есть даже консервы. Он тоже принимает ринаты один к одному. А остальные – если и примут, с ними курс будет хуже. Ещё пять лет назад тут не было нормальной торговли. В полную силу она началась, когда пришли ордынцы, хвала им.

– Ну так что, на номер мне скидка будет?

– Извини, совсем забыл, – татарин протянул ключ. – Для тебя по три. Комнаты на втором этаже. На верхние не ходи. Там полы проваливаются. Постельное бельё – за дополнительную плату.

– Обойдусь.

– Понятно. А чай с печеньгами хочешь? Сахарными. Есть ещё чак-чак, в такую же цену, и пастила. У нас лучшие сладости в мире. Чай – один ринат за чайник. Два эчпочмака – три рината.

Ну, насчёт мира он, может, и загнул, но в других краях, где бывал Саша, сладостей почти не видели, кроме ягод.

– А сколько за печенье?

– Пять за четыреста грамм.

Вазочка на прилавке, получается, стоила как целое состояние. Дороже, чем сутки в гостинице. Нет уж, обойдётся.

– Чай куплю. Сластей не нужно. А машина снаружи… – спросил Саша, – Она ездит?

Возле входа стояла тачка. Большой лакированный джип. Внешне он выглядел сногсшибательски, но смущали колёса. Покрышки казались не похожими на резиновые. Будто были сделаны из дерева и выкрашены чёрной краской. Классно, конечно, арендовать эту штуку на одну поездку. А ещё лучше – заполучить её в свои руки… пусть даже нечестным путём. Но не факт, что она сможет проехать хоть метр.

Хотя автомобили на ходу в Уфе явно были. Он видел по пути сюда свежие следы шин. Асфальт был раздолбан, конечно, но кое-где ямы засыпаны гравием. Особенно аккуратные дороги вели к военной базе и к «правительственному комплексу». А вот дорога на рынок была самой разбитой. Похоже, там чаще ездили телеги и брели стада.

Ещё он видел краем глаза грузовик с тентом за забором базы ордынцев. Там же стояли несколько больших резервуаров… ржавые, дырявые и явно пустые. Если у них и было горючее, они хранили его где-нибудь в подземных ёмкостях, подальше от воров и диверсантов.

«Чует моё сердце, эта машина никуда не поедет, хоть полный бак залей. Если у нее вообще есть бак».

Татарин перехватил Сашин взгляд через наполовину зашторенное окно.

– В данный момент она не ездит, мил человек. Но ты всё равно можешь её купить. За двести.

– Нафига она мне? Она же не ездит.

– Девушки любить будут. Человек без понтов – беспонтовый человек.

– Лучше я буду без понтов и без девушек, но с деньгами и без долга. Ладно, давай сюда печенегов, но половину. И пастилу куплю, тоже половину. И эчпомчаки твои. Пару. Из какого они мяса?

– Ты не правоверный, для тебя можно, – уклончиво ответил Ринат. – То есть правомерно.

Каламбур Саше понравился. У чувака (почему-то вспомнилось слово) было хорошее чувство юмора, а это редкость.

– Там свинина?

– Почти. Харам-баран.

Саша не знал, что это значит.

– Да хоть бы и собака. Главное, что не человечина.

– Э-э. Даже не шути так. Это страшный грех, тут за такое сразу ворон кормить отправляют.

– Не буду. Перекушу и пойду на рынок.

– Сходи, конечно. Посмотри на лошадей. Они не только полезные и красивые, но и очень вкусные.

Издевается? Уж чего-чего, но лошадь покупать Младший не собирался. Тем более – на мясо.

Пора было сходить на эту арену. Прицениться, купить припасов, послушать, о чём люди говорят.

Первое, что он увидел у главного входа на базар, был человек, висящий на цепях на фронтоне арены.

«Вор и бунтовщик. Нарушил Железный закон. И нолог не плотил».

Выходит, ордынцы подменяли собой местную власть и сами карали. Понятно, что кто-то за это их уважал… а кто-то нет. И сходу нельзя было даже сказать, виноват ли этот человек в чём-то реальном. Труп смотрел на прохожих дырками вместо глаз. Висел он высоко, и запах уносило в сторону. Аппетит никому мертвец не портил, отовсюду доносились дразнящие запахи жарящегося мяса.

Люди проходили мимо. Разговаривали о покупках, урожае, погоде. Абсолютное большинство говорило по-русски, но иногда мелькало непонятное слово, которое звучало очень «по-ордынски» и заставляло ломать голову.

Базар был шумный. Сашу оглушил несмолкаемый гул голосов, скрип телег, крики животных. Оказывается, он зашёл не с той стороны. Здесь продавали скот.

Едва ли не треть арены занимали загоны. Никогда Саша не видел столько живности сразу. Но домашний питомец в виде овцы или козы был ему не нужен. Пришлось продираться через ряды животноводов. Наконец парень оказался в широком проходе. «Товары для дома», – было написано на высоко подвешенном фанерном щите. Понятие это было широкое – от одежды до кухонной утвари. Тут же точили ножи, ремонтировали обувь, могли подобрать и подогнать ключ к замку, починить любое барахло.

Как и везде, здесь перешивали пододеяльники на платья, платья на трусы, шубы на шапки, шапки на меховые варежки. Каждый лоскут использовался повторно. Сашу притиснули к прилавку с игрушками. Тут были самодельные игрушки, были восстановленные довоенные. Были куклы Барби в крестьянской или мусульманской одежде и в платках… и даже кукольный опричник в шапке, с топориком. Много было солдатиков, танчиков, деревянного оружия.

Но все эти бабские и детские вещицы его, сурового воина, которому скоро семнадцать и который решил наконец-то отрастить щетину на подбородке, не интересовали.

В продуктовых рядах народу было больше. Наливали кумыс и айран, можно было купить лепёшки и пироги под диковинным названием «зур бэлиш».

Младший заметил, что сладости тут дешевле, чем у Рината. Продавались и изюм, и разные орехи, и курага, и урюк, и даже какой-то аштак-паштак. Всё это он не опознал бы без надписей на картонках. Раз даже на такие товары, и даже на дорогущие пряности, которые явно везли издалека, находились покупатели, значит, город не бедствовал.

А вот душистое мыло здесь стоит дороже, чем на ярмарке в Орловке. Было бы нечем заняться – закупить его там воз, привезти сюда… и прогореть, потому что спроса на такое количество может не найтись. Да ещё и местные побьют за конкуренцию.

Но быть купцом точно безопаснее, чем мстителем. Жаль, этот путь не для него. К мылу душистому ему нужна верёвка пушистая. Для одного человека. Хотя человека ли?

Самым дальним был ряд с «промышленными товарами». Теми, которые не для домохозяек. Тут продавалось всё, что связано с производством, охотой, выживанием. И войной тоже.

Наконец, Саша увидел то, что и ожидал и боялся найти. Трофеи из Заринска. Товары с клеймом заводов, вывезенных в ходе оккупации или взорванных фугасами, когда захватчики бежали после восстания. Вещи и оружие со знаками мастерских города Томска (такие он уже встречал). И других городов, тоже далёких, о которых Саша и не слышал. Сюда они могли попасть только не очень честным путём. Как и другие вещи, непонятного назначения, но слишком сложные, чтобы быть изготовленными кустарно.

Хотя предметы ручной работы или «полуручной» – когда берётся довоенная вещь и восстанавливается полностью, чистится от ржавчины, полируется – тоже могли попасть сюда от «сахалинских» мародёров. А ведь всё это плоды чьего-то труда.

Что бы Младший сделал, увидев тут вещи из Прокопы? Пусть даже люди, которые их награбили, в основном не выжили и оттуда не вернулись.

Да ничего бы он барыгам не сделал. Эти торговцы с Урала и Башкирии ни при чём. Знали они, что этот товар – «честно украденное»? Наверное, знали. Но всё упирается в вечное: «Жить-то надо». Саша не считал себя вправе их осуждать.

В выцветшей палатке из нескольких слоёв ткани, на которой ещё угадывались логотипы газировки «Соса-Сола», он нашел Марата. Странное имя у брата чайханщика, вроде как французское, революционное.

Именно у него Младший должен был закупить припасы в дорогу, которые отсутствовали у Рината.

Нашлось даже то, что Саша и не надеялся найти. Никаких вопросов Марат (похожий на брата, но более потрёпанный) не задавал, и не удивился, с чего тощий подросток имеет средства заплатить за такое количество продуктов. Видимо, его брат часто мутил всякие дела и с более мутными типами.

Впрочем, продуктов только с виду было много. Младший уже по опыту знал, что съест это за пару месяцев.

Вернулся с полным рюкзаком в чайхану, поел уже полноценно, а потом пошёл в номер и целых полтора часа потратил на свои записи.

В номере оказалось довольно уютно. Имелись кровать, столик, шкафчик, даже ковёр на полу, хоть и пыльный. Сначала можно было подумать, что на этаже пусто, потому что, проходя по коридору, Саша никого не встретил, но он слышал голоса и разные звуки. Стенки были тонкие, однако его это не пугало. У каждого – своя жизнь, свои дела, и он, атом, ставший ионом, «свободным радикалом», летел по своей траектории, никому не нужный.

Из перехода с караваном, из разговора с болтливым чайханщиком, потолкавшись на рынке, походив по городу, Саша сделал выводы. О том, что мир вокруг довольно велик. В нём есть не только Сибирская Держава, таинственная Орда и несколько изолированных деревень между ними.

Поселений – сотни. Среди них десяток довольно крупных, и это только поблизости. Крупных – это больше тысячи жителей. Между ними существует сеть торговых маршрутов, хоть и не стабильная. Ещё есть кочевники-животноводы, которых никто не пересчитывал, затерянные деревни, секты, бродячие старатели-находчики, которых легко спутать с шайками и бандами.

Сашина карта мира сильно пополнилась… Конечно, девяносто процентов этих знаний ему никогда не пригодится. Но он привык делать всё досконально.

Получается, что только на Южном Урале живут десятки тысяч. А от Башкирии до Волги, если не врут, – несколько сотен тысяч. Похоже, что людей не было разве что на северном Урале, в горах не жил никто, и за радиоактивный пояс не совались. В основном из-за пояса и не имелось отношений у Сибири с теми территориями, что лежали западнее. Он не столько убивал, сколько пугал.

Пояс перекрыл самые удобные дороги, и хотя его можно было обойти, никто пока не видел в этом необходимости.

В крупных поселениях Урала были церкви и мечети, мануфактуры, конюшни, ярмарки, несколько шахт и карьеров. Всё это пёстрое разнообразие не имело единого центра.

Орда, ворвавшаяся сюда недавно, заставила всех с собой считаться, но абсолютной власть её тут не была. Отношения с СЧП у этих городов-государств, вечно недоедающих селян, жуликоватых находчиков и коробейников, бродячих коневодов да овцепасов были неоднозначные.

Самые отдалённые слухи доходили даже не от Волгограда и Нижнего Новгорода, не от Самары и Саратова, а с юга, куда вроде бы теперь нацелилась Орда. А ещё где-то далеко было то, что осталось от Москвы. На север тоже тянулись тонкие ниточки караванных путей, где-то там, возможно, жили люди, даже в Питере, бывшей северной столице. Ходили слухи и про заграницу, где на чужих языках говорят. Вот такой огромный оказался этот мир. Всей жизни не хватит, чтобы обойти.

Но Саше это и не нужно.

С кучей новых знаний и впечатлений в голове надо как следует выспаться. Утро вечера мудренее. Впервые он ночевал не в подвале, не в сарае, не в курятнике и даже не в чужом доме, а в гостинице.

Темнело. Когда зашло солнце, записанный призыв муэдзина прокатился над городом, напомнил правоверным о молитве. Младший уже к этому привык.

Вскоре все огни в окнах домов погасли.

Улицы освещали редкие фонари, судя по ровному свету, электрические, и это было роскошью. Вроде бы тут несколько паровозов приспособили, чтобы вырабатывать электроэнергию и тепло. Солнечных батарей на это точно бы не хватило. И того одинокого ветряка, который он видел на одной из крыш.

Саша задвинул пыльную штору. Как и в деревнях, после окончания светового дня тут все ложились. Изредка доносились голоса поздних прохожих или часовых, но в остальном ночь была тихой.

Кровать была древняя и скрипучая, над ней висел календарь за 2019 год с видами какой-то южной страны. Пальмы, узкие улочки, пляжи. Похоже, Турция, если Саша правильно перевел слово Turkey, которое ассоциировалось у него с индейкой. На другой стене смотрел с портрета усатый то ли ихний падишах, то ли древний президент на фоне красного флага с белым полумесяцем. А вот портретов Уполномоченного в гостинице не было.

Хотелось почитать свой журнал, но усталости накопилось много. Буквы расплывались, поэтому решил спать.

Затушил керосинку на тумбочке. Удобнее, чем коптящие масляные лампы, хотя электрическая была бы ещё круче. Успел отметить, что в тумбочке лежат Библия и Коран. И никакой периодики.

В комнате справа было тихо как в могиле; слева кто-то молился, кто-то ругался вполголоса, кто-то храпел. Но он так устал, что ничто не могло помешать. Клопы и тараканы тоже не потревожили его. И когда ночью из мечети прозвучал еще один азан, Саша не проснулся.

Общий зал чайханы с самого утра наполнялся людьми. Некоторые заходили только чтобы поесть. Другие, похоже, проворачивали тут сделки. Публика была пёстрая: странники в брезентовых штормовках, «энцефалитках», камуфляже; горожане в опрятной одежде тёмных тонов. У тех, кто позажиточнее, имелись даже пиджаки. Довоенные и новодел из грубой шерстяной ткани. Под пиджаками виднелись футболки. Образ «богача» дополнялся спортивными штанами и кожаной обувью с длинными носами, явно пошитыми местным сапожником. Эти туфли ассоциировались у Младшего с восточными сказками, джиннами, султанами и дворцами в пустыне. Многие были в вышитых тюбетейках.

Женщин в зале не было, похоже, не положено или не принято.

«Бап должен дом сидеть, шурпа готовить, лепёшка жарить, – будто в подтверждение, говорил, показывая немногочисленные зубы, дочерна загорелый бродяга в халате. Тот самый, который стоял перед Сашей в очереди на КПП. – Распустили вы своих ханум, уважаемые. От этого и войны. Землетрясения. Помните, что до Огня было? Как они себя, стервы, вели? А? Вот и доигрались».

Саша подумал, что это дервиш из Индии или из Пакистана, странствует по миру, учит людей мудрости. Но Ринат шёпотом сказал ему, что это Яша по кличке Барон из-под Саратова, и при нём надо лучше следить за своими вещами. А акцент, мол, у него фальшивый.

«Хотя здесь руки рубят за это… – тихо продолжал Ринат, – с одной хваталкой много не наворуешь. Но, если ты сам отдашь, ему ничего не будет. А он не зря у всяких гуру обучался. Вот ордынцы воров вешают, но чаще – тех, кто настолько глуп, что у них что-то пытался утащить. Когда они только сюда пришли, то за первый месяц разорвали тридцать человек тракторами. Потом один трактор сломался, да и горючего мало. Теперь четвертуют только важных преступников, а не шелупонь. А иногда особо не разбираются, казнят простых бродяг… но это заставляет настоящих воров прижимать хвост».

Гости не торопясь потягивали чай из плошек и чашек. Чёрный чай, зелёный чай, не только с сахаром, но и с маслом и перцем. Прямо суп, а не чай. Но Саша пил обычный. Как и редкие пряности, про которые в Сибири уже забыли, чай привозили южные люди. Стоил он дорого.

В воздухе витали запахи приправ, из кухни доносился перестук ножей, готовился плов, жарилась баранина.

Подавали тут и обычные русские блюда, но доминировали восточные, и не только плов, шашлык, шаурма, но были и такие, про которые Саша даже не слышал, и названий не знал. Выглядело всё очень аппетитно, всё хотелось попробовать. Правда, стоило дорого, и он в основном просто наблюдал. Деньги надо экономить.

Некоторые посетители играли в домино, шашки или нарды. Похожие на джиннов деды в тюбетейках сидели прямо на полу, на циновках, за шахматами на низеньком столике. Карт Саша не видел. Всё происходило чинно, без крика и ругани. Не на деньги. В общем, бандитской публики, которой Младший боялся и какую видал издалека в Орловке, он тут не увидел. И хорошо, что тут не притон и с оружием не заходят. Хотя… это не означало, что у некоторых из них нет за поясом спрятанных ножей. И что нет среди них «бармалеев».

Иногда за мягкими витиеватыми словами Саша чувствовал разлитое в воздухе напряжение. Но Ринату хватало одной фразы или даже взгляда, чтобы два гостя снова друг другу улыбались. У чайханщика, раз тот заведовал всей денежной системой города, явно была высокая «крыша». Поэтому все разборки, наверное, проводились подальше отсюда.

Гадить там, где ешь, тут не принято. Ни одной драки Саша не увидел, а про поножовщину и говорить нечего. Хотя ни охранника, ни вышибалы не имелось.

Самым частым кушаньем был плов. Младший тоже иногда брал миску-другую. Гости в ватных халатах ели его руками, но Саша пользовался, как и большинство, ложкой. Вроде делал всё как все, но иногда нет-нет, да и перехватывал любопытный или подозрительный взгляд или усмешку.

Бородатые посетители, среди которых он узнал и караванщиков-овцеводов из Кашкалаши, разговаривали громко, поэтому иногда Саша улавливал отдельные слова и целые фразы. Мало про политику, больше про урожаи, приплод скота, цены на рынке, здоровье дедушек и бабушек, родившихся детей… Скукота. Даже про басмачей редко можно было услышать. Будто все хотели поменьше об этом вспоминать.

Один раз услышал и про себя.

– Что за мальчик? – спросил у Рината сидящий в углу старик с козлиной бородой. Спросил полушёпотом, но Саша расслышал. И напрягся.

«Сейчас татарин скажет: „Этот мальчик приехал из города Кургана. На рынок. Один“». Да, дед опасным не выглядел, Младший не сомневался, что при необходимости мог бы вышибить из него дух табуреткой, если тот вдруг вздумает за ним шпионить. Но, когда кругом только чужие, не нужны даже мелкие конфликты.

Но нет, Ринат ответил совсем по-другому. Что это – его дальний родственник. Сын двоюродного брата жены дяди из Орловки. Приехал «бизнесу учиться».

Родство и связи в этом мире много значили, это Саша уже понял.

– А, понятн… Ну, молодец мальшик, – длиннобородый дед удовлетворился ответом и вернулся к своей плошке чая и большой шаурме.

Кстати, орловские так в чайхане и не появлялись, хотя другой гостиницы на полсотни километров вокруг не было.

Вскоре Саша догадался, откуда столько любопытства к его персоне. Молодежь его возраста сюда не заглядывала. Все посетители были значительно старше. Но не лезли с вопросами, и на том спасибо.

А вообще, через этот город и эту чайхану у вокзала проходило много людей. В последние месяцы вместе с ордынцами тут побывали люди из чудовищной дали, даже из далёкой Средней Азии. Даже пуштунов видели с гор Афганистана, если Ринат не врал.

– Якши-якши, алга, кельдым, – разбирал он отдельные слова в непонятной речи пастухов, прибывших из аулов, – Ярар. Юк. Шулаймы? Дустым!

Или что-то в этом роде.

Но в основном и тут общались на русском. И даже у говоривших на чужом языке в речи часто мелькали русские слова. И к особенностям произношения Саша уже привык – у одних речь была гортанная, у других замедленная, у третьих ускоренная, с проглоченными окончаниями. Но большинство говорили на нормальном русском, как и он.

Ужинал Младший чаще в том же зале, а не в своей полутёмной каморке на втором этаже (яркий свет в номере включался за отдельную плату). Тут было светлее. Пил горячий чай или кофейный напиток из цикория с молоком (скорее всего, козьим), ел печенье или другие сладости и чувствовал себя настоящим мажором. В первый же день Набиуллин предупредил, что горячительные напитки в его заведении не пьют, потому что он чтит заветы Пророка. И что падших женщин в городе нет. Но без этих вещей Младший уж точно мог обойтись. Хотелось пошутить: «какое-то время…». Но такая шутка была бы неудачной. Пить и даже просто смотреть на пьяные рожи ему хотелось меньше всего, а общение с проститутками он и вовсе считал чем-то чудовищным. Платить за любовь? Да никогда. Вспомнилось, как Витёк-ямщик говаривал: девушки бесплатно давать должны и ещё «спасибо» говорить. Раз их Создатель, мол, так оборудовал, то это их долг теперь. Обязаны делиться, не должны быть меркантильными. Хотя последнее слово хам-ямщик вряд ли знал. Да и самому платить, судя по сценке в лагере старьевщиков, доводилось.

А вот Саша думал, что это или по любви может быть, или никак. Хотя природа диктовала другое: бери что дают, побольше и побыстрее.

Хорошо, что тут не бандитский притон и с оружием сюда не ходят.

Курить можно было только на улице или на открытой веранде под навесом. Там на видном месте висели таблички «Курить дозволяется», причём русские буквы украшали арабские узоры. Только в виде исключения хозяин мог разрешить кому-то очень уважаемому, с сединами, покурить в зале. Курили и самокрутки, и трубки. Однажды трое халатников зажгли прибор из колбы с трубочками, который бурлил и распространял сладковатый дым. Но Ринат со страшной руганью выставил их на веранду, где, впрочем, лежали ковры и подушки.

«У нас мало пьют… ладн… бывает, но редко. Но иногда курят дурман-траву. Вот и эти в кальян себе добавили, шайтаны. Поэтому выгнал. Встречаются несознательные. Еще грешники жуют бубль-гум. Или насвай употребляют. Всё это губит душу. Лучше не начинай».

Вечерами тут никто не засиживался, после десяти всех как ветром сдувало по домам, номерам или съёмным углам. Судя по всему, торчать в кафе допоздна в этом городе строгих нравов считалось аморальным. А может, отдельные любители удалялись в другие заведения, где можно выпить не только чай. Тех, кому вера пить не запрещала, в Новой (или Малой) Уфе хватало. Но, если притоны и были, то подпольные. Скорее всего, чаще пили по домам. Впрочем, пьяных он не видел.

Чайханшик ещё долго оставался на своём рабочем месте, вёл подсчёты, протирал стойку и кружки, выискивая на них пятнышки. Прерывался только на молитву, для которой уходил к себе. Похоже, был очень набожный. Саша знал, что Ринат живёт с семьёй тут же, на первом этаже. Его жена работала на кухне и мыла полы, когда посетителей не было. Других постоянных работников не имелось, только повар, приходивший на полдня.

Судя по всему, хозяину было с женой и детьми скучно, поэтому он и задерживался в общем зале по вечерам. А ещё у него под прилавком был установлен велогенератор. Поэтому Ринат не просто так сидел, а крутил педали. Аккумулятор, который был очень редкой штукой, мог запасти немного киловатт – для лампочек и вентилятора хватало.

Татарин говорил, что это и зарядка для тела, и халявная энергия («и халяльная», добавлял он). Второй такой «велосипед» стоял на женской половине его квартиры. И жена могла совместить вечернее рукоделие с вырабатыванием электроэнергии.

И тут Саша понял, что караванщик Витёк был ещё довольно молчаливый. Словоохотливый чайханщик вывалил все новости этого и соседних городов за последние пять лет, что было очень кстати. Кроме того, он ещё и гостя расспрашивал обо всём. Приходилось выкручиваться.

Обычно Ринат объяснял и рассказывал всё даром. Но однажды честно предупредил, что спишет с доски два рината за ценный совет. Подумав, Александр согласно кивнул.

– Совет на миллион. Всегда торгуйся, парень. Кроме тех случаев, когда имеешь дело с крутыми людьми.

Саша слегка возмутился, сказал, что своим умом до этого дошёл. В ответ татарин усмехнулся: «Твой ум – это твой ум. А теперь ты видишь, что и другие умные люди так думают. Разве это не стоит жалких денег? Тем более вымышленных. Тебе это в жизни поможет».

Ну и жук! Как бы то ни было, Саша видел, что хоть на рынках, хоть в магазинчиках торговцы, и не только восточного вида, не устанавливали фиксированной цены на свои товары. Покупатели спорили, сбавляя цену, психологически играя, даже делая вид, что уходят. Многое зависело от того, кто ты и как ведёшь себя. Купец пытался не продешевить, но и с товаром не остаться. И можно купить более выгодно, если умеешь блефовать. Но надо было знать меру, чтобы не обидеть. Ну, и понятно, что торговаться одиночке с десятью головорезами в тёмном переулке не стоит, лучше бежать.

Так Саша расширял свои навыки торговли.

Он давно уже понял, что быть молчуном выгодно, чтобы не выболтать лишнего, не подставиться, не нарушить негласных правил. Лучше побольше слушать. Он узнал очень много нового, хотя оно ему вряд ли в этой жизни понадобится.

Например, про довоенную историю Уфы. Когда-то это был огромный промышленный город. Но после того, как полвека назад над микрорайоном Затон в воздухе жахнула бомба, – тут теперь только овцы, рыба и металлолом. Хотя в других-то краях и этого нет. Поэтому им все завидуют. Даже белорецкие. У города удачное расположение.

А в Белорецке, который ещё называют Новым Ёбургом, есть прииски… и убежища под землей. Но он – в горах, туда очень трудно добираться. Это не совсем удобно, если хочешь влиять на других. Поэтому ордынцы устроили базу здесь, а не там.

– А почему тот город называют Новым Ёбургом? В честь Екатеринбурга, который от него чёрт знает как далеко?

– Хрен его знает, Санька. Те, кто это имя дал, уже давно в земля, червей кормиль, – Ринат не изменял своей привычке шутки ради иногда коверкать слова, изображая акцент. – Беженцы назвали так. У нас все его зовут просто Белорецк. А эти, с Екатеринбурга, люди непростые были, какие-то военные или гвардейцы. Вроде они в большом убежище отсиделись. Это легенда. Но у них «столичные» понты. Они когда-то свергли первых ханов Белорецка и стали править сами. Династия, блин. Уполномоченного они считают выскочкой.

– А что находится в Ямантау?

Татарин засмеялся, заметив, как у Младшего загорелись глаза.

– Вот долбоящеры… и чего вас туда тянет? После того как там побывали эти гаврики «сахалинские» и людей гоняли туда на работы, все в деревнях умом тронулись. Мечтают попасть в подземный город. Да глупость это! Ничего там интересного, одни затопленные пещеры. А если что и было, давно всё вынесли. Ордынцы – не дураки. После прихода СЧП слух разнёсся, и туда начали лазить все. Местные теперь за вход плату берут. А кто не платит – того бьют и прогоняют. Да, подземелья Урала скрывают в себе тайны, какие Аладдину не снились. Но эта яма уже целиком обследованная. А иногда паломники приходят даже с западной России. Хотят духу горы поклониться. Прикинь?

– Дичь какая. А как ордынцы к этому относятся?

– Ворчат, но терпят. Их вождю служит много разного народу. А белорецкие того и гляди религию новую оснуют. Там тоже христиане и мусульмане, но есть и те, которые какого-то бога Тенгри уважают. На ихнюю Гору молятся. Говорят, там дух большого царя живёт. Спустится когда, придут мир и покой. Но это харам. Муфтий, который в Белорецке, ругает сильно тех, кто на гору ходит. И ваххабиты, хоть с муфтием враждуют, но тех язычников тоже не любят.

Младший потом сделал пометки в блокноте. «Дух горы. Уральская легенда. Язычники. Ваххабиты. Муфтий. Местные разборки».

– Но уфимцев там не любят, – продолжал Ринат. – Белорецкие почему-то решили, что именно мы указали ордынцам дорогу к ним! Мы же мирно подчинились, а их штурмом брать пришлось. Белорецкие даже мост взорвали и «сахалинцев» много положили. Потом сдались, но злобу затаили. И отомстить хотят.

Младший пожалел, что не сможет попасть в Белорецк. Не по пути. И всё больше вырисовывалось, что он попал в гадючий клубок, где СЧП – только одна из ядовитых змей, хоть и самая крупная.

– Есть, чего мне надо опасаться? Кроме волков и собак.

– Вот как раз их не бойся, – усмехнулся татарин. – Бойся басмачей. Ордынцы сожгли летом два аула к западу отсюда. Каждого десятого мужчину на кол посадили сушиться. Совсем мёртвых. За то, что те налог на занятых не хотели платить и вздумали в Чёрного Абдуллу играть. Но соседние аулы, вместо того, чтоб смириться, начали СЧПшников резать по ночам. В степь уходить, в руинах прятаться. Вот этих бунтовщиков-бандитов и зовут басмачами. Но и это не всё. Еще башибузуки шастают. Охотники за башками, которые служат нашему Курултаю, да хранит его Всевышний. Они за Орду, но не подчиняются людям с базы «Черепа». Сами по себе. Могут перестараться. Недавно глухонемого чабана убили. Вроде подумали, что не уважает их. Мычит, дразнит… Скальп сняли. Помер. Но за них потом Курултай извинился, выкуп-компенсацию общине заплатил овцами. Отморозки эти «бузуки», хуже басмачей и гораздо хуже ордынцев. Но самые скверные – это отбросы со свалок. Не дай им себя поймать. Это те бедолаги, кого в города не пускают и из деревень выгнали. Разных национальностей, многие с отклонениями. Ордынцы их приманили сюда сначала, а потом тех, кто покрепче, выбрали в хашар, а остальным дали пинка. Эти тебе работу дадут быстро. Посадят в подвал, будешь чебурек с крыса готовить. Или ноги переломают, чтоб милостыню просил. Башибузуки просто зарежут – и бисмилля, а изгои тебя самого в начинку перекрутят. Потом кто-то из урысок будет беляш есть и думать: вай, какой жёсткий, тощий, невкусный барашек был.

Он опять пародировал акцент, совсем не татарский. Посмеялись.

Что такое хашар, Саша уже знал и не стал переспрашивать.

Рассказал Ринат и про убыров. Но ничего нового. Мол, одержимые, которых Аллах покарал за беспутную жизнь их предков.

Младший не спросил об Уполномоченном, но Набиуллин плавно перешёл к этому сам.

– Виктор-ага – славный батыр. Но его иптэш… товарищи… иногда ведут себя шаляй-валяй. Хорошо, что опричников тут нет. Говорят, они звери. Бояре его носят шапки из морских котиков, а кому морских не хватило, то из сухопутных, обычных домашних. Попробовали бы сюда сунуться. Я кошек люблю, как и пророк. Наши батыры служат и «бузуками», и в ордынском полку на базе. Но уезжать далеко от дома не хотят. А Виктор уводит свои силы на юг. Его дело, хозяин-барин. Но зачем нам какой-то Краснодар воевать, если у нас хватает своих проблем? У него, говорят, танк настоящий есть, пускай воюет.

– Как это – «уводит»?! – не поверил Младший, когда до него дошёл смысл сказанного.

– Обыкновенно. На то она и Орда. Завоюет земли южнее, и, наверное, Калачёвку оставит. На юге теплее.

– И что, война будет?

– Да какая война. Очередной рядовой поход. Разве кто-то может их остановить? Я думаю, уже всё, что надо, они застолбили.

– А тут много людей, которые служат именно Уполномоченному? – фраза звучала коряво, но торговец его понял. И посмотрел с тревогой.

– Я просто спросил, – поспешил уточнить Младший. – Без всякого второго дна.

«Я не собираюсь их убивать. Просто хочу знать, кого опасаться», – подумал Сашка.

– Ну, ты смешной, – татарин явно расслабился, засмеялся. – У тебя со зрением проблемы? Могу очки продать. Тут целая их база. Но они сейчас невесёлые, потому что вести из центра редко получают, и никакого подкрепления. Да и басмачи их атаковали несколько раз. Поэтому твои друзья боятся высунуть нос за периметр. Остальные Орде не служат, а с ней дружат. А мы – сами по себе.

«Друзья? Мне? Эти с базы?!», – но, помня совет доктора, Младший старался держать язык за зубами и злость не показывать.

Зато за время вечерних разговоров с чайханщиком он узнал больше, чем за несколько последних месяцев.

Оказывается, караваны ходили от Уфы на восток до Орловки и до Белорецка, а на запад – очень далеко. Всех направлений Ринат даже не знал. Чуть ли не до Астрахани на юге и Питера на севере. Летом на колёсах, зимой на санях. Иногда и не возвращались, но приходили другие. Но в такую даль ходить стали недавно. А вот с городами Урала связь существует давно, поэтому отношения теснее, даже если все потихоньку грызутся.

Сейчас караваны ходят с оглядкой, потому что Орда часто меняет правила. Ближайший пойдёт через пару недель. Маршруты надо с ними согласовывать.

Орда присоединила город прошлым летом – силой, но без стрельбы, переговорами. Сначала радовались, но сейчас успокоились. Мало что дала, но многое забрала. Поэтому Саша сделал вывод: чужака, который идёт насолить ордынцам, местные вряд ли будут специально ловить. Ни про какую награду за головы сибирских лазутчиков пока не слышали. А уж об этом охотники за головами бы знали! Есть награды за басмачей и за каннибалов, за тех, кто с мутациями. Да и вообще про чужаков с Сибири нет даже слухов.

У стражи полно других дел, в основном – поборы с местных старателей и торговцев.

«Ордынских опричников, которых раньше бы назвали полицией или спецслужбами, тут нет, но есть гарнизон. То есть – солдаты. В дела города они почти не вмешиваются. Всем заправляет мэр („да хранит его Аллах“ – как тут добавляют), он вроде независимый. Мэр обитает в Доме культуры (в центре укрепрайона), и звать его Марсель Габдулхаевич. А в бывшем здании мирового судьи живёт мулла, он же кадий, это переводится как „судья“, по имени Муртаза. Они братья. При них три советника, русские. Эти двое – самые важные, они всегда друг за друга, и они – вся власть в городе. У них наёмники из местных, которых зовут „башибузуки“, и городская стража. Но вряд ли всех вместе больше, чем полсотни.

И от них зависит больше, чем от далёкой Орды и её Уполномоченного. Саму Орду тут уважают, но без фанатизма. Если в деревнях, живущих земледелием, на СЧП чуть ли не молятся, потому что там полная безнадёга, то в торговых городках есть и те, кто плюются. Хоть и тихо. В этом Уфа не отличается от Белорецка.

Свободные скотоводы тоже не любят тех, кто просто так стада забирает. И они могут уйти, в отличие от крестьян. Поэтому ордынцы непокорных кочевников ловят, а те в ответ ордынцев режут и караваны грабят. В общем, жить, как и везде, тут весело».

Всё это Саша записал в дневник мелким аккуратным почерком и понял, что одной книжки не хватит. Надо завести несколько блокнотов и ежедневников – один для полезных фактов, второй для языковых знаний, третий для сведений по географии и краеведению, ещё один для песен и стихов. Не своих, понятно – Младший сочинять не умел, – а для всех запомнившихся, включая довоенные.

Представительниц древнейшей профессии тут действительно не было, глава города с необычным именем Марсель (будто француз какой-то) и его брат мулла за этим очень строго следили. Потому что, мол, от женского распутства случаются землетрясения, это учёные страны Саудовской Аравии доказали. От мужского не случаются, видимо. Или маленькие, незаметные.

Зато других средневековых занятий тут хоть отбавляй: бурлаки, углежоги, шорники, бортники, извозчики, барышники, не говоря уже о привычных рыбаках, кузнецах и плотниках.

В городе сейчас обитало полторы тысячи человек. Но число это было не постоянным, зависело от сезона. Многие жили тут зиму, а потом уходили на пастбища и на реки. В деревнях в радиусе трёх дней езды (на лошади!) от Уфы жило ещё тысяч десять человек. Деревни часто назывались «ауэл» или «аул». А о том, что творилось дальше, Ринат знал мало.

Насчёт Белорецка Саша понял, что город раньше претендовал на лидерство на Урале. И под Орду очень не хотел ложиться, но пришлось.

А главная дилемма была вот в чём. С одной стороны, благодаря Орде Уфа, начала быстро развиваться: через неё проходили потоки награбленного, рабов, воинские отряды, которые здесь не мародёрствовали, а за услуги платили. Но с другой, местные власти хотели сбросить с себя лишний гнёт и всем, что они приобрели в союзе с Ордой, – поменьше делиться.

А у Белорецка, которому выгод досталось меньше, были свои причины. Если Уфа стояла поближе к Орде и на равнине, то он был лучше защищен расстоянием.

– Говорят, в Белорецке отцы города хотят послать Орду в срамное место, – продолжал Ринат. – Выжидают. Боятся, но ждут, что она на юг уйдёт. До них, мол, ей тогда будет трудно дотянуться. Да и своих проблем у неё хватает. Может, белорецкие даже рады бы с нашими сговориться. Но не получится. Мы не дураки – злить тигра. А без нас максимум, на что они решатся, – пакостить исподтишка. Армию против СЧП не соберут. За жопки свои трясутся. Помнят, как их побили.

В общем, Младший узнал достаточно. Можно ехать дальше.

Он понял, что ничего ему в Уфе не светит. Да, Уполномоченного тут не сильно любили, потому что обещал навести порядок, обложил налогами и ушёл. Но и врагам его помогать не будут.

Вступить в местное ополчение – тоже не вариант. Нет, его могут и взять… охотником за головами. Но Ринат сказал, что башибузуки – на полном самообеспечении. Так что дезертировать с вещами не получится. Потеряет свободу и ничего не выиграет.

Другие города Урала тоже не помощники. Даже Белорецк, который объявил себя Новым Екатеринбургом не просто так, а чтобы показать, что он главный тут и имеет царское достоинство.

Ещё довольно крупными были Магнитогорск (Малый), Троицк и Костанай. Последний, хоть и находился на территории Казакстана, но тоже контакты поддерживал. А есть ещё мелочь, типа Агаповки, Парижа и Берлина (не шутка!). Там люди называют себе казаками, хоть многие из них мусульмане.

Надо идти дальше на запад. Надо искать реальную силу, которая может Виктору противостоять.

Дело его само не сделается. Здесь никто не возьмёт его в армию, бьющуюся с Ордой, потому что воевать с СЧП никто и не собирается.

Вся надежда на себя и свою винтовку.

Ни к каким отцам города в Дом Культуры Младший не пошёл. Ну его, этот Курултай. Добраться до главной стоянки Орды местные властители не помогут, придётся самому.

Зато он составил долгосрочный план действий. Надо посетить Волгоград. Точнее, Калачёвку, которая находится рядом с ним. Ещё узнать, что творится на Юге, и заодно – в Москве и Петербурге. А в Ямантау ехать смысла нет.

И без этого планы были наполеоновские.

* * *

Утром Саша решил сходить за ворота, побродить по окрестностям. А заодно произвести разведку. Рекогносцировку.

Под окном у колонки с водой толклись женщины. Головы многих (но не всех – тут у разных народов свои обычаи) были покрыты платками – чёрными, иногда бежевыми. Младший уже знал, что это называется «хиджаб» и под ним прячут волосы. Хотя изредка ему попадались женщины, замотанные по самые глаза. В Заринске тоже были те, у кого предки верили в Аллаха, но там Саша не видел ни хиджабов, ни тюбетеек. Вроде, Богданов-старший ничего такого не запрещал, но к концу его правления представители разных народов перемешались, и следование традициям сошло на нет.

Здесь, в Уфе, многие мужчины носили шапочки с орнаментом. И бороды стригли как-то по-особенному. А совсем безбородых было очень мало.

Прежде чем выходить, Саша прикинул, сколько у него осталось «ринатов».

Да, много уже промотано на вкусняшки и обеды в кафе. Живёт тут совсем недолго, ещё ничего не купил, но уже потратился. Надо бы подумать о том, как добыть деньжат. Может, удастся приобрести какое-нибудь транспортное средство. Не сразу, конечно. Но, если сложить все его накопления… и ещё подзаработать… наверняка можно купить клячу. Или велосипед. Или товар, с которым проще получить место в караване и повод двигаться на запад.

Вчера он спросил у чайханщика, придётся ли снова платить за вход в город и можно ли договориться со стражей. Оказалось – придётся, потому что Саша «не гражданина, однако». Но можно получить временный пропуск на неделю, неофициально, только надо знать, кому бакшиш занести. Татарин пообещал похлопотать и спросил десять ринатов. Потом согласился сбавить до восьми.

Вечером он поднялся к Саше в комнату, лучась счастьем. Принёс бумажку с каракулями и зелёной печатью. В этой филькиной грамоте Саша разобрал только слова: «Может проходить» и число, по какое включительно действовал пропуск.

Оставалось надеяться, что его не обманули.

– Идёшь в Старый город? – оживился Ринат, увидев Сашу утром с рюкзаком. – Мой совет: лишние вещи оставь. Мало ли что. И вот ещё… Собаки. Заплачу за каждую тушку. Э, подожди! У тебя карамультук есть? Не надо из пистолета. Я ружьё в аренду дам.

Видимо, карамультук – это и есть ружьё.

Каким-то образом он догадался, что у Саши есть пистолет. Видимо, приметил кобуру под штормовкой.

– Лучше продайте. И патроны.

– Окей-хокей. Ружья у меня от двадцати ринатов. Выбор хороший. Немного патронов дам как бонус.

Вскоре Сашка стал обладателем ружья, которое сам выбрал из кладовки, где была куча всяких интересных вещей и стойка с оружием. Он взял самое дешёвое – старый обрез двустволки двенадцатого калибра. Очень короткий. Татарин его выбор не одобрил, сказал, что с этим охотиться на дичь тяжело. Но цель у Саши – не охота на паршивых собак. Он думал о другой «дичи». Такую штуку удобно достать из-под куртки и шарахнуть дробью в упор непрошеным гостям. Лучше любого пистолета по убойности, целиться не надо, а по размеру не намного крупнее. Это не для боя и не для охоты, а для самообороны.

«Или для внезапной атаки».

Хотя можно и по собаке пальнуть.

А вот к винтовке – патроны жутко дорогие, всё равно, что золотом стрелять. Пока вывод напрашивался – в Уфе технологичного патронного завода нет. То, что здесь продаётся, – импортируют.

Ружейных патронов ему досталось четырнадцать штук. Саша уже видел подобные, в деревнях только такие и используют: криво обжатые, кустарные. Порох был тоже явно самодельный, дымный, вонючий.

Видимо, нормальные боеприпасы только в Державе да в СЧП производятся. Иногда что-то находили в старых запасах – в хранилищах, где они лежали в запечатанных «цинках». Но Пустырник говорил, что даже правильное хранение не даёт уверенности в сохранности, эти патроны могут сгодиться, а могут и подвести.

Внимание Младшего привлекла жилетка с большими карманами для бронепластин, которые тоже были в комплекте. Эта жилетка – явно не для того, чтобы в неё плакаться. Саша видел подобные в кино.

– Всего двадцать пять ринатов, – сказал Ринат, перехватив его взгляд. – Уникальная штука. Один чувак… оставил.

– А он мне репу не начистит?

– Не-а, парень. Вряд ли. Он уже далеко. А мы не буддисты.

Посмеялись, но от бронежилета с несколькими заштопанными дырками Саша отказался.

«Нет уж, – подумал он, – тяжесть такую на себе таскать. А если кто убить захочет, так и в голову стрельнёт…».

– Ну, лады. Тогда шмотки? Секонд-хэнд?

Так Саша приобрёл второй комплект одежды по дешёвке. Подержанный… чьими-то руками. Переоделся, стал выглядеть не так затрапезно. Теперь его можно было принять за сборщика хлама, пастуха или погонщика ослов. Откуда, кстати, тут вообще взялись эти ушастые животные? Кто-то пригнал издалека и развёл?

Прежде чем идти, Младший спросил чайханщика, не нужен ли кому в городе работник. Мол, неплохо бы чуть подзаработать, пока находится здесь. Татарин сдержанно усмехнулся:

– А что ты умеешь?

Вскоре Сашка убедился: непонятно кому серьёзную работу никто не доверит. Только подай-принеси. А за работу грузчика или уборщика платили копейки.

Чайханщик продолжал предлагать варианты. Сказал, что может порекомендовать его старому Ильясу, кондитеру. Иди, мол, к нему в ученики, научишься готовить пахлаву, халву и чак-чак.

– Или иди в палатку с беляшами. Её русский держит, Иванов. Там всегда помощник требуется, потому что платит мало. Вам, урыскам, проще – едите, что хотите. В Новом Завете Иса сделал послабление. А у правоверных запретов больше. Поэтому животноводство развиваем, но собачьих ферм нет. Хоть и говорят: пёс мясной породы вкуснее любого барана. Но пёс – харамный зверь. Коза или баран – можно, Шарик или Бобик – нельзя. Разве что в походе или на войне. Но я на войну не хочу. Иди в беляшную, короч.

Сашка обдумал предложение. Он видел палатку с беляшами, да и на рынке была «Пирожковая» И не обязательно сидеть там безвылазно. Можно стать разносчиком-коробейником, носить шаурму, баурсаки или эчпочмаки по рынку или по адресам. Но потом представил, как целыми днями бегает с рюкзаком, а толстый лавочник подгоняет: «Быстрее, мальчик! И только попробуй хоть один сожрать!».

Научиться самому? Печь и продавать? Да кто ж ему даст – там всё давно поделено. К тому же он не хотел задерживаться тут надолго.

– А может, хочешь поехать в Белорецк? У меня там кореша есть, парижские казаки, – заметил Ринат сомнение на Сашином лице. – Я серьёзно, их деревня называется Париж, это к Белорецку близко. Купи у меня чак-чак и отвези им. Получишь двадцать процентов навара. Видел Эльфову башню на открытк? Там такая же дура железная торчит, только поменьше. Вышка сотовой связи.

– На чём туда ехать?

– С попутным караваном. Скоро, через три недели.

Ага. Всё-таки можно до Белорецка добраться. Но это огромный крюк. И ждать долго. Нет-нет, решено, ему надо на запад.

Саша увидел, что женщина в красиво повязанном платке, которая тихонько зашла с подносом и теперь аккуратно расставляла перед мужем тарелки с едой и наливала из фарфорового чайника дымящийся напиток в покрытую сине-белыми узорами пиалу, смотрит с тревогой, будто пытается послать сигнал. Чтобы не соглашался на сделку.

Но он и сам не вчера родился.

– Нет, спасибо, – решительно покачал головой. – Сам сладкое обожаю, гигантский риск, что слопаю по дороге. Да и не уверен, что хочу в Белорецк.

Как-то не доверял он парижским казакам.

– Ну ладно, как хочешь. Тут продам. У муллы Муртазы жёны очень сладкое любят.

Младший согласился бы поработать «дистрибутором», если бы ему дали в распоряжение машину. Или хотя бы «велорикшу» – трёхколёсную повозку с велосипедным ножным приводом, которую он мельком видел во внутреннем дворе. В Заринске, где были довольно хорошие дороги, подобные штуки тоже иногда использовались.

Саша давно понял, что джип чайханщика не поедет до Страшного Суда, когда и правоверных, и православных будут судить за грехи. Но, как оказалось, транспорт у татарина всё же есть.

Хотя «рикшу» Ринат только родному брату доверял и больше никому. Только он сам и Марат возили на ней грузы. У них, конечно, и пропуска от Орды имелись. Почему не на повозке с лошадью или ишаком? Видимо, обслуживание «велика» обходится дешевле.

Дистрибуторам все товары чайханщик-купец отдавал только по полной предоплате. А там уже, если не продашь, хоть сам давись – твой проблема!

– Сейчас время тяжёлое, – он снова начал жаловаться. – Когда Орда пришла, то сначала помогала, добычи много было, хорошо было. Сейчас добычи больше нет, всех раздели-разули, а налогов всё больше. Чтоб торговать, надо купить ярлык специальный. Акциз платить! А тут ещё басмачи безобразничают. Они тоже любят сладкое, но покупать не станут. Даром заберут, черти.

– А есть в городе машины на ходу?

– Только у мэра и у ордынцев. Сходи на их базу, попроси подвезти. Шутка! Охрана стреляет на поражение, басмачей боятся. И рейды бывают. Зачистки проводят. Лазутчиков ищут. Не болтай языком. А вообще… самореализация тебе нужна, по глазам вижу. Каждому она нужна. Вот и ты себя ищешь, а найти не можешь. Это я в одной книжке читал. Щито, не веришь? Смотри, – торговец показал тонкую книжицу в бумажной обложке с яркими глянцевыми иллюстрациями, которые даже сейчас не поблёкли, – Купи книжк, полезная, жизнь твою изменит. А лучше все три тома.

Саша внимательно рассмотрел книжки.

Серия называлась «Самоучитель по личностному росту – 1000 % успеха!».

«Гуру инвестиций», «Гений общения», «Мастер пикапа». На первой обложке был изображён человек в дорогом костюме на целом холме из зелёных банкнот, на второй – тот же мужик на сцене, окружённый толпой почитателей, собирающихся поднять его на руках. А на третьей… при виде картинки Саше стало больно физически. От зависти, хотя ничего неприличного там не было.

– Последняя – как убедить женщин, понял, да? Не для греха, а для законного брака, ясное дело. И вообще, Всевышний радуется, когда мы успеха достигаем. Каждая книжк пять ринатов, а все отдам за десять. Выгодно.

– Нет, спасибо, – интуиция подсказала Саше, что брошюры, хоть и красивые, хорошо сохранившиеся, ему не помогут. И учиться всему придётся самому. Набивая свои шишки. А купить лучше что-то более полезное.

Чайханщик-то – всё-таки какой жучара… сильно под себя гребёт. Похоже, врать напрямую ему вера не позволяла, но хитрил он по-чёрному.

Ну её, эту самореализацию. И какие на хрен инвестиции? Про женщин и говорить нечего. Не до этого пока.

И торговлю – ну её тоже. Хотел побыть сталкером – вот и пробуй. В таком большом городе, как старая Уфа, наверняка есть чем поживиться.

– Я лучше попробую искателем… Находчиком, или как там у вас их зовут.

– Ого, так ты и это умеешь? – снисходительно фыркнул в бороду татарин. – Значит, за этим пропуск получал, да? Ну, тогда не забудь про мой задание. Опасный. Шучу. Это не сложнее, чем шашлык пожарить.

Младший подумал, что шашлык не так просто пожарить, можно и сжечь, но вслух ничего не сказал.

– Постарайся принести побольше бобиков, – продолжал Ринат. – У меня есть, кому их готовить и кому сбывать, чтоб не было харама.

Он отметил на карте несколько мест, где можно было попытать счастья с охотой.

Через КПП Сашу пропустили, хотя долго вертели в руках его пропуск. Стражники выглядели сегодня не такими расслабленными, как в первый день. Похоже, что-то случилось, и они теперь вынуждены усилить бдительность.

Ринат объяснил ему, где находились правительственные здания. И всего за два рината, о чудо! Младший наивно решил стать первым, кто залезет в убежища гражданской обороны под ними. Он читал про это, да и дед много рассказывал.

Для этого прошёл дальше к северу. Именно туда, где были самые сильные разрушения. Вместо домов – нагромождения кирпича и бетона. Стало ясно, что местные тут хорошо покопались. Он видел следы того, что кто-то растаскивал груды кирпича и куски железобетонных плит, видел обрывки тросов, брошенные тачки, сломанные лопаты, покорёженный лом, ржавую кирку. Да, старатели тут неплохо потрудились. Может, и до сих пор ходят. Авось и ему что-то попадётся.

Он искал долго. Нашел только обгоревшую сумку, похожую на портфель или «дипломат». Думал, там какие-нибудь секреты, но внутри оказалась бумажная труха. Зато нашёл трубу, уходящую в землю. Сначала Саше показалось, что пролезть по ней сможет разве что кошка, но потом понял, что он, с его «теловычитанием», как раз из тех немногих, у кого это может получиться. Если не считать совсем мелких детей. Железная решётка, которой труба была прикрыта, проржавела, можно её расшатать и выломать. А дальше воспользоваться верёвкой. Он ухватился за прутья, резко дёрнул, и решётка осталась у него в руках. Вниз по трубе посыпались камешки и всякий сор.

Стоя над чёрным отверстием, прислушиваясь к гулкому эху, вдыхая холодный воздух, пахнущий плесенью… представляя, как сейчас высунется щупальце и утянет вниз, в преисподнюю… Младший вдруг понял, что не полезет туда за все сокровища Урала. А если всё-таки спустится, то живым не выберется.

Нет, это не для него. Не его стезя. Пусть это место и дальше ждёт своего первооткрывателя. И вообще, скорее всего это канализация, а не убежище. Саше даже не пришлось себя уговаривать, он отбросил решётку, развернулся и пошёл в сторону Нового города. И стыдно ему не было.

Он чуть было не забыл про задание Рината. Пришлось ещё покружить по развалинам. Но, похоже, сегодня – не его день.

Собак в Уфе действительно почти не осталось, слишком активно работали ловцы и шаурмичные мастера. Саша видел только одну, и та умчалась при его приближении. Собаки тут боялись людей, как огня. И вряд ли сами могли напасть и кого-то съесть. Скорее, тот, чью смерть в разговорах в чайхане приписывали голодным псам, попался двуногим. Тем же башибузукам.

Саша едва успел спрятаться в полуразвалившийся дом от трёх конников, не похожих на городскую стражу. Может, этих самых, «бузуков». Рыскали по старому городу, искали явно не запчасти. У всех ружья за спиной. Сумки седельные объёмистые.

Если в Новом городе охотники его не тронут, то снаружи любой чужак для них – законная цель. Покрутились и поскакали дальше…

Уже в полдень Саша снова прошёл через КПП под ухмылками охранников. Видать, напуганный у него был вид. Ну, тут уж ничего не поделать. Даже в Сатке и Еловом Мосту было проще. Там можно было надеяться, что в живых оставят.

Вернулся в отель. Нет, больше он в Старый город – ни ногой.

– Правильно, что не стал лазить по заброшкам, – похвалил его предусмотрительность Ринат. – На прошлой неделе один чужак сорвался в Затоне, это район такой, с крыши. Вернее, это официальная версия. Крови было многовато. Может, сначала он неудачно упал на большой нож. Тоже комнату у меня снимал. Пришлось в счёт оплаты его вещи забрать. А ты вроде парень с головой. Поэтому думай.

«Пока она на месте», – прозвучало в подтексте.

Младший представил, что, если он погибнет, чайханщик заберёт и его пожитки. И спокойно сотрёт его «ринаты» с доски.

Лёг спать. Ночью где-то стреляли.

– Басмачи, – спокойно сказал утром татарин. – А может, башибузуки. Или казаки. Но те – ребята нормальные, с понятиями. Если попадёшься казакам, скажи, что меня знаешь. Они мне должны. Кому ещё будут хабар сбывать? Или вот басмачи… с ними тоже можно общий язык найти. Хотя они – ваххабиты. Вернее, то, что у их дедов было исламом, сейчас превратилось в непонятную дичь. Башибузуки хуже. Нет, я не ругаю Курултай, я под его защитой. Но нанимают самых дешёвых… Если что, попробуй и «бузукам» сказать, что меня знаешь. Вдруг прокатит? Наёмники мэра тоже тут закупаются и столуются. Да ты их видишь каждый день, в нарды играют… просто тихо себя ведут. Иногда половина зала башибузуков.

Так Саша в очередной раз уразумел, что знакомства – великая вещь.

Утром перед открытием (встал Младший рано, ему не спалось) пришёл дед лет шестидесяти в тюбетейке с зелёным узором, с посохом, в наброшенной на плечи безрукавке из овечьей шкуры. Чайханщик называл его «ага», то есть господин, но посетитель сам заискивал перед ним. Похоже, был должен Ринату. Он отдал ему какой-то маленький предмет жёлтого металла.

Когда старик ушёл, рассыпаясь в благодарностях, Ринат поднял палец и произнёс, обращаясь к Сашке, который пил свой цикорий в углу:

– Процент брать нельзя. Харам. Я же не Сорос и не Ротшильд. Но и капитал не должен лежать мёртвым грузом, в священных книгах написано. Так бы и провёл этот зуб жизнь во рту неграмотного чабана, ничего, кроме овец, не видя. А теперь… ювелир Ибрагим скуёт из него звено цепочки, потом её у меня купит молодой перегонщик лошадей. И зуб мир посмотрит. Может, до Москвы доберётся. Или даже до столицы – Калачёвки, где есть спрос на золото.

Младший тоже сначала полагал, что в центральных землях СЧП шанс выгодно продать золотые монеты выше. Но потом подумал, что там такая сделка стоила бы ему головы моментально. Нет, продал – и нечего жалеть.

– Так на чём я остановился? Ах да, бизнес. Ну вот, слушай ещё одну историю, Санька…

Младший поначалу опасался, что чайханщик его сдаст. Болтливость Рината казалась признаком провокатора. Но чем дальше, тем больше Саша понимал, что в этом городе может пострадать скорее случайно. Попасть под руку. Он здесь никому не интересен и не опасен. Вокруг бурлила жизнь, творилось много всего, конфликты были завязаны в тугой узел… но это были не его конфликты и не его дела.

«Тут больше нечего ловить. Трата времени. Надо идти дальше. А лучше ехать. Никакой нормальной работы на несколько дней я не найду. И хватит уже бродить пешком. Пора найти транспорт».

Вечером, сообразив, что его гость – грамотный, Ринат принёс кучу бумаг и, подмигнув, дал ему переписывать. Это были протоколы местного суда. Александр вспомнил, что мулла Муртаза – кадий, то есть выполнял функции местного вершителя закона. Бумажки были написаны фантастическими каракулями и с детскими ошибками, а требовалось переписать чисто и грамотно. Вот этим он и занимался следующие два дня. Ринат получил за это два барана, Младшему же дал ещё немного патронов и приписал сорок ринатов на доску.

Почерк Данилова можно было назвать красивым с большой натяжкой, только в сравнении с закорючками муллы (или кто у них там ведёт протоколы?), но заказчика всё устроило.

Зато Саша за время подработки узнал много нового… хоть и ничего полезного. Самые частые преступления в славном городе Уфе – это кража овцы, непочтение к старшим, несоблюдение поста в Рамадан. Православные тут тоже строго соблюдали свои запреты, но у них был собственный духовный лидер – священник отец Сергий. Судил их кадий, всегда советуясь с христианским попом. Железный Закон ордынцев тоже применялся, но реже. И все они как-то уживались в городе. На религиозной почве никто никого не резал. Разве что просто ради грабежа или по другим бытовым причинам: «Зарубил от гнева топором, раскаивается». Встречались в записях судьи пометки: «…забрали ордынцы для наказания, да помилует Всевышний его».

Этой ночью, когда городок заснул – а он засыпал рано, и ни выстрелы в Старом городе, ни азаны муэдзина не могли его разбудить, – Младший не остался в номере. Открыл окно и выглянул наружу, в ночь. Окно было пластиковое, открывалось поворотом ручки. Придерживаясь за раму, Саша очень аккуратно поставил ноги на межэтажный карниз. Убедился, что карниз не такой уж и узкий, как казалось снизу, и довольно прочный. Во всяком случае, кирпичи от его веса не посыпались. Всем телом прижимаясь к шершавой стене, он сделал несколько острожных шагов и скоро уже ухватился за пожарную лестницу. Слегка покачал её – вроде держится, – спустился, ощупывая ногой каждую перекладину. Скоро Саша уже был на земле.

Но адреналин в крови всё-таки чувствовался – ночь, слабый свет редких фонарей, полное безмолвие… и ощущение, что он совершает что-то незаконное. Стараясь ступать как можно тише, Саша направился к комендатуре СЧП, как правильно называлась их база. Она располагалась на территории завода, не очень далеко от гостиницы. Там, судя по накопленным сведениям, несли службу человек двадцать, не больше. И совершенно точно там был гараж, а в нём – несколько машин и мотоциклов.

В Прокопе тоже имелись когда-то пара-тройка мотоциклов, в том числе с коляской. Но горючее – как и везде – было в страшном дефиците, да Саша и не горел желанием покататься. Если надо, подумал он сейчас, научусь сходу.

Он смотрел на вышки, где стояли пулемёты, на бетонные блоки, которые не дали бы протаранить мощные ворота, на сами ворота, сваренные из толстых труб и усиленные листами железа, на бетонный забор… и думал, насколько он мал и слаб перед этой силой.

Лёжа в чахлой траве, смотрел, как сменяются патрули. Его колотило от напряжения, всюду мерещилась угроза, но Саша пересиливал себя. Превозмогал. Он же герой-мститель, а не тряпка.

Так следил два часа, изучая распорядок. Основательно замёрз, но позволял себе только иногда чуть сменить положение.

Сначала у него была мысль перелезть через забор (высокий, с колючей проволокой) и забраться в гараж. Он уже изучил вчера территорию в бинокль из окна заброшки и знал, где гараж находится. Охранника Младший собирался оглушить. Даже подобрал для этого подходящий обрезок трубы. Но теперь понял, что подобраться незамеченным не получится. Караульных с автоматами всегда было двое, они не разделялись, и периметр обходили очень грамотно. Вокруг завода была расчищенная полоса земли, близко не подобраться. Похоже, у ордынцев хватало причин нести службу ответственно.

Да и в здании мог быть отдельный пост охраны. Так что мотоцикл угнать не получится. А просто так подстрелить одного из них – что это ему даст?

Младший поменял план.

До этого он иногда поджигал деревянные дома в заброшенных деревнях и смотрел. Нет, не для развлечения.

Он слышал о людях, которым нравилось смотреть на пожары, но это были психбольные. А Саша учился быть диверсантом. Правда, огонь у него обычно быстро гас. Дерево, как ни странно, горело плохо. И даже горючие жидкости плохо помогали. Нужна была зажигательная смесь, но её ещё надо изготовить. Можно попробовать забросить горящую тряпку в открытое окно на втором этаже главного корпуса, оно как раз близко к забору. Так себе план… Тряпка погаснет ещё на подлёте… Но даже если она долетит и что-нибудь там подожжёт – всё быстро потушат. А бесполезная тревога ничего не даст, разве что его изловят… и будут пытать, чтобы он выдал самую главную тайну… а потом казнят.

Даже если не поймают, то обязательно усилят въездные посты, поставив на них, кроме вороватых местных стражей, своих СЧПшных бойцов.

И трофейные ордынские документы ему не помогут. Саша не представлял, как с ними попасть внутрь комплекса, если он совсем не выглядит как «сахалинец» и не знает их порядков. Сразу разоблачат… будут пытать… потом казнят. Нет уж, выдавать себя за ордынца – это он прибережёт для самого крайнего случая. Или когда будет лучше знаком с обстановкой.

Саша вернулся в свою комнату тем же путём. Потом он ещё несколько раз повторил свои ночные «прогулки».

* * *

Кроме того, почти каждый день Саша выходил за ворота Новой Уфы. Стражей не интересовало, что он куда-то ходит и почти ничего не приносит. Пропуск ещё действовал, а Ринату они доверяли.

Такой пофигизм удивлял, учитывая слухи, что басмачи точат ножи в ожидании. Но то ли не было больше попыток напасть на город, то ли… чем шайтан не шутит, город был не против, чтобы эти партизаны в него проникли?

А вот ордынский гарнизон точно страдал, потому что по ночам его теперь то и дело обстреливали. Данилов со злорадством наблюдал, как бойцов на базе регулярно поднимают «в ружьё». Один раз кто-то даже закинул на территорию гранату или самодельную бомбу. Громыхнуло знатно. Вот шуму-то было! Потом вся чайхана полдня обсуждала эту новость.

Далеко в Старый город он больше не совался, ходил по ближним районам, чтобы проще было вернуться под защиту. Ирония заключалась в том, что в случае опасности он рассчитывал на защиту своих недругов.

Саша пытался придумать, как навредить силам Чрезвычайного Правительства. «Сахалинцами» их тут никто не называл, только Ордой или «черепами» (из-за флага).

Срок действия пропуска истекал, а он так и не смог добыть хоть что-то мало-мальски ценное. На рынок для продажи хабара пришёл всего раз, продал мелочёвку.

Несколько раз устраивал засаду за южным мостом в попытках подкараулить мотоцикл, который время от времени выезжал из города. Саша так и не понял – то ли это наружное патрулирование такое, то ли бойцы просто ездят по своим делам.

Иногда водитель был один, иногда в коляске сидел автоматчик. Саша мечтал, что сможет убить двух зайцев – раздобудет себе транспортное средство и нанесёт врагу ощутимый урон, нарушив его коммуникации. И такой план казался вполне реальным. В отличие от атаки на базу в одиночку.

Случай представился дважды. Но оба раза внутренности сжимались, винтовка становилась неподъёмной, и парень не мог выстрелить, даже когда мотоциклист сбавлял скорость, чтобы объехать корягу, которую сам же Саша и положил заботливо поперёк дороги. Он лишь бессильно смотрел, как байк удаляется, извергая дым из выхлопной трубы. После второй неудачной попытки Саша бросил это занятие. Удачно, что он сам не попался никому во время партизанских вылазок. Младший понимал, что всё это попахивает ребячеством. Но считал, что закаляет характер, преодолевая страх, и приобретает опыт.

Однажды его всё-таки задержал патруль – средь бела дня, недалеко от рынка. В эти несколько неприятных минут Саша прощался со свободой или с жизнью много раз.

Его спрашивали, кто такой, куда следует. Запугивали, пытались взять на понт, вымогали взятку. Но Ринат его научил, как и что говорить в таких случаях. Не хамить, не дерзить, бакшиш первым не предлагать (оскорбление власти), со всем соглашаться, а в крайнем случае, мягко настаивать, чтобы поставили в известность муллу Муртазу Габдулхаевича Бекбулатова. А тот уже, мол, Ринату скажет.

Последнее средство не понадобилось.

Ордынцы были настоящие – здоровые, наглые. Значки, нашивки, шевроны с черепами… Заставили раскрыть рюкзак и показать содержимое. С пренебрежением посмотрели на его нехитрую добычу.

Саша порадовался, что не взял обрез. Хотя вроде бы ношение оружия не запрещено, но он – сопляк и чужак.

Он видел, что ордынцам неохота заниматься им, что они презирают его. Им жарко, скучно, лениво.

На басмача он не похож. Тощий деревенский подросток с потрёпанным рюкзаком ищет детали, чтобы заработать на постную лепешку… Бойцы сами не понимали, зачем остановили его. Может, он слишком старательно отводил глаза, а может, было что-то в этих глазах… Ему отвесили пару некрепких ударов кнутом, забрали несколько инструментов из рюкзака. «Вали, пацан». Боль была такая, что он чуть не заревел (вот уж позор бы был). Рубашка лопнула в двух местах. На коже вздулись красные полосы.

Отобрали весь дневной заработок, гады. Да пусть подавятся!

Он вернулся в чайхану в отвратительном настроении, но ничего не сказал Ринату. Ссадины болели. Намазал мазью – заживут. Рубашку жальче, но заштопает. Нечего горевать. Это его война, а на войне могут и ранить, и убить.

В этот день мститель лёг спать пораньше. Ночных вылазок больше не намечалось.

* * *

Когда он проснулся, ещё не совсем рассвело. Разбудил его громкий разговор внизу у конторки. Одеваться не надо – он всегда спал одетый. Младший подкрался к лестнице. Да, Ринат с кем-то вёл беседу на повышенных тонах. Слов не разобрать, но Саша узнал визгливый, похожий на бабий, голос второго. Одноглазый лже-дервиш в засаленном халате. Яша Барон. Он требовательно расспрашивал чайханщика о чём-то, а тот отбивался, отнекивался.

Парень вспомнил, что несколько раз видел Барона в городе, и тот по странной случайности всегда оказывался совсем близко. И Сашке очень не понравилось, как Яша на него смотрел. Ему ещё показалось, что глаз-то у этого типа – здоровый. Просто притворяется для маскировки. Уж слишком ловко ориентируется он в густой толпе.

Разговор внизу продолжался недолго, потом халатник ушёл. Но Саша почувствовал, как мороз подирает по коже.

Он вспомнил и сложил одно с другим. Вчера на рынке слышал, что какого-то погонщика с востока задержали ордынцы. Обвиняют в контрабанде. Откуда ещё, кроме Орловки, мог быть этот караванщик? Значит, загребли или Витька (туда ему и дорога), или деда, или Молчуна.

«Значит, и сюда могут прийти. Хотя я вообще не при делах. Может, для этого меня торговцы раньше и высадили. Чтобы какой-то груз на борт принять. Контрабанду, о которой не знает Курултай, Орда и все эти кровососы. А может, обвинение ложное. Но в любом случае надо валить. Посадят в зиндан и будут пытать. Даже без всяких выдумок вроде тока, крыс, воды… просто избивать, кнутом хлестать, подвешивать. Вполне хватит, чтобы сломаться. И признаться во всём, даже в том, чего не совершал. И тогда повесят, как того бедолагу. Обидно, что ещё и сделать-то почти ничего не успел. – Саша живо представил, что будет написано на табличке, приколоченной к его груди… – Нет, надо срочно валить!»

Всё, что происходило потом, было похоже на ускоренную перемотку какого-то боевика. Он забежал в номер, начал собирать вещи. Турецкий президент на портрете ехидно ухмылялся в усы. Через пять минут за окном загремел голос, усиленный громкоговорителем. Оснащение СЧП техническими штуками уже не удивляло.

– Внимание всем! Слушайте внимательно!

Матюгальник сообщил о том, что в городе проводится спецоперация, и что жителей протектората Уфа просят сохранять спокойствие и оказывать содействие.

Выглянув в окно, Саша увидел в слабом свете зарождающегося нового дня несколько пехотинцев в форме «Черепа» прямо перед крыльцом чайханы. Значит, воспользоваться привычным путём он уже не сможет. Саша надел рюкзак, прихватил свой мешок и, крадучись, вышел в коридор. Внизу раздался топот нескольких пар ботинок. Патруль уже здесь! Люди в комнатах, из которых была занята примерно треть, сидели по своим норкам тихо. Саша опять услышал голос Рината, на этот раз куда более взволнованный. А ведь он не из пугливых.

Нервы у Младшего были на пределе. Пистолет он держал наготове. Если поднимутся, хоть нескольких-то он с собой заберёт. Аккуратно ступая, пошёл в конец коридора, к окну, которое вело в отгороженный закуток с торца здания. Там стояло во всём своём великолепии велосипедное чудо техники Рината Фанисовича Набиуллина.

Дальше всё было делом его, Сашиной, техники. В коридоре окно было без ручки, но он взял её с собой из комнаты. Он давно её открутил и специально не прикручивал, вынималась и вставлялась ручка за секунду. Сбросил свои вещи, спрыгнул на грядку с зелёным луком, быстро осмотрел большой лисапед. Увидел, что у того есть не только педали, но и электромотор. И сейчас он стоял, подключённый к розетке, видимо, заряжаясь от солнечных панелей на крыше. «Будем считать, что я его честно купил. Пусть Ринат радуется, он мне должен ещё много своих „ринатов“. И с монетами он, конечно, меня здорово нагрел… Так что – один-один».

Саша с усилием отодвинул большой засов и выглянул за ворота. Вроде всё чисто.

Саша уже хорошо ориентировался в окрестностях. Позади гостиницы раскинулся заросший кустами и запущенный пятачок земли, а дальше шла грунтовая дорога. По ней Саша и ускользнул, стараясь крутить педали потише. Может, оцепление ещё и стояло на главной улице. Но здесь, во дворах и переулках… не только ордынцев не оказалось – вообще никого. Слишком рано, все ещё сидят по домам. Только кошка бросилась в сторону из-под колёс. Многие дома вообще выглядели брошенными или незанятыми.

Он даже не пытался покинуть город по шоссе, и направился не к КПП, а к условной западной границе, обозначенной неглубоким рвом. Не обращая внимания на угрожающие знаки с черепами, решил просто перемахнуть с одного края на другой.

И застрял. Минут пять выталкивал «рикшу» из канавы. Пришлось повозиться, выгружая вещи и подкладывая под колёса всякие палки и ветки. К счастью, без груза весил драндулет совсем немного. Зато Саша понял, что в тех местах, где дорога будет совсем непроезжая, он сможет спешиться и провести свой транспорт за «рога». Да он даже на руках может его переносить через препятствия. Снова забросив багаж в тележку, он поехал вдоль берега по Старому городу. Несколько собак бросились за ним, но отстали, когда Данилов достал ружьё.

И вот мост. Река Белая. Никаких следов погони. За мостом – трасса и свобода.

Временами велосипед дребезжал, трясся, как безумный, будто пытаясь сбросить седока. «Я буду звать тебя Мустанг», – засмеялся Саша. Ему всё больше нравилось его новое приобретение, он постепенно втягивался, набирался опыта. Впереди начался почти идеальный участок дороги. На картах это широченное шоссе значилось как М5.

Ехать было одно удовольствие. Восторг, экстаз, свист ветра в ушах! Объезжая препятствия, Младший нёсся к своей цели, чувствуя себя крутым воином дороги. Ветер пробирал до костей, пришлось даже накинуть на голову капюшон.

И пусть мотор не ревел, а тихо фырчал, но Саше казалось, что он мчится как ураган.

На самом деле скорость была километров двадцать-тридцать в час, но всё же это быстрее скорости бегущего человека. Саша не разгонялся в полную силу, чтобы с непривычки не вылететь с дороги. Это, конечно, не мотоцикл, но сил и времени позволит сэкономить достаточно.

Ехать далеко, Калачёвка, возможно, будет не последним пунктом, пешком туда – как до Китая. Сможет ли он осилить этот путь, особенно, если Орда перебазируется на юг? К тому же вещи теперь не придётся тащить на своём горбу, так что можно по пути искать полезности.

Сашины восторги немного поутихли, когда электромотор начал выдыхаться. Видимо, садился аккумулятор. Саша отключил его и теперь полагался только на свои мышцы.

Он догадался, что мотор лучше использовать для «форсажа», чтобы при необходимости развивать рекордную скорость, не тратя силы. А в остальное время – крути педали… Тогда аккумулятора хватит на подольше.

Саша решил, что он уже достаточно отъехал от негостеприимной Уфы и пора сделать небольшой привал. Осмотреть более тщательно своего Мустанга, перекусить, подумать, как жить дальше.

На крыше кабины он заметил широкую солнечную панель. Другие покрывали борта, а круговые солнечные элементы из серебристой плёнки располагались даже на раме и колёсах. Понятно, что ночью или в пасмурную осень это бесполезно. Но днём в ясную погоду, особенно летом, аккумулятор постепенно будет заряжаться. Что ж, это лучше, чем ничего. Наверное, торговец раздобыл их в большом количестве (уж не в Ямантау ли?), и он или кто-то из его друзей явно был не чужд изобретательству.

Надо бы загрузить ещё какой-нибудь символический товар в багажник. Какие-нибудь кастрюли или инструменты. Так проще будет проезжать посты. А их будет много. И больше наглости во взгляде. Типа, он по поручению торговца из Уфы везёт груз барахла в Самару. Или в Саратов.

Опасаться стоило не только разбойников, а любых вооружённых людей. Но тут уж как повезёт. На своей новой хреновине он успеет укатить, если лихие люди не будут ждать его специально. Так казалось Саше.

Преимущества перед байком у этой штуки весомые. Она не рычит и не грохочет, не предупреждает всех вокруг о своём приближении. И, что самое главное, ей не нужен бензин. И не нужна чистая вода, зерно или трава. И подковы не нужны.

Ехать придётся только днём, но летом световой день очень длинный, у него сил не хватит, придётся иногда останавливаться. Настроение у Саши было приподнятым. Удачное бегство из Уфы, где над ним сгущались тучи, заставило снова поверить в свою счастливую звезду.

Настолько, что он чуть не забыл про свою винтовку, спрятанную в стенном шкафу в Старом городе. Хлопнул себя по лбу с такой силой, что чуть не набил шишку. Синяк точно появился. И поделом. Дурная голова ногам покоя не даёт. Хотя велосипедный шлем бы пригодился.

Но лучше дурная голова, чем мёртвая. «Пушку», из которой он собирался пристрелить Уполномоченного, мститель не собирался бросать. Но осторожным во время своего второго приближения к Уфе будет вдвойне.

Ворованный «байк» стоит оставить подальше. А то придётся присоединиться к конокрадам и овцеворам на колах или виселицах с табличкой на груди: «Вор. Утащил почти новый велосипед».

Про то, что он ещё и диверсант, они могли и не узнать.

На это ушла почти треть дня и много-много килокалорий.

Уже поздно вечером, очистив свой тайник и чудом разминувшись с пешим патрулём башибузуков, которые охотились на бродячих кошек, Младший вырулил на то же шоссе. Потерянного времени было жаль, но всё обошлось. А больше в Уфу он точно не вернётся. Хотя город действительно не так уж плох. Ему понравилась башкирско-татарская кухня. С тех пор, как покинул Прокопу, он нигде так хорошо не питался.

Километрах в пяти к западу Саша увидел в небе чёрные точки. Птицы. Они то садились на высокие столбы ЛЭП, то снова взлетали. Младший не был большим знатоком поведения животных и птиц, но где-то уже такое видел.

Разбитая, но различимая асфальтовая дорога вела к деревне к северу от трассы… или ауэлу. Он не поехал по ней, хотя его так и подмывало узнать, что здесь случилось. Но лишний раз к жилищам людей не стоило приближаться. Да и терять время, сворачивая на мало проезжую дорогу, глупо. Он вполне может обойтись, ничего не покупая по пути, не просясь на ночлег и, тем более, не спрашивая дорогу. Сам разберётся.

К тому же у него было предчувствие, что здесь не у кого покупать и спрашивать.

Он просто притормозил, чтобы дать заодно отдых ногам, поставил велосипед так, чтобы можно было быстро стартануть, и достал бинокль.

Предчувствие было дурное, и оно не обмануло. Деревня не была уничтожена и опустошена в Войну. Люди жили здесь совсем недавно. Но все или почти все перестали быть живыми всего несколько дней назад. А дома их сожгли. В бинокль он хорошо рассмотрел то, что осталось, – или кучи обугленных брёвен, или кирпичные коробки с почерневшими оконными проёмами и без крыш. Кто-то старательно спалил их, не пожалел времени. Видимо, в назидание. А перед каждым домом на вкопанный в землю двухметровый кол… или стальную трубу был насажен человек. Он не стал разбираться, как это сделано – привязаны ли тела или нет. Но видно было, что люди все неживые. Почти все с бородами. То есть мужчины и не подростки. А вот их состояние… тела цвета земли, с оттенком синего. Саше сначала показалось, что все они в тёмных одеждах, но потом понял, что это кожа такая. Или частичное её отсутствие. Собаки добраться до них не могли, а птицы клевали. Вот одна на его глазах села на макушку бородатой головы и начала долбить её, будто дятел, деловито, спокойно. И даже находясь в сотнях метров, Сашка почувствовал нотку режущего нос мерзкого запаха. Тяжёлого, торопившего поскорее набрать скорость и уехать подальше от этого жуткого места. Видимо, ветер дул с той стороны.

Младший проехал ещё пару километров и увидел картину, заставившую его злорадно усмехнуться.

Уткнувшись в остатки бензоколонки, стоял большой мотоцикл с коляской. Рядом был выцветший красный ящик, в котором раньше находился песок или другой пожарный инвентарь. А на ящике развалился труп в камуфляже. Почему-то без ботинок и с перерезанным горлом. Приглядевшись, Саша увидел на нём ордынский значок-нашивку. Перевёл взгляд, покрутил колёсико и разглядел в нескольких метрах ещё одного мертвеца в мотоциклетном шлеме. Ветровое стекло было пробито пулями, повсюду какие-то тёмные пятна. Саша решил, что это кровь. Картину оставалось только домысливать, подключая фантазию. Вот патруль или двое карателей едут по шоссе. Где-то на обочине прячутся их недруги. Но никаких шипов они стелить на дороге не стали. Саша читал, что так можно остановить транспорт, но мотоцикл, наверное, был нужен налётчикам в целости. Не стали они и перегораживать дорогу бревном. Чем-то заманили и заставили свернуть с дороги к старой заправке. Там мотоциклисты остановились, и сразу получили несколько пуль с близкого расстояния. Но «сахалинцы» не умерли мгновенно. Они сумели дать по газам, и, возможно, один из них продолжал отстреливаться, пока второй пытался вырулить на дорогу. Но не успели – налётчики изрешетили их. Неясно, потеряв ли кого-то из своих, или нет, да это и не важно.

Жаль, что нельзя остановиться и помародёрствовать. Хорошо бы забрать себе всё что нужно, а лишнее продать по дороге… Но нет. Так поступил бы только шизик. Те, кто это сделал, могут быть рядом… должны быть рядом. Поэтому надо валить!

Данилов был уже не настолько наивен и понимал: те, кто воюют против СЧП, не обязательно его друзья. Скорее, даже совсем не друзья. Потому что ничего о нём не знают, и им не нужны лишние свидетели. Нету у него в этих краях друзей. И в более дальних тоже. Нигде нет.

И поэтому, увидев, как от заправки идут трое в камуфляже… пока не заметившие его и оживлённо переговаривающиеся… он начал крутить педали так, что чуть не порвал себе связки на ногах и чуть не угробил велосипед.

Услышал окрик, боковым зрением увидел, как одна из фигур перекидывает из-за спины оружие. То ли винтовку, то ли автомат.

Но троица тут же пропала из его поля зрения, потому что он включил «форсаж» и проехал опасное место за секунды. И продолжал быстро удаляться. А поворачивать голову не рисковал, чтобы не въехать в колдобину и не напороться на какой-нибудь крупный и острый камень.

Прогремело несколько одиночных выстрелов. Саше показалось, что он слышит свист пуль, но это мог быть ветер. Ему кричали вслед что-то похожее на ругань и страшные угрозы.

Но он не собирался тормозить, и вскоре голоса смолкли. Новых выстрелов не было. Только через пару минут парень оглянулся, и никого не увидел на дороге. Только мёртвые силуэты машин, давно не знавших водителей.

Гибель пары его старых врагов обрадовала Сашку, но присоединяться к ним он не хотел. И плевать, ошивались там басмачи, «базуки» или кто-то ещё.

«Лежите, твари. Если вас убили такие же бандиты, как вы… это только плюс. Может, перегрызёте друг друга, чисто пауки в банке… Собачья смерть. А я дальше поеду. Найду вашего пахана и пристрелю его, как помойную шавку. И всех ваших… кто на пути встанет. Потому что я сам – не белый-пушистый, и не герой в доспехах, блин. Я – такая же тварь, как вы. И за то, что со мной сделалось и ещё сделается… отдельно ответите».

Не врал, значит, Ринат. Не все в этих краях любят Орду. Правда, кто сказал, что против плохих воюют обязательно хорошие?

Хорошие – он теперь по опыту знал – обычно быстро проигрывают. Даже сибиряки – в этом Сашка убедился в походе – хорошими были только для своих. И то проиграли. Значит, были недостаточно плохие.

Так что пусть остаются со своей грызнёй и этот контингент на базе, и басмачи, и печенеги, и эчпочмаки… Хотя нет – это не название племени, а вкусный пирожок. Жаль, не купил в дорогу.

Настроение улучшилось, даже вернулось чувство юмора.

И тут раздался ещё один выстрел за невысоким холмом. На этот раз совсем далеко, и стреляли явно не в него, но Саша вздрогнул и снова ускорился, выжимая из «велорикши» всё, что можно. Крутил педали так, что ноги заболели ещё сильнее. Успокоился только минут через двадцать.

Потом пришлось долго отдыхать и восстанавливать силы, а боль в мышцах теперь была его постоянной спутницей.

* * *

Он ехал уже больше недели.

Никто его не догнал, хотя иногда Саша думал, что он – тот самый Неуловимый Джо из анекдота.

Для ночлега лучше всего подходили мёртвые деревни, любые строения. Там, где не было построек, – загонял «рикшу» в ближайшую рощу, под деревья, прикрывал ветками. И сам устраивался в кузове в спальнике. Хоть и лето, но про волков, собак и других тварей забывать не стоило.

Заметив признаки присутствия людей, Саша становился особенно осторожным. Объезжал «живые» поселения, стоящие у самого шоссе, по просёлочным дорогам, не теряя трассы из виду.

Временами было трудновато. Несколько раз застревал и чудом выбирался со своим «железным конём» из ям и провалов на дороге. И это по сухой дороге, без грязи. Хорошо, что ливней пока не случалось, только небольшие дождики. В основном крутил педали. Мотор включал от силы пару раз в день.

Мимо одиночных путников решил проезжать на полной скорости. Увидев большую группу или караван, старался спрятаться и переждать. Или объехать, если была такая возможность, В этом ему очень помогал бинокль.

Но, к несчастью, всё хорошее заканчивается. В его случае оно закончилось слишком быстро. Мустанг сломался. Саша, разогнавшись, поздно заметил железяку, валявшуюся рядом со скелетом большой фуры и, наехав на неё, чуть не улетел в кювет. А «рикша» перестала слушаться руля. Похоже, погнул ось. С горечью Младший понял, что устранить поломку сам не сможет. Искать в ближайших деревнях кузнеца рискованно. Значит, придётся «рикшу» бросить и обзавестись тачкой. Ну, что ж… Торговцы и так тоже ходят. Младший сначала хотел пожечь «байк», чтобы нельзя было опознать, но передумал. Загнал его в овраг, чтобы не было видно с трассы. И вовремя. Не прошло и получаса, как с запада показалось несколько всадников. Патруль!

Александр лёг в придорожную канаву и лежал, пока конный разъезд не скрылся из вида. Вряд ли они могли быть кем-то, кроме ордынцев.

И пусть тарантас сломался, но сам он не сломлен. Тачку нашёл довольно быстро, страшненькую, но сравнительно крепкую, садовую. После «велорикши» смотрелась она убого, но выбирать не приходилось. Тачка сильно заржавела, но позволила себя почистить и смазать. Теперь это его транспорт.

Трасса шла на запад мимо городка под странным названием Суходол, про который ничего пока неизвестно, к Волге, к Самаре и Саратову. А дальше (и это для него гораздо важнее) – к Волгограду (от которого, говорят, остались руины) и к Калачёвке, ордынской столице. Бывшей столице, судя по всему.

Саша шёл, теперь почти не натирая мозолей, потому что научился наматывать портянки (носки давно стёрлись в труху), Кожа на ступнях стала толстой и грубой. Почему-то ему и тут виделась метафора. Про сердце, покрывшееся такой же корой.

Сколько возможностей он отбросил и отмёл. Сколько кораблей и мостов за собой сжёг.

Но Саша лёгких путей обычно не искал и поэтому шёл дальше. На запад.

«Забыть о возвращении. Навсегда».

Говорят, что ордынцы называли эти шоссе, проложенные предками с запада на восток параллельно ЖэДэ, – Великим трактом. Но Саша знал тракт только пищеварительный, и на него большая дорога точно не была похожа.

Огромный рекламный щит. К нему прикреплён, прикручен болтами, металлический лист с жёлтыми буквами:

«Орда – это порядок. Добро пожаловать!».

«150 км до границы».

Это было явно изготовленное на заводе изделие размером два на два метра. Видно издалека даже в полумраке. А уж когда он навёл на лист фонарь, надпись ярко засветилась. Специальное покрытие.

Саша тут же в испуге отвёл луч в сторону, потому что разглядел нечто, сначала показавшееся ему свисающим лоскутом ткани.

Не заслоняя надписи, на щите висел вниз головой труп. К груди прибита табличка:

«Изменникам смерть!».

* * *

Ночью Младший видел вдали на севере отсветы. Не похожие ни на молнии, ни на электрическое освещение. Возможно, снова степной пожар. А может, снова горит человеческое жильё.

Утром он наткнулся на убитых, неглубоко прикопанных у шоссе. Их раскопали звери. Не волки. Собаки? Лисы? А может, тут есть шакалы? При его приближении две твари убежали. Мелкие, но десяток таких могут быть очень опасны. Из рыхлой земли торчали обглоданные человеческие конечности.

Их раскопали животные. А убили – звери. Так будет точнее.

Вскоре он заметил конный отряд из четырёх человек. Всадники рысью двигались на восток. Винтовки, камуфляж… Скорее всего, «сахалинцы» – или своих догоняют, или гонятся за кем-то. Они пронеслись мимо притаившегося в придорожных кустах Саши и скрылись из вида за холмом.

На следующий день он увидел конников, направляющихся на запад. Лошадки мелкие, лохматые шапки, вместо камуфляжа – ватные телогрейки. Это летом-то… Вы бы ещё валенки надели, Саша с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться в голос. Но это был скорее истерический смех. Смейся, чтобы не заплакать… Нормальная одежда, полно до сих пор находят на складах. Но как-то становится на дороге слишком людно… И слишком опасно. Он прятался за проржавевшим насквозь уборочным комбайном.

За конниками крупные мускулистые лошади, каждая, должно быть, сильная как трактор, тащили телеги, сделанные из больших прицепов. В них – связанные по рукам и ногам чумазые люди в рванине, много-много в каждой телеге. Ещё трое всадников с ружьями, тоже на низеньких лошадях, замыкали колонну, которая двигалась медленным шагом.

Люди в телегах вели себя смирно. Вдруг один начал биться головой об борт. Тут же подскочил конвоир, и раздался звук, похожий на выстрел. Удар кнута Саша ни с чем не спутает. Но если в Прокопе кнут изредка применяли только в отношении коров, то в Уфе он сам отведал этого кушанья. Правда, его лишь слегка «приласкали». А здесь удар был полноценный, с оттяжкой.

Человек дёрнулся и упал на дно. Саша подумал, что его убили, но бедняга стал с трудом подниматься. Теперь он не будет доставлять проблем. Конвойный поднял руку, крикнул что-то и вернулся на своё место в арьергарде.

Больше Саша не стал разглядывать колонну, боялся, что бинокль даст блик, и его заметят.

Хорошо, что не было собак. Младший лежал ни жив, ни мёртв за ржавым комбайном, пока рабский конвой не скрылся из виду. Почему-то он чувствовал, что люди в повозках не могут иметь отношения к Сибири. Не только потому, что не бывает таких совпадений. Просто интуиция.

Вскоре парень узнал, что эти надсмотрщики были гуманистами и добряками. Не успел он обдумать всё и переварить, не успел отойти на пару километров, как на дороге показался ещё один конвой. Люди шли пешком, связанные длинной верёвкой.

«Скованные одной цепью», – вспомнилось Саше. И ноги у них тоже были в путах. Переставлять могли, а бежать – нет. Видимо, эти были менее ценные, поэтому утруждать лошадей из-за них не стали, сами дойдут – не баре.

Ему показалось, что среди них есть и женщины, судя по длине спутанных волос. Есть и лысые, которые стариками не выглядели. То ли бритые, то ли плешивые. В Прокопе тоже хватало людей с проблемными волосами или вовсе без волос. Он увидел столб пыли издалека, и очень кстати недалеко от дороги нашёлся двухэтажный коттедж. Трава здесь была слишком низкой, чтобы укрыть человека. А заросли кустов растут неравномерно. К тому же кидаться в колючий чертополох, приставучий репейник или ядовитый борщевик он не хотел бы.

В этом караване телеги тоже были, но груз прикрыт брезентом. Конвойные в меховых шапках снова восседали на карликовых лошадках. Что же это за порода такая? Специально вывели, чтобы проще было прокормить? Саша опять не рискнул долго всё рассматривать, но успел заметить, что всадники – круглолицы и узкоглазы. «Китайцы», – почему-то решил он и даже набрался смелости пошпионить ещё пару минут, крутя колёсико резкости. Корпус бинокля обмотан тряпкой, стёкла не очень чистые, так что, наверное, не дадут блика. Да и у самого Саши лицо уже белизной не отличалось. Ещё и в капюшоне. Фиг заметят.

Да нет же, какие китайцы? В войсках СЧП кто только ни служит, полно там и восточных людей. Но не из такой дали, как Китай. Да и есть ли он ещё?

Все они в равной мере – враги, и одинаково хорошо бы каждому – пулю в лоб. Конвойных не больше десяти человек, рабов сотни две-три. Если бы это было кино, Саша сейчас перебил бы гадов и освободил несчастных.

Куда их вели? Он не знал. На какие-то работы. Но вряд ли далеко. Откуда? Тоже вопрос без ответа. Наверное, в чём-то провинились.

Сарказм. Младший вздохнул, что нет автомата, а ещё лучше – пулемёта. Даже лошадей не пожалел бы.

Колонны двигались туда, где федеральная трасса, изгибаясь, уходила на юго-запад, в сторону Тольятти и Самары. Там, гораздо южнее – огромный нежилой Волгоград, а рядом с ним – Калачёвка. «Столица». Его ближайшая цель. И пусть Чрезвычайное Правительство собирается уходить на юг, там всё равно кто-то останется.

И опять Саша слышал удары кнута, на этот раз насчитал не меньше десяти. Он сидел на чердаке, пока все не прошли. Подождал ещё какое-то время, потом спустился, выкатил тачку на дорогу и продолжил путь. Шёл он медленно, чтобы не догнать конвой, прислушиваясь и присматриваясь.

Чуть позже снова пришлось искать укрытие – по дороге гнали табун лошадей. Их было около двадцати, и смотрелись животные куда более ухоженными, чем люди в прошлой колонне.

Ещё через пару часов проехал чадящий грузовик с деревянным кузовом в сопровождении двух мотоциклистов. Младший услышал блеянье запертых в кузове овец.

Странно. Он считал, что овец перегоняют своим ходом, в сопровождении чабана и одной-двух пастушеских собак. Потом сообразил, что этих везут далеко.

«Может, племенные овцы, отборные. Большая ценность».

Больше никто не показывался, но на шоссе мститель вернулся только с наступлением сумерек. Он решил, что теперь будет идти по ночам. По крайней мере, пока не снизится активность врагов. Надоело без конца прятаться и пережидать. Похоже, недавно прошла какая-то операция, теперь возят трофеи.

Саша бодро зашагал, толкая перед собой тачку. Светила луна; небо ясное, звёздное, бесконечное; тёплый ветерок доносил запахи травы… Как хорошо, спокойно! Давно надо было перейти на ночной образ жизни. Страха он не чувствовал. У него есть оружие, есть цель, есть план. Он – ночной мститель. На тачке, ага… Неожиданно взгляд зацепился за что-то, выбивающееся из общей благостной картинки.

Он включил фонарик. В канаве лежали мертвецы. Похоже, из пешей колонны. Двое, из них один – парень, примерно его ровесник, другой – пожилой. Лежали валетом, будто спать прилегли. Крестьяне, причём не из зажиточных. Оба истощены. Серая рваная одежда из мешковины. У обоих разбиты головы. Может, дубинкой со свинцовым навершием, или плетью с грузом на конце. Саша такие штуки видел.

Что интересно – оба босые. Ноги чёрные, как у негров, с кровавыми трещинами и лопнувшими пузырями мозолей. Не ясно только, они так и шли босиком, в качестве наказания, или надсмотрщики забрали обувь уже у мёртвых? Хотя, скорее всего, перед ним – не заключенные, а рабы. А их хоть немного, но берегут. Тогда надсмотрщики могли отдать обувку собратьям казнённых, вряд ли для себя позарились.

Как ни жутко звучит, но даже эти надсмотрщики не из самых плохих. Бывают и похуже. Крестьян убили сразу, без садизма. Он вспомнил, как говорил Ермолаев: «Только за дело они карают, только за дело!». Видимо, скверно вели себя в дороге.

Саша сжал зубы, лицо сделалось каменным. А ведь эти люди ему – никто. К тому же он плохо чувствовал боль тех, кто был для него незначим. Будь они живы, он вполне мог бы пройти мимо, лишь бы не менять свои планы. И огорчился бы только из-за того, что придётся испытывать чувство вины.

Он понимал чудовищность того, что увидел. Каждая такая картинка – ещё один небольшой должок, который снимется, только когда сможет сделать большую зарубку на прикладе. Пока же там расположились несколько мелких.

Когда-то Пустырник его за это отругал: «Какого… ты портишь казённое оружие?».

На рассвете перекусил томской тушёнкой, купленной у Марата, сухарями, съел немного уфимской пастилы. Костёр разводить не стал, поэтому обошёлся без чая.

Может, и хорошо, что нет коня. Много мороки. Вдруг с разговорами бы приставал?

«Интересно, фраза „монгольское иго“ – от того, что лошади монголов говорили: „Иго-го-го“?».

Посмеялся сам с собой. Он давно привык быть своим собеседником. Сделал пару записей в блокноте и улёгся спать в рощице неподалёку от дороги.

Снилось ему, что он космонавт, один среди чужаков. Пытается общаться с инопланетными существами. А они его всё никак не понимают.

Под вечер, когда Саша проснулся, его отражение в лужах, оставшихся после недавнего дождя, плясало и кривилось, но было узнаваемым. Винтовка за спиной, посеревшая и потемневшая одежда, те же, но более стоптанные и запылённые ботинки, похудевший рюкзак, тачка с добром…

В глазах всё ещё решимость, хоть и оттенённая усталостью. Как в вестерне – одинокий странник, один против всех, против целой армии, но он, конечно, обречён на победу. Всадник апокалипсиса на трёхколёсном велике. Вот только сломался велик. Пал смертью храбрых.

На самом деле всё не так радужно. Вспоминать свою наивность в самом начале пути, когда он только-только остался один, без отряда, было смешно и горько. Младший многое узнал и многому научился. А ещё осознал свою слабость во враждебном и сложном мире, в котором не то, что помощи искать глупо – лучше вообще не показываться никому на глаза без лишней надобности.

И то, что он прошагал тысячу километров и проехал столько же, никем не узнанный и не остановленный, не съеденный и не застреленный… само по себе выглядело чудом. Но впереди, он знал, ожидало нечто ещё более трудное. А силы свои и умения Саша оценивал уже более трезво, чем в начале. Только в оценке последствий пока был неразумно оптимистичен.

Знал бы он, что еще придётся увидеть, что перенести, и как мало будет с этого проку… повернул бы назад прямо сейчас. Придумал бы тысячу оправданий, вернулся бы куда угодно – в Уфу, к Лене… или поселился в любой деревне, нашёл бы другую жену, завёл хозяйство и детей, но никогда больше не стал бы связываться с теми, которые называли себя Орда и несли миру Железный Закон и Порядок.

Глава 7

Каратели

Июль 2075,

Внешний Санкт-Петербург

Они проезжали мост Бетанкура, и Данилов вспомнил, как пришёл сюда беглым невольником. Он тогда чувствовал себя варваром, увидевшим вечный город Рим; бедным родственником, не просто нищим, а ещё и раздавленным. Выгоревшим полностью. Где он только не побывал. И скитался, и батрачил, и в Орде жил…

Он не нашёл тех, кого искал. Уже смирился, что деда и Женьку не спасти. Уже не был уверен, что хочет хоть кого-то спасать. Конечно, раны затягивались, но их постоянно бередили. И добавляли… Их накопилось столько, что никакие скитания не могли его исцелить. Слишком много человеческой жестокости и низости он видел, как неприкрытой, так и облачённой в высокие слова.

Каким же наивным и отбитым надо быть, чтобы надумать в одиночку прийти в логово Дракона и победить?! Это же так просто, ага – стоит сделать один удар, как сразу свет воссияет. Только ребёнок, переигравший в компьютерные игры и насмотревшийся боевиков, мог надеяться на хэппи энд. Хотя теперь таких детей в мире – единицы. Финал оказался закономерным. И он благодарил судьбу, что сумел вырваться.

Только Питер, холодный и безразличный, плюющий и на него, и на всех, никого не выделяющий, мрачный и безумный, позволил ему снова стать собой и подлатать израненную душу. Пусть не плотью, а какой-то искусственной тканью, поверх которой наросла такая же фальшивая кожа.

Город показал ему, что его боль – обыденность. Что альтернативы нет, и единственный выход – стать жёстче и забить на всё и на всех. В общем-то, весь путь учил его этому, и ордынцы немало добавили, а тут уроки окончательно закрепились. Хорошие были учителя. Никто в Питере не оправдывал мерзости словами о величии и возрождении. Их просто творили, и всё.

Да, люди здесь были низкие, но он на время обретал душевный покой, глядя на величественные творения человеческих рук. Дворцы, мосты, памятники были потрёпаны временем, но Саше они казались совершенными.

Ничего похожего он не испытывал даже в Москве… хотя видел только её дальние окраины, за пределами больших кольцевых дорог. Он даже не очень понял, сколько там этих колец. Центр столицы, где, как он думал, раньше стояли самые необыкновенные здания, представлял собой идеально ровное поле, зимой там можно было бы играть в хоккей. Ходить в радиусе десяти километров от Точки Джи (почему-то так называли эпицентр), жители окрестных деревень не советовали. Не из суеверия. Говорили, что вредно это. Почти как на Урале. Хотя никто точно не знал, радиация там или химические испарения.

Те немногие исторические здания, которые остались в Москве, посещать Саша не рискнул. И в метро подземное не сунулся, хотя мысль промелькнула, да и вход можно было найти подальше от центральной «проплешины».

«Башку вторую потом и отрезать можно, а если член выпадет, назад не пришьёшь», – сказал ему тогда какой-то дед, живший рядом с деревней Люберцы.

Большое впечатление на Сашу произвели громадные человейники в уцелевших на окраинах районах. Он попытался сосчитать этажи в зданиях, несколько раз сбился и бросил это неблагодарное занятие. Но понял, что когда-то только в одном таком исполинском доме проживало народу больше, чем в Прокопе и Киселёвке, вместе взятых.

А Питер стоял почти целый. «Как живой», – говорили местные.

Почему-то наземного ядерного удара по нему не случилось. Бомба упала в море, подняла высоченную волну, половину города залило. Многие новостройки смыло. А старые здания почти все уцелели, хоть и стояли в воде, которая иногда доходила до второго этажа. Вода и не собиралась уходить. Она осталась навсегда, превратив целые улицы Питера в озёра или болота.

Ну а Остров… Остров был единственным в своём роде. Он пострадал чуть меньше других районов. И вода отсюда ушла. Поэтому тут возродилось то, что больше всего походило на старую цивилизацию. Со всеми её плюсами и минусами.

Сюда и привела Сашу его дорога. Так он оказался внутри Поребрика. В городе на каменистом клочке земли, окружённом водой, целиком застроенном древними зданиями, который ночами был залит электрическим светом. Как ни один другой город, где теплилась жизнь.

Даже его знаний при взгляде на иллюминацию хватило, чтобы сообразить – на Острове есть электростанция или несколько, с суммарной мощностью выше, чем у всех городов и деревень, где он ранее побывал. Хотя во многих не было даже одного генератора.

Привлеченный светом, как мотылёк, он добрался с северного берега сначала до необитаемого Петровского острова. Отсюда до чудесной шкатулки, которой казался Васильевский, было рукой подать, Только узкая полоска моря отделяла путника от сказочной картины (потом Саша узнал, что это река Малая Нева).

Он и не заметил, как его окружили бойцы в камуфляже с оружием. Старшина «бойцовых котов» Бивень, совершавший со своей группой из четырёх человек обход территорий, примыкающих к мостам, засёк в бинокль с тепловизором подозрительного бродягу с ружьём.

Вместо того, чтобы пристрелить на месте, как часто делали с подозреваемыми в связях с оборвышами, Сашу привели на допрос к полковнику Тузу. Вернее, сначала к его заместителю по внутренним делам – лейтенанту Кулакову, погоняло у которого почему-то было не Кулак, а Куклачёв. Потом уже Саше объяснили, что это – в честь известного дрессировщика тигров. Потому что люди у лейтенанта ходили по струнке, как гигантские кошки у его тёзки.

Младший выдержал «собеседование». Он совсем не знал местных раскладов, но «коты» поверили, что он не шпион, а чужак из очень далёких земель, который ничего не знает о здешних делах. Его приняли с испытательным сроком. Хотя, конечно, он ещё долго был под наблюдением.

Саше повезло, что обстановка на границах была в тот момент относительно спокойной. Да и вёл он себя так, что заподозрить в нём лазутчика бригадиров Кирпича или Самореза было трудно. Такую глупость и наивность, по мнению прожжённых островитян, симулировать трудно. Бродягу помариновали несколько недель в камере (это называлось «карантин», и за такое гостеприимство с него потом высчитали из зарплаты), после этого стали выпускать на работы по благоустройству.

А вскоре ему повезло в очередной раз – полковнику Тузовскому понадобился специалист по компьютерам. Один из айтишников отравился, съев испорченную консерву, и умер.

Так началась для того, кто записался в отряд как Александр Подгорный, а от новых товарищей получил прозвище Молчун, жизнь сначала техника, а потом наёмника у магната Михайлова, которая привела его, в конце концов, в карательный рейд.

Казалось бы, Остров для Сашиных планов подходил идеально. Нигде – кроме Орды – он не видел такой сильной армии, столько электричества, машин, грузовых кораблей (не было у СЧП и половины от этого флота), мастерских и мастеров, запасов оружия и патронов.

Но он быстро понял, что правящие магнаты ни в какой поход на Юг не пойдут. И к ним лучше с этой идеей не лезть. Лучше к ним не приближаться вовсе. Потому что раздавят и не заметят.

Он смирился с этим, уходить уже не хотелось. Относительная безопасность и стабильность подкупали. Ведь он этого давно искал. И странник, который замаялся быть мстителем, решил, что нашёл покой. А отмщение оставил авторам старых книг. Если в жизни бывают люди, которые могут «только кровью заплатить за старые долги», то он – не из таких. Его месть не будет подана ни горячей, ни холодной. Пусть воздают за зло высшие силы. А он устал.

Иногда, когда работа задалбывала, коллеги раздражали, начальство бесило, ему снова хотелось на свободу. В один из таких моментов Младший спросил у Режиссёра, могут ли его отпустить на волю. То есть рассчитать. И выплатить зарплату в эквиваленте, например, хороших патронов, или ещё чем-то ценным.

Он бы тогда уехал. Нет, не в Сибирь. Ностальгия иногда грызла его, особенно после снов, в которых являлись брошенные дома Прокопы, маленькая речка, заросшие аллеи Тыргана, района на пологой Горе Ветров. Возвращаться, конечно, очень далеко. Быстрее всего – через радиоактивный Пояс Урала. А можно пойти севернее, и обогнуть ядовитые облака. В таинственный Перевал Дятлов и другую непонятную жуть он больше не верил, все-таки не ребёнок. Но главная проблема – даже если он дойдёт до Заринска – кто будет рад его возвращению? Вдовы и сироты бойцов «Йети»? Коренные заринцы, которым дела нет до трагедии Прокопы и Киселёвки? Уцелевшие прокопчане, живущие теперь в столице Сибирского Государства на положении беженцев? Кого обвинят и назовут провокатором, подбивавшим на обречённый поход? С мёртвых какой спрос? А Саша – живой. Можно на него всех собак повесить.

Уйти сразу в Прокопу? Ага, в пустую… Отшельником он пока не готов становиться.

Поэтому – никакой Сибири. Лучше на корабль завербоваться, или с караваном пойти на запад, за Малый Пояс, рядом с бывшей границей у Балтийского моря, в бывшие другие страны. Рассказы о тамошнем приволье Александр слышал. Хотя те рассказы могли быть преувеличением. Или ложью. Ну и пусть. Не понравится – пойдёт еще дальше, хоть до Испании с Италией. Если и там плохо… мир большой. И он его посмотрит. И уж где осядет, время покажет.

А потянет в старости на родное пепелище – тогда можно будет и вернуться Только не в Питер. И не на юг, где СЧП. Может, к Бывшей столице. Там тоже можно найти, к кому прибиться, и чем на жизнь зарабатывать. Или всё-таки добраться на пороге смерти до Сибири. А то ещё можно в монастырь Новомучеников уйти и книги религиозные переписывать для потомков. Шутка. «Ты сам себе отечество. Сам себе остров в океане».

Режиссёр объяснил, что при увольнении из Отряда он, «бойцовый кот», не получит никакого материального вознаграждения в эквиваленте. Только местные деньги. «Ишь, размечтался».

А фантиками этими в других местах только стены оклеивать в сортире.

Дано: ему не удалось найти Уполномоченного и отомстить. Он застрял вдали от дома, куда уже нет смысла возвращаться. И его не выпустят на выгодных условиях.

Старшина Бивень давно мёртв. И убит не оборвышами, а своими, в пьяной драке. Такое тоже случалось. А он, Александр «Подгорный», едет с «бойцовыми котами», уже не пленник, а свой в доску. Наёмник, по факту каратель, слуга таких людей, которых раньше презирал.

Прямо за Петроградской стороной официально начиналась зона анархии. Остров не признавал бригадиров, их суверенитета над любыми землями. А они плевать хотели на Остров…Их было несколько, и один из них носил титул Большого. Они и сами не очень чётко представляли границы своих владений и поэтому постоянно собачились. Собственно, как казалось Младшему, именно поэтому Васильевский ещё жив.

Здесь, в диких районах, обычно сильно пахло сыростью. И не морем, как на пристанях рядом с Заливом, а болотом, трухой, тленом, плесенью. Но сегодня погода благоволила, ветер уносил неприятный дух. Воздух был почти свежим.

Младший вспомнил, как тяжело переносил акклиматизацию. А ведь он успел попутешествовать порядочно. Но тут, на Северо-Западе, климат был самый сырой, холод переносился тяжело, а раны гноились и долго заживали.

Когда он пришёл сюда, был ноябрь. Месяц ноктябрь, как в шутку называли его интеллигентные старики. Потому что мрачный. А ещё они говорили: «Поживёшь тут лет десять – захочешь кого-нибудь убить».

На самом деле ему уже этого иногда хотелось.

Такие здесь были старики. Настоящие прежние. Белая кость. Тонкая ирония. Искусствовед на музыковеде верхом едет и литературным кинокритиком погоняет. Они усвоили всё это с молоком матери, из детства с книгами, картинами и пианинами. Унаследовали. Впрочем, дед был точно не глупее их и не менее начитан, только гонору и спеси у него совсем не было.

Погода портилась. Накрапывало. Дождь мог зарядить и на неделю, здесь это – в порядке вещей.

Руины Питера – самые огромные из всего, что он видел. Куда там Новосибу, Челябе или Уфе! Много километров в любую сторону. Миллионы машин. Десятки тысяч зданий. Сотни тысяч человеческих останков. В Московской агломерации всего этого, конечно, было не меньше, но там оно основательно выжжено, будто извергнулся Везувий, поэтому выглядело не так жутко, будто античные руины Помпеи. Только провода, тарелки антенн и остовы машин нарушали сходство. А здесь – хорошо сохранившиеся развалины начала XXI века. В этих местах Младший бывал: делал фотографии и продавал их одному психу с Острова. Тому самому Чучельнику. Этот господин-коллекционер платил за странные товары, которые никому бы больше не понадобились. Например, ретро-костюмы: шляпы, треуголки, ботфорты, шпаги, сабли.

Но главной его страстью было изобразительное искусство. И Саша делал документальные фотографии, от которых требовалась «креативность».

Даже названия придумывал далёкие от нынешних реалий. «Конвой мертвецов». «Мост в никуда». «Поезд смерти». «Деревня призраков». «Летучий голландец». «Небоскрёб проклятых», «Бункер одержимых», «Железная птица» (трудно поверить, что такие большие самолёты вообще могли подниматься в небо). Для Молчуна это было баловством. Он не понимал: за что странный человек платил городской монетой?

И неплохо платил, эстет. Да ещё, в отличие от Баратынского, хвалил. Называл на «вы», хотя мог и покритиковать по-отечески: «Горизонт у вас всегда завален, молодой человек, и ракурс не умеете выбирать, солнце у вас постоянно не с той стороны. Но! У вас удивительное эстетическое чутьё. Ваши сюжеты… аутентичны. И бесчеловечны. Только абсолютный нелюдь или компьютер мог их придумать. У вас сниженная эмпатия. Вы не воспринимаете людские страдания сердцем, только разумом, поэтому доносите всё с бесстрастностью камеры. И с полной искренностью. Чего живой человек сделать не может. Картины разрушенной цивилизации выглядят в вашем исполнении как первозданный пейзаж, как натюрморт. А эти атомные тени на мосту… ах! Мон ами, они похожи на те, которые остались на мосту Айой в Хиросиме…».

С моральной оценкой Младший мог бы поспорить, но смолчал. С работодателем не пререкаются.

В последнее время старик сильно болел, ему было не до новых покупок. Хотя Саша и сам не очень хотел к нему идти, с тех пор, как увидел в гостиной у Чучельника новое кресло. На прежнем подлокотниками служили головы волков, смотрели стеклянными глазами, скаля отбеленные зубы. А новое было обтянуто бледно-розовой, слишком гладкой кожей.

Однажды, находясь в гостях у Денисова и разделывая говядину для шашлыка, Чучельник отпустил двусмысленную шутку. Саша тогда ощутил странную тревогу, будто заглянул в тёмную бездну колодца.

Вдруг вспомнилось, что в каналах иногда вылавливали распотрошённые трупы. Говорили, что орудует какой-то местный Джек Потрошитель. Маньяка так и не нашли, да и не особенно искали. Жертвами были только те, чья жизнь никому не важна и кого не будут искать. Падшие женщины, бродяги, наркоманы. Находили и отдельные части. Из этого «конструктора» можно было собрать человек семь… Конечно, скорее всего, никакой связи между коллекционером и «запчастями» не существовало. Мало ли уродов. Могли и налётчики оборвышей бесчинствовать.

Но это Питер, детка. Тут всё возможно. Любые пороки. Он вспомнил, как Богодул глумливо выводил куплеты: «Мужички столичные, к странностям привычные…», а наёмники понимающе ржали. Столица теперь всего одна, северная.

Были вещи, которые Александр не стал бы доставать даже за хорошие деньги. И это не только про сбор зубов или костей. Он не собирал в машинах и квартирах «приветы из прошлого», которые несколько извращённых эстетов покупали – фотографии, крестики, медальоны, памятные вещи людей, по которым можно понять их истории. Такие реликты Младший оставлял вечности.

Хотя не был суеверным, и если надо было потревожить прах для чего-то, связанного со своим выживанием, – тревожил. Такое поведение по этике уцелевших признавалось полностью оправданным.

Иногда фотографировал граффити и надписи на стенах. Те очень плохо сохранились – штукатурка кое-где осыпалась, краски потускнели и облезли. Особо ценились редкие послевоенные, наполненные даже не пессимизмом ожидания, а безумием сбывшегося ада. Люди рисовали, возможно, уже умирая и понимая, что их творения никто не увидит. Большинство были выполнены очень просто, вроде: «Мы все сдохли. 26.08.2019». Но попадались и довольно сложные, на которые явно потрачено было немало часов.

Отличить такие надписи от довоенной шутки можно по целому ряду признаков. Но проще, конечно, если автор оставил дату.

И они ошибались. Всё-таки остались те, кто мог это оценить.

Отряд уже больше получаса двигался по Выборгскому шоссе на север. До Песочного когда-то можно было добраться разными путями. Был так называемый Западный скоростной диаметр, или ЗСД. Вот именно что «был». Множество опор, поддерживающих его надземную часть, не выдержали удара. Там теперь даже пеший не пройдёт – встречались провалы больше десяти метров длиной. А те секции, что ещё держались, тоже могли рухнуть в любой момент.

Было ещё Горское шоссе, но почему-то командиры решили ехать по Выборгскому, которое находилось восточнее. Видимо, потому, что с южной стороны их могли ожидать прежде всего.

Младший знал маршрут.

В Петроградском районе можно было наглядно увидеть, как выглядел бы сам Остров без людей, как обветшали бы его здания и улицы. Дворы, тротуары и проезжая часть заросли высокими деревьями, деревца поменьше пустили корни на карнизах и балконах домов, на фасадах и крышах. Вьющиеся растения, которые все звали лианами, хотя это был какой-то сорняк-вьюн, укрывали стены и свисали из окон. Кустарники занимали и бывшие детские площадки, и каждый пятачок голой земли, постепенно дробя асфальт на бывших парковках. Но сами прочные дома, построенные на совесть, ещё стояли.

В Приморском районе прямых разрушений было больше. Здесь их вызвала не только вода, но и взрывная волна. Однако главную роль сыграло время. Некоторые здания стали руинами, но обвалились не целиком, а частями. Просто подъезды оседали внутрь себя, будто утомились стоять. Это случалось уже после Войны. В ясные дни порой можно было увидеть на горизонте облако пыли: ещё один дом «устал» и приказал долго жить. Иногда это происходило довольно тихо, без особого грохота. Культурная столица…

Выборгский район сохранился чуть лучше. Цунами когда-то добралось и сюда, прогулялось туда-обратно. Там и сям, вросшие за полвека в почву, попадались неожиданные предметы. Вроде лодки с вёслами, большого цветочного горшка, унитаза, кресла, ларька. Это всё сделала Волна. Отдельные странные препятствия лежали и на самом шоссе. Была среди них даже парковая скульптура в виде крокодила. Но вот город остался позади, потянулись заброшенные поля. Все те небольшие постройки, которые стояли тут до войны, давно обветшали, а многие разрушились от времени. До самой КАД поселений оборвышей не будет. В пределах Кольцевой автодороги магнаты жить никому, кроме островитян, не разрешали. Дома безжалостно сжигались, а люди выдворялись по ту сторону шоссе.

И всё же здесь, в километрах от моря, вода уже растеряла свою ударную силу и не смогла повторить то, что сделала с тем же Приморским шоссе. Там новый грунт с примесью ила прикрывал едва ли не целиком железнодорожные рельсы, идущие вдоль шоссе почти на всём протяжении. А саму автодорогу иногда можно было опознать только по отдельным столбам и рекламным щитам. Тысячи их повалились, но единицы каким-то чудом продолжали торчать над землёй. Можно было ориентироваться.

Здесь на дороге тоже хватало грязи, по которой после дождя могли передвигаться только очень проходимые машины. Хотя за полвека местные дикари прокатали себе колею, по которой они ездили на телегах. След этот стирался полностью только после самых жестоких ливней.

В низинах вокруг шоссе невысокие пригородные коттеджи и дома, называвшиеся «таунхаусы», занесло землёй, и они напоминали маленькие холмы, а бугорки поменьше были погребёнными машинами. Но чуть дальше всё выглядело более прилично и привычно.

Хотя, говорят, волн было несколько. Ещё одна пришла с Ладоги, с востока. Но была гораздо меньше, ниже. В любом случае, от Ладожского озера до Выборгского шоссе сил донести тонны грязи у неё не хватило, поэтому шоссе сохранилось. Вряд ли кто-то стал бы чистить его грейдерами, хотя на Острове имелось несколько единиц дорожной техники. Здесь тоже через крыши полуразрушенных строений прорастали деревца. Некоторые были толщиной с человеческую руку. А некоторые были на руки похожи. Поднятые, растопырившие пальцы-ветки, покрытые листьями. Ими они вздыбили асфальт, прорастая даже сквозь бетон. Деревья росли сквозь корпуса машин, будто природа, как ландшафтный дизайнер, поблагодарила человека за материалы, а дальше начала творить на свой вкус.

Эпицентр одного из взрывов находился недалеко, но тот не был силён. И бомба была очень чистой. Уровень радиации тут не отличался от среднего по округе. Денисов как-то подсчитывал эти параметры и даже делился с Сашей, но тот забыл записать.

Большинство людей, которые жили в посёлках к северу, пришли сюда уже после Войны, когда всё перемешивалось, как в гигантском водовороте, и каждый искал место для спасения, а не для хорошей жизни.

Сплошного леса на этих болотистых почвах не выросло, но в высокой траве и камышах смогли бы укрыться несколько стрелков, поэтому ехали бойцы напряжённо, с оружием наизготовку.

Хотя у оборвышей обычно плохо с патронами, да и не самоубийцы же они – нападать на большую силу. Так считалось до недавнего времени. Ведь подкараулил кто-то целый взвод.

Но сейчас на север в составе колонны двигалось втрое больше техники. И куда более тяжёлой.

Впереди пёр «Кактус», готовый снести своим ковшом любую хлипкую преграду, пока стрелки внутри него уничтожали бы её защитников. Попадись даже на пути мина или фугас, он, скорее всего, уцелел бы. Вряд ли оборвыши могли подготовить по-настоящему мощный самодельный заряд. А мины заводского производства теперь редко срабатывали как положено. Время и климат влияли на всё, что было сделано до Войны. За «Кактусом» шли под завязку наполненные «котами» три армейских «Тайфуна», как назывались бронированные КамАЗы, на которых броня стояла штатно, а не была приварена рукастыми умельцами. В город успели натаскать немало техники Минобороны.

В «Тайфунах» имелись удобные амбразуры для стрельбы. Или как там называют эти отверстия грамотные технари?..

На крышах установлены дистанционно управляемые пулемёты на турелях. Хотя и люки для стрельбы тоже присутствовали. Мастера из технической службы Михайлова «допилили» гантраки на его вкус.

Следующим шёл «Форд». Именно в нём, по идее, должен был ехать командир карательной «анзайц-команды» (так они в шутку себя называли, имея в виду: охотники на диких зайцев). И броня у этого микроавтобуса тоже имелась, правда, самодельная, но от калибра 7.62 без каких-то специальных патронов она могла защитить. Окна в штабном «Форде» были поляризованными, и снаружи никто не мог видеть сидящих в нём.

Замыкал колонну УАЗ-«Патриот». Забавное название для машины, будто жестянка может испытывать высокие человеческие чувства. Саша ехал в ней на месте, которое полушутя-полусерьёзно называют «кресло для первого кандидата в покойники» – справа от водителя. У «Патриота» брони не было никакой – даже самой плохонькой. Но именно сюда сел Режиссёр, видимо, посчитавший, что так сможет лучше контролировать колонну.

Итого у него сейчас в подчинении почти сто человек, и, возможно, он скоро получит «капитана». Может, прямо после этой операции.

Ещё в группе имелся разведывательный дрон, которым заправлял компьютерщик Конопатый.

Наличие «летающего глаза» давало надежду, что обнаружить врагов удастся первыми. Хотя штука эта капризная и хрупкая, и особо рассчитывать на неё нельзя. При обороне Острова гораздо больше пользы было от живых наблюдателей.

Проезжая по развязке с Кольцевой автодорогой, колонна словно прошла по мосту над рекой, только поток внизу был застывший. Это была гигантская автомобильная пробка.

– Песочный! – произнёс Чёрный, указывая куда-то вперёд. Шофёр он был от бога, и, несмотря на свой лёгкий нрав, за «баранкой» всю дорогу был внимателен, как никогда.

Они подъезжали к месту встречи.

Приближался большой посёлок Песочный, расположенный возле крупной железнодорожной станции.

Здесь стоял поезд, почти целый и выглядевший неплохо. Такие пригородные поезда Молчун видел по всей стране, поэтому удивляться тут нечему. Бывают и покруче. На магистрали между Москвой и Питером ему попадались «Сапсаны», действительно похожие на хищную птицу или на пулю. Эти монстры когда-то двигались чуть ли не со скоростью звука. Однажды он даже переночевал в таком.

Рации у диких оборвышей были, но пользовались они ими очень редко и осторожно, перехватить не получалось до сих пор ни разу. Зато, прямо как индейцы, местные варварские племена (которые себя варварами не считали, да и племенами тоже) использовали огонь, дым костров и солнечные зайчики от зеркал. У них даже своя сигнальная система существовала – шифр на Острове недавно разгадали, но использовать в своих целях пока не выпало случая. Да и вряд ли это возможно: оборвышей ещё ни разу не подводило их чутьё на «подставу», без него они бы не выжили, «век воли не видать». С помощью таких штучек у них получалось общаться не хуже, чем с помощью телефона или радиосвязи.

В этом посёлке одна радиостанция, как говорили, стояла. Слабая, с небольшим радиусом. А ещё зависимая от батарей, которые только на Острове можно раздобыть.

– Не будем звонить им, – произнёс странную фразу лейтенант.

«Бойцовые коты» оповестили о своём прибытии только звуком работающих моторов, когда почти подъехали. Но их уже ждали – вывесили белую тряпку на палке на высокой эстакаде. Знак того, что сопротивления не будет и гостям тут рады.

Явно контрастировала с этим надпись, которую Саша заметил на частично развалившемся кирпичном заборе.

«Кирпичь наш бригадир. ЛЖ – ПС».

«Людям жизнь – питерам смерть». Такую аббревиатуру Саша уже не раз видел. Даже на Острове. Людьми оборвыши называли только тех, кто, по их мнению, «не отравлен» городом. Кто живёт честными Понятиями.

Саша вспомнил рожу Кирпича. Фотография-ориентировка ходила среди наёмников и висела на стендах в опорных пунктах. Татуировок вожак оборвышей не носил, что отличало его от соратников. Грубое, будто вырубленное топором красное лицо, синева щетины на щеках, мощный подбородок, выступающая вперёд нижняя челюсть. Он был похож на персонажа с картин художника, который котиков рисовал и страшных бабок.

Тёмные прямые волосы стрижены под горшок и разделены узким пробором. Под пиджачком виднеется тельняшка.

О нём ходило много легенд и баек. Что первого человека он убил лет в семь, причём взрослого. И что банда его раньше обитала рядом с соляной шахтой. Тела убитых там хранили. Поэтому и звали их тогда Солёными. Но с тех пор банда сильно увеличилась, подмяв под себя много других.

Говорили, что они – каннибалы. По другим данным, то самое мясо едят не все из пацанов, а только «Вахтовики».

Эти с Кольского полуострова («Скользкого», как иногда говорили), предки их жили на платформе со скважиной на шельфе, и у них был хронический дефицит микроэлементов. Поэтому мясо им, мол, необходимо.

«Чепуха. Сказки друг про друга сочиняют. Ты много скитался, но людоедов почти не видел, даже в более дремучих краях. Выкинь из головы. Если тебя пристрелят, какая тебе разница, съедят ли потом твою тушку?».

Тут Молчун вспомнил кое-что еще. Портативные рации, которые наёмники забрали из мастерской, по-прежнему лежали в больших спортивных сумках в багажнике «Патриота».

Саша начал подозревать, что они предназначены для передачи оборвышам.

Что там внутри в каждом устройстве? Маячок? Видеокамера? Бомба? Возможно, задача экспедиции интереснее, чем просто карательный рейд против деревни. Возможно, экспедиция – лишь прикрытие.

У него было нехорошее предчувствие. «Акулье чутьё». Так называла это состояние его бабушка. И чуйка эта – не на свежепролитую кровь, нет. Она – на ту кровь, которая только должна пролиться. Ощущение опасности. А иногда присутствия рядом живого – как добычи, так и угрозы.

Это чутьё не раз его хранило.

Сейчас оно, похоже, сработало у всех. Дикие земли за Поребриком – опасные места, и не удивительно, что тут запускается вшитая в человека древняя сигнальная система, предупреждающая о рисках потерять голову.

Саша думал, что они сразу поедут осматривать место, где колонна попала в засаду. Но остановились в Песочном. Надо опросить население, тут могли найтись ключи к разгадке случившегося. А на место атаки, мол, поедут позже, взяв с собой местных в качестве носильщиков.

Трупы попавших в засаду наёмников, их собратьев, до сих пор висели там, на высоченной опоре ЛЭП – голые, обескровленные, выпотрошенные. Издалека это, наверное, напоминало адскую новогоднюю ёлку, украшенную игрушками. На земле рядом с опорой лежала куча внутренностей. И на ней сутки пировала собачья стая. Псов потом отстреляли местные – вот и круговорот мяса в природе. А в небе кружили вороны – молчаливо и даже величаво.

«Всех уродов найдём и в землю зароем. Паяльной лампой будем жечь, как свиней!» – вспомнил он брошенную кем-то ещё в городе угрозу-обещание. И это были не шутки.

Младший слышал, как рота «енотов» расстреляла года два назад всех мужчин – человек пятьдесят – в одной деревне к югу от Питера за то, что рядом зарезали четверых их бойцов, а местные не выдали убийц.

Говорят, не менее жестоко «еноты» покарали и тех, кто отравил их радиоактивной водкой. Просто спалили целую деревню, загнав людей, тоже не меньше полусотни, но уже всех, включая детей, в сарай. И, облив бензином, поднесли горящий факел. Почтив жуткую древнюю традицию предавать огню.

«Во! Молодцы. Этот язык вшивни понимают», – одобрил поступок конкурентов Богодул.

А Младший пытался успокоить свою совесть мыслями, что он служит не в том отряде. Что там – «еноты», про которых давно известно, кто они такие.

Совесть? Что-то ещё от неё осталось?

Некоторым из убитых «котов» разгромленного отряда повезло. Они погибли сразу, убитые пулями или осколками, как только захлопнулась засада. Над ними издевались уже после смерти, когда им было всё равно. А вот тем, кто попал к оборвышам живыми, пришлось долго мучиться. Прежде чем повесить, пытали их долго и вдохновенно. Бойцов оскопили, с каждого частично сняли кожу, им выпустили кишки, переломали руки-ноги…

Все машины оборвыши забрали, кроме «Урала», который, похоже, повредила их мина. Оно и понятно – ценные трофеи. «Урал» потом постараются взять на буксир.

Странное дело: мало кто в батальоне считал сослуживцев братьями, мало кто готов был за них умереть. Но, даже не видя места расправы, многие бойцы ещё в казармах для себя твёрдо решили – те, кто это сделал, жить не должны.

«И не только те, кто это сделал, – добавил тогда Богодул. – Они там, в болотах, и так не живут. Вот и избавим от жизни-херизни…».

В дороге Дядька был странно молчалив, только насвистывал. Глаза весёлые-весёлые. Очень плохие знаки для тех, кто попадётся ему в руки. Ему даже наркотики не нужны, чтобы дойти до кондиции. И сейчас он был к ней, к кондиции, близок.

Младший видел, как горят у товарищей глаза, видел мрачную решимость, с которой они ехали, чтобы карать… хорошо помнил такое чувство у себя в прошлом. Но сейчас не ощущал ничего похожего. Ему просто хотелось вырваться, слезть с этой чудовищной, как в древнем Парке Ужасов, карусели. Стать свободным. Хотя он не очень представлял, что будет с этой свободой делать.

«И чем Уполномоченный хуже, чем эти… люди? Хоть по одну, хоть по другую сторону Поребрика. Тем, что твой кровник?».

«Хуже, – отвечал Младший сам себе. – Рабовладельцы и бандиты не обещают никому счастья до небес и вертолёт с эскимо. И не говорят, что творимое ими зло – плата за вход в лучший мир, где всех будут до отвала пряниками кормить. Они совершают зло как животные. И не заставляют молиться на них».

Хотя для тех, кого убивают, грабят, пытают и насилуют… разница невелика.

Когда-то он думал, что только Орда ужасна, а оказалось – весь мир. Но это ничего не меняло. Тот, кто разрушил его жизнь, всё равно должен ответить. Просто конкретно для себя Александр понял, что это так же возможно, как пушинке на рельсах остановить локомотив. Уполномоченный ответит, но не перед ним, а перед мирозданием… раз уж никаких богов нет. Теперь Саше смешно было вспоминать, что когда-то он пришёл сюда, в Питер, думая, что найдёт последнюю управу на Уполномоченного. Но ворон ворону глаз не выклюет. А он слишком много в детстве читал историй и смотрел фильмов про Избранных.

Тем временем колонна остановилась, начали происходить интересные события. Навстречу вышла целая делегация, и Режиссёр в сопровождении четверых автоматчиков из передового «Тайфуна» пошёл к ним, в сторону станции.

Возле большого крытого виадука над рельсами… от крыши которого ничего уже не осталось, все стекла выпали, кое-где сохранились только железные фермы… его ждали четверо местных. Трое были в кожаных долгополых куртках на молниях, и кепках, которые почему-то назывались «жириновки». И то, и другое было из хорошо выделанной чёрной кожи, и являлось знаком их статуса. Такие вещи мог носить только богатый, уважаемый человек.

Четвёртый был в неплохо сохранившейся форме какого-то ведомства. Брюки военного покроя, куртка, фуражка. Похоже, железнодорожная. Начищенные пуговицы блестели, бросались в глаза буквы РЖД.

Это были местные старейшины, и с ними отправился разговаривать Режиссёр. Оружие у делегации если и было, то его не афишировали.

– Кто такие? Что за почтальоны? – пробормотал Саша, глядя через стекло автомобиля на троих почтенных «кожаных» и седого старика в кителе. Его позабавил их вид, хотя он и не такое видел. Для торжественных встреч всегда надевают лучшее, как для похорон. В обычные дни, собираясь на охоту или погорбатиться на клочке земли, никто на местных болотах так не ходит.

– Люди Машиниста, – пояснил Чёрный. Похоже, только Саша был не в курсе.

– Это кто? Наш дружбан?

– Не совсем дружбан, но с ним договор. Сейчас он хозяин земель от Сестрорецка до Песочного. Хотя тут многие кочуют, на месте не сидят. Он не совсем беспредельщик. С Кирпичом не воюет, но и не служит ему, помогает нам, но тайком. Наверное, сейчас с местными проводниками пойдём на запад. Наши ехали отсюда в сторону Сестрорецка, когда это случилось. Между кладбищем и Рублёвкой на них напали.

Он имел в виду вырезанный взвод.

«Рублёвкой» прозвали сгоревший дотла посёлок очень крутых трёхэтажных коттеджей, прежнего названия которого никто не помнил. Хотя тут было много мест, где до Войны, говорят, земля была очень дорогая. И «деревни» эти выглядели совсем не так, как обычные. Многие из богатых поселений были сожжены уже после ядерных ударов, а те, что уцелели, носили следы жестокого разграбления и вандализма, будто не просто мародёрствовали там, а специально крушили.

Молчун размышлял: выдвинутся ли они к месту бойни немедленно, или сначала намечены какие-то дела в посёлке.

Месть местью, но бойцы точно были не против задержаться тут.

Чёрный ещё в начале дороги безобидно пошутил, что в первой же деревне найдёт бабу, а лучше двух. Обычно это сходило ему с рук, но сейчас Режиссёр шутку не оценил и наорал на него. Мол, едем на серьёзное дело, наших убили, а ты, балбес, подставить всех хочешь?!

Потом командир чуть успокоился и сказал, что это вполне возможно. Но только после выполнения задачи, то есть – поимки и уничтожения тех, кто первую группу помножил на ноль.

Похоже, «Загорелый» надеялся, что впереди лёгкая прогулка, а потом можно заплатить сговорчивой девке, вдове или просто одинокой бабёнке. Жизнь деревенская тяжела, от подарков редко какая откажется. Тем более, он не злой и не грубый. По сравнению с… другими.

А может, этот трёп – его личная психологическая защита от стресса.

Вскоре вернулся лейтенант.

Оказывается, «кожаные» вручили Режиссёру, видимо, чтобы задобрить «котов», тюк с целым продуктовым набором. Там позвякивала бутылка самогона, виднелась ощипанная тушка курицы, пласт сала и даже что-то похожее на круг домашней колбасы.

Тот принял, «чтобы не обижать». Но бойцам ничего не отдал, всё убрал в багажник. И не потому, что был жадным. Хоть Машинист и союзник, но все понимали причину недоверия.

«Вы что, дебилы? – говорил Туз в таких случаях. – Не брать ничего, если добровольно дают! Забыли, как „енотов“ потравили?». Тогда конкуренты действительно серьёзно облажались. Какой-то идиот-новобранец в одной из деревень получил в подарок от мужика, на чью дочку положил глаз, большую бутыль самогона. И от щедрой души угостил свой взвод.

Сначала вроде всё ничего было. Но на второй день началось страшное. Причём яд был не простой, вроде мышьяка, а радиоактивный. Может, что-то военное, но скорее, просто разбодяжили дрянь из отходов. Где дикари только её нашли?..

Двое «енотиков» померли вскоре, ещё трое – спустя неделю. Человек двадцать долго болели, да так полностью и не восстановились, пришлось их комиссовать. Но прожила большая их часть потом недолго. Штаб-квартиру же пришлось дезактивировать. «Коты» злорадствовали, конечно, но сами тогда тоже испугались.

С тех пор в обоих отрядах записано в Устав жёсткое правило, касающееся трофеев. В рейде – отбирать можно (потому что своё не отравят), а покупать, брать оставленное, принимать подарки – запрещено. Если ты не самоубийца и не хочешь мучительно сдохнуть.

На практике к этой части Устава был индивидуальный подход. Например – почему не взять забитую только что козу, или собранные при тебе с куста помидоры, или курицу, которая только что бегала по двору? Продукты, которые всё-таки принимали в подарок, по дешёвке сбывали знакомым купцам-обозникам, которые вели торговлю с соседними территориями. А там – хоть трава не расти.

Говорили, что в некоторых диких местах на северных болотах считалось нормальным для главы семьи предложить богатому гостю свою жену, сестру или дочь. То ли для улучшения генофонда, то ли просто «пять банок тушёнки не лишние».

«Вот туда я б жить переехал, – говорил на это Богодул. – Хорошие традиции. Только надо побольше поднять бабла и перевести всё в патроны. Королём буду. Шучу, конечно. Одно дело раз попользоваться, но жить с замарашкой… насекомых замучаешься выводить».

Такого мнения на Острове были о деревенских. Хотя Саше люди, с которыми говорил лейтенант, чумазыми не показались. Да и оборванными. Не хуже средних жителей островного анклава выглядели.

Понятное дело, это были старшие, он не видел остальных жителей деревни. Те прятались по домам.

Под штаб им отвели двухэтажное административное здание недалеко от станции. В вестибюле ещё висели какие-то плакаты, стояло несколько обшарпанных офисных кресел и – для красоты – терминал-банкомат. С верхнего этажа открывался хороший обзор.

Отряд разделился. Командир оставил Богодула тут за старшего, а сам с двумя отделениями выдвинулся осмотреть место атаки в сопровождении одного из старейшин. Поехали на «Кактусе», дабы иметь броню и огневую поддержку. Старосты божились: «Это чужаки сотворили, мы не при делах, начальник!». И охотно помогали Режиссёру, стараясь обелить себя и заслужить прощение.

Остальные «коты» остались в посёлке и заняли двухэтажный офис, почту и несколько жилых домов. Расставили «Тайфуны» так, чтобы пулемётчиками хорошо просматривалась и простреливалась окрестность.

Для трупов было выделено место в одном из гантраков и приготовлены пластиковые мешки. Хоронить своих здесь никто не собирался. Нет уж, дудки – сегодня ты их похоронил, а завтра они уже – корм для свиней. Хоть Туз и был жадным и даже к живым бойцам относился, как к расходному материалу, но игнорировать ропот ветеранов отряда не мог. Если бы погибла пара каких-нибудь новичков, их закопали бы на месте. Но тут жизни лишились авторитетные бойцы.

Младший с отделением расположились в доме на краю посёлка, недалеко от временного штаба.

Надо было сохранять бдительность, но он видел, что все расслабились. Кто-то уже перекусывал. Саша просто выпил кипячёной воды из фляги, смочил горло.

Странный звук привлёк их внимание. То ли плач, то ли писк.

– Вроде кошка, – услышал Данилов голос Петра, одного из молодых. – Вон как надрывается. Как будто не жрала два дня. Сейчас я…

– Не тронь! – заорал Чёрный. Но, видя, что тот не слушает, а остановить его никто не успевает, крикнул уже всем: – Ложись!!!

Все упали на пол, потому что такими вещами не шутят.

И правильно. Грохнуло. Запахло едким дымом. Защипало ноздри.

Вслед за хлопком взрыва раздался страшный вой. Петруха катался по полу.

Дым быстро рассеялся – вытянуло через разбитое окно.

Заряд был мал. Криворукие ставили, непонятно из каких веществ.

Раненого обступили, а он всё выл, зажимая лицо. Наконец, его усадили на пол и убрали руки от изуродованной морды.

Ему бога надо благодарить: ещё немного – и полголовы бы снесло. А так… даже мозг не задет… окривел только и лицо избороздило, будто медведь подрал. А мог и совсем слепым остаться. Даже на Острове, не говоря уже про пустоши, много одноглазых, почти как на пиратском корабле. Младший вспомнил бармена Абрамыча и дворника Кутузова. Такой уж уровень медицины и частота травм.

Больше никого осколками не задело, только слегка оглушило. У Пузыря кровь текла из уха, остальные пошатывались.

И ведь повезло Петьке, как специально бронежилет надел, который и собрал на себя начинку из гвоздей и прочей металлической ржавой мелочи. А остальных бойцов он собой закрыл, хоть и не специально. Если бы шкаф открыл кто-то без защиты, был бы труп.

Обычно они лишнюю тяжесть не носили, у многих броники лежали в грузовиках с молчаливого согласия лейтенанта.

– Кото-мина, – произнёс Чёрный. – Не первый случай. А ты дебил, Петя. Душа у тебя добрая? Ну, смотри, как бывает с такими.

– Да я их, сук… – шипел покалеченный Петруха. – Давить буду!..

Все понимали, чего бедолага лишился. Он был бабник и красавчик. А теперь будет кривой и со шрамами по всему лицу. Шрамы, конечно, украшают мужчину, но не такие уродливые. Косметическая хирургия в городе была, но в зачаточном состоянии. И к отсутствию глаза тяжело привыкать.

Ничего, переживёт.

Наёмник с костлявым лицом по прозвищу Живо-рез, исполнявший обязанности полевого фельдшера, наклонился и осмотрел рану.

– Повезло, что в глазу осколок остановился. Щас вытащим. Нельзя его там оставлять, он похож на иглу. Я его щипчиками… Да не ори ты.

Петруха не просто орал, он снова выл, и его держали втроём, чтобы позволить Живорезу извлечь посторонний предмет из глазного яблока. В грязную пепельницу на столе упал обрезок гвоздя без шляпки – весь в слизи и крови.

– Дошёл бы до мозга… там сантиметры оставались, пиндец был бы тебе, – объявил фельдшер. – Хотя у тебя мог пройти насквозь, а ты бы не заметил.

Пётр только ещё больше скривился.

Врач-недоучка обработал раны и замотал глаз. Кровь мигом проступила через серый застиранный бинт.

– Свечку в церкви поставь, что не насмерть, – похлопал пострадавшего по плечу Чёрный. – И впредь осторожнее будь. А мы теперь будем звать тебя – Циклоп.

– Да пошёл ты, – раненый оттолкнул его руку. – Пошли вы все на хер!

– Глаз уже не спасти, – заговорил прокуренным голосом Живорез, не обращая внимания на ругань. – Может, вытащат и стекляшку поставят. А может, зарастёт. Хотя бы свет различать будешь. Или не будешь.

– Ты не первый, Пётр, – заговорил Чёрный, усевшись рядом с раненым камрадом. – Тарас-хохол тоже так попался. Осипенко. Ты его не застал, но он у истоков отряда стоял. Уже на пенсию собирался выходить. Суровый был мужик, до Войны сбежал из своей страны в нашу, успел в полиции послужить, «космонавтом». Это те, которые в броне лупили всякую шушеру на площадях. В сороковых был уже пожилым, власть магнатов тогда как раз окрепла. Людей не жалел, а кошке однажды посочувствовал на Петроградке. Снайпера вшивней ловили. Хотя надо бы ему задуматься. Откуда в зоне анархии, на пятом этаже котэ, закрытый в шкафу? Тарасу не так повезло, как тебе. Превратился в фарш. Суки оборвыши. Такого человека убили. Ещё в прошлом мире медали имел. Короче, к оружию! Накажем их.

– Зверьё долбанное. Я теперь каждому недобитку буду кишки выпускать, – пообещал Пётр, поднимаясь на ноги.

Ему предложили прилечь, но он отказался, хотя кровь капала из-под повязки, Петр хотел мстить. И все остальные тоже.

– А помните, пацаны, как нас пытались на мелюзгу подловить? «Помогите-помогите!», пищал этот выкидыш, – Бык изобразил писклявый голос ребёнка.

Это был прошлогодний случай. Во время рядового патрулирования Петроградской стороны по ту сторону моста, где никто не жил, к патрулю из шести «котов» подбежал совсем мелкий пацаненок в обносках. Мол, дяденьки, мамка не шевелится, ей плохо, помогите, и так далее… На словах они, конечно, согласились: «Ну, пошли, поглядим, где твоя мамка…». Мальчишка показал на мрачное здание неподалёку. Старший патрульный цепко взял его за руку и кивком отправил туда четверку товарищей. Те обошли дом по большой дуге и, зайдя с тыла, увидели в грязи свежие следы, явно не детские, ведущие в один из подъездов. По этим следам они и пришли к засаде. На третьем этаже двое громил с охотничьими винтовками приткнулись возле широкого окна лоджии. Всё внимание горе-вояк было приковано к улице, поэтому удалось взять их быстро и без потерь со стороны «котов». Мальчишка же, сообразив, что раскрыт, вырвался и побежал, но был застрелен выстрелом в спину. «Вот поганец мелкий, – беззлобно проворчал стрелявший старшой. – Дурак, кто это придумал. Всё шито белыми нитками. И вообще, лучше бы девку симпатичную подослали, а то что-то скучно живём».

Двоих пленных привели в город и после долгих допросов и пыток в подземелье Электрика – повесили. Вот и сказочке конец.

А Чёрный, когда вспоминали эту историю, рассказал, что в добрые античные времена у спартанских воинов была забава: подбрасывали вражеских детей и на копья ловили. Так родилась игра в колечки.

– А ещё есть игра – холокост. Знаете такую фашистскую забаву? Я давно говорю… этим интимным партнёрам мартышек надо устроить холокост, – услышали все голос Богодула. Он держал в руках какую-то мешанину из мяса и шкуры с хвостом. Руки были перемазаны кровью, глаза – дикие. Дядюшка Богодул любил котов. Уличных подкармливал, держал двух своих. Только для них в его жёсткой, как копыто, душе находилось место. Своим менявшимся бабам не позволял слова сказать пушистым засранцам, а тем более – гонять их с насиженных мест.

Сейчас он собирался закопать останки.

Кот был ещё и тотемным зверем отряда. В опорном пункте всегда жила пара-тройка здоровых, мордатых самцов. Душили крыс и покрывали всех окрестных подвальных и подъездных (парадных?) кошек.

– За кота ответят, – сплюнул Богодул. И то, что он это сказал без своих обычных смехуёчков, прозвучало жутко. – Пойдёмте подарочки вручать.

– По традиции? – переспросил Пузырь, тревожно озираясь.

– Нет, – ответил старшина. – Вы не поняли, что это объявление войны?

– Никаких колядок-херадок. Только бойня, только хардкор. И скажите этому хмырю, пусть поднимает свой дельтаплан. Надо всех вычислить.

Оператор дрона находился в одном из соседних домов.

Дядька Богодул порожняк не гнал, слово его было как чугунная гиря. Понятно, дело не в коте. Оборвыши оборзели настолько, что подняли руку на служителей магнатов.

Никто уже не помнил, откуда и когда взялась эта традиция.

Процедура визита в подшефные деревни, которые чем-то провинились, носила в Питере название «немецкий Хеллоуин». Но на самих болотах селяне говорили: «фашистские колядки». Всё просто: наёмники идут по деревне, заходят в понравившиеся дома, вынося дверь «с ноги», конфискуют попавшиеся на глаза ценности (умеренно), а ещё безобразничают и дурачатся.

Бойцы на эти вылазки надевали старинные каски, похожие на котелки, или полицейские шлемы с забралом, закатывали рукава по фашистскому обычаю. Был и специальный трёхколесный мотоцикл. Иногда арендовали у антиквара бутофорский немецкий «шмайсер». Захватывали с собой из арсенала резиновые дубинки, шокеры или даже плётку. Иногда врубали музыку типа «Rammstein». Ранние их песни почему-то ассоциировались у носителей русского языка с маршами Вермахта и дивизиями «электриков» – с двумя молниями на каске – даже сильнее, чем реальные марши.

Это было не спонтанное мародёрство и грабёж, а дозированное коллективное наказание тогда, когда установить настоящего нарушителя невозможно, но кто-то должен был ответить. Ещё – средством запугивания. Но применялось оно при небольших проступках.

Саша в таком ещё не участвовал, хотя за «Хеллоуин» полагалась надбавка как за боевой рейд, а всё, что изымалось, делилось по-братски. И это считалось гуманизмом. Ведь могли бы и жёстче покарать.

Обычно каратели забирали кур, яйца, овощи и какие-нибудь приглянувшиеся мелочи. Иногда угоняли козочку. Или телёнка, поросёнка брали с собой «покататься». Коров и свиней у оборвышей было мало, а ещё они умели их прятать. Взрослых животных не убивали и не забирали, чтобы не подрывать вконец экономику данников.

Иногда колядники с криком «Ёлочка, гори!» поджигали дома, но тушить не мешали. Стреляли в воздух и по заборам, а иногда в людей, но холостыми. Или резиновыми пулями. Устраивали публичные порки тем, кто вёл себя дерзко. Мол, ничего, заживёт, зато дойдёт через задницу, если не дошло через голову. Ну а женщин… тех, которых не успели спрятать… ждало «право победителя». Наёмники шутили, что способствуют праву на свободные связи. И что от тех не убудет. В общем, это был скорее ритуал, чем настоящий погром. Но ритуал жестокий.

А теперь они шли карать всерьёз, без мишуры и ограничений. Потому что повод был веский – неповиновение и нападение.

Собирались пройти по деревне как смерч, но их ждали пустые дома. То, что никого не оказалось на улицах, не удивило наёмников – в деревнях редко слоняются просто так. Но были пусты и дворы. Хотя предполагалось, что все должны отпереть двери и ждать вооружённых автоматами гостей у дверей хат.

Дозорный сообщил, что возвращается группа на «Кактусе». Пришлось задержаться с колядками. Дождались злого, страшно матерящегося Режиссёра. Они не успели далеко отъехать, когда лейтенант что-то заподозрил. Ему не понравились бегающие глаза проводника и невнятные ответы на уточняющие вопросы.

Кончилось тем, что он застрелил старейшину, потому что тот попытался выхватить у лейтенанта пистолет. Стало ясно, что они едут в ловушку, но успели развернуться до того, как та захлопнулась. Группу не преследовали, хотя несколько пуль по броне они получили.

Известие о взрыве, безлюдье и тишина в деревне, отсутствие на месте старейшин Режиссёру очень не понравилась.

Командир объявил боевую тревогу. И вовремя.

Словно в подтверждение его правоты загрохотало, затрещали винтовочные выстрелы, застучал пулемёт. Откуда-то появившиеся внезапно оборвыши начали первые, «коты» отбивались при поддержке «крупняка» с турельных установок на гантраках.

– Ах вы, питоны штопанные, – цедил сквозь зубы Богодул, косясь на выщербленную отметину на стене.

Этой пулей, прилетевшей в окно и срикошетившей от стены, ему чуть не прострелило голову, но, видимо, какая-то сила хранила дядюшку-матерщинника – кусок свинца прошил только его фуражку.

– Ах вы, курвиметры неоткалиброванные…

Бой был выигран. Пулемёты «Тайфунов» – против горстки мужиков с двустволками и берданками, и только несколько из них были с автоматами. Жители Песочного бежали. Их и на момент приезда гостей в деревню было меньше, чем обычно, а теперь оставшиеся улетучились через подземный ход, который вёл за околицу. Начинался он в сарае, стоявшем на подворье старосты. «Коты» при зачистке случайно обнаружили там открытый люк, сунулись было с погоней, но быстро вернулись. Тёмная сырая нора со множеством боковых ответвлений, из каждого в любую минуту может прилететь пуля. «Благодарю покорно, – ворчал Богодул, вылезая на свет, – мы коты, а не кроты». Но проблемы, как оказалось, были впереди.

Выглядели убитые «партизаны» совсем не как пригласившие наёмников вожди – все худые, кожа да кости, в выцветшем камуфляже. И хотя стреляли они, бойцы первого эшелона, не очень метко, злобы у них было, как у бешеных. Вот тебе и «бараны»! Они бросились в самоубийственную атаку, а когда та захлебнулась, двое из укрытия прикрывали отход остальных и стреляли до конца. На некоторых трупах оказались самодельные «бронежилеты» из толстой плотной ткани, куда были вшиты стальные пластины, но помочь они могли разве только против пистолетных пуль и осколков, а более мощные патроны, не говоря о крупных калибрах, прошивали их насквозь. Даже самый ходовой патрон из «калашей» – 5.45 такая защита не останавливала. Скорее, для идущих на смерть эта защита была психологической. Ни одного «пастуха» подстрелить не удалось. Похоже, их и не было в этой непонятной, нелогичной группе деревенских камикадзе. Отряд потерял одного – рядовой по фамилии Кривошеин, а по кличке Кривой, был убит засевшим в засаде «колхозником», неудачно высунув башку из укрытия. Оборвышей полегло полтора десятка – и это только по найденным телам, остальные смогли отойти, Понятно, что Туз не будет рад. Хотя еще меньше полковник был бы рад, если бы они погибли… они же солдаты – материальный актив, в них вложены, «инвестированы» средства. Но гораздо сильнее он трясся за материальную часть. За «Тайфуны» и «Кактус». Наёмников можно набрать новых, особенно если погибли необученные. А вот техника… за это придётся отвечать перед олигархом. И где взять новую? Патроны всё же делали, в городе было несколько мастерских. Но Александр слышал, что боеприпасы к тяжёлым пулемётам на Острове не производят, а привозят, причём стоят они баснословно дорого в товарном эквиваленте. Использовать их разрешалось только в крайних случаях.

Не послать наёмников в карательный рейд магнат Михайлов не мог. Он бы потерял лицо, а это тоже его актив. Если бы он такое простил «помоечным крысам», над ним весь город бы посмеивался. Теперь же годилась только месть. Причём максимально жестокая. Просто сжечь тут все постройки и уйти… было уже недостаточно.

Ещё какое-то время длилась зачистка. Мирных жителей в деревне теперь официально больше не было. Все, кого поймают, могли рассчитывать в лучшем случае на лёгкую смерть.

Сначала никого не нашли. Конечно, надо было выставить оцепление, но где найдёшь столько бойцов? Да и выцеливать растянувшихся цепью наёмников неподалёку от болот дикарям будет куда легче.

Зато деревня и окрестности, как оказалось, кишели ловушками оборвышей. Все они были расставлены по-дилетантски. Было и несколько нормальных мин, противопехотных. Но их разминировал отрядный сапёр, собаку съевший на таких штуках. Он раньше обезвреживал даже МОНки, поставленные так умело, что, сработав, могли бы направленным взрывом выкосить взвод. Но здесь мин направленного поражения не было.

Минная война не только брала с них дань кровью, но ещё и сильно мотала нервы и сковывала движения. Но они были к этому привычны. Правда, в «договорных» деревнях немного расслаблялись. Но эта деревня уже такой статус потеряла, теперь тут – поле боя.

Поэтому трудно понять, как опытный капрал по фамилии Соловей (и с таким же позывным), попался в простейшую «вьетнамскую» ловушку. Это был лаз в подпол, прикрытый хлипкой фанеркой. Сверху лежал коврик, который словно говорил: «Проходите, только ноги вытирайте». В такую ловушку мог бы попасть только совсем зелёный новобранец.

И ведь он, идущий впереди, проверил этот коврик ногой. Ему показалось, что под ним прочные доски. Пожав плечами, наёмник пошёл дальше… и тут же улетел в подпол, откуда до оставшихся наверху товарищей донеслись жуткие крики. Внизу упавшего ждал страшный сюрприз.

Младший офицер напоролся пахом на острую арматуру. Когда его вытащили, он был ещё в сознании, хотя уже не мог говорить. Ему пытались остановить кровь, хотя медик и смотрел скептически: мол, этому соловью больше не петь. Через пять минут капрал скончался.

Такие пруты и колья нередко ещё и смазывали калом или другой кишащей микробами гадостью. Даже небольшая поверхностная рана от них жутко гноилась, что уж говорить про протыкание брюшной полости, разорванные кишки, уничтоженные половые органы. Все были даже рады, что бедняга умер. И не потому, что не хотели возиться с раненым. Суровые «коты» понимали, что, даже если врачи в городе сделают чудо, человек после такого будет инвалидом – бесполезным, испытывающим вечные мучения. Кто его будет кормить, кому он будет нужен? Каждый понимал, что был бы рад, если б при схожих травмах товарищи пустили ему пулю в голову. Даже если имелись шансы дожить до оказания полноценной помощи.

Но здесь это не понадобилось. Организм не вынес повреждений.

В соседнем доме обезвредили ловушку-самострел, работающую по принципу арбалета. Ещё штук пять таких приспособлений нашлось в самых неожиданных местах. Самострелы, растяжки и тяжёлые грузы, падающие на голову при открывании двери, – этим наёмников было не удивить.

Да и сами оборвыши любили прятаться в тайниках, как какие-нибудь вьетнамцы в Афганистане. Только расслабишься – а он тебя проткнёт ножом из-за стенки или обольёт из водяного пистолета кислотой или щёлочью. Получить такое в глаза так же болезненно, как ожог раскалённой кочергой.

Всё-таки удалось изловить старика лет пятидесяти (по меркам внешних земель это уже развалина!), его приволокли во временный штаб. Была надежда, что удастся добыть хоть какую-то ценную информацию. Ведь тот, кто дожил до старости, не мог быть совсем бесполезным дураком.

«Аэроплан» в бою мало помог, хотя и нарезал круги над посёлком. Конопатый жаловался, что погода плохая, на мониторе ничего не видать. И оптика была «днищенская». Но догнать пленника помог именно он.

– Эй, Живорез! Как там этот сраный говнюк? – проорал Богодул, забарабанив в пыточную комнату, на часах рядом с которой стоял Александр. На Молчуна он не обратил внимания.

Из-за двери доносилось болезненное оханье и приглушённые стоны.

Дверь приоткрылась.

– Молчит, как рыба об асфальт, – сказал Живо-рез, снимая резиновые перчатки. Он был потный и уставший. Пытать людей он умел, но удовольствия в этом не находил. – Кроме того, что оборвышей вокруг много, ничё не сказал. Задолбался я. Не хочешь меня сменить, Дядька?

Он был, как и любой врач, немножко пыточных дел мастером, часто работал подручным у Электрика на допросах. Только сегодня до Саши дошло, что, возможно, Электрика называют так не потому, что он пытает током. А потому, что две молнии было на эмблеме одной преступной организации из прошлого. От таких ассоциаций становилось мерзко. Это называется – угодить в плохую компанию.

– Эх ты. Салага-херага. У меня заговорит, – кивнул старшина, выпроваживая медика локтем и прикрывая за собой дверь. – Тут нужен не скальпель, а тонкий подход.

Из комнаты стали доноситься вопросы, задаваемые почти ласковым голосом, один за другим:

– Это вы уничтожили отряд? Где Машинист? Вас послал Кирпич? Где он?

Слышался смех деда, глухие звуки ударов, хруст суставов и оханье. Какие-то хлюпающие звуки, сопровождаемые вскриками.

Молчун старался не рефлексировать. Мир вокруг такой, какой есть. Лучший из миров. Другого не дано.

– Саня, организуй инструмент ноль-один! – донеслось из-за двери. – Быстрее, блин!

Александр послушно побежал к машине, достал из рундука пластиковый чемоданчик и электрический удлинитель на катушке, воткнул штекер в розетку на приборной панели. Боец, не отходящий от пулемёта, готовый в любой момент снова открыть огонь, хмыкнул: «Кабанчика палить будете?». Саша молча кивнул и побежал назад, на ходу разматывая провод. Зашёл в «пыточную», увидел привязанного к офисному креслу окровавленного пленного и Богодула в резиновом фартуке, колдовавшего над ним. Этот мясник напевал.

– «На мгновенье надо детство возвратить. Мы теперь утята, и так прекрасно на свете жить…» – Увидев Сашу, он пожаловался: – Не колется! Высокий болевой порог… Будем жечь. Он просто боли не видел.

В отряде был самодельный огнемёт. Но его использовали только для понту и для устрашения. Иногда им поджигали дома. Он больше походил на огородный опрыскиватель с баллоном, крепящимся на спине огнемётчика, и был довольно опасен для него самого. А для таких задач, как сегодня, имелся в арсенале технический фен, который мог давать температуру струи воздуха до восьмисот градусов. В бою его использовать невозможно, но он хорошо годился для пыток. С человеческим телом такой жар творил жуткие вещи. Кровь закипала, жир плавился, кожа просто лопалась. Устройство требовало много энергии, необходим был генератор. Но самое главное – это ужас. Оборвыши, которые сами любили поистязать пленных, передавали рассказы об этой штуке из уст в уста. И, похоже, дед о ней слышал.

Лицо его изменилось, когда он увидел, что Богодул включает фен в удлинитель.

Почему-то огня многие боятся больше, чем ножа. Об этом любил со смаком порассуждать Богодул, но Младшему хотелось в такие моменты хоть раз испытать фен на его лысой башке.

Его присутствие не требовалось, и Саша вышел.

Из-за двери донёсся дикий вой, запахло горелым шашлыком.

«Сейчас он расколется». Саше этого очень хотелось. Тогда всё прекратится.

Но ни сразу, ни через десять минут пленный не заговорил. Минуты тянулись мучительно.

С лестницы донеслись топот, смех и весёлая ругань.

– Санёк, принимай пополнение!

Впереди шёл Бык, а Пузырь и его дружок Генка с позывным «Пистон» волокли следом какого-то мальчишку… нет, девчонку, девушку лет четырнадцати, с синяком под глазом. Она висела у них на руках, едва касаясь худыми ногами пола.

Разорванная футболка задралась, видно было белый живот и едва оформившуюся грудь.

– Поймали сучку в подвале дома, где стрелки сидели. Я сначала и не понял, что баба, – объяснил Саше Бык, – Не сопротивлялась. Оружия не было, говорит, что из другой деревни, в рабстве держали…

– Да врёт она как дышит! Жопой чую, – еле выговорил Пузырь, страдавший от одышки: тащить почти бессознательную девку ему было тяжело. – Она следила. А могла и подлянку какую сделать. Растяжку поставить, жратву отравить. Хорошо, что не стали есть их подношение.

– Саня, посмотри, есть у неё отметины? Может, она снайпер, – приказал Режиссёр, который шёл следом за процессией. – А то эти троглодиты сразу начинают её лапать и не видят ничего.

Форма его была в грязи, будто он ползал по-пластунски в каком-нибудь огороде. Дикарей, у которых находили синяк на плече или мозоль на указательном пальце, вешали сразу. Случалось, что снайпером была баба. Бык сорвал с жертвы футболку под гогот распявших её на своих руках наемников.

Саша подошёл, присмотрелся. Почувствовал, как это создание с коротко стриженными русыми волосами мелко вздрагивает. Вроде бы ничего такого у неё не было. Бледная кожа, несколько синяков и ссадин на ногах, царапина на лбу, фингал под глазом, но вот именно там, где мог отпечататься приклад винтовки, – ничего. И на пальце ничего. Но это ещё ни о чём не говорило. Можно быть стрелком и не иметь таких отметин.

Зато он рассмотрел её вблизи. Пожалуй, она никогда не была красавицей, даже без синяков. Да это и невозможно, наверное, – в таких-то условиях… Может, если бы у неё была возможность ухаживать за собой, питаться получше, отдыхать иногда… Лет ей точно не больше четырнадцати, а то и чуть меньше. Но взрослеть уже начала.

То, что девчонка не стреляла, не означало, что она не помогала «террористам» (как иногда звали непокорных оборвышей). Подвал, где её нашли, был снаружи не заперт. С чего ей оставаться, когда остальные все сбежали? Дед – понятно, еле ходит. А она с виду резвая. И не видно, чтобы её приковывали или истязали.

Пока не истязали.

Бойцы усадили девушку на пол и прислонили к стенке, рядом с бывшим пожарным краном. Воды в трубах не было полвека с лишним, носили ведром из колодца.

– Деда убирайте, тёлку сажайте в кресло, – приказал Режиссёр.

Бойцы еще больше оживились.

– Разрешите Дядьке помочь? – загомонили наёмники, как дети, выпрашивающие конфету. После боя им нужен был выход для эмоций. Разрядка.

– Чёрт с вами, – устало махнул рукой Режиссёр. – Освободитесь – пойдёте охранять периметр. Завтра заберём тела и уедем. Шефу доложу, что нужно чистить тут всё.

– А мы пока пойдём деда повесим. На виадуке. Что, старче, голос не прорезался? – лейтенант встряхнул искалеченного пленного, которого уже сняли с кресла. Идти тот не мог, он даже голову не мог держать, свесил её на грудь и стоял, покачиваясь. Голова, скальпированная огнём, была чёрной, как наконечник факела. От бедняги разило жжёным волосом, горелыми тряпками и – самое жуткое – жареным мясом. Кисти рук напоминали клешни фантастического ракообразного – скрюченные, покрытые волдырями. – Последний раз спрашиваю, – Режиссёр приподнял голову старика за подбородок, чтобы видеть его глаза. – Вы порешили наших людей?

– Это не люди, – сказал дед, вдруг распрямившись, хриплым голосом, но твёрдо, без дрожи. – И не мочили мы их. Вас вот решили вальнуть… И дело не в Кирпиче. А в том, што вы долбаные питеры! Гореть вам, суки…

Он согнулся в три погибели от удара тяжёлым берцем Пистона, тут же ему накинули мешок на голову, и Бык повёл его к лестнице. Лейтенант пошёл следом, по пути прихватив с собой к месту казни ещё несколько бойцов с первого этажа под их разочарованные вздохи. Дед продолжал костерить всех: «котов», «енотов», Остров Питер, его магнатов, его жителей. И обещал всем страшные кары.

– Собака лает, ветер носит, – пробормотал Пистон, – Недолго ему осталось.

Саша знал, как это будет. Палач привяжет прочную верёвку к металлическим конструкциям, скрутит тугую петлю, накинет деду на шею и по сигналу лейтенанта столкнет его с виадука. Веревка остановит полёт, словно антигравитация. И человек умрёт либо мгновенно, либо очень быстро. Крайне редко кто-то невезучий задыхался и корчился на верёвке минут десять, а то и дольше. А Режиссёр не меньше Богодула любил глумливо прокомментировать: «Когда людей вешают, они порывают с земной суетой и теряют чувство стыда, мон ами. Поэтому обоссываются».

Саша радовался, что не услышит, как опять кто-то хрипит, не увидит, как повиснет труп, словно запрещающий знак над железной дорогой.

Иногда верёвка обрывалась, висельники падали и расшибались. Если не насмерть, то приходилось вешать ещё раз. Гораздо лучше годились для таких дел специальные альпинистские тросики, они не лопались. Иногда пленных вешали на фонарных столбах. Часто по ним после этого стреляли, как по мишеням.

Саша много раз присутствовал на казни, но до сих пор не мог привыкнуть. Живорез и Пистон тем временем затащили девку в «комнату развлечений». Начали фиксировать её в кресле. Остальные стояли пока в коридоре.

– Откройте окно, пусть проветрится. Навоняли, блин.

В распахнутое окно ворвался свежий воздух. Саша отвернулся. Ему хотелось выпить чистой прохладной воды, а ещё умыть ею лицо и руки. Ещё хотелось поесть, а потом поспать хотя бы часок. И ничего больше. Никаких других желаний.

Хотя… Зачем врать самому себе? Где-то в глубине был ещё один позыв, от которого становилось жутко. Как оборотню, которому хочется забыть о своей второй, звериной ипостаси.

– Скучно, – сказал Богодул и зевнул. – Вешать баб веселее. Прикольнее дрыгаются. Когда закончим с ней, тоже вздёрнем.

– Жалко, что одну только поймали, – поддержал старшего товарища Пузырь, – Разбежались остальные… Прикольно, когда вешаешь трёх-четырёх разом. Но женщин вот ещё не доводилось.

– Обожди, Дядька, – в комнату зашёл вернувшийся командир. – Пусть Саня с ней поговорит.

– Зачем это? – удивился Дядька, недовольно взглянув на Режиссёра. – Саня, выйди.

Саша вышел за Режиссёром в коридор, и тот объяснил свою задумку:

– Вдруг ты из неё добрым словом вытянешь больше, чем Дядька пытками? Эта зассыха наврёт с два прицепа, понавыдумывает, если переборщить. Успокой её и развяжи ей язычок. Скажи, что пощадим. Пусть расскажет всё. Силы, средства их, планы, главаря… Девка не дура, по глазам вижу. Она готовила им пищу, поставляла сведения, может, в их штабе была, хотя бы «подай-принеси». Значит, соучастница. По-любому и койку делила. Разговоришь – она твой трофей. Делай с ней что хочешь. Остальные пока подождут.

– Почему я?

– Ты – не то, что эти оглоеды озабоченные. Ты добрый, интеллигентный.

В его устах это звучало как оскорбление.

– Короче, Склифосовский! Приказы не обсуждаются. Считай это не наградой, а боевым заданием.

И подмигнул.

Саша оторопело молчал. Ему совсем не хотелось играть роль «доброго полицейского», и трофея такого ему не надо… Но приказы не обсуждаются. Как быть?

Неожиданно его выручил, сам того не осознавая, Богодул. Он прислушивался к словам лейтенанта и понял, что сейчас может лишиться развлечения.

– Отвали от него, шеф, – внезапно вступился старшина, хлопнув Сашу по плечу, – Я тёлочку разговорю по-своему. Заодно научу… плотским утехам. Надо кому-то выполнять эту работу тяжёлую, неблагодарную, хе-хе. Выручу мальца. У него, наверное, проблемы с готовностью, ха-ха-ха.

Наёмники засмеялись. Саша пропустил подколку мимо ушей, как укол хвойной иголкой.

– Этот мир не заслужил такой милоты, как наш Дядька. Ладно, у тебя двадцать минут, старшина. Точнее, у всех вас, включая помощников. А ты, Молчун… – лейтенант повернулся к Сашке, видно было, что он им недоволен. – Не захотел по-хорошему… будет как всегда. Дядька! Этому чистоплюю в последнюю очередь её отдать. Но в обязательном порядке. Не отвертится. А сначала пусть смотрит, учится.

– Тридцать, – потребовал старшина. – Полчаса.

– Хрен с тобой. Ладно. Вроде стихло всё внизу. Время пошло.

Режиссер ушёл. Саша не удивился бы, если бы он в соответствии со своим позывным оставил где-нибудь записывающую камеру. Но нет. Был у лейтенанта раньше телефон, но умер от старости. Да и не извращенец он. Просто эстет.

– Смотри, Санёк, – заржал Богодул, тыча пальцем девчушке в зубы. – Смотри, какая злющая! Афаф! Откусит! Говорить будем, когда сделаем её помягче. Признание – царица доказательств-фуятельств.

– Пыточная камера, камера-фуямера, – напевал Дядюшка. – Будем кушать сникерсы, сникерсы-фуикерсы.

Несмотря на проветривание, в комнате ещё пахло горелым, а также кровью и мочой. Похоже, предыдущий пленный всё-таки в какой-то момент сломался. И ещё воняло кислым потом. Страхом смердело.

Когда девушку затащили в комнату, она напряглась ещё сильнее, но не закричала, взгляд сделался безумным. Похоже, воля была парализована.

Пленную посадили на кресло, но пока не привязывали. Она выглядела так, будто вот-вот потеряет сознание. Как зомби.

Старшина подошел к девушке, пощупал тут и там.

– Иди сюды, деточка-конфеточка, сейчас дядька Богодул будет тебя жизни учить… Жизнь, она знаешь какая? Жёсткая.

– Пожалуйся в Ми-Ту. Напиши в Ин-сто-грамм и ПейсБук, ха-ха. А мы позабавимся. Будем кушать баунти, баунти-фуяунти.

Звук расстегиваемой молнии.

– Пацаны… я тоже не ангел, – вдруг заговорил долго молчавший Чёрный. – Но это не по-людски.

– Чего?! – пробасил Пузырь. – Ты с пальмы упал и хвост сломал?

Он такое говорил людям любого цвета кожи, и никто не обижался.

– Серьёзно, чуваки, – Чёрный не обратил внимания на подначку, – Пытать… ещё куда ни шло. Но драть её… Это дно. Вы, блин, кресты носите. Вас батюшка благословил на воинский труд.

– Ему за это платят, чего не благословить-то?

– Да что на тебя нашло, дружбан? – удивился Пистон.

– Мелкая она совсем, – объяснил потомок венесуэльцев. – И пленница.

Общий смех. Не смеялся только Саша.

– Не мелкая, а тощая. И тем лучше для неё. Опыт приобретёт.

– Только он ей не понадобится, – произнёс фельдшер.

– Да они у себя в болотах в эти годы уже рожают, – вставил своё слово Пузырь.

– Где она в болоте таких мужиков найдёт? – поддакнул Пистон. – Кавалеров, мля.

– Кабальеро, – хохотнул Богодул. – А ведь мы мученики. Все мужчины. Подумаешь, роды!.. Мы больше устаём… когда над ними трудимся. Ха-ха. Ради баб стараемся… вкладываем в них душу, ха. Надрываем сердечную мышцу́. Живём на десять лет меньше от этого. Умираем молодыми. А они, сучки, не ценят.

– Она оценит. Хотя не думаю, что сможет кому-то рассказать, – мрачно добавил Живорез.

И все снова загоготали.

– Я пойду, – пробормотал Чёрный. – Дела есть. Надо оружие почистить. А вы тут сами.

– Ну иди, чисть. – Он ушел, провожаемый смешками.

Чёрный по бабам был первый ходок. Поэтому все и удивились, с чего вдруг он стал моралистом, этот потомок латиноамериканцев, про которых все слышали, что они любили карнавалы, ламбаду и прочее такое. Напоследок Чёрный бросил взгляд в сторону Саши, но тот не смог бы уйти и ослушаться командира, поэтому сделал вид, что намёка не понял.

– Главное, вы остались, свинтусы, – на лице Богодула цвела лыба до ушей. – Мужики! Херои! Уважаю, мля. Ну, приступим к труду ударному. В ратуше нам должны молоко давать за вредность-фуедность. И сметану.

Пузырь раскраснелся как в бане, его дружок Пистон потирал руки, и даже фельдшер пританцовывал на месте.

Старшина сказал, что на кресло посадить они её успеют, и приказал положить на стол лицом вниз.

– А поворотись-ка ты, дочка, – промурлыкал Богодул почти ласково. – Сейчас дядюшка проверит, не прячешь ли чего… И имеется ли печать. О неприкосновенности, ха-ха.

Сам сорвал с неё остатки одежды – простенькие штаны и трусики. Немного её помял, пощупал, как мясную вырезку.

– Сиськэ отросли – значит, в дело пойдёт. Природа велит.

В пустошах был в ходу именно такой принцип оценки. А документы мало у кого имелись. И никого не интересовали.

– Высота самая подходящая, – гыкнул Пистон.

Девчонка не пыталась сопротивляться. Перед этим обманчиво весёлым «Дядюшкой» даже более стойкие и взрослые люди ломались сразу. Открывали секреты, каялись и унижались, лишь бы он их не трогал. Говорили, что он «настолько добрый, что любит всё, что есть на свете».

Богодул, насвистывая, снял форменную куртку и тельняшку. Брюки тоже стянул и выглядел теперь то ли как козлоногий сатир, то ли как кабан, вставший на ноги. На шее висел крестик.

Младший думал когда-то в детстве, что и сам обрастёт таким волосом, когда станет взрослым. Но фиг – почти весь остался голый, кроме причинных мест. Только на запястьях и щиколотках немного выросло. Да ещё бородка жидкая. И никакой меховой рубашки. Видать, мужественности мало.

Но при взгляде на распростёртую… добычу… Младший поймал себя на том, что ничем не лучше остальных. В городе ходил слух, что «коты» – озабоченные, потому что их хозяин экспериментирует с боевыми стимуляторами. Якобы им что-то подмешивают в еду без спроса и согласия. Чтобы, значит, в рейдах без сна и отдыха могли обходиться. А у этих веществ «побочка», мол, есть. Но Саша не верил в такое. Больше похоже на городскую легенду. Нет. Тут только природа. И озверение.

Дядька залез на неё первый.

Молчун услышал слабый вскрик, а после – ни звука, только ритмичное поскрипывание стола. И сальные шуточки рядовых, которым старшина поручил держать девчонку за щиколотки. И они подчинились, встав по сторонам от него во время этого дикого ритуала. «Держите так, чтоб мне было удобнее, салаги».

Богодул трудился молча, сосредоточено. Но не поленился повернуться к Сашке и подмигнуть ему.

– Будешь, Молчун? Нет? Ну, тогда на шухере стой.

Младший смотрел невидящим взглядом. Чувствовал, как в кровь поступало что-то, что заставляет меняться. Как в дурацких комиксах. Оборотень выходил из своего логова.

Минуты шли. Столик жалобно скрипел. Богодул, наконец, разрешил бойцам отпустить ее ноги.

По его красной роже катился пот, но он умел растягивать удовольствие.

«Хоть бы тебя инсульт хватил», – подумал Младший.

Но нет, не хватит. Он ещё не старый. Такие твари обычно долго живут.

Саша с виду безучастно наблюдал за происходящим. Но в голове у него шумело. Там шла работа мысли, цеплялись один за другой нейроны. Выстраивался узор. И этот узор не обещал ничего хорошего тем, кто запустил этот процесс. Вспоминалось то, что он не хотел вспоминать, но и не забывал полностью никогда. Что носилось по кругу в голове. Что было свидетельством его беспомощности и неспособности защитить то, что ему дорого.

Пока все «болели» за старшину, Пузырь неожиданно прицепился к Саше.

– Да не менжуйся ты, Саня. Ей самой нравится. Я ж разбираюсь. У меня знаешь, их сколько было? Ты столько и не видел. Я к ним подход знаю. Всегда работает. Надо быть самим собой, ближе к природе, животным. Бабы это любят. И вообще… сучка не захочет, кобель не вскочит.

Он что-то ещё говорил… но тот зверь, который в Саше действительно таился, на то и зверь, что речи не понимал. И человек понял, что должен дать ему волю. Почувствовал забытое ощущение. То, которое овладело им во время битвы за Заринск и несколько раз во время похода. Не просто злость. Ярость такая же бурная, каким бывает желание. Только это было желание убивать. В голове щёлкнуло. Будто встала в пазы та деталь, которая давно должна была занять своё место.

Пузырь брезгливо махнул рукой и отвернулся. Пошёл выпить воды из фляжки. Или что у него там было?

Не важно. Главное, не смотрел в его сторону.

Саша аккуратно подтянул к себе за ремень автомат Пузыря, который тот оставил в углу на тумбочке.

К счастью, все были заняты. Пузырь начал спорить с Пистоном, кто будет следующий.

Живорез деловито нагревал феном питерскую монету, держа щипцами. Докрасна уже накалил.

– Во, правильно. Приложи к сискэ, это её растормошит. А то вялая…

Богодул на время прекратил дрыгаться и сделал передышку, глубоко дыша. Судя по всему, заканчивать он не торопился.

А фельдшер, похоже, не против быть предпоследним. В том, чтобы пометить жертву, он видел особое удовольствие. Выжечь клеймо на теле проще, чем вырезать. Это будет знак позора – все оборвыши узнают, что девка обесчещена, ведь ей попользовались мерзкие питеры. Тут, как и во многих других краях, верили в телегонию. Считали, что все дети будут рождаться такими, каков первый мужчина. Понятное дело, не пожалеют и к психологу не отведут, потому что «сама-дура-виновата». Впрочем, может, со временем простят и найдут какого-нибудь вдовца постарше и пострашнее.

Придвинув к себе автомат, Данилов ждал только одного: когда хрыч отвалится от неё, как жирный клоп. Не было другого способа убрать её с линии огня.

Все были настолько увлечены, что, когда загрохотали выстрелы, сначала ничего и не поняли.

Всё было кончено за десять секунд. Данилов разжал пальцы, и АК-74 с пустым магазином… и запачканным кровью прикладом с клацаньем упал на пол. В комнате лежало четыре трупа, последнего он просто забил, опуская ему на голову автомат, пока не услышал хруст черепа.

А существо, забившееся под стол, тряслось и смотрело на него огромными глазами. Она боялась его больше, чем своих мучителей.

И правильно боялась. Младший чувствовал себя так, будто всё это происходит не с ним, будто он наблюдает за собой со стороны. Он не чувствовал раскаяния. Не сожалел о содеянном. Не думал, что совершил предательство. Предать можно своих. Он за свою жизнь убил людей больше, чем находилось в этой комнате. Но никогда при этом не был настолько… не в себе.

Он вспомнил, как Живорез повернулся в последний момент, глаза его стали размером с крупную монету-питерку. Пришлось действовать быстро.

Именно с него Александр и начал, отсекая по три патрона. Пистон, не успев ничего понять, получил пули в спину, в шею и в голову. Пузырь всё понял, но был слишком неповоротлив. Ещё три достались Богодулу.

Но тот не умер сразу и не испугался, а успел прыгнуть к убийце-ренегату, как был, без штанов. Добивать его пришлось почти в упор, потом стрелять уже в ползущего. После этого Дядька не мог больше ползти, но и не умирал. Пришлось приложить прикладом по лысому черепу – не для того, чтобы избавить от мучений, а чтобы не видеть, как он бьётся в агонии. Сашу передёрнуло от противного хруста, и всё затихло. Даже девчонка заткнулась. Только сейчас до Саши дошло, что всё это время она пронзительно верещала. И в этот момент он услышал голоса. Ещё на улице, но они быстро приближались. Все должны были услышать выстрелы. Он весь поселок на уши поставил.

Снаружи у главного входа стоял на часах боец. Но в здание не спешил врываться.

– Быстро вали отсюда!

Нет, она не похожа на Киру…

По фигу. На всё. На всех.

«Что со мной сделали? То же, что с ней, только морально».

– Через заднюю дверь уходи, там никого нет, – сказал он, хотя не был в этом уверен. Просто надо же на что-то надеяться. Поста там точно не ставили.

Она медленно поднималась. Даже не пыталась прикрыть наготу. Как зверюшка.

Выходит, любой человек в состоянии сильного стресса возвращается назад, к истокам.

– Вали, вали быстро! Прячься в какой-нибудь ваш схрон, получше прячься, чтоб тебя… – он кинул в девчонку что-то из её тряпок. Она машинально поймала, прижала всё к груди и тут же побежала, как заяц.

Младший выдохнул. Натянутые нервы расслабились, и он почувствовал что-то похожее на апатию. Наверное, отходняк после выброса адреналина. Как пьяный. Ощущение нереальности стало таким, что всё напоминало мультик. Но уже не трясло, и то хорошо.

Времени подумать, что делать дальше, не было. Выйти и заорать, что напали оборвыши? А пока все ищут врагов, прочёсывают дом и готовятся к бою – тикать?

Поджечь тут всё? Не успеть. Да и что это даст? Пока они действительно думают, что напали оборвыши. Но быстро разберутся.

Он стоял один посреди комнаты, залитой кровью, с ещё горячим автоматом, из которого убил четверых сослуживцев, причём один из них – унтер-офицер, и думал, как жить дальше.

Это не было помутнением рассудка. И если говорить о Богодуле, он давно фантазировал, как его уничтожить. Остальным досталось за компанию, хотя они… кроме, пожалуй, фельдшера, были засранцами. Тот был гадом только по должности. Нейтральным. Нейтральные – гнусная порода.

Не жаль ни грамма никого. Не сорвало клапан. Сорвал его себе сам.

Запах гари – теперь не только от плоти, но и от сгоревшего пороха, стал гораздо сильнее. И мешался с запахом крови, содержимого внутренностей.

Выбежал в коридор, начал спускаться… и ещё на лестнице между этажами услышал топот на бетонной площадке перед крыльцом. Похоже, часовой не решился зайти один, ждал подкрепление.

Хотя инстинкт побуждал бежать обратно, Младший преодолел себя и метнулся вниз, вроде бы туда, откуда шла опасность. Вот и первый этаж. Толкнул ближайшую дверь – слабый проржавевший замок просто вылетел – и спрятался в каморке, где стояли какие-то ржавые лопаты и грабли.

Трое или четверо «котов» пронеслись мимо прикрытой им за собой двери. Вот их ботинки прогрохотали вверх по лестнице. Они не переговаривались, сохраняя угрожающее молчание. Но вскоре со второго этажа послышался отборный мат, полный не то злости, не то страха.

А Младший в это время, уже слыша приближение к зданию новой группы, вылез через окно каморки, где вместо стекла была фанерка.

Он успел увидеть, что задняя дверь приоткрыта. Значит, свалила. И планировку здания знала. Ну и с богом. И плевать на всё.

Сам он тем путём не пошёл, но вылез на той же стороне. Там раскинулся заросший палисадник, где когда-то были клумбы, а теперь высились колючие заросли. А уже оттуда ему удалось, сдерживая первое побуждение – бежать! – незамеченным доползти до ближайшего сарая.

Какое-то время спустя Саша лежал в траве возле железнодорожной насыпи. Мокро, холодно, противно. Мошкара наконец-то его заметила. Старался не отсвечивать, слиться с колючими зарослями. Иногда осторожно выглядывал. Видел беготню в посёлке, слышал громкие крики.

Искали. Понятно, кого.

В здание, где произошла бойня, вбегали бойцы, потом выбегали. Чуть позже начали выносить тела. Несколько человек стояли на часах, но большинство перемещались по деревне и действовали вроде бы осмысленно: обыскивали по второму разу дома, кружили по зарослям. Но всё это выглядело бестолково.

«Они не понимают, что произошло. Скорее всего, решили, что пленную кто-то освободил. Хотя за бригадирами такого гуманизм не водится, те и куда более ценными кадрами жертвуют… А так как твоего тела нет, напрашивается вывод, что тебя захватили. Им в голову не может прийти, что это сделал ты. Один. Без причины».

Молчун лежал, думая о превратностях судьбы.

Если бы он убежал вместе с девчонкой, можно было попросить отвести его к Кирпичу. Он слышал о перебежчиках с Острова, которые уходили на болота. Такими становились не только гражданские, холопы и слуги, – даже из «котов» и «енотов» человек десять за всё время убежали. Большинство из них, скорее всего, были повешены после пыток, но кое-кто устроился. Некоторых потом видели в рейдах – на той стороне.

Но Сашу такой вариант не прельщал. И вообще, это противостояние – свадьба жабы с гадюкой. Девчонка уже далеко. Возьмут её «коты», случайно пристрелят свои… или прибьют, посчитав завербованной… от него совершенно не зависело. И мало его интересовало. Запал прошёл, жалости даже на себя не хватало. Хотелось, чтобы все отстали.

Хорошо хоть успел подобрать автомат, кажется, Пистона. С полным магазином и прикрученным изолентой вторым «рожком». Хотя понюхавшие пороха ветераны отряда, услышав это слово, ворчали, что рожок бывает с мороженым или для обуви. Что ж, покойному Пистону теперь автомат не нужен, а Саше он очень даже пригодится. И лишний магазин лишним не будет.

А то был бы сейчас ещё и безоружный. Снова, в который раз, он остался ни с чем. И что теперь делать? Как вернуться в город, забрать своё и закончить все дела? Совсем не хочется туда возвращаться…

Выйти сейчас, как ни в чём не бывало? Мол, чудом в живых остался, был захвачен, сбежал? Можно описать тех, кто якобы убивал бравых карателей. Нет, лейтенант не дурак. Будут допросы со спецсредствами. Его расколют.

Добраться до Питера самому, перекантоваться недельку в руинах, а потом выйти к пропускному пункту на мосту? Сказать, что был в плену? Нет, Электрика тем более не обдурить.

В этот момент его размышления были прерваны стрельбой со стороны посёлка.

Саша подумал было, что несколько оборвышей схоронились в тайнике, а теперь их оттуда выкуривают. Но выстрелов было слишком много. Огонь вели сначала одиночными, а потом очередями. Стреляли, скорее всего, наёмники. У оборвышей с патронами всегда туго, они не привыкли так палить. Хотя и «коты», будь всё в порядке, не стали бы стрелять без разбору, боеприпасы не бесконечные. Похоже, их загнали в угол. А пулемёты гантраков так и не заговорили.

Через двадцать минут всё стихло.

Кто-то пробежал совсем рядом, неслышно ступая по влажному грунту. Потом ещё и ещё. Человек десять, бегущих почти след в след. И отделённых от него только полоской зарослей метра в два. Ему и раньше казалось, что рядом с насыпью есть протоптанная тропинка. А теперь понял – не показалось.

Оборвыши действительно напали. Они только ждали удобного часа.

Это не было похоже на обычную вылазку.

Денисов как-то раз под коньяк тоном натуралиста рассказывал ему, что кроме обычных оседлых оборвышей, которые живут по деревням и занимаются сельским хозяйством, есть у них нечто вроде кланов. «Масти» называются. Хотя, может, сами внешние эти роды по-другому зовут. Есть масть Дальнобойщиков, есть Вахтовики. Все «пастухи» и бригадиры в основном из них. А деревенские – просто «бараны», родовитые их не уважают, только используют. Ещё, говорят, есть масть Сидячих, но их никто не видал. Неясно, племена это, профессиональные группы или нечто типа кружков по интересам. Ни один шпион магнатов у оборвышей больше недели не прожил.

Религии у них настоящей нет, читать почти не умеют, но «в бога верущие, мля буду». Гораздо больше, чем бог, для них значат их своеобразные традиции. Например, инструменты передаются как реликвии. Монтировки, отвёртки, разводные ключи. Их используют для драк, имеющих ритуальный характер. Есть обряды, напоминающие инициацию, после которых мальчик считается мужиком, а девочка, понятное дело, – бабой. Будущему мужику, например, надо ритуально собрать в гараже карданный вал, даже если тот на хрен в хозяйстве не нужен. А бабе проще – взамуж выйти.

В мирной обстановке представители «мастей» копируют в меру сил довоенную одежду: носят растянутые майки, спортивные штаны и олимпийки, мятые кепки. Варят бурду, разливают в старые бутылки и сидят с этим на лавочках, прихлёбывая, общаясь и пожирая сухарики – особенные, культовые. Опьянение носит тоже ритуальный характер. Возможно, пьют не только алкоголь, а ещё какую-нибудь дрянь на мухоморах. Но в походах – сухой закон.

Хотя, быть может, весельчак Денисов эти подробности сочинил для смеха. Но масти действительно существовали.

Ещё, говорят, были Силовики, их даже сами оборвыши не любили. Наверное, они произошли от бывших служивых. Хотя до фига вождей в разных русских краях, а не только тут, на севере, именно из них вышли. Даже вроде бы сами магнаты.

По мастям Саша дикарей не распознал бы, но вот «баранов» от «пастухов» отличал сразу. Первые – тощие и рахитичные, будто туберкулёз у них. Из вторых много пузатых, а есть и накачанные. Видать, ещё одной традицией является «тягать железо».

Вдоль железной дороги, которую огораживал почти целый металлический заборчик, он полз ужом на брюхе. Удалившись метров на двести, перебрался через платформы и рельсы. По лесенке спустился с другой стороны, южной. Теперь от деревни его не увидать.

Здесь Саша решил передохнуть. Неважно, кто там победил в бою (хотя он догадывался, кто). Он пойдёт дальше, только когда всё стихнет. Отдельные выстрелы то и дело ещё раздавались.

Только он расслабился, как понял, что совсем рядом проходит шоссе, то самое, по которому отряд не поехал, предпочтя Выборгское. Вело оно к мегаполису и выглядело довольно заросшим Саша понадеялся, что здесь давно никто не ездит, Почему-то подумал, что оборвышей не может быть на юге.

Время подходило к полуночи, когда он услышал шум. С юга.

Большая толпа приближалась к Песочному.

Либо к «котам» идёт подкрепление, либо это разведчики оборвышей. Так уж совпало, что и те, и другие очень хотели бы его убить.

Данилов поглубже укрылся в кювете. Когда передовые шеренги поравнялись с ним, стало ясно, что это не разведчики. По шоссе двигалась, не маскируясь особо, целая армия.

И это были явно не наёмники Острова.

Народу шла тьма-тьмущая. Женщин и детей в толпе не заметно, одни мужики с закрашенными чёрным лицами. Некоторые почему-то были с голыми торсами, татуированными по самое не могу.

Ружья были не у всех, но у многих – топоры или что-то похожее на копья. По сути, лезвия на длинных рукоятках. Штука страшная в умелых руках.

Саша пригнул голову совсем низко, вжался в землю. Да сколько же их? А если прибавить к ним тех, что уже в посёлке?

До него дошло, что могли объединиться несколько бригад дикарей. И то, что они шли походным порядком, не особо таясь, не развёрнутые для боя, – говорило, что посёлок уже зачищен и их там ожидают союзники. А значит, песенка «Особой рейдовой анзайцкоманды» спета.

И если не боятся приближаться так близко к Питеру – значит, с юга никто им не угрожает.

В середине войска тащилась со скоростью пешехода большая машина… скорее, гибрид телеги, паровоза и мотоцикла. Газогенератор, пар? Чёрт знает, но чада было много. А вот работал движок довольно тихо. Высокие технологии. Явно кто-то важный едет. И эскорт есть – и даже конный.

Но всё это уже не должно волновать Сашу.

Его должно беспокоить другое – остаться незамеченным.

Как и всегда в подобные моменты, Младший стал молиться неведомому и вездесущему.

«Только бы не собаки. Если ты где-то там есть… Пусть у них не будет собак».

Войско втягивалось в деревню, ещё недавно занятую «Бойцовыми котами».

За «пехотой» двигалась «техника». Саше показалось, что приближается целый автопоезд. Но это были не машины, а грубо сколоченные деревянные повозки. Вместо рёва моторов – цокот копыт. В этом обозе даже была небольшая цистерна. Вряд ли с квасом. Бензин? Солярка? Саша дождался, когда войско пройдёт, полежал ещё несколько минут и двинулся на юг, вдоль дороги. Сначала полз, потом побежал. Как тогда зимой, когда «Йети» принял свой последний бесславный бой и был уничтожен.

Хоть он и стал старше, но враги по-прежнему были повсюду. Всесильные. И по-прежнему целый мир против него.

Саша бежал, пока не упал без сил, чувствуя «дежа-вю». Отдышавшись, ещё долго крался вдоль шоссе, прячась за бетонными бордюрами ограждения и за деревьями.

Издалека заметив перегородивший полдороги автомобиль, Саша подумал было, что это один из «Тайфунов», каким-то чудом вырвавшийся из западни, но, приблизившись, рассмотрел дыры в корпусе и побеги на крыше. Эта машина стояла тут с Войны. И только в темноте её можно было спутать с бронированным КамАЗом. Когда-то на ней ездили пожарные. Краска облупилась, дверцы кто-то оторвал. Пожары до войны не вёдрами тушили – для этого были специальные машины.

Устав хлюпать по бездорожью, решил дальше идти по трассе.

И только начал эту штуку обходить, как нос к носу столкнулся с невысоким мальчишкой лет десяти, не старше, в неказистой куртке с капюшоном.

– Ох, блин. Ты что тут делаешь, пацан? – Молчун старался не выдать свой испуг.

– Лягушек ловлю, – с напускным спокойствием ответил мальчик. «Врёт. Ежу понятно, лазутчик у Кирпича на службе. У того должно быть много шпионов».

– Лягушек, значит. Понятно. Пробовал, вкусно… А что, твои-то живы? – непонятно к чему спросил Саша. Просто чтобы зубы заговорить. – Да не жабы. Родичи, родаки, шнурки или как их там.

– Родители? Были живые… вчера. Но я не скажу, где они обитают, – мальчуган осекся, поняв, что сболтнул лишнее.

– Не боись. Не обижу. Оборвышей видел?

– Кого?

Тьфу, зараза! От стресса всё в голове попуталось. В паре километров стоит целая армия, на ремни порежут, если попадётся. Конечно, местные так друг друга не называют, для себя они – просто «люди».

– Ну… конкретных пацанов бригадира Кирпича.

– Да их тут тьма, – с гордостью произнёс мальчик. – Но они с понятиями. Нас не тронут, мы же не питеры… А ты откудова, дядя?

Голос стал жёстче. Маленький волчонок, ни дать ни взять. И что-то уже подозревает.

– А я из Сибири.

Глаза у пацана стали круглыми, как старые пятирублёвки. Похоже, для него что «из Сибири», что «из Сирии» – всё едино.

Саша хотел донести, что не имеет отношения к местным разборкам. Хотя трудно сказать, представлял ли себе парнишка другие края, кроме болот и ненавистного Острова. Но идентифицировать непонятного встречного как питера сможет. Ведь на нём форма «котов». А уж её они все должны знать.

«Сказать, что нашёл или снял с кого-то? Эх, другой на моём месте уже убил бы мальца и в болото сбросил. И не ломал бы голову».

– Ну ладно, я пошёл. Собак остерегайся. И людей. Тут сегодня хреново. Воюют.

Пацан смотрел с усмешкой. Ничего он не боялся. И знал, что бригады будут резать питеров. Ещё бы ему не знать! Ведь сам на подхвате. И даже пули от пришельца не опасался. В таком возрасте обычно не веришь в смерть. Саша это знал.

«Надо прибавить ходу, – подумал он. – Сдаст гадёныш меня».

Под внимательным взглядом мальчишки Александр пошёл было дальше, но неожиданно резко развернулся и схватил мелкого за руку. Ему пришла в голову идея:

– Слышь, малец? Раздевайся.

Ребенок, ещё недавно стоявший уверенно и глядевший дерзко, даже с вызовом, вдруг сжался. Казалось, даже задрожал, как осиновый лист. Смерти, значит, они тут не боятся так, как позора и поругания.

– Да я не из этих, дурень! – сплюнул Младший. – Каждый понимает в меру своей испорченности. Видел «Терминатора»? Мне нужна твоя одежда и мотоцикл. Ах да, ты телевизор не смотришь. Или вы молитесь на неработающие «ящики»?.. Короче, снимай куртку, пока я тебя не пристрелил. Остальное себе оставь.

Штаны менять не надо, его сойдут. По ним не видно, что они от гвардейской формы. И ботинки тоже. Они вообще Сашины личные. Мало того, что это – память. К тому же в похожих ходили многие. Хотя для оборвыша они слишком хороши, особенно после ремонта. Разве что… это мог быть трофей.

Младший попытался сделать так, чтобы можно было сойти за внешнего. Да, стрижка у него слишком ровная. По Уставу нельзя носить длинные волосы, а так – хоть у цирюльника в барбершопе на Малом стригись. Некоторые модники из отряда, кстати, там и стриглись. Вот их-то с дикарями не перепутать, которые все под горшок оболванены. А Саша из экономии всегда стригся в казарме под машинку, но уже успел немного обрасти. Поэтому – сойдёт.

Теперь он стал обладателем куртки странного фасона. Маленькому шпиону одёжка была на вырост. А Данилову пришлась в самый раз.

В народе эта сермяга так и звалась «куртец». Шили их из того, что под руку подвернётся. Остатки джинсовой ткани, куски кожи, рукава от драпового пальто, связанные из грубой шерсти детали… Нарочито грубые швы, шнуровка из жил, деревянные пуговицы… Сумасшедший пэчворк… Чем брутальнее, тем лучше. Чистой воды одежда дикарей, дичь дикарская. Тот, кто это придумал, имел воображение и чувство юмора. И ведь прижилась мода на болотах. Носят кур-тец ради форсу, а не из-за практичности, хотя они и очень прочные, и неубиваемые. Ну, протрётся рукав на локте, или карман оторвётся – любая баба может за пять минут всё исправить. Иголка с ниткой, кусок любой ткани на заплатку – и «вуаля». И чем заплаток больше, тем куртец круче.

Саша снял форменную куртку – всё ещё слишком хорошую, способную привлечь внимание, с нарукавными знаками различия. Швырнул на землю. Переоделся в «гражданское». Хотя точнее сказать – дикарское. Но это лучше, чем брать одежду у мёртвых.

Конечно, обувь бы поплоше, в идеале – самодельную с подошвой из покрышки. Ещё можно вместо куртеца – довоенную фуфайку или старую рабочую спецовку. Но задачи выглядеть бомжом он не ставил.

Он только надеялся, что теперь его хотя бы издалека можно принять за местного.

Оставил офигевшего мальца стоять над гвардейской курткой. Пусть забирает, или сжигает, или топит в болоте – Саше она больше не понадобится.

Когда удалился метров на сто, до ушей донесся громкий резкий звук свистка. Долбаный паршивец!

Мальчишка-шпион-разведчик исчез. Возле пожарной машины пусто. Но куртку забрал, стервец, в качестве трофея. Может, скажет, что убил наёмника? Тоже могут засчитать за инициацию.

* * *

Одетый как дикарь, Саша понёсся по трассе.

«Вот и зачем надо было это делать? Всё равно не смогу убедительно выдать себя за одного из них».

Куртец был неудобен, топорщился, с непривычки казался слишком тяжёлым, сковывал движения рук. Карманы никуда не годились, застёжки тоже.

Наконец, Саша перешёл на шаг. Было тихо, никакой стрельбы и посторонних звуков с севера до него не долетало. Уже ясно, что посёлок взят, а наёмники все вырезаны.

Туда им и дорога.

Идти стало труднее. Шоссе было почти сплошь покрыто наносами. Пару раз он чуть не провалился в колдобину, полную жидкой грязи. А может, это была рытвина или ухаб… Ох уж эти древние! Сколько разных слов напридумывали, когда можно просто сказать – яма! Саша выломал палку, чтобы проверять подозрительные места.

Зазевавшись, он чуть не споткнулся обо что-то, сначала показавшееся бревном. У бревна были руки и ноги. Саша подумал, что это мёртвый оборвыш или наёмник, но нет, труп совсем старый. Мумифицированный. Возможно, болото решило вытолкнуть того, кто утонул давным-давно. А может, был смыт ещё Волной. Но особый микроклимат сохранил его, не дав превратиться в торф.

Заболоченный участок всё не заканчивался. От этого марша Молчун выдохся так, будто пробежал марафонскую дистанцию. Участки твёрдой земли иногда выглядели как тропинки, а иногда как островки, и приходилось прыгать по ним, как лягушка.

«Куда-то я не туда забрёл».

Автомат стал казаться чугунным. Хорошо, что больше у него ничего не было. Надо сбавить темп, ясно уже, что за ним не гонятся.

Хотя несколько раз Молчуну казалось, что его вот-вот настигнут, и он поворачивался, чтобы принять бой. Но каждый раз оказывалось, что ему почудилось, и никого за спиной нет.

Он потерял счёт времени. Всё, о чём думал, – это быстрее оказаться подальше от страшных мест. Проблема одна – все места тут, к северу от Питера, одинаково страшные.

Ему оставалось надеяться, что собак оборвыши обычно съедают, а не посылают в погоню.

Внезапно впереди дорогу перерезал клин ярко-зелёной травы.

Подойдя ближе, Саша понял, что это – вода, покрытая сплошным ковром из ряски.

Вот поэтому командир и выбрал другое шоссе. И оборвыши явно это место обошли какими-то только им известными лягушачьими тропами.

Саша вспомнил карту. Впереди – иловые площадки станции очистки воды! Бывших канализационных стоков. Должно быть, для всего огромного города или хотя бы его большой части. Теперь это было обычное гигантское болото. Всё, что могло перегнить, уже перегнило, но запах стоял тот ещё. Теперь – из-за разложения простых растительных остатков.

Он решил взять немного к западу, чтобы обойти это место. Не выпуская из рук палки и внимательно глядя под ноги, Саша начал удаляться от бывшей водоочистной станции, где осталось несколько бетонных коробок и торчащие прямо из болота насквозь ржавые трубы. А огромная лужа расползлась далеко и не думала высыхать. Даже половины века оказалось для этого мало.

Когда первые лучи солнца окрасили всё вокруг в пастельные тона, он заметил впереди очертания чего-то огромного, как Великая Китайская стена. Сооружение протянулось почти параллельно побережью с севера на юг.

Эстакада! Западный Скоростной Диаметр.

Ну, теперь точно не потеряется. Под ногами всё ещё предательски чавкало. Парень решил, что лучше рискнуть и подобраться к эстакаде. Там почва должна быть крепче. Ведь чем-то её укрепляли, прежде чем воздвигнуть такую махину. Но тогда здесь не было этих болот. Они появились после гибели цивилизации. Хотя до прихода сюда людей болота тут были, их потом осушали. И вот они вернулись и ещё больше территории захапали.

С этими мыслями он добрался до ближайших опор, которые были похожи на колонны, и спрятался в тени эстакады. Старался идти беззвучно… и вдруг услышал слева тихий голос.

– Руки подними, падла.

Подчинился. Его толчком повалили на мокрую землю, отобрав автомат. Начали выкручивать руки.

Что-то знакомое почудилось в голосе.

– Саня, ты что ли? – Младший узнал Чёрного. Венесуэлец немедленно отпустил его руки. – Живой!

– Ты во что вырядился, Молчун? Мы тебя грохнуть могли, – другой голос, но тоже знакомый.

– Маскировка, – Саша поднялся и отряхнулся, разглядывая их. – И вам бы такое надеть. Тут их лазутчиков, как жаб на болотах. А в куртецах мы сошли бы за них, за дозорных или охотников.

– Чушь, – покачал головой Чёрный. – Они никогда питеров со своими не спутают.

Второй из «котов» подошел ближе. Саша вспомнил необычное имя – Альберт. Он был новобранцем, рядовым, «зелёным» и немногословным из-за этого. Это был его первый рейд. Высокий и худой, с внешностью прибалта или немца, как их Данилов представлял.

Сослуживцы выглядели неважнецки. Как, впрочем, и сам Молчун, только они ещё и ранены и избиты.

У Чёрного – глаз подбит, окровавленная повязка на руке, лицо в многочисленных порезах. Физиономия Альберта вся заплывшая, недокомплект зубов, на волосистой части головы несколько подпалин.

Чёрный стал рассказывать. Он теперь был действительно чернее ночи от грязи, а фингалы и запёкшаяся кровь делали его похожим на африканского зомби.

– Пока вы там развлекались, его собакородие господин лейтенант послал нас в болота, что-то ему там почудилось – безо всякого почтения начал Чёрный. – Старшим меня, а мне дал четверых, в том числе этого салабона.

Альберт никак не отреагировал на слово, обозначавшее бестолкового новобранца.

– Идём мы тихо-тихо, крадучись, автоматы наготове, каждый куст осматриваем… но, видать, местные тут любую норку знают. Прошло минут десять, слышим свист. И двое наших падают, утыканные, как ёжики. Нам тоже досталось, хоть и поменьше, но много не навоюешь. – Он показал рану на своём предплечье, замотанную обрывком тряпки. – А прямо из болота поднимаются этакие «коммандос». Грязь с них течёт. Рожи мерзкие, зубы гнилые скалят. По-любому – каннибалы, да и инцестом не брезговали. Луки у них и дротики. Нас повалили, скрутили, рты заткнули. Так что мы бой и не видели, Говорят, они всех часовых стрелами сняли. Чингачгуки, блин! Так что время выиграли, да ещё напали огромной кучей. Вроде по тоннелям подобрались. Пулеметы на «Тайфунах» много их покосили, как и наши стрелки из окон, но другие уже в слепой зоне находились. Столько их из тоннелей лезло, что они наших просто растерзали. Потом ещё несколько фугасов рвануло.

Вот такая ловушка… Остатки «котов» с лейтенантом в здании почты окопались, но их нашими же пулемётами отработали. Что с ними стало, не знаю, но в подвале, куда всех пленных согнали, Режиссёра не было. Вроде он пытался гранатой себя взорвать, да не успел – зарубил его вшивень саблей, прямо пополам развалил.

Ну, хоть живым не достался врагам. Карма. А сама история похожа на отголосок чего-то, что с Сашей уже происходило. Там тоже была засада и фугас. Закон парных случаев, правило его жизни.

– Ну, а вы как?

– Как-как… Жопой об косяк. Бой закончился, завели нас в подвал. Туда же в дом, где вы девку пытали. Кстати, что с ней?

– Не знаю.

– Да не важно. Так вот, теперь они нас пытать стали. Уводили наверх по одному. Били, резали, паяльной лампой жгли. А ещё дрелью ручной… мозг сверлили… Садюги… Некоторых назад в подвал притаскивали, чуть живых, а некоторые не вернулись.

– Так как вы сбежали?

– Как-как… Одному шею свернули, другого зарезали, у третьего автомат отобрали, и – та-та-та…

– Да не гони ты! – ругнулся Альберт.

– Ладно. Часовые накурились или напились какого-то отвара из мухоморов. Глаза квадратные, неадекватные. Они нас уже списали. А мы сумели верёвки перетереть и тупо побежали, когда нас конвоировали в другой подвал. Мы в одну сторону, Лёха и Гриха – в другую. В нас стреляли, но не попали, видно, бог с нами был… Долго бежали, все ноги стерли. Когда поняли, что погони нет, пошли на юг, через болота. Вшивней тысячи, а нас всего двое. Мы не Рэмбы, кого-то спасать. Шли почти без остановок, и вот мы здесь.

Саша подумал, что это – единственно разумное решение.

– Ну, а ты как? Ты же со старшиной был на допросе?

Он ждал этого вопроса и заранее придумал ответ.

– Не было меня там. Старшина послал принести из его рюкзака кое-какие игрушки для пыток.

– Вот извращенец старый. Узнаю Дядюшку. Ну, а дальше что? – во взгляде Чёрного не было ни грамма подозрения.

– Когда побежал поручение исполнять, запнулся, упал, ударился головой, вырубился. Очнулся – кругом оборвыши. Понял – всё, хана «котам», апокалипсец пришёл. Немного полежал ещё, потом полз, потом крался, потом – бежал.

Чёрный доброжелательно смотрел на Сашу, слушая его сказку.

– Повезло тебе, в рубашке родился…

А Альберт похлопал по плечу.

– Да ладно. Даже если ты зассал, а не отключился… это не позор. Тут реально можно всё забыть. Не терзай себя.

Саша и не собирался, только хмыкнул.

– Так что там с Дядькой-то? – Младший постарался изобразить вежливый интерес.

– Убили Богодула и компанию, – кратко ответил Чёрный. – Ещё до атаки. Тебе повезло конкретно. Диверсанты, поди.

– Пиндец, – только и ответил Саша, сделав вид, что опечален.

– Да уж… А кого не грохнули – тех сейчас пытают. Но нам их не спасти. Свои бы шкуры сохранить… Внешних – целая армия. Идём. К утру, если повезёт, доберёмся. Пойдем вдоль ЗСД. Скоро болота кончатся.

Долгое время шли молча. Потом Чёрный заговорил, словно вдруг вспомнил что-то важное:

– С нами в подвале сидел через перегородку какой-то питерец. Важный, толстый. С гривой волос. Я сначала подумал, что это – женщина. Видно, над ним уже поработали. Он всё время причитал, а оборвыши заходили ему добавить, чтоб заткнулся. Потом увели с концами. Я его где-то видел.

– А это не мажордом Кауфмана?

– Точняк, он. А ты его откуда знаешь?

– Да так, видел на каком-то банкете, – сквозь зубы произнёс Саша.

Мажордома Баратынского он узнал даже по этому короткому описанию. Но как тот здесь оказался? Зная оборвышей, можно быть уверенным, что потомок герцогов или баронов принял мучительную смерть. А уж фальшивая его родословная или нет, теперь не важно.

– Это большая шишка. Правая рука Кауфмана, – объяснил непонятно зачем Сашка.

– Капец тогда Кауфману. Все его тайны узнают дикие. Да и пёс с ним.

«Капец не восточному магнату, а всему городу», – хотел сказать Сашка.

Но удержался. Понял главное. Внешние идут на город. Вот зачем они собрали такую ораву. В общем-то, это давно ожидалось. И неважно, похитили правую руку Кауфмана из его особняка или прямо из Дворца. Или он сам пришёл в болота, чтобы выболтать секреты, но не сговорился о цене. Они идут! По спине должны бы сейчас побежать пресловутые мурашки… но Саша понял, что ему и это безразлично.

«Еноты» с оборвышами заодно. Или используют, но надеются предать. А оборвыши их опередили, раз не стесняются пытать кауфмановского эмиссара. Но и на это Саше сейчас плевать. Чума побери их всех.

Какое-то время шли молча. Сделали краткую передышку, выбрались из болота на сухое место. Эстакада по-прежнему прикрывала их от взглядов и от дождя, который капал сначала еле-еле, но сейчас решил превратиться в ливень. Тем лучше. Никто не станет их преследовать.

– Да уж, подловили нас, – выговорил с трудом Чёрный и закурил, прикрывая огонёк. – Кажись, только мы ушли. Везунчики, блин. Сюда надо целым полком ехать. Я ещё до отправки слышал, что мы – только авангард, что все «коты» пойдут сюда, даже тыловиков вооружили. Не знаю, правда ли это, вышли они или нет. Но здешняя сила перемелет всех, и «енотов» впридачу. Съест и не подавится. Особенно теперь, с нашими «Тайфунами». Думаю, оборвыши собирались напасть ночью, но кто-то не сдержался, и начали раньше.

– Ну, пошли город спасать, – бросил Саша, не подумав.

Но, видя, что на него смотрят как на идиота, поправился:

– Шучу. Идём спасать свои шкуры. Там всё равно безопаснее.

Эстакада, как гигантская расчёска с зубьями-опорами, протянувшаяся, насколько хватало глаз, делила болота на две части. До побережья отсюда не так уже далеко. В ясную погоду они смогли бы увидеть на западе блеск воды. Но даже здесь, в двух шагах от залива, вместо морской свежести дышать приходилось испарениями гниющей растительности.

Озеро Сестрорецкий Разлив справа от них плавно перешло в большое болото, которое до войны было куда меньше, если вообще было.

Теперь оно было даже глубже, чем то, которое образовалось на месте городских отстойников. В грязи, как поплавки, торчали машины, мотоцикл и даже парковая скамейка. Но много было мест, где скрыло бы с головой даже слона.

Сильно устав, ненадолго остановились передохнуть и вылить воду из ботинок под упавшей секцией дороги, где их было не видно со стороны. Костра не разводили.

– Где-то тут Ленин скрывался, – услышал Саша голос Чёрного. – Лейтенант рассказывал.

– В болоте? – переспросил Альберт. – Или под этим шоссе?

– Нет, в шалаше. Балда. Ох ты и деревня… А ведь это тот чувак, в честь которого Петербург в древности назывался, – произнёс венесуэлец и изобразил голос почившего командира роты. – «Не знать истории… Что будет, когда уйдут последние старики? Сами в дикарей превратитесь. Вы не лучше оборвышей. Манкурты, мля».

– Да, такой был лейтенант. Не знаю, кто такие манкурты, но помянем. Когда дойдём. Тут пока только болотная вода.

«Садист, сноб и пустышка он был. Вот и всё».

Саша поморщился. В отличие от Богодула, лейтенант был почти человеком, ничего плохого от него Александр не видел до этого самого случая с пленницей. Но всё равно. Зазнайка, жмот и эгоист. А ещё их упрекал, обвинял в безнравственности. Впрочем, такие обычно и учат. Злорадства не было. Смерть всех уравнивала, и надо ещё убедиться, что сам от неё ушёл.

Дальше пошли молча.

Саша помнил эти места. Он как-то пытался пройти тут пешком, со стороны города. Поверху, по надземной дороге. Если затащить туда машину, можно даже проехать… пару километров. Асфальт или бетон, уложенный на шоссе почти шестьдесят лет назад, был до сих пор гладким. На этом городе древние власти страны не экономили, как и на Москве, и многоуровневая развязка даже сейчас выглядела футуристично и грандиозно. Тут уже были не просто восьмёрки, а сложные петли. Значит, до Питера уже недалеко.

Фонари, похожие на шеи диплодоков, когда-то освещали эти сухопутные мосты даже ночью.

Вся обращённая к побережью сторона во многих местах обвалилась в момент Удара, вместе с машинами, которые находились на этом «мосту». Но ещё хуже пришлось тем, кто был внизу, когда сверху падали тяжёлые конструкции – балки, плиты, опоры, погребая под собой автомобили и людей. Кого-то из водителей и пассажиров расплющило сразу, а кто-то долго и мучительно умирал под завалами.

Среди этих топей ориентиром оставалась только сама эстакада, в тени которой они старались держаться. Без неё они бы, конечно, не заблудились, но могли потерять время. Саша уже немного очухался, поэтому вёл себя, как ни в чём не бывало. Он не имел ничего против людей, которые сейчас шли рядом. Эти более нормальные, чем те, кого он… покарал. Да и идти до Острова всё равно лучше не одному. А о том, что он сделал, не узнает ни одна живая душа. Спасибо оборвышам.

– Так нас отправили на убой? – задал он давно вертевшийся на языке вопрос. – Да?

Венесуэлец, хоть и не старше по званию, был куда более коммуникабельным. А значит, и осведомлённым. Секреты в отряде хранились плохо.

– Нет же, – помотал головой Чёрный.

– Говори по чесноку, тут все свои. Чего уж сейчас скрывать?

– О’кей. Это была специальная операция. Цель данного балета заключалась в том, чтобы оборвыши получили рации. Те в нужный момент должны были взорваться и ликвидировать их лидеров. Карательный рейд – просто прикрытие. Понятно, мы собирались пошуметь, договорное племя должно было на нас понарошку напасть. А мы – драпать без потерь, оставив на месте трофеи.

– Ничего себе многоходовочка.

(Но что-то во время этих «ходов очка» пошло не так.)

– Да уж. Никто не думал, что там будет не договорное племя, а целая дивизия, и такая злая. Я столько вооружённых оборвышей сразу никогда не видел.

Погони вроде не было, но бойцы всё равно спешили. Шли быстро, почти бегом, выдирая ноги из болотной грязи. Время от времени то один, то другой проваливался по колено, освобождался обычно без посторонней помощи. И только один раз Альберт неудачно наступил в жижу так, что провалился по пояс, и сам бы не выбрался. А ведь рядом с эстакадой почва была наиболее твёрдой.

Но вот болота кончились, появились признаки того, что близко большой город. На дороге стало больше машин.

– Такая удача бывает раз в жизни, – сказал Альберт.

Младший только хмыкнул.

Он думал про чудесные совпадения и про то, что по законам жанра в отряде должна иметься «крыса» – тот, на кого бы никогда не подумали. Уж слишком хорошо оборвыши осведомлены. Рубаха-парень и весельчак, добряк, который всегда делился с товарищами и советом, и куском хлеба, подходил идеально.

Ну ведь не сволочь-Богодул же? И не сам он, Молчун. Хотя кто-то вполне мог именно на него подумать.

Именно предатель имел самые большие шансы выйти сухим из воды и дойти благополучно до Питера. Чтобы и там продолжить работу.

Чёртова паранойя. Что же сделал Остров с его мозгами за эти годы? Хотя началось это скольжение ещё шесть лет назад. Далеко отсюда. В Сибири. И Саша хорошо помнил, кто в этом виноват.

Глава 8

Судьба города Питера

Остатки разрушенной ЗСД привели их к Приморскому району.

То, что они вступают на территорию гигантского города, стало ясно, когда по левую руку поднялись высокие новостройки, а по правую далеко за леском появился обломанный палец Лахта-центра. Вот это настоящий небоскрёб. Даже сейчас – огромный, просто вавилонская башня. Из глубин памяти всплыло, что по-английски такие звались «скайскрепер». Но мало осталось зданий, которые до сих пор царапали макушками небеса.

Где-то к западу от Лахта-центра раскинулось Ольгино. Одним из ориентиров был древний парусный корабль, чуть ли не Петра Первого, который гнил, выброшенный на берег. На Ольгино с севера шла дорога от Сестрорецка, который, скорее всего, был уже под оборвышами.

Ловкий, как матрос парусного флота, венесуэлец забрался на эстакаду и через минуту уже спустился, разведав обстановку. Бинокль ему был не нужен. Неприученный читать книжки или сидеть за монитором, зрение он имел орлиное.

– Жопа нам. Идут со стороны Ольгино. Причём это тыловые повозки, много. Не прячутся. Внаглую прут. И пехоты человек пятьсот. Машин и артиллерии не видно. Я думаю, их авангард обогнал нас. Может, уже Остров штурмуют.

– Вряд ли, – не поверил Саша. – Я думаю, собираются соединиться с нашими «друзьями». Которые в Песочном сконцентрировались. Без них не начнут веселье.

Чёрный и Альберт пожали плечами.

Всё это означало одно – надо быть крайне осторожными, входя в Приморский район. Широких улиц избегать, держаться «зелёнки», которая, впрочем, была тут обильной.

Никаких следов оборвышей впереди они не увидели, но это ещё ничего не значило. Дикари, может, и не очень понимали в современной войне, но были на голову выше наёмников как следопыты и мастера маскировки. Опытными бойцами становились к тридцати годам все мужчины. Их учила сама жизнь, а слабых выбраковывал естественный отбор – рейды островитян, собственные разборки, плохой климат, голод и болезни.

И в городской застройке, в которую вступал маленький отряд, дикари ориентировались не хуже, чем на болотах.

Всё же троице удалось без происшествий добраться до Большой Невы. Пройдя на восток дворами вдоль Приморского проспекта, они перебрались по Ушаковскому мосту на южную сторону.

Мост выглядел откровенно плохо. И Саша вновь подумал, что будет с городом, когда от времени рухнут все эти мосты. Паромы, что ли, построят? Деревянные или понтонные временные мостики? И кто этим будет заниматься?

Южнее лежали Каменный и Крестовский острова, которые до катаклизма были в основном заняты парками. Теперь тут непролазные джунгли, над которыми кое-где возвышались всё ещё красивые издалека здания штучной старинной работы. Где-то тут была и резиденция одного из довоенных шишек, но в жалких остатках былой роскоши никто не жил, кроме стаи диких собак. Хотя, когда у людей война, всё живое прячется. И псов тех давно никто не видел.

Через заросли трое бойцов прошли без приключений, потратив, однако, массу нервов, потому что воевать или перемещаться в густом лесу страшнее, чем в болоте или городском районе. Из-за каждого дерева можно ждать нападения, на любой тропинке может оказаться растяжка. На бывшей велодорожке, где до сих пор валяются скелеты «великов» и электро-самокатов, встречаются ямы с кольями. Но это уже было последнее препятствие. Остров совсем близко, кому-то – дом родной, а кому-то, то есть ему – очередной угол чужой.

Но именно здесь, возле заросшего до самых окон колючими кустами здания гимназии, они повстречали своих.

Беглецам сильно повезло: их могли убить раньше, чем они вскинули бы автоматы – ведь рации у них не было. Обидно пройти десятки километров по чужой земле и быть застреленными «котами» уже в Питере.

Если бы их заметил снайпер, так, скорее всего, и произошло бы. Но они столкнулись нос к носу с разведкой. Возле пруда – даже не пруда, а безымянной ямы, наполненной стоячей водой, образовавшейся в школьном дворе. Их решили захватить живыми: вшестером обезоружили и уложили мордами вниз.

Беглецам понадобилось минут десять, просто чтобы доказать, что они – свои. Чёрного опознали, когда он вытер грязь с рожи, Сашу знали меньше, но тоже вспомнили, несмотря на его куртец.

Как бы то ни было, разобрались. Здесь, на островках, скопилось полторы сотни – почти две роты самых боеспособных солдат из «Бойцовых котов». Это оказался арьергард, который должен был ехать в Песочный вслед за передовым отрядом. Режиссёр успел по рации предупредить, что отряд атакован. О незавидной судьбе «анзайцгруппы» тут не знали, но догадывались.

Они не успели попасть на болота, но болота пришли к ним сами. Незадолго до этого «коты» выдержали бой с нахлынувшей с севера волной оборвышей. Трупы тех до сих пор валялись в окрестных лесах неубранными. Но и сами наёмники потеряли немало, человек пятнадцать, ещё больше было раненых.

– Некоторые вообще с луками. Прикиньте? – рассказывал старшина разведчиков, которые недавно укладывали их лицами в землю. Фамилия его была Николадзе, хотя на грузина он был мало похож. – Мы сначала ржать, но после первой стрелы в горло смех пропал. Меткие, падлы.

Некогда было даже полноценно хоронить. Убитых наёмников сбросили в промытые дождями овраги и забросали землёй, а сверху ветками.

– Будем живы – вернёмся отдать товарищам последний долг, – сказал невысокий и чернявый старшина. – А сначала «отдадим долг» этим подонкам.

Тут он очень замысловато выругался. А закончив, добавил, что внешние ублюдки, которых тут покрошили, пусть кормят опарышей. Жаль, мол, что это всё «бараны». Опять ни одного убитого «пастуха». Пушечное мясо на наёмников бросили, чтобы измотать. И измотали.

Саша подумал, что враги могут ничего не иметь против погребения с помощью зверей и птиц. Кто знает, во что они верят. Но ещё он предчувствовал, что никто за убитыми «котами» не вернётся.

– Приедем только на танках, – пробормотал один из бойцов, здоровенный мужик в тельняшке и бандане, с «калашом» сотой серии.

Младший хмыкнул. Не было на Острове танков.

«Никогда вы их не заберёте. Похоже, времена меняются. И все земли за пределами Острова для питеров потеряны. Нет у вас больше колоний. Молитесь, чтобы метрополию сохранить».

Со стороны Острова из множества точек поднимался дым. Огонь был хорошо различим. Обстрелы оборвышей? Многовато огня и дыма для нескольких маленьких ракет.

На Острове что-то случилось. Но подробностей наёмникам не сообщали. Так они и сидели тут в подвешенном состоянии уже несколько часов.

Александр думал о своём. Он не хотел возвращаться в этот серпентарий и сейчас мог спокойно уйти, но чувствовал ответственность. Глупо, конечно. Но ничего не мог с собой поделать.

«Это не ради неё, а для себя. Чтобы отдать все долги и стать свободным».

Сводным отрядом командовал капитан Кулаков с позывным Куклачёв. Тот самый, который с подчинёнными обращался, как укротитель. Именно он, ещё будучи лейтенантом, когда-то проводил первое «собеседование» с пришедшим в Питер Сашей.

Раньше Саша сильно удивлялся, что «капитан» – не только должность командующего кораблём, но и звание сухопутное, полицейское.

– Ты что, Санёк, свалить хотел? Снимай это тряпьё, пока не застрелили по ошибке, – начал было Николадзе, – У нас есть лишний комплект формы… хозяину уже не понадобится.

– Отставить, – махнул рукой подошедший капитан, оглядевший троих новеньких. – Пусть носит. Поди, не перепутаем. Пойдёт в разведку, раз уж знает их повадки.

Саша про себя горько рассмеялся. Его способности явно переоценивали. Зато теперь его могли принять за своего и те, и эти. Издалека, в сумраке, в тумане, в дыму… В этом был его расчет, хоть и наивный слегка. Многие из дикарей носили «камок» – обычно выцветший и выгоревший, в котором когда-то щеголяли туристы или грибники. Или бойцы прежней Армии. Но сейчас всё это было отвратительного качества, потому что непонятно где хранилось долгие годы, а потом эксплуатировалось в хвост и в гриву.

Однако и сталкеры Острова так одевались. Шутили, что некоторые «камки» сняты со скелетов, которые со времён Атома лежат, а потом ещё не раз меняли хозяев. Причём каждый новый хозяин снимал комплект с трупа прежнего. Но вот такой куртец, как у Саши, кто-то из питеров вряд ли носить бы стал.

Александр уже понял, что вместо отдыха им троим уже сегодня придётся снова идти. Только теперь вместе со всеми, участвуя в лихорадочно подготовленной операции.

Они доложили капитану об идущих со стороны Ольгино оборвышах. Видимо, именно с их авангардом и столкнулись тут наёмники. Можно попытаться по ним ударить, в надежде захватить обозы. Пехоты там много, но это дикарская пехота, их всегда оценивают как пять к одному нормальному солдату. Даже если они уже развернулись в боевой порядок, узнав, что передовой отряд разгромлен, можно их отбросить – пулемётов и патронов достаточно.

Но, оказалось, об этом нет и речи.

«Отступаем, – прошёл по рядам приказ. – В городе ЧП, и нужен каждый боец».

Они возвращались на Остров. Вроде бы всё шло, как Саша хотел, но дурное предчувствие не покидало его.

Их троих приписали к разведке. Как пошутил Чёрный: потому что их меньше всего жаль отправлять на убой.

Они пойдут первыми.

Это звучало странно. Двигаться на юг, к своему Острову, надо было с такими же предосторожностями, как наступать на север. Да что там творится? Что за дымы? Ясно одно: произошло что-то настолько серьёзное, что контрудар исключался. Если связь с базой по радио и была, то капитан Кулаков-«Куклачёв» бойцам ни о чем не рассказывал.

А дыма над Островом становилось всё больше.

Вскоре их подразделению встретился отряд городской стражи.

Тот не шёл им на помощь, а бежал из Питера.

– Вы куда? Что там творится? – потребовал ответа старшина. Две вооружённые группы остановились друг напротив друга.

– Шабздец городу! – стражника Саша вспомнил: видел перед отъездом в рейд. – А мы это… уходим.

Оказывается, на Острове началась междоусобная заварушка, потом откуда-то выскочили оборвыши и быстро оккупировали половину Васильевского, разрезав гарнизон на части («выскочили как из задницы»).

Стражники эти охраняли мост Бетанкура. И вдруг по ним начали стрелять с юга, из окон. Семьи их жили недалеко. Ждать развязки они не стали, а покинули пост и сбежали домой. Быстро собрали вещи. И теперь около десятка бойцов с дюжиной нонкомбатантов пробирались на север, видимо, чтобы пересидеть в схронах или у знакомых в договорных деревнях на побережье. А потом вернуться на пепелище. Или не вернутся вообще.

Саше эта лёгкость показалась если не признаком сговора, то следствием давно созревших у стражи планов.

Неожиданно старшина дал знак беженцев, половина из которых были бабы с детьми, не трогать. С одной стороны, это просто опасно: стражников много, они взвинчены и с оружием. Паника могла перейти в бешеную агрессию. Им было что защищать.

Капитана об инциденте Николадзе даже не поставил в известность.

С другой стороны, сами наёмники дезертиров хорошо понимали. Разница в том, что к «котам» и «енотам» отношение снаружи будет совсем другое.

– Ну и что будем делать? Может, с ними? – нерешительно произнёс Альберт. – Вроде старшина отпускает. Мы присягу не давали, за деньги работаем. Расторгаем контракт… в одностороннем порядке и утекаем. Можно даже без расчётных.

– Лично я не побегу, – ответил Саша, понимая, как глупо звучит его реплика.

– Саня прав, – поддержал Чёрный, хотя не понимал до конца его план. – Не может быть, чтобы наших совсем перебили. А если так, то им помощь нужна. Найдём, что осталось от отряда. А «енотам» и оборвышам кишки выпустим. Если всем хана – действуем по плану «Б». Твоему.

– Вы что, психи? – фыркнул Альберт. – Вам же сказали: нашему полку труба. А может, и всему Острову. Я иду с ними. У меня на Острове никого. Это вон у Сани семья. А я – свободный человек. Пусть играют в солдатики, я пойду в Европу.

Все ошибочно считали, что у Саши прочные семейные отношения.

И Альберт действительно ушёл вместе с дезертирами. А Николадзе показал им, как пройти лесами так, чтобы не наткнуться на основной отряд капитана Кулакова. И даже объяснил, как обойти болота.

– Э… вы наших видели? – спросил Чёрный у беглецов напоследок.

– Нет больше в городе ваших, – туманно ответил их сержант. – Видели только «енотов» и оборвышей. Эти дерутся, а ваших, кажись, уже добили. Странно, что вам не говорят. Ну ладно, бывайте.

– Эти не пропадут. Вон, у них и телеги, и пара лошадей. Пойдут сразу в Песочный или в Сестрорецк, Кирпичу в ножки кинутся: прости нас, король Леопольд, мы больше не будем, – ворчал после того, как те ушли, Чёрный. – Нет, надо было их задержать, а кто попытался бы бузить – пристрелить на месте.

Про Альберта они сказали, что тот пропал. Капитан матерился, но не очень долго, и никаких санкций не последовало. На лице Кулакова мелькнуло выражение, похожее на страх.

Это был не первый дезертир. Армия распадалась.

– Отряд, стройся! – прозвучала команда. – Выступаем!

Они спешили как могли. На юг.

* * *

Бой продолжался полдня. К ночи изрядно поредевший сводный отряд потерял почти все свои приобретения и отступил на север, к реке.

Они были зажаты с двух сторон, как между молотом и наковальней.

Позади – всё тот же мост Бетанкура и маленький Серный остров, который позволял небольшим силам на нём сдерживать наступление оборвышей через мост с севера. Взрывать мост уже было поздно, не было взрывчатки. Вроде бы кто-то её перепрятал или увёз внешним. Рядовые бойцы знали об этом на уровне слухов.

С севера наступление временно прекратилось. Это был единственный их тыл. Ситуация сложилась хреновей некуда, причём залезли они в неё сами. Враги на севере. Враги на востоке. Враги на юге. И только на западе не было врагов, потому что там река, а за ней – воды Финского залива.

Город выплеснул из себя какое-то количество беженцев, которых они пропустили на север, к врагам. Просто чтобы не мешались. Человек двадцать влились в ряды «котов». Большинство просто бежали в никуда. Может, потом кто-то к ордам Кирпича присоединится. Кто-то хотел пристрелить их, но в итоге не стали патроны тратить.

Здесь, на набережной Макарова, в месте, которое раньше находилось на половине Кауфмана, наёмники встретили тех, кто остался от городских Бойцовых Котов. Старшим по званию среди уцелевших был лейтенант Бэтман, который всегда казался Саше слегка шизанутым отморозком. Но ему и его людям удалось выстоять. Хотя перед этим пришлось побегать по Острову, который больше не был безопасным местом.

Выжившие объединили силы. Все тут знали друг друга в лицо, и документы были не нужны.

К сожалению, у них недоставало тяжёлого оружия и почти не осталось патронов, зато имелось много раненых и кучка гражданских – члены семей «котов».

Теперь две с небольшим сотни бойцов удерживали небольшой плацдарм возле моста Бетанкура, заняв несколько удачно расположенных зданий. От балласта толку не было, их укрыли на первых этажах и в подвалах.

Пробившиеся к ним счастливчики из главного офиса рассказали, что Небоскрёб потерян. Причём взяли его не оборвыши, а «еноты». Ударили в спину, когда началось массированное наступление дикарей.

Младший подумал: может, и ту, самую первую засаду возле Песочного устроили не оборвыши. Вернее, не только оборвыши. «Еноты» могли помочь тем и оружием, и руководством, слить информацию.

Похоже, тут не было никого, кто бы хоть раз не предал.

Что творится в других уголках Острова, никто не знал. Беспилотников у отряда больше не имелось.

Ещё на подходе к Острову они узнали, что Михайлова убили перед штурмом. Причём кто-то пропустил киллеров чуть ли не в спальню.

У западного магната не было аналога мажордома. Он не имел «правой руки», были лишь несколько советников, отвечавших за направления работы. Никому не доверял. Боялся предательства. И вот – предали и убили. Замочили то ли спящим, то ли в сортире. Некоторые из прорвавшихся божились, что это сделал тот единственный, кому Михайлов доверял, то есть Электрик. И что сам он уже тоже труп. Его грохнул заместитель. Не для того, чтобы наказать «крысу», а потому, что продался «енотам». Открыл «заклятым союзникам» все тайны обороны западной половины Острова. «Енотики», судя по всему, давно готовили удар по Небоскрёбу, а тут решили, что больше такой возможности не будет – Кауфман по полной воспользовался отсутствием в городе большой части войск конкурента. Уж очень этот владелец заводов и пароходов хотел стать правителем всего Васильевского.

Но, похоже, победа того, чья фамилия в переводе с немецкого означала «купец», то есть барыга, – оказалась пирровой. Потому что нашлись и похитрее.

Никаких городских стражников больше не попадалось. И, похоже, ополчение собирать и вооружать никто не стал. Сколько-то ещё «котов» могли окопаться в городе. Но на их помощь не стоило рассчитывать.

«Скорее всего, им хана», – думал Молчун.

Полковник Тузовский пропал. Наёмники, включая капитана, желанием спасать его не горели, хотя открыто об этом не говорилось.

Гораздо больше все хотели вытащить свои семьи. Большинство наёмников жили в одном «квартале», рядом с тем местом, где жил отец Анжелы. Мало кто обитал так далеко от казарм, как Саша, если иметь в виду его летнюю квартиру.

Кто-то говорил, что всех уже вырезали, и спасать некого.

Однако бойцы надеялись, что кто-то ещё из близких пересидел и прячется. Пробиться туда пока не получалось. Остров кишел врагами.

Когда «коты» только попробовали удалиться от набережной, на них со всех сторон напала орава дикарей, которые явно где-то долго накапливали силы для этой засады. Жители болот шли на них практически в полный рост, и только понеся огромные потери, стали более осмотрительными.

– Да их как тараканов! Идут и идут… Как будто мухоморов наелись! И поднимаются, как зомби, – бормотал Чёрный. – В голову старайтесь целиться.

Саша знал про самодельные бронежилеты, так что в зомби не верил. Хотя психологическая накрутка, ярость берсерков, могла помогать врагам лучше, чем ржавые стальные пластины. Они не умирали сразу и успевали ещё несколько минут повоевать, даже нашпигованные свинцом.

Дикари лезли отовсюду. А вот «енотов» не видно. На бывших союзников «коты» были злы даже сильнее, чем на внешних, и с удовольствием пристрелили бы десяток-другой.

И было за что. Даже если оставить без внимания убийство шефа… Когда всё началось, вместо обороны города «еноты» начали грабить лавки на западной половине. И тут пришли оборвыши, повылазили из каналов. Баллонов и аквалангов у них не было, но у многих были маски с трубками. Почти все они, жители озёрных краёв, могли долго находиться под водой. А кто-то, возможно, пришёл по тоннелям.

Нет, это не набег. Это захват, оккупация. Или освобождение, как, наверное, полагали сами оборвыши. Они всегда считали Остров своей территорией.

Да и дикари ли они? Чтобы собрать такую ораву, нужна серьёзная организация.

Очень вовремя в тылу у «енотов» восстали кауфмановские рабы, получившие откуда-то оружие, поддержанные пловцами-диверсантами. Оставшиеся в одиночестве «еноты» были просто сметены… внешними, которых Кауфман считал удобным инструментом, чтоб прибрать к рукам весь Васильевский.

Действовали они согласовано, причём без радиосвязи. Видели только сигналы от зеркал с верхних этажей домов, а в ответ – огоньки и дымы с того берега «пролива». Но наёмники никак не могли помешать этим «переговорам».

Похоже, город давно наводнён лазутчиками внешних. Магнаты и их гвардейцы слишком возомнили о себе и просмотрели начало своего конца. Саша помнил, как его самого проверяли. Вроде придирчиво, но будь он шпионом, смог бы проскочить.

Ещё страшнее для наёмников оказалось то, что силы вторжения поддержала заметная часть населения, причём, не только из рабов. Жителей Саша хорошо понимал. Видимо, просто хотели прекращения бардака и наивно полагали, что хуже быть не может.

А рабов он понимал вдвойне, в силу своего жизненного опыта. Но сейчас волей обстоятельств эти люди стояли у него на пути, а значит, кого-то из них придётся убить. Стрелять мимо было бы глупо, ведь его никто не станет жалеть. Впрочем, внешних и их «пособников» друг от друга отличить было трудно, особенно в такой мясорубке. О том, чтобы брать пленных, уже речи не было.

Пробиться к штаб-квартире оказалось невозможно.

Высотные дома пылали и на востоке, и на западе, и это были пожары, а не электрическое освещение. Нуарный вид, который город принимал по вечерам, сменился инфернальной картиной.

«Вот так, Анжела, выглядит настоящий ад», – думал Младший, слушая, как строчат пулемёты.

И где-то там, как призраки за чёрными окнами, были враги.

Саша не хотел участвовать в этой войне. Тем более, когда увидел, что не меньше половины горожан наёмникам совсем не рады. Но пока не выполнит то, что задумал, он отсюда не свалит.

Иногда небо озарялось вспышками взрывов – самодельные ракеты и традиционные миномёты оборвыши тоже использовали, причём многие позиции расчётов их переносной артиллерии уже находились на Острове, а не за проливом. Стрелять в ответ уже почти нечем, снаряды приходится беречь.

Но потерь больше от дезертирства, чем от вражеского огня. Кто-то кинулся спасать семью, кто-то свои нычки и всё, что нажито непосильным трудом… Фронт рассыпался.

От жителей, даже тех, кто побогаче и должен, по идее, радоваться наведению порядка, не было никакой помощи. Такие просто прятались, причём от всех.

И было из-за чего. В зоне, которую наёмники временно «освобождали», сразу же кто-то из их рядов в краткие минуты затиший шёл грабить ювелира или алкогольные лавки. Да там и пропадал. Кто поумнее – шерстили склады с продуктами, подогнав большую телегу и перевозя награбленное в какой-нибудь гараж. А самые умные чистили оружейный магазин. Там уже всё было разграблено до них, но и для «котов» нашлась пожива. И не все использовали захваченное для того, чтобы пополнить арсенал огрызка некогда гордого полка.

Кто-то пошёл мстить тому, кого давно хотел грохнуть. А кто-то просто убежал с концами. Человек десять испросили разрешения забрать своих близких, но так и не вернулись. И никакими угрозами нельзя было остановить этот процесс. Четверо уцелевших офицеров понимали – если попытаются карать за непослушание, их просто убьют выстрелом в спину. Пока их всех вместе держал только общий враг.

И страх.

Получался парадокс: даже по отдельности как боец средний «кот» по всем параметрам выигрывал у среднего оборвыша (несмотря на всю дикарскую смекалку и неистовство последнего), а как слаженная боевая единица отряд «котов» был для диких недосягаем. Но низкий боевой дух, отсутствие заинтересованности, а теперь ещё и малочисленность сводили преимущества на нет.

Отряд таял, как кусок масла в каше. А оборвыши, которые сначала отступили к югу, снова наступали и замыкали их в «котёл».

Здания весело полыхали. Похоже, кто-то «красного петуха» запускал просто по приколу, куда мог дотянуться. Оборвыши то и дело метали в них «молотова». Зажигательные гранаты, брошенные из окон, позволили бы справиться и с техникой… если бы она осталась у наёмников. Два наполовину разбитых гантрака, которые они отбили у оборвышей, а те в свою очередь – у «енотов», прослужили недолго и были подбиты в первый час боя.

Снятые с них пулемёты пока ещё подавляли огневые точки противника.

В открытом бою дикари полностью отказались от луков, ведь стрелы против автоматов, когда враг тебя видит и готов к бою – «не комильфо».

А вот арбалеты у них в ходу. Особенно у стрелявших из засады, высовывавшихся из всех щелей и углов. Спортивные, довоенные ухоженные… Вот тебе и варвары… Убойная сила у этих болтов неплохая, и патронов не надо, и ядом можно намазать, чтоб уж наверняка, но для себя Саша такое оружие не хотел бы. И от «зажигалок» дикари отказываться не собирались. Использовали их, чтобы выкуривать наёмников из укрытий и зданий. Хотя огонь и дым должны были причинять одинаковый ущерб обеим сторонам, а также тем, кто просто пытался выжить в этой круговерти.

Во время последнего наступления, когда казалось, что враг вот-вот побежит, возле Малого Проспекта потрёпанные и ободранные «коты» застряли накрепко. Уже было ясно, что сил критически мало не только, чтобы отбить город, но и для того, чтобы удержаться на этой линии. Поддержки не будет.

Больше никто в атаку на юг идти не собирался. Александр понял, что пробираться придётся на свой страх и риск. Одному.

«Зачем? Ты что, дурак? Любой на твоём месте отступился бы. На что она тебе? Ведь любви нет, только глупое обещание. Ты настолько зазнался, что считаешь своё слово бесценным?».

На это он ответил себе, что попытается быть идеалистом в последний раз. Если не получится, дальше уже будет поступать только как реалист.

И здесь пути Саши и отряда разошлись. Мирно, без драки. В краткий период затишья, когда он отправился на юг в составе разведгруппы мимо вымерших улиц, используя дворы и тайные, не известные чужим переходы, Молчун просто свернул не там, в ничейную зону, и никто не остановил его. Одновременно, хоть и не вместе с ним, в бега подался и его напарник.

За несколько минут до этого он поговорил с Чёрным. Саша тогда напрягся, думая, что тот попытается его удержать или сдаст, но венесуэлец демонстративно опустил автомат.

«Эй, не боись. Всё, амба! Поезд ушёл. Расходимся дворами. Попытаюсь пересидеть у одной крошки. А потом, поди, новые хозяева меня простят».

Идиот. Настучат на него соседи. Или та же «крошка», очередная пассия этого не злого, не подлого, но уж очень простодушного потомка гостей из далёкой Южной Америки, которого непонятно как занесло в северные болота. Да и не простят оборвыши, а местные рабы – и подавно. Даже того, кто сам сроду рабов не имел и не обижал. Ещё раньше Чёрный намекал, что неплохо бы проверить закрома купца Фрола. Есть там, мол, тайничок. Того всё равно наверняка дикари зарезали, значит, его богатство теперь ничейное. Поэтому в подвале его лабаза можно пересидеть бурю, а потом потихоньку смыться и вывезти самое нужное.

Так что, может, и не пропадёт.

«Бывай, – пожал протянутую руку Данилов. – Удачи».

«No pasaran» – произнёс Чёрный на прощание, видимо на южно-американском языке.

Саша так и не понял, в каком направлении скрылся напарник, просто исчез в темноте, будто его и не было.

А сам Саша пошёл искать Анжелу. Так он второй раз за короткий срок совершил предательство, но сейчас хотя бы не убил никого из своих.

Да и отряд, похоже, распадался. Следующая волна врагов может стать последней. Конечно, не потому, что враги закончатся.

Саша уходил, выбирая самые заросшие и запущенные дворы. Он хорошо изучил Остров с того времени, как прибыл сюда «иммигрантом».

Сколько же всего произошло с тех пор!..

* * *

Саша не сомневался, что искать Анжелу в их летней квартире на седьмом этаже бесполезно. Надо идти туда, где живёт её отец.

Улица Наличная длинная, и на её северную часть отряд вышел, но до дома Абрамыча оттуда далеко. Шансов, что позиции «котов» дойдут до нужного Саше места, почти нет.

Давно уже надо было пойти одному и закончить это.

Сама Наличная тянется с севера на юг по всей «Михайловской» половине, но дом Абрамыча расположен немного в стороне. Когда-то, в первый раз, Саша с трудом его нашёл, потому что однотипных рядом стоящих зданий с одинаковыми номерами было несколько, и даже их зелёные, уютные, хоть и немного запущенные дворики были похожи. Света в окнах не было. Электричество, похоже, отключилось по всему городу.

Был не самый тёмный час ночи, но над Островом сгущались тучи, хотя громыхнуть грозой или пролиться ливнем не спешили. Но напряжение в воздухе чувствовалось.

Нуар так уж нуар.

А вот и дом из желтоватого кирпича, рядом с заброшенной и заколоченной школой и такой же библиотекой.

Младший крался тенью. У входа во двор увидел тела двух городских стражников и одного «кота». Саша не помнил, как его зовут, хотя лицо было знакомым. У него вообще хреновая память на лица. Почему-то они у него откладывались в голове куда хуже, чем цифры или абстрактные понятия.

Оружия при них не было. Одного застрелили, а остальных, похоже, зарубили.

Все окна четырёхэтажного дома тёмные, но на секунду в одном из них, на третьем этаже, ему почудился слабый проблеск света. Нужная квартира находится как раз там.

Стрельба на соседних улицах стихла. Это уже была не ничейная зона, а вражеская. Временами был слышен треск далёких выстрелов. Привычное ухо могло определить, где проходит фронт, хотя огонь вели не только там. Ему показалось, что «коты» откатывались на север, к самой Неве. Значит, с их стороны опасности точно не будет.

На мгновение вспомнилась Карина и её больной ребёнок. Живы ли они, учитывая разгром в «Норе»? В этом городе много людей, заслуживающих спасения. Он чувствовал, как почти за каждым окном и во многих подвалах кто-то прячется от пуль и разрывов.

Плевать. Все погибают, всё рушится, и надо думать о себе. Максимум – о тех, кому что-то пообещал. Но и это не для них, а ради своих принципов. Почему-то он вспомнил, что Денисов много говорил о принципах жизни, своём кредо и так далее. Этот товарищ любил поразглагольствовать.

Дверь в подъезд.

Саше было привычнее называть это так, а не «парадным». Да и с «булкой» и «батоном» он до последнего путался. Какая чушь лезет в голову…

Тут жил его деловой партнер и почти тесть. Именно бармен сводил его с покупателями и помогал перепродавать ценные находки. Сам Саша вряд ли справился бы, не смог бы навести эти мосты. Которые теперь, как всё остальное, сгорели.

Прежде чем зайти в подъезд, ещё раз посмотрел на окна. И снова ему показалось, будто кто-то подсматривает из-за шторы с потайным фонариком. Или подаёт кому-то сигнал.

Подъездная дверь была прикрыта, но не заперта. Странные дела. Весь город прячется и трясётся, а тут – заходи и бери, что хочешь.

В подъезде горели тусклые лампы. Но это не говорило о том, что электростанция все-таки работает. В подвале был автономный генератор. Люди в этом доме жили небедные.

Держа себя в руках и думая о своей безопасности, Младший не взбежал на третий этаж, а осторожно поднялся, ступая тихо и осматривая «тактически» (как ему казалось) каждую следующую площадку.

А вот и знакомая дверь, с виду простая, аккуратно обшитая вагонкой и покрытая лаком.

Он хотел уже постучать, но вдруг увидел, что не заперто. Держа оружие наготове, вступил в квартиру.

Почему-то Саша вспомнил, что, когда они с сослуживцами догуливали в «Сучьей Норе», отца Анжелы уже не было на месте. Говорили, что бармен отлучился за бочонками пива.

Дома ли он? Жив ли? Почему дверь не заперта? Где Анжела?

Дверь решил закрыть, чтобы не оставлять позади себя опасность. Тихо-тихо поворачивая ключ в замке, ощутил укол интуиции. Подозрение, что ему тут могут быть не рады.

Оглядел две ближайшие к прихожей комнаты.

Никого.

Была ещё одна, самая дальняя. И кухня напротив.

Можно окликнуть, громко назваться. Но это – если бы входная дверь была заперта, и он, придя со смены, открыл бы её своим ключом. А сейчас Молчун, стараясь передвигаться бесшумно, заглянул на кухню. У него отлегло от сердца. Анжела в махровом халате и тапочках стояла у окна. Свет от слабенькой, прикрытой абажуром лампы на столе ложился на её волосы. Плотная светонепроницаемая штора была задёрнута. Анжела, сделав для себя маленькую щёлочку, смотрела через неё во двор.

Нет, не похоже на устройство для подачи сигналов. И откуда вообще такая мысль?

Младший был рад увидеть, что с ней всё в порядке. Хотя никаких бабочек в животе не ощутил. Просто радость, что ещё один пункт в списке дел можно зачеркнуть. Хотя теперь надо думать, как быть дальше.

– Саша?.. – девушка обернулась.

Она была явно удивлена. А ещё напугана. И не только тем, что творилось за окном, но и его появлением, – Я… я так рада, что ты пришёл. Думала, тебя убили.

Ой ли? Может, он и плоховато понимал других, но ему хватило ума сообразить, что радости в её голосе мало. И ведь даже не удивилась его наряду. И не бросилась на шею. Интересно, где Абрамыч? И кого она ждала, подглядывая в окно? Неужели Сашу?

Младший понимал, что должен предложить ей бежать вместе. Или хотя бы вывезти в более безопасные поселения на побережье и там оставить. Но уже знал, какой будет ответ… Она останется. Тут её дом.

И когда она так скажет… что будет с ней дальше – уже не его проблемы. Этот груз с плеч можно снять. «Добби свободен», – вспомнилось из какого-то фильма.

В голове вертелись разные варианты прощальной фразы, пока он садился, не спрашивая разрешения, за стол.

«Ты хорошая, но нам теперь не по пути… Там, куда я пойду, мне будет проще, если не придётся за кого-то бояться… Так будет лучше для нас обоих…».

Нет, всё глупо. Надо как-то по-другому. Но, пока он думал, девушка его опередила.

– Я давно тебе хотела сказать…

– Знаю. Ты со мной потому, что хотела освободиться от опеки отца. И не нашла никого получше. Ну и что? Сейчас это не важно. Какие нафиг «люблю – не люблю»? Там на улице апокалипсис. Надо решать…

– Вот я уже и решила, – в голосе её действительно решимости было больше, чем у него. И ему это не понравилось. Он вообще не любил слишком решительных людей. Они почему-то всегда оказывались сволочами.

– Что решила? А! – вдруг хлопнул себя по колену Александр, – Понял. Расскажи мне про ваших новых друзей. Я прав?

Его шарахнуло осознание. Так вот кого тут ждут. Не любовника, не другого кавалера. Всего лишь небольшая история со шпионажем и предательством. Так типично для этого места.

Он не смог припереть её к стенке. Ответ у неё был готов. И пока Анжела не заговорила, Младший допускал, что мог ошибаться. Что дует на воду, всю жизнь обжигаясь.

– Саша, дай объясню… Кирпич – нормальный мужик. Простых людей не тронет. А вот всем, кто служил магнатам, капец. Но тебя он, может, и простит. Мы за тебя попросим, честно-честно. Или уходи. Откуда у тебя эта куртка? Симпатичная.

– Дали поносить.

Да, он угадал.

Что она понимала под словом «нормальный», Младший не успел переспросить. Потому что раздался знакомый чуть картавый голос, за который Абрамыч-Андреич и получил своё прозвище:

– Нет, доча. Никто уже никуда не пойдёт. Большой бригадир Кирпич… да продлятся его дни… хочет их крови. И платит за каждого сраного «кота» хорошие бабки.

Младший увидел наставленное на себя ружьё.

– Поднимите руки, молодой человек! – а он ведь и не услышал, когда её отец вышел из соседней комнаты. – И автомат положите. Вот так… Мы, конечно, были деловые партнёры, но это в прошлом.

– Папа… – глаза Анжелы округлились и наполнились слезами. Явно испугалась развития событий. – Ну я же просила.

– Молчи. Я лучше знаю. Иди в комнату и жди. А лучше найди верёвку, ласты ему связать.

На несколько секунд она застыла. А потом, медленно, как манекен, переставляя ноги, прошла прочь из комнаты. Выполнять приказ отца. Странно было бы ждать чего-то другого.

– Всем, кто служил магнатам… амба, – повторил Абрамыч. Это старинное слово означало на сленге моряков то же самое, что «конец».

– Можно подумать, ты сам им не служил. Или ты уже давно двойную жизнь ведёшь, а?.. – в свою усмешку Молчун постарался вложить всё презрение.

– Я-то? А это уже не твоё дело… покойничек. А ты умный. Жаль, в могилу этот багаж унесёшь.

– Вы сбрендили? Никаких «бабок» Кирпич вам не заплатит. Он вообще никому не платит, просто берёт, что нужно. Так по их понятиям делается. Для него люди – это только свои, с которыми он в походы ходит. А вы – фраера, корм, мясо…

Саша не договорил, получив размашистый удар в подбородок. Прямой правой у бармена был совсем не слабый. Младший почувствовал, как клацнули зубы, а перед глазами всё начало плыть.

Это вы умеете, гады. Этому вы с детства учитесь.

«Надо терпеть. Сделать вид, что я слабее, чем я есть».

– За твою голову Кирпич даст не денег, – произнес Абрамыч (ружьё он не выпускал). – А новую жизнь. Давай сюда грабли, тока без глупостей. Анжела, ну тащи хоть капроновую!

Та мешкала, стоя в дверях. На Сашу старалась не смотреть.

– А ты видела, что ваши друзья там творят? – заговорил Младший, обращаясь к ней. – Видела? Наши проходили мимо бара. Там резня. Перед зданием висят человек пять. Это те, с кем ты работала?

– Она тебе ничего не скажет, – ответил Абрамыч. – А я скажу. Так было нужно, парень.

Есть такая фраза у них.

И тут Саша убедился окончательно. Старикан не просто держал нос по ветру, не просто был приспособленцем. Он был информатором Кирпича и гостей из-за Поребрика. Может, не единственным, а одним из. Но давно.

– До тебя плохо доходит, зятёк. Я там был. Студента сам грохнул. Нечего было пытаться тревогу поднять. А Каринка на Кауфмана стучала. Тоже заслужила. Пигалица эта мелкая из новеньких просто под руку подвернулась. Надо было молчать и давать старшим то, что они требуют. Но её… это не наши. Это другая ватага, бригадира Рашпиля, хоть он тоже под Кирпичом ходит… Да, самых ретивых долбонавтов Кирпич лично накажет. Он крутой… но справедливый. Настоящий пахан. Перешёл бы ты к ним, был бы человеком. А теперь… за упырей шею сломаешь. За жирдяя с цепью на брюхе.

– Да я их, и вас тоже – в гробу видал.

– А вот это зря. Есть разница. Тут жили по беспределу. А снаружи – по правде! По понятиям. Всё, что нам вливали в уши через радио, – враньё. Там живут люди. Получше, чем здешние. Чем питеры. Я уже старый, – сказал Абрамыч. – Я за себя не боюсь, зачем мне бежать? Завтра тут начнётся совсем другая жизнь.

«Ты что, столбом ушибленный? Какая жизнь?! Ты был на материке? А я прошагал его не вдоль, так поперек. Конечно, там живут люди. Несчастные. Но правят ими такие же уроды, как магнаты. Только помельче. Я видел везде или паханов, атаманов и их боевых рабов. Или терпил, которых доят и режут. И везде с наслаждением бьют слабых и чужих. Какими вы для бригадиров и будете. Никакой другой жизни нет!».

Но, конечно, это был внутренний монолог. Саша не собирался изображать из себя пионера-героя, у которого враги пытаются вырвать Главный Секрет.

Лучше играть слабачка и тюхтю. Не раз и не два прокатывало.

– Дайте уйти. Я не вернусь.

Значит, шпионом был бармен. И не только он. Многие в Питере не просто симпатизировали Кирпичу, а ждали его, как избавителя. Что-то подобное было и в древней истории, и в более поздней, и в самой новой, послевоенной.

– Поздно, батенька. Сейчас ручки свяжем. И тебе покажут, что смерть ещё надо заслужить… Ну, где там верёвка?!

На секунду Абрамыч обернулся.

В этот момент Младший толкнул его под руку. Прогремел выстрел. Заряд дроби… а может быть, картечи ушёл в стену, на которой висел ковёр.

Он услышал, как вскрикнула Анжела, которая держала моток верёвки. Она выглядела оглушенной, но её не могло зацепить. Хотя сама эта собственная тревога разозлила Сашу ещё больше.

«Да какого чёрта я за вас беспокоюсь? Вы кто мне?!».

Он ничего больше не видел и не слышал. Хуком в челюсть, со всей дури, до боли в костяшках, вломил бармену, забыв, что перед ним пожилой человек, выкинув эту хрень из головы. Сейчас перед ним был его несостоявшийся убийца, который собирался использовать ружьё как дубинку, чтобы размозжить Молчуну череп. И был, судя по силе первого удара, не слабее. А по весу даже тяжелее.

– Ах ты щенок… Да я…

Саша не услышал окончания фразы, потому что с силой ударил противника под дых. Но Абрамыч оказался крепок – он согнулся от удара, но тут же, громко хекнув, снова размахнулся ружьём, и, если бы Саша не отклонился в сторону, раздробил бы ему плечо.

– Да я тебя, падаль…

Кулак врезался в нос старика, другой почти одновременно – в печень. Опять этот противный хруст…

От боли Абрамыч сложился пополам и выронил ружьё.

– Папа!!! – Снова крик Анжелы.

Не обращая на неё внимания, Младший перешёл в наступление. Он не собирался давать противнику опомниться. Пинок в голень берцем и толчок со всей силы. Абрамыч свалился на пол, Младший налетел на него как зверь. Несколько ударов тяжелыми ботинками. С оттяжкой, по рёбрам, под дых, по почкам.

Подобрал ружьё. И один раз прикладом по голове. Можно было и сильнее. Но… ударить человека чем-то тяжёлым по голове, вложив в удар весь свой вес, он до сих пор не мог.

Для него это было сложнее, чем выстрелить.

Попытался смягчить в последний момент, но всё равно перестарался. Хотя, когда защищаешься – нет ни стариков, ни женщин, ни инвалидов. Ни детей. Только враги.

Удар получился не самый удачный, но старикану хватило. Света от лампы было мало, чтобы увидеть, как он там. Мёртвый, в глубокой отключке – без разницы. Непонятно – дышит или нет, но больше не опасен.

Младший прислонил ружьё к дверце шкафа. Отдышался. Плечо болело, лицо болело, но ещё больше болел кулак. Суки. Костяшки саднили сильно. Он берёг свои пальцы, потому что они ему были нужны для другого. Не для того, чтобы лица бить.

Только вспомнил про Анжелу, как услышал шорох. Обернулся – она наставила на него его же ружьё.

– Подонок!

Младший истерически захохотал.

«Ну почему я никогда хорошего от людей не жду?».

– Ты его заряди сначала, – отсмеявшись, посоветовал он. – Оно не магазинное. Там один патрон был, а теперь нету.

Под обалдевшим взглядом Младшего она кинулась к тумбочке и начала рыться в верхнем ящике. Да что она там ищет?

Лицо Анжелы было перекошенным, такой Молчун её никогда не видел.

Неужели любила мерзавца-папашу? Он ей и родным-то не был. Может, собирался свести её с кем-то из своих крутых знакомых. Может, хотел более выгодную партию для приёмной дочери. Что ему какой-то Сашка Подгорный без связей и с неподходящим, слишком принципиальным характером?

Несостоявшийся тесть проворачивал с Молчуном дела, но воспринимал его, как полезного дурачка, от которого можно получить, что нужно, а потом выкинуть за ненадобностью. Без лоха и жизнь плоха, да.

Да что она делает-то? Патроны ищет? Похоже, последовала его совету.

Ждать, как агнец на заклании, Саша не собирался, но и за своим автоматом, который бармен отшвырнул подальше, не побежал. Просто оттолкнул её, рассчитав силы и направление. Чтобы не было ничего железного позади, чтобы не разбила голову об острый край. Позади, конечно, не мягкая кровать, а твёрдая дверца шкафа. Но острых углов, металлических ручек и стёкол нет.

Поэтому, хоть и впечаталась, и присела на пол рядом, но повреждений не получила. Старый шкаф и то сильнее пострадал, жалобно заскрипев. Злости не было. Всё получилось, как надо. Подошёл и спокойно вырвал ружьё.

Слава богу, Анжела не стала его лицемерно виноватить: мол, нельзя бить женщину. Просто сказала, что о нём думает. Всхлипывая и потирая ушибленную голову.

– Всегда знала, что ты тварь. Папа был прав.

– «Папа», значит? А если б мама, мама твоя была жива, она бы тебе рассказала ещё больше. Что я подонок, изменщик, алкаш, наркоман, лучшие годы отниму. Даже не видя меня. Да, я монстр, ты права. Но вы ещё хуже.

Саша даже сплюнул.

Пошарил в тумбочке и действительно нашёл там патроны. Сунул в карман куртки.

– Не вздумай что-нибудь учудить, прибью. Я всё знаю. Что твой папаша, – он пнул лежащее тело, – давно от меня избавиться хотел. И лил тебе в уши гадости.

Саша видел, что ей страшно. И это правильно. Потому что он себя сам иногда боялся.

– Сиди и не высовывайся, – в голосе появилось злое шипение. – Целее будешь. И не ори. Молча сиди. Дикари придут, им плевать кто ты. Они зверьё. Я их снаружи видел. Они людей как скот режут. С отцом что – посмотришь, когда уйду. Если прибил – сам виноват. Всё равно ему недолго оставалось. Вот люди… Вам не стыдно? Хотели смерти моей, а теперь плачетесь, что не получилось. «А нас-то за что?».

Связал ей руки бельевой верёвкой. Как попало связал. Не мастер он в этом, но оно и хорошо. За полчаса развяжется, а может, и за десять минут. Но ему хватит времени.

– Я знаю больше, чем ты думаешь. И о твоих планах на мои деньги. И о планах твоего папаши найти тебе более удачную партию, чем я. Например, того чувака из оружейной лавки.

Он назвал наобум, просто вспомнил, как она иногда перекидывалась с ним парой слов и улыбалась. Попутно зарядил ружьё. Девушка молчала.

– Ну и как, сбылись планы? – продолжал он. – Сожгли лавку-то. Думаю, и комнаты нашей на набережной нет. И пусть! Ничего нашего больше нет… А может, он тебе не только папаша, а? Нет, не говори. Мне плевать. И ты не виновата. Это не вы такие. А ваша жизнь, чтоб её. Хотите красиво жить? Там снаружи красиво. Природа красивая. А люди – такая же дрянь, только голодней и оборванней.

Он ещё раз проверил узел и верёвку и в последний раз окинул взглядом девушку, сжавшуюся на полу.

– Радуйся, что я не такой. Не пользуюсь чужой слабостью. Извиняться не буду. Но зла не держу. Было всякое. Было и хорошее. Всё, прощевай. В этой жизни мы с тобой точно не увидимся. А в следующие я не верю. Твоим словам про «люблю, жить не могу» никогда не верил. И никому больше не смогу верить.

Он понимал, что надо хотя бы кляп ей засунуть. Но не смог. Задохнётся ещё. И вырубить, оглушить тоже не смог. Даже просто кулаком – как рассчитать силу удара? Это не кино. Может умереть, а может калекой стать. Неизвестно, что там со стариком, да ну и пёс с ним.

– Собачья жизнь… Не высовывайся, пока дерьмо не уляжется. На улицах ад. Всё, я ушёл!

Сказал так, будто собирался в магазин.

Она сидела тихо и смотрела на него. И тогда он добавил последнее:

– Если бы всё было хорошо, живая и настоящая… смогла бы вытеснить мёртвую. Но было так себе. Поэтому ты её и не вытеснила.

Жалкая ложь. Некого вытеснять. Можно только заполнить пустоту. Но и этого не получилось. Хотя ей это знать не обязательно. Маленькая месть с его стороны.

Запер кухню. Дверь была не очень прочной. Если есть мозги, придумает, как выбить шпингалет.

– Самых хороших и честных вы сжираете. Но я больше не такой. Поэтому вы утрётесь, – бросил он уже из коридора.

И на этом истерическое красноречие его оставило. Дальше он молчал.

Стало проще. Снова один, и отвечаешь только за себя.

Обулся, тщательно завязал шнурки.

Аккуратно закрыл входную дверь. Позади него в квартире было тихо. Анжела сидела как мышка.

Молчун боялся, что она выкинет какую-нибудь глупость – поднимет крик, начнёт стучать по батарее, разобьёт стекло или выкинет что-нибудь в окно. Но она ничем его не выдала. Ни криком, ни стуком. Понимала, догадывалась своим звериным чутьём, что не надо звать соседей, не надо шуметь. Потому что могут услышать те, кто снаружи.

«А что если они уже идут сюда?».

Но пришлось вернуться – вспомнил кое-что. Глупо уходить, не взяв то, что может пригодиться.

Анжела продолжала сидеть тихо. Если знала про идущих сюда дикарей, то могла понимать, что оборвыши не такие уж лапочки, и неизвестно, что сделают с ней, если отец мёртв. Ведь для них он связной, а она – никто. Только добыча.

Шифра от сейфа он не знал. Взломать его даже и не пытался – сейф надёжный, дорогой. Обыскал все комнаты, оружия не нашёл, нашёл кучу «питерок», но всё это теперь не стоило резаной бумаги. В комнате Абрамыча стояли коробки с продуктами. Запасливый хомяк. Взял немного.

«Вы уж меня извините».

И вдруг обомлел. Засветился монитор старинного компьютера. Похоже, на него выведены камеры слежения из подъезда и даже со двора. Может, сработали датчики движения, и система наблюдения включилась. По лестнице поднимались люди. Одеты в чёрные, похожие на спортивные, костюмы. Лица замазаны.

Разрешение у камеры отвратительное, но главное он различил. Они шли нагло, будто их ждали. Не таились.

Их было четверо – у идущего впереди автомат, вроде «укорот» или АКСУ, у двоих ружья, а у замыкающего… арбалет. Но удивляться сил не было, как и бояться сильнее, чем уже напуган. Пока у него есть преимущество – Саша их видел, а они даже не знали, что он есть и наблюдает. Скорее всего, не видели в жизни таких устройств. Идут явно к своему агенту. Вот влип! И зачем возвращался? Но что толку корить себя за ошибку? Надо действовать.

Первая мысль была – бежать. Во дворе вплотную к дому густо колосился какой-то низкорослый кустарник, усыпанный мелкими белыми цветочками. Каждый раз, бывая у Абрамыча, Саша останавливался и вдыхал нежный аромат. Перед глазами сразу промелькнула картинка, как он из окна третьего этажа летит в кусты, ломает руку, а лучше – ногу, и его, тёпленького, берут припозднившиеся гости в чёрных костюмах.

Поэтому он не поддался соблазну и прыгать не стал.

Ещё несколько секунд судорожно пытался придумать какую-нибудь ловушку. Вовремя опомнился – слишком мало времени, чтобы тратить его на фантазии.

Ему не оставили выбора. Саша перекинул автомат на грудь и стал ждать, когда пришельцы окажутся на площадке. Взглянул на монитор – пора. Осторожно подошёл к входной двери. Теперь он слышал тихие голоса и шаги. Посмотрел в глазок.

И вдруг он понял, что враги ошиблись дверью! Оборвыши, повернувшись к двери Абрамыча спиной, начали стучать в квартиру напротив. Саша до этого слышал там пьяные голоса, но после резкого стука соседи притихли. Неслышно он приоткрыл дверь, держа ружьё в руках, а «калаш» – висящим на ремне.

Пора!

Сначала разрядил им в спины ружьё, а потом начал стрелять из АК-74. И палил, пока не кончились патроны. В стоящих, в падающих, в лежащих. Лично ему они ничего не сделали, но это – враги, которым сегодня не повезло. Пуля задела лампочку, на площадке стало почти темно.

Трое оказались явно из «баранов» – худые, чахлые. А один – точно «пастух» – здоровый жлоб; татуировки, бронежилет, магазинное ружьё двенадцатого калибра (не купленное в магазине, ясное дело, а такое, которое можно несколькими патронами сразу заряжать). Знаков различия не было, дикари их не носили. Во лбу – дыра. Надо же! Такую «птицу» завалил!

Увы, магнаты, будь они живы, вряд ли сказали бы ему спасибо по совокупности его дел. Столько он за эти дни наворотил.

Младший даже не остановился, чтобы обыскать тела, только забрал магазин у автоматчика (подойдёт к его «калашу»), да бросил «вертикалку» и подобрал крутое ружьё, которым был вооружён «пастух». Как более скорострельное. Похоже на «Сайгу», но не «Сайга». Импортное. Помповое, вроде.

И побежал вниз, перепрыгивая через несколько ступенек.

Выйдя во двор, он огляделся. В ушах ещё звенело от грохота. В подъезде, где недавно металось эхо выстрелов, теперь пахло кровью и порохом. А ещё ему почудилось, что он слышит тихие стоны. Когда он уходил, все лежали без движения мордами вниз. Кровь стекала ручейком по лестнице. И на площадке в полумраке Саша не разбирал, куда поставить ногу. А пол там теперь как на скотобойне. Нечаянно наступил одному доходяге на руку. И ему тогда ещё показалось, что тот не совсем мёртв. Ему почудился стон.

«Хрен с тобой».

Возвращаться и добивать не стал.

К счастью, во дворе никого не было. Потому что слегка ошалевший Младший не мог сейчас нормально воспринимать окружающий мир. Этим, наверное, и отличается тот, кто лишь иногда вынужденно берёт в руки оружие, от настоящего бойца по духу, для которого убийство – рутина. Саша не считал себя прирождённым воином, а гормональная система организма никакой тренировке не поддавалась.

И если упорядоченную битву в составе подразделения он ещё мог выдержать (хотя и отходил потом долго), то такие внезапные встряски переносил очень плохо. Понадобится минимум полчаса, чтобы перестало трясти, чтобы сердце не так колотилось. Вот только никто ему это время давать не собирался.

Младший вдохнул свежий воздух, прислушался. Бой шёл где-то не очень далеко, но и не близко.

Затишье продержалось недолго. Через пять минут сзади раздалось резкое:

– Суда! Тута он! Суда, мужики! Мочи казла!

Ему показалось, что он слышит топот множества ног. Подумал, что недобитый как-то оповестил своих корешей. И сюда бежит толпа, даже не таясь.

Вот и думай после этого, почему гуманисты долго не живут.

Саша рванул за угол… когда первый из охотников должен был показаться, он уже свернул. Погоня пробежала мимо. Его не заметили. Только немного отдышавшись и придя в себя, он понял, что погоня была не за ним.

Но всё равно – надо валить. Совсем. Нет времени забирать своё барахло. Бросать всё и делать ноги. Теперь уже точно.

Может, через метро? Под землёй Младшему всегда было неприятно, будто он страдал клаустрофобией в лёгкой форме. В темноте богатое воображение рисовало ужасы, помимо обычных опасностей. Он вспоминал рассказы про опарышей длиной со шланг, про гигантских крыс, байки сталкеров про серых и чёрных гуманоидов.

А был ещё Поезд-Призрак с последними пассажирами (якобы ездил до сих пор), Ключник, который звенит ключами в давно заброшенных переходах. Но страшнее всех, мол, Школьница, гостья из прошлого, с которой лучше дяденькам не ходить, потому что найдут от них только высушенную оболочку.

Возможно, фольклор Острова базировался на городских легендах и довоенных книжках и фильмах. Александр слышал эти рассказы в «Сучьей Норе» от пьяного «пинчера» – наёмника из подземной стражи. И всё записал для потомков.

О, тот хмырь умел нагнать жути. Особенно когда ему покупали выпивку. Правда, говорят, погиб глупо. Упал пьяный дома, когда суп ел, лицом вниз и в тарелке захлебнулся. А в подземных катакомбах за десять лет ничего с ним не случилось.

Саша вспомнил свои ощущения, когда добывал книжные редкости из менее глубоких подвалов.

Но сегодня есть реальные причины не заходить в подземные коммуникации. Риск повстречать там новые ударные группы оборвышей очень высок. Скорее всего, они уже вырезали всех «пинчеров», и подземелья принадлежат им.

«Думай, думай. Должны быть другие способы».

Переплыть ночью реку? Может, получится. Но куда деть рюкзак и оружие?

Дальше.

Вроде у Богодула мотоцикл есть… где там его гараж?

Хрена с два… он трепач, как Карлсон и Мюнхаузер! Там, наверное, только одна рама от байка. Да и не выехать на полной скорости, изрешетят. Хоть те, хоть эти.

С такими мыслями Младший вышел с западной стороны к забору Кладбища.

Пост, через который он не так давно (но сколько всего произошло за это время!) переходил на восточную сторону к Баратынскому, был тёмным, будка разворочена, будто в неё попали из гранатомёта, над остатками сооружения поднимался дым.

Привычным способом Саша перелез через ограду места последнего упокоения тех, кого больше не тревожили беды и войны этого мира, и, прячась за деревьями аллеи, пошёл вдоль рядов старых надгробий с полустёртыми именами. Могли ли эти люди, тихо почившие в мирное время, знать, ЧТО будет твориться над их прахом?..

Вскоре недалеко от приметной макушки церкви, за тополями, показался знакомый заборчик особняка.

Ворота открыты, будто приглашая. Прежде чем лезть туда, Саша прислушался. Но кругом было тихо, и ему показалось, что это место ещё не затронуто хаосом и вторжением. Двухэтажный новый кирпичный коттедж Денисова тоже смотрелся нетронутым. Дом был построен без всяких украшений, но таким, что, казалось, мог выдержать штурм армии. Только сейчас Младший задумался, что это было не просто так.

Но быстро понял, что ошибся насчёт нетронутости: увидел следы от пуль на заборе. И четверых мертвецов – трёх в рванине, а одного в таком же, как у него, куртеце. Трое были застрелены, а последний зарублен. Саша так и не понял, оборвыши это или мародёры из городских низов (куртку тот мог тоже позаимствовать). Но кто же «автор» этих трупов?

Тут он заметил ещё одно тело, аккуратно уложенное у забора. Узнал кладбищенского сторожа.

– Он погиб как герой. Упокой господь его душу, – услышал парень и уже повернулся, вскидывая оружие. Но никого не было. Звук шёл из замаскированного динамика – потрескивание выдавало его природу.

– Люк у тебя за спиной в двадцати шагах. Только быстрее, чтобы не засекли.

Крышка открылась сама при его приближении, прямо посредине цветочной клумбы. Земля осыпалась с неё. Лестница уходила вниз, где зажёгся неяркий свет. Саша вспомнил, что это – аварийный выход на случай новой ядерной войны, о котором он слышал от хозяина. Оказывается, выход может служить и входом.

Через пару минут парень уже был в жилище Денисова, но не в гостиной, где обычно принимали гостей, а в кабинете хозяина. И первый раз увидел почтенного гражданина в камуфляже и с оружием.

– Двоих сторож с профессором уработали, а остальных я, – объяснил тот. – Меня отец научил. Он в ГРУ служил.

– Это американская служба?

– Дурак, – рассмеялся Денисов, держась за живот. – Он же не шпион. Наша.

Профессор – это тот самый Чучельник. Выходит, был здесь, когда враги нагрянули. И именно он ударил одного из мародёров топором.

– Профессор ушёл, чтобы умереть дома, среди своих экспонатов. Его зацепили дробью, думаю, не жилец. Я всегда верил, что он не маньяк, а человек с необычными хобби и чистой душой. Живых он не трогал. А жёны его сами душу богу отдавали. Но всё, хватит трепаться, Саня, дела не ждут.

«Бог из машины» смотрел на него глазами старого пьяницы и величайшего ума в городе. Это был Денисов. Единственный человек здесь, которому вроде бы можно доверять.

– Что происходит? – спросил первым делом Саша. – Как вообще до этого дошло?

– Ещё Сунь-Цзы говорил: «Грабь во время пожара». Вот некоторые и следуют. Даже ваши, вместо того, чтобы отражать атаку.

– Дебилы, блин.

Младший подумал, что уж пограбить ему захочется в последнюю очередь. Хочется выжить и унести ноги.

– Я тоже так думаю. Дураки и подонки. А городу конец.

Саша до последнего надеялся, что ошибается. Но не верить опыту этого человека не было оснований.

Глава 9

Изгой

Денисов был одним из важных заказчиков редкостей. Он жил на краю Смоленского православного кладбища, где сам построил дом из привезённого довоенного кирпича (в городе делали свой, но его не устраивало качество). Он был совершенно нерелигиозен, но как-то уживался с соседями – отцом Василием из Церкви Смоленской иконы Божьей Матери и сильно пьющим смотрителем старого кладбища – тоже нейтралами, не подчинявшимися ни одному из магнатов.

Как-то раз, после третьего выполненного Сашей задания, они встретились в «Сучьей Норе», где старика многие знали и приветствовали. Посидев пару минут, Денисов сказал Молчуну: «Ну его, этот шалман. Шумно, грязно. Домой ко мне будешь грузы таскать. Сторож пропустит».

На кладбище не зря имелся сторож с ружьём. Неадекватные компании иногда захаживали сюда, выпивали, ломали надгробья. Но никто из них не подходил к забору маленького поместья Денисова, не орал рядом, не безобразил и не мусорил. Почему? Узнав этого человека поближе, Саша перестал удивляться. Тут все знали, кого можно трогать, а кого нет. От пожилого интеллигента исходило то, что Саша всегда мечтал иметь. Аура силы и авторитета.

В гостях его тогда напоили настоящим коньяком, и часа два Денисов рассказывал про окружающий мир, про науку и жизнь до Войны. Из этого неформального разговора Младший узнал больше, чем от прочтения толстых энциклопедий. Правда, голова потом побаливала, пить он не любил. Но в Питере то и дело приходилось ради «социализации» идти на уступки. Хотя за столом старался больше закусывать, чем выпивать.

Старикан оказался любителем «культурно посидеть» и поговорить за жизнь. И, хотя Молчун не любил ни того, ни другого, но понял, что так можно поесть на халяву (да ещё и деликатесов!) плюс узнать полезные факты и городские новости.

Да и покровительством сильных мира сего не разбрасываются. Максим Виленович Денисов (отчество было странным, но старик объяснил, что оно образовано от первых букв имени Владимира Ильича Ленина) совсем не выглядел как мафиози, но имел очень много связей в верхах. Позже Саша узнал, что Денисов знаком со всей элитой города.

Но не только поэтому тот спокойно ходил в тёмное время по опасным переулкам без оружия. Многих «малых» авторитетов Денисов тоже знал лично, поэтому даже отморозки-беспредельщики старого мудреца не трогали.

Впрочем, он и сам мог за себя постоять. Максим Виленович был похож на ожившую реконструкцию денисовского человека – ширококостный, невысокий, массивный, с грубыми чертами лица. Раньше носил густую кучерявую бороду и бакенбарды, что еще добавляло сходства не то с находкой антрополога, не то с волшебником из фэнтези. Видимо, сравнения его достали, и недавно лишнюю растительность с лица он сбрил. Ещё Денисов имел громоподобный голос и не стеснялся по любому поводу излагать свое мнение. И никогда оно не было пустым. Из головных уборов предпочитал старомодный берет, как какой-нибудь довоенный художник или писатель, хотя был, скорее, учёным. Но сам отмахивался от этого звания.

«Я – всего лишь самоучка. И я не инженер, как „шестёрки“ магнатов, обслуживающие остатки техники. Я – теоретик. Для меня это искусство, а не работа».

Был он холостой, точнее, вдовец, и жил на широкую ногу («и руку, и желудок» – как сам говорил). Откуда Денисов берёт средства, Саша не знал, но складывалось ощущение, что они у него не заканчиваются, и старик не задумывается о цене вещей и продуктов.

Когда он приглашал, Саша этой возможностью всегда пользовался. Тем более, что Анжела особо с готовкой не заморачивалась и часто говорила: «Еда – на рынке или в ресторане». Или в канале плавает, с чешуёй и потрохами.

А Денисов, судя по всему, свои обеды и ужины именно из ресторанов получал.

Но на его «вечерах» не только пили и ели (не обжираясь), не только играли в карты и шашки (и даже шахматы), не только курили, но и разговаривали. Реже – о местной политике. Чаще – о каком-нибудь Кьеркегоре, Хокинге или Перельмане.

В гости приходили разные люди – художник-дизайнер, мелкий чиновник из Ратуши, журналист из газеты (той самой, где публиковались объявления о «продаже хороших людей»), инженеры с заводов, торговцы, бывавшие в далёких краях. Заглядывал и Чучельник, который не удивился, увидев здесь знакомого сталкера, но общался так, будто они с Сашей друг друга не знали. Раньше он частенько посещал этот своеобразный богемный клуб, но в последние месяцы заболел, много кашлял в платок и выглядел неважнецки.

Часто с ними за столом сидел «молчаливый» (как оказалось – немой) кладбищенский сторож Поликарп. Мода давать имена «под старину» здесь была как же сильна, как в Сибири и на Урале. Может, он понимал не всё, но его гипнотизировали и завораживали умные разговоры.

Но никогда там не появлялись люди из окружения Кауфмана или Михайлова.

Пару раз гости приходили с дамами разного поведения, но чаще состав сборищ был чисто мужской. Впрочем, никаких порочных «наклонностей» у участников замечено не было.

Иногда засиживались за полночь, расходились уже под утро. Встречи случались несколько раз в месяц, но Саша приходил не на все, старался не злоупотреблять хлебосольством хозяина. А ещё старался Анжелу не злить без надобности. Хотя в компании этих неординарных людей ему было интереснее, чем с ней.

Так он заполнял пробелы в образовании. Хотя Денисов знал столько, что и десяти лет не хватило бы. Особенно в точных науках. «Гуманитарку» не любил и говорил, что знание о том, как топились в речке вымышленные люди, ещё никому не помогло сконструировать двигатель. Впрочем, иногда снисходил и до обсуждения литературы с философией.

«Может, бог и есть. Но даже в таком случае… и он, и душа, стали бы просто другой формой материи. Нет барьера между материализмом и идеализмом! Данное существо не отличалось бы от нас ничем, кроме того, что смогло создать Вселенную. Зачем ему поклоняться? Почему нельзя просто уважать? А ты хотел бы, чтобы твои дети называли себя твоими рабами? Так было в античности, но это дикость. И мы, если бы история пошла иначе, тоже смогли бы со временем создать новую Вселенную».

Вот такие «крамольные» речи он говорил. И даже церковный сторож с ним не спорил.

Из их разговоров, которые были для Саши интереснейшим времяпрепровождением (даже это ломающее язык слово он узнал там), парень понял, что его знания о мире ущербны и неполны.

Многое из того, во что он верил, и вовсе оказалось сказками.

«А на Земле правда бывали инопланетные цивилизации? Я про это читал. Ролики смотрел».

«Ага. А ещё Земля плоская, а на дне океана живёт Ктулху. Эх ты! Даже если умеешь читать, информацию надо фильтровать. Не всё, что дошло до нас от предков, – правда. И лажи хватает. И вымысла».

Иногда Денисов проводил интересные параллели.

«У нас сейчас благословенные времена раннего Средневековья. Когда ещё не было мощных каменных замков, когда церковь и торговля не так много значили, как добрый меч и конь. Хотя вместо меча чаще был топор или копьё. И в римских развалинах дрались между собой банды варваров, наделявшие своих паханов титулами римских патрициев».

«И коз пасли в Колизее?» – вспомнил Саша что-то из рассказанного дедом.

«Бывало и такое. А вот когда перейдм в Высокое Средневековье, там и замки будут, ну, или хотя бы крепости, и рыцари-дворяне. Разве что без доспехов, с „калашами“. Но на лошадях. Потерпи, уже скоро. И крепостные тоже будут… вместо рабов. А потом и империи».

Саша знал, что крепостные уже есть. А империи… одна, похоже, поднималась на его глазах.

Ещё он спрашивал учёного про радиоактивный Пояс Урала. Тот ответил, что, по его подсчётам, этот Пояс ещё долго будет радиоактивным.

«Это не Хиросима с Нагасаки, где всё рассеялось через месяц-другой. В ядерных отходах немного другие радиоактивные вещества. И принцип распространения отличается от того, что бывает при взрыве атомной бомбы. Америций-241, цезий-137, плутоний-239 и стронций-90 распадаются очень долго».

Это только укрепило Сашу во мнении, что той же дорогой вернуться назад не выйдет, а новые дозы облучения ему лучше не получать. Но он уже не стремился в Сибирь, где у него никого не осталось. Скитания стали его плотью и кровью, а бездомность – привычкой. Даже тогда, когда дом формально был.

Без интернета и баз данных самый ценный подарок и самый ценный товар – информация. Денисов рассказывал Молчуну полезные вещи, которые тот впитывал, как губка. А кое-что и записывал, конспектировал.

Саша же в ответ рассказал немного про обычаи Прокопы (не уточняя, где она находилась). А потом поведал всё, что узнал за долгую дорогу.

Про то, какие бывают «добрые» традиции в диких землях. Как в одном поселении на его пути существовал обычай сажать неходячих больных или выживших из ума стариков на санки, отвозить к глубокой пропасти и пускать со склона. Нежизнеспособных детей отвозили туда сразу. А в другой деревне обречённых просто оставляли в нетопленной избе. Вроде и греха нет, и от обузы избавились. Все эти обычаи родились в суровые годы после Зимы… но, по словам Денисова, существовали и тысячу лет назад.

Кое-где возродилась традиция кулачного боя стенка на стенку – один конец деревни с другим. А в городках – улица на улицу. Били не до смерти, но сильно. Саша думал, что, как и прошлый обычай, это своего рода естественный отбор по Дарвину. Но Денисов сказал – для укрепления духа и бойцовских качеств. Тренировка перед настоящими войнами с чужаками.

А выслушав всё, отвечал вроде как по-старинному:

«Зело сие добро. На том испокон веков стояша землица наша, – а потом криво усмехался в бороду. – А снохачество? Этот традиционный обычай тоже возродился?».

Саша не знал, что это такое. Поэтому рассказывал дальше. Как на Волге жители двух деревень дрались за покосы, по-настоящему, не для потехи – с арматурой, железными трубами, с топорами и вилами. В ход шли и дубинки, утыканные гвоздями. Разве что ружья не применяли, «западло». Места вокруг полно, вся степь, но уходить и уступать никто не хотел. Потому что помнили обиды. Вот только у двух деревень по разные стороны ручья было разное мнение, кто же нанёс первую обиду.

Но это ещё ерунда. А вот если ссорились «помещики»… то бывали и настоящие локальные войны со стрельбой. Не удивительно, что многие посчитали Орду меньшим злом. Хотя те же самые помещики обычно и становились её боярами. Но про СЧП Младший не рассказывал. Это было слишком болезненно.

Говорил про жертвоприношения на Масленицу в соломенном «чучхе», то есть чучеле. Такое Саша встретил в одном месте. А вот в колдунов, сглаз и порчу верили много где. Ведунов боялись и не любили, но носили им подарки и просили улучшить или хотя бы узнать будущее, а иногда – топили, завязав в мешке, или прогоняли в гиблые места.

К «мутантам», «мутатам» или «мутам», в которые могли записать любого с физическими или даже психическими отклонениями, относились везде одинаково. В лучшем случае они селились на отшибе, на краю деревни. Родниться с ними никто не хотел, да и жить рядом – тоже. Дети кидали в них камнями и плевали, взрослые могли дубиной отходить. Выполняли они самую грязную работу. Бывали уже целые посёлки таких «порченых». Изгнание заставляло их сбиваться вместе.

«Что даст в следующих поколениях ещё больше аномалий», – кивал ученый.

А после говорил про парохиальный альтруизм шимпанзе, культуру кроманьонского и неандертальского человека.

Денисов сам успел много попутешествовать по миру, бывал возле столицы, раньше жил в каком-то подмосковном научном центре, был его единственным обитателем, но из-за причин, которые сам не называл, много лет назад переехал на Остров.

Первый настоящий учёный по духу, которого Саша встретил в мире. При этом насчёт самоучки тот лукавил, парень это быстро понял. И вот как-то раз старик признался, что учился в «университете». Хотя, по его словам, того «университета» больше нет – то ли сгорел, то ли разрушили налётчики.

Рассказывал Младший ему и про теорию своего деда о глобальном похолодании.

«Тяжёлый случай. На полях видны круги – делай шапку из фольги… А почему мы должны бояться твоей криоэры? Мы умрём раньше, чем это повлияет на нашу жизнь. Лично я не имею доказательств таких климатических изменений. Я вот боюсь, вдруг наш Большой Взрыв, внутри которого мы находимся, столкнётся с другим. В рамках лоскутной мультивселенной. Ты не думал… может, явления эффекта Манделы и то, когда предметы мы находим не на тех местах, где положили… я, например, часто теряю бутылки, носки, бритву… связаны не с несовершенством нашей памяти? А с наложением миров? Браны в многомерном мультиверсуме… Хотя, может, я слишком много пью в последнее время. Иногда мне кажется, что исторические события… войны, революции… произошли не в то время, которое описано в книгах. А иногда мне кажется, что и сами книги меняются, когда мы в них не заглядываем».

В этом месте учёный обычно подливал себе ещё. А Саша ограничивался тем, что делал символический глоток, зато брал со стола ещё один бутерброд.

«В общем, расслабься. Наше влияние на климат… даже со всеми нашими бомбами и техническим прогрессом… несравнимо с тем, которое может оказать Солнце. Ядерная зима стала единичным исключением. Хотя и она меня жутко удивляет. Думаю, имело место невероятное совпадение разных факторов. Есть ещё одна гипотеза. Что правители государств знали о скором климатическом коллапсе… космической или вулканической природы. Поэтому они договорились, подстраховались, создав убежища для себя, а потом придумали способ заранее уменьшить число голодных ртов. Но что-то пошло не так. Перестарались».

«Вы в это верите?».

«Нет же. Я просто показываю, насколько мир сложен для понимания недостаточно осведомлённого человека. А таких – всегда девяносто девять и много девяток после запятой процентов. Как ты думаешь, почему люди хотят прихода вождей? Огненосных Творцов – назовем их так, – которые кровью и железом вернут нам будущее? В древности тоже были крестьяне, так же копали землю… но они другой жизни не знали. А у наших предков она была. И мы помним. Даже необразованные гречкосеи и овцепасы. По рассказам дедов и прадедов. Они лишились настоящего, а их дети – будущего. Они на всё готовы, чтобы его вернуть».

«Даже верить в сказки».

«Да, сказки. Но у них ничего больше нет. Хотя… почему ты не веришь, что появится такой объединитель, кто-то покруче наших паханов? И почестнее. Вроде на юге есть какой-то вожак…».

На этом месте Александр скомкал разговор и за остаток вечера тогда почти ничего не произнёс.

* * *

Вспоминать эти чинные беседы на веранде сейчас, когда город горел и шёл бой, немного странно. Но тут был островок покоя. Глаз урагана.

– Пива? – предложил хозяин, но тут же сам покачал головой. – Нет, нам теперь нужна не беллетристика, а целый философский трактат. Лучше водки.

– Не надо. Не хочу, – решительно отказался Саша. – Надо голову ясной сохранить.

– И зря. Я сам не хочу напиваться, но надо помянуть… И не только деда Поликарпа… да он и не дед был, жизнь просто выдалась тяжёлая. Тоже побродить успел, у оборвышей в плену был. А так ему сорок пять всего исполнилось.

Денисов опрокинул стопку и закусил бутербродом с красной рыбой.

– Городу амба. А я их предупреждал, что надо наладить оборону. Но им не нужен научный советник. Говорил дебилам, что надо объединяться и армию создавать, артиллерией обзаводиться. И не сидеть, а самим наступать, создать плацдармы. Или договариваться более активно. Подкупить часть дикарей и заставить их воевать за нас. Как Рим. А они всё просрали. Здесь уже ничего не спасти. Господь, жги!

– Не понял.

– Это такой мем. Короче, я еду на юг, к Благовещенскому мосту. Меня выпустят. Поехали со мной.

– Оборвыши? А нас не грохнут?

– Не должны. Мне с тех пор, как супруга умерла, ничего уже не страшно. А у тебя больше шансов погибнуть, пробираясь другим путём… Кстати, как там Туз?

– Скорее всего, убит, хотя тело не видели. «Котов» добивают, – ответил Младший, вспомнив подслушанные разговоры. – Михайлов точно мёртв, а насчёт Кауфмана не знаю. Небоскрёб взорван и догорает, Дворец просто горит. Говорят, атака внешних случилась в тот момент, когда тут у вас уже шла полноценная междоусобная война.

– Плохо, плохо. Но Тузовский сам лично свою судьбу выбрал. Тот диск… он всё ещё у тебя в ящике стола?

Младший кивнул. Это была бомба. А он оставил её пылиться.

– Молодец, – саркастически улыбнулся Денисов. – Бездействие… это тоже выбор. А ваш командир скотина всё-таки. И болван. Ведь он сам себя обворовывал. Тоже мне, «Туз». Да он шестёрка был, а не туз. Почему я его сам не заложил? Добрый стал на старости лет. Михайлов его казнил бы… но на его место поставил бы такого же. Только не наворовавшегося.

* * *

Давно это было.

Данилов вспомнил разговор, случившийся полгода назад, когда Денисов первый и последний раз чуть не впутал его в опасное дело. Дело выглядело пустяковым.

«У меня для тебя особое задание. Отдай этот диск Электрику. Или не отдавай».

«Не понял», – удивился Саша.

«Знаешь кота Шрёдингера? Он и живой, и мёртвый. Человек тоже может быть таким. Я тебе плачу авансом, но ты должен сам сделать выбор. Квантовый. Действие или бездействие. В какую из вселенных по Эверетту мы попадём. На этом диске компромат на твоего босса. Полковника. Я его из повреждённого HDD извлек. Мозг, техник ваш – безграмотный кретин. Он паяльник держать умеет, но не больше. Это ведь не человека пытать. Восстанавливать информацию из пепла битых секторов… это искусство. Жаль, что с человеческим разумом и памятью так нельзя. Немного не успели, прогресс… оборвался. Но я и сам кое-что умею. Держи, – после этой длинной тирады Денисов вручил Саше красный CD-диск в пластиковой коробочке, на которой было написано „Music“. – Я восстановил „винт“, который они считали мёртвым, и перенёс всё сюда. Это своего рода опера».

«Почему ты сам не передашь Электрику или Михайлову эти данные?».

«Потому что не знаю, к чему это приведёт. И не хочу брать на себя ответственность. Полетят головы. Это может подорвать обороноспособность Острова… а может её укрепить. Но я не знаю, чего я хочу для Питера. Может, гибели этого адского анклава. Может, исправления… но в это я не верю. А ты молодой. И чужой тут. Ты можешь выбрать. Если боишься лично, подбрось диск службе безопасности анонимно. Но если прижмут, на меня ссылайся смело. Мне они ничего не сделают, вот увидишь. Электрик меня знает. Хочешь увидеть, как Туза сменят и накажут? Жестоко. Он ведь заставляет тебя жизнью рисковать, а платит копейки. Его арест… был бы твоим шансом на небольшое повышение».

Вот такой странный Саша получил тогда подарок. Но выбрал ничего не делать. Диск с «музыкой» спрятал подальше и постарался про него забыть.

Да, полковник Тузовский вёл свою двойную и тройную бухгалтерию. Обжуливал отряд как мог. Подгребал под себя «остатки», присваивал «боевые» и «гробовые», которые платил Михайлов, – пусть и скупой, но не глупый.

Оказывается, на многое олигарх выделял деньги. Но ниже Туза да его капитанов и лейтенантов все расходы на снабжение (кроме зарплаты, её платили вовремя) – не спускались. А рядовые бойцы за свой счёт шили обмундирование, покупали паёк, делали ремонт в казарме…

Кроме оружия и ограниченной нормы боеприпасов им почти ничего не давали. Молодым иногда приходилось приобретать даже стволы.

Конечно, Туз не подпустил бы никого к таким сведениям и не хранил бы их в локальной проводной сети, которая имелась в «фирме» (то есть клане, группировке) Михайлова, соединяя Небоскрёб и несколько ключевых зданий. Но Денисову доверяли все. Никто лучше него не умел чинить «железо».

Младший аккуратно всё изучил… а потом понял, что ничего не сможет с этим сделать. Передать распальцованному олигарху? Тот, конечно, разозлится на нецелевое расходование средств. Прикроет ручеёк. Ну, наорёт на Туза. Ну, оштрафует. Может, физически накажет. Но не убьёт же. Даже не выгонит. То, что исправно работает, не ломают и не выкидывают. А вот у доносчика появится много проблем и масса шансов не дожить до следующего понедельника. Шантажировать всесильного командира «котов», когда сам ты никто – безумная затея. А анонимка вызовет ещё меньше доверия. Вот пусть бы сумасшедший учёный с серьёзной «крышей» этим и занимался. Проще оставить всё как есть.

Рассказать товарищам? Да, им было бы интересно узнать, как их обжуливают. Но бунт они не стали бы поднимать. Придет другой «Туз», а смысл менять шило на мыло? Будь Саша моложе, сразу отнёс бы этот «винт» в службу безопасности. Но, пропущенный через жернова жизни, он к тому времени стал мудрее. Знал, что наказывают чаще не того, кто виноват, награждают не того, кто герой. А внесение смуты в стройные ряды может показаться начальству проступком более страшным, чем банальное воровство.

Так что кара могла обрушиться не на объект доноса, а на доносчика. Анонимность – тоже так себе защита. Докопались бы.

Козырь этот Младший решил приберечь на крайний случай. На навар, конечно, не рассчитывал. Просто хранил, как оружие последнего шанса. Если узнают, кто он такой, если его выдачи вдруг потребует кто-нибудь извне… тогда, думалось ему, он успеет сказать про диск и немного подпортит жизнь хотя бы шефу «Бойцовых Котов». Данные он скрупулёзно скопировал на ещё один DVD (где они их только брали – хоть диски, хоть комплектующие? Удивительно!) и спрятал его в том же тайнике под старым гаражом, где хранил оружие. Впрочем, он надеялся, что до этого не дойдёт. И вот оказалось, что тогда было рано, а теперь поздно. Как обычно и бывает.

Мстить он никому не собирался. У него были более важные цели для мести, но даже их он оставил. И просто пытался выжить в этом чудесном мире.

А теперь всё потеряло смысл. Жребий Питера был брошен.

– Всё, хватит трепаться, – вставая со стула, произнёс Денисов. – Пошли, поможешь мне с погрузкой.

Они спустились по узкой металлической лестнице. Бронированная дверь, похожая на те, которые бывают в бомбоубежищах, открылась – обычным ключом, а не с помощью поворотного «штурвала».

Шипения воздуха Младший не услышал – герметичным подземелье не было. Но микроклимат тут явно другой. Сухо и прохладно.

За дверью оказался тамбур, обшитый серебристым металлом, а за ним – ещё одна дверь.

«Настоящий шлюз. И сколько же он работников привлекал к стройке? Вряд ли выкопал сам. Хотя, может, оно здесь уже было, просто он отремонтировал… и, что называется, перепрофилировал?».

Это была святая святых, куда хозяин своих гостей, даже самых близких, никогда не проводил. Они прошли по длинному слабоосвещённому зелёному коридору, где на потолке через равные промежутки висели светильники, из которых горели всего несколько. И вот Саша увидел настоящую коллекцию Денисова, львиную долю её.

То, что находилось на верхних этажах, – лишь малая её часть. Тут же не оказалось ни картин, ни рыцарских лат, ни украшенных драгоценными камнями кубков, ни даже икон. На длинных библиотечных стеллажах хранились мудрёные книги. Просто старые и очень древние. Некоторые были для сохранности упакованы в пластик. А во втором зале стояли компьютеры… их вид был тоже непривычен, они не походили на «персоналки», к ним так и просилась приставка «супер-».

Суперкомпьютеры. Александр видел такие только в научных журналах.

– Откуда это всё?

– Кое-что собрал сам, – ответил его старший товарищ. – А комплектующие… Помнишь экуменистов? Покупал через них. Если будешь жив, найди их. Не люблю поповщину, даже под научным соусом. Но любой, кто даёт надежду в этом мире, – герой. А они не болтуны, а люди дела. Странные. Даже не знаю, откуда взялись. Те, с кем я имел дело, русские, но это интернациональная сеть. Не секта… хотя что-то общее имеется. Они говорят, что верят в бога по имени Разум, но это похоже на метафору. Многое сам смог починить, но без их запчастей не справился бы. Магнаты тоже кое-что через них покупали, пока не поссорились с ними. Грузы возили морем из Европы. А без этого все электронные системы наших олигархов давно перестали бы работать. Посмотри сюда.

Денисов протянул Саше зеленоватую пластинку, которая оказалась микросхемой. Даже знаний Младшего хватило, чтобы понять – выглядит она примитивно. Грубоватая, похожая на то, что находится внутри картриджа с играми для приставки «Дэнди».

– У неё простая архитектура, да. Но это не довоенные запасы! Тут номер партии и дата. Очень мелко, без лупы не разглядишь. Микросхема выпущена пять лет назад. Пять, Карл! Ты знаешь, что это означает?

Опять этот Карл… Данилова уже достали мемы из кинофильмов, которые никто не видел и не увидит.

Он кивнул. От попытки рассмотреть мелкие циферки в полумраке заболели глаза. Видимо, мощности аварийного генератора не хватает.

– Где-то есть промышленный центр, – продолжал Денисов. – Там клепают такие штуки даже сейчас. Мы получали чипы, относящиеся к разным партиям. Значит, это крупносерийное производство. Там же делают и другой хайтек. И реставрируют тоже. Как думаешь, откуда у нас работающие камеры, компьютеры и другие чудеса? И даже несколько дронов? Я занимался только сборкой и наладкой. Доставляли комплектующие они с помощью финнов или норгов, а источник находится где-то дальше к западу на Балтике. Кауфман пытался отследить, хотел возить сам. Но не вышло. Те, кто это производят… хорошо шифруются и пользуются услугами посредников. Потому что не хотят стать мишенью для хищников. Плюс там на море пираты. Натуральные. И они не копии делают. Разве что из людей… деля их пополам. На Западе есть и города вроде Острова, а есть места более дикие, чем наши болота. Говорят, в Скандинавии какой-то Северный Легион, в Германии какие-то моджахеды… И просто банды, и феодалы… такие же упоротые, как наши. Но среди этого варварства затаился город с цивилизацией, где могут до сих пор делать подобное. Прикинь?

Данилов слушал его, будто загипнотизированный. Посреди хаоса и разрушения ему вдруг открылось что-то важное. Заставившее вспомнить о том, что именно он искал раньше. Цивилизацию.

– Да ладно тебе! – старик хлопнул Сашу по плечу, выводя из ступора. – Я пошутил. Что уши развесил? Эта чушь нам не поможет. Лучше помоги вынести долбанный груз.

И тут до парня дошло, что на стеллажах с книгами много пустых мест, а часть компьютеров приготовлены к переноске.

– Куда ведёт та лестница? – вспомнил парень. – Мимо которой мы прошли? Я видел, там глубоко. В туннели царей?

Он взвалил первый мешок на плечи, про себя проклиная хозяина бункера, что не установил лифт.

– Советских царей. Всё это – часть секретного объекта системы гражданской обороны.

– Мы можем через них попасть в метро?

– Нет, с метрополитеном они больше не сообщаются. «Пинчеры» всё замуровали. А лишние тоннели по требованию магнатов были затоплены. За пределы Острова ты по нему не выберешься. Но тебе оно и не нужно. Мы поедем с комфортом, на машине.

Из библиотеки и компьютерного зала они перенесли два десятка тяжёлых мешков и коробок в гараж. Пришлось побегать по лестницам. Компьютеры даже в разобранном виде были зверски тяжелы.

Гаражная дверь тоже оказалась мощной, как и все остальные здесь. В помещении размером с маленький ангар возвышался штабель коробок и упаковок из плотного полуэтиллена – то, что Денисов уже успел перетащить… Совсем себя не жалеет.

– Очередной Рим гибнет. А я пытаюсь сохранить Александрийскую библиотеку.

– Бросал бы ты эту макулатуру, – произнёс Младший, хотя книги и сам любил. – Лучше больше полезных вещей забрать.

Ему было непривычно называть человека вдвое старше себя на «ты», но пожилой учёный с самого начала на этом настаивал. Хотя какой он старик? Выглядел Денисов для человека за шестьдесят очень бодрым. Для этого мира. Разве что сам себя с иронией называл «не старым пердуном, а советским газогенератором». И возраст не мешал ему, как говорят, посещать нескольких девушек-чаровниц из разных заведений, то в восточной, то в западной половине Острова. Так что целибат и пожизненный траур он не соблюдал.

– А ты знаешь, сколько этим книгам лет? Я не профи-реставратор. Но многие восстанавливал – подклеивал, сшивал, сушил. Магнатские хранилища не спасти. Дворец и Небоскрёб в огне, и не важно уже, кто поджёг, и кто там победит. У меня есть база… хотя какая, к лешему, база? Обычный схрон. За городом. Город – Питер, но область – Ленинградская. Не думай, мозг сломаешь! Поедем на юг, куда – не скажу. Вдруг тебя поймают, и ты меня сдашь.

– Да, сдам, – Саша вспомнил пытки, которые приходилось наблюдать у Электрика, у оборвышей, у «котов». Он не сомневался, что даже менее опытные пытатели сумеют расколоть его, боящегося и боли, и унижений. Мало таких людей, которые могут вытерпеть пытки, просто бывают неумелые палачи. А его личный опыт говорил, что он сломается на второй минуте.

– Когда-то у меня была небольшая… нет, не банда… группа товарищей, – продолжал Денисов. – Мы избавляли людей от ненужных вещей. Сейчас я один остался. Остальные в земле. То место, куда мы свозили экспроприированное… Оно тоже под землёй. Глубже. Это не убежище, а пещера с особым природным микроклиматом. Там книги, чипы и платы, конечно, будут постепенно портиться. Энтропия. Но, может, хоть часть доживет до тех времён, когда они снова станут нужны. До прихода нормальных людей, не дикарей. Ты поможешь мне их спасти. А взамен сам выберешься. Поэтому закрой рот и работай!

Наконец «Газель» Денисова была забита под завязку. Часть груза пришлось оставить. С тяжёлым вздохом хозяин сел за руль и попросил Сашу:

– Открывай ворота. Автоматика обесточена.

Пока парень возился с тяжёлыми гаражными створками, ему подумалось: не даст ли Денисов газу, как только он справится с воротами? Не бросит ли его здесь? Глупо старику, хоть и много в жизни повидавшему, злить вооружённого человека, но Саша уже ничему бы не удивился.

Он услышал голоса. Похоже, к дому направлялась целая делегация.

Оборвыши?.. Пока они ещё были за забором, но приближались.

Конечно, Денисов его подождал. Младший запрыгнул, захлопнул дверцу, и они тронулись.

– А нас выпустят? Не поднимут шум, когда своих покойников у тебя найдут?

– Расслабься. Этот сектор Дальнобои держат, они нормальные. А покойники не их, просто приблудные сволочи, местные бездельники. Были бы это нормальные оборвыши, я бы договорился.

Ого. Выходит, действительно у старика есть контакты с внешними, и он верит, что их пропустят. Младший хотел рассказать ему про судьбу Баратынского, но не успел.

Вскоре они уже ехали по улицам. Денисов рулил умело, только сильно лихачил. Мало кто из водителей «котов» позволял себе так гнать и такие резкие повороты закладывать. Видимо, учёный старался побыстрее проскочить, но выглядело это так, будто ему надоело жить.

Интенсивные бои сюда ещё не добрались, а отдельные вооружённые люди их пропускали. Саша понял, что это не просто так, когда заметил на боковом зеркале оранжевую тряпицу. Условный знак!

– А не белая она потому, – Денисов отследил направление его взгляда, – что хотел красную, но не нашёл. Эти сказали – «чтоб яркая была». О’кей. Данная часть спектра приматам хорошо в глаза бросается. Потому что наши предки апельсины с деревьев ели и от тигров спасались.

Один раз пришлось ненадолго остановиться. Поперёк дороги лежала изящная металлическая скамейка. Рядом околачивались трое оборвышей, с ног до головы в чёрном, как ниндзя. Они выглядели грязными и почему-то мокрыми, как будто добирались вплавь. А может, так и было.

После краткого разговора дорогу освободили, и грузовичок поехал дальше.

– Вот видишь, – улыбнулся Максим Виленович. – Меня все знают… А ведь именно я предложил выбрать этот город… как символ Возрождения. Думал, у нас получится.

Голос звучал надтреснуто. Только сейчас Саша увидел, что вся его весёлость – наносная, а взгляд – пустой и страшный… Учёный с горечью смотрел на дым, стелившийся над улицами, вздрагивая от самых громких выстрелов вдалеке, хоть на него это было и не похоже.

– Не может быть!

– Хочешь, не верь, Саня. Доказывать не собираюсь. Трудно было убедить магнатов… тогда они были не толстыми торгашами, а мускулистыми варлордами. Ну, полевыми командирами. Почти как бригадиры оборвышей, только из клана Силовиков. Убедил, чтобы выбрали этот район, а не Москву. Знал, что тут хорошо сохранилась инфраструктура. Удобная гавань. Плюс можно организовать оборону. Естественные рубежи.

Молчун слушал, поражённый. Нет, он знал, что его старший товарищ непрост. Но не настолько же.

– А ты думал, я отшельник-дурачок? Да я был с ними третьим компаньоном, главным техническим советником, когда мы этот город подняли из грязи. Мог бы сам побороться за кресло. Но мне это опротивело. Не они меня выжили, я сам ушёл. Но оба до конца бегали ко мне советоваться. Потому что безграмотные ослы. А сколько раз я не давал им друг другу в глотки вцепиться. Был третейским судьёй. Или, как говорят у воров, смотрящим. Хотя уголовщину ненавижу. Название вашего отряда я придумал. А ты думал, ваши паханы, которые только бойцовых собак и людей стравливали, знают, откуда фраза: «Бойцовый Кот нигде не пропадёт»? И «Парня из преисподней» читали? И то и другое, кстати, тебе подходит. Кот из преисподней, ха. Так вот… Чтобы построить тут порядок, мы много такого совершили, чего с Войны свет не видел. Утопленники стояли на дне. Как статуи. А когда одних объедали рыбы, и кости уносило в океан… на их место становились новые.

«Потому что не бывает по-другому», – вспомнил Саша слова Доктора.

– А сейчас вы не успели их помирить?

– Я же не бог. Кауфман решил ударить. Чтобы его не опередил Михайлов. Дилемма заключённого. Бандитам она хорошо известна.

Младший не знал, о какой дилемме идёт речь. И при чём тут заключённые. Но не переспросил.

– Да что говорить! Всему этому приходит карачун. Надо валить. Времена не выбирают. В них немножко умирают. Жаль, мою лабораторию разнесут. Но даже с оборвышами можно договориться. Понимаешь, о чём я?

Саша молчал. В голове кружился хоровод мыслей, одна другой неприятнее. Он даже немного пожалел, что зашёл сюда. Потому что вместо спасения его собирались втянуть во что-то опасное… и скорее всего бессмысленное.

Он молчал и смотрел за окно. Мира и порядка он в городе не видел. Думал, что каждую секунду кого-то убивают, насилуют или пытают. С кем там договариваться?..

– Не веришь? А может, думаешь, я шпион? Взорвал ваши казармы, поджёг штаб-квартиры и впустил оборвышей? И магнатов тоже стравил я?! И часовню я развалил? – Денисов невесело рассмеялся.

Последнее предложение ввело Данилова в полный ступор. Какую ещё часовню? Вроде церковь пока целая стоит, они мимо проезжали.

– Да это из кино цитата. Я всё время забываю, что ты тоже манкурт, – в отличие от Баратынского, старший товарищ произнёс это слово почти с теплотой. – Умный ты для манкурта.

Этим словом Денисов называл все послевоенные поколения. Сам он, судя по всему, родился за пару лет до катаклизма. Но ему повезло чуть больше. Где-то смог выучиться.

– Никому не верю. Меня сегодня столько раз замочить пытались.

– Понимаю, парень. Но я тебе не враг. Разве что раздвоение личности от этой жизни развилось. Джекил и Хайд. Но нет. Это вы сбрендили. А я единственный хороший человек в этой дыре. Айда со мной.

– А вот скажи…Максим… какого чёрта ты мне помогаешь?

Лицо учёного стало красным от злости.

– Не веришь? Думаешь, в ловушку заведу? Идите в жопу со своим нуаром. Выбирайся сам! Упрямый чёрт. Высажу прямо здесь.

– Да ладно тебе. Я просто спросил.

– О’кей. Всё, я остыл. Проехали… Не думай обо мне плохо, Саня. Ха. Я хоть и не молод, и двух жён похоронил, но из ума не выжил. Нет. Ты мне нравишься как человек. Таких мало. Ты несёшь людям… доброе. И если из этой навозной кучи кто-то заслуживает спасения, то не жирные коты и не кровопийцы. И даже не бедные несчастные барашки, хотя их жаль. А ты не такой. Ты особенный.

Младший чуть не подавился сухарём, который грыз, чтобы успокоить нервы.

– Это я хороший? Я не баран? Я несу добро? Куда я его несу, хотел бы знать. Только себе. По пути сюда я угробил кучу народу. У меня руки в крови по локоть.

– Так бывает и у хороших людей. Это не мы такие… Твои записульки о городах и людях… очень наивные, но они сшивают историю воедино. Когда-нибудь найдётся тот, кто это обработает, но он не смог бы через это пройти. В любом случае… иди до конца. Свети в темноте.

Последнюю фразу Саша вообще не понял: «Я им что, фонарик, что ли?».

Улицы были захламлены. «Газель» ехала не очень ровно, подпрыгивала на ямах, а иногда на обломках того, что выбрасывали из окон мародёры… или что кидали мародёрам на головы жители. Мебель, нехитрые бытовые предметы, посуду, даже цветочные горшки.

Маленькая игрушка-подвеска в виде космической ракеты с буквами СССР раскачивалась над приборной панелью. А вот икон в салоне не было.

Солнце всходило. В нескольких местах Саша видел лежащие неподвижно на дороге тела. Вряд ли они прилегли отдохнуть. Скорее, их зарезали, застрелили или вышвырнули с балкона. За некоторыми из окон – разбитых – плясали огоньки.

Он подумал, что их машина – слишком привлекательная мишень для любого автоматчика или пулемётчика, а такие у оборвышей имеются.

– Церковные не взял, – говорил, не отрывая взгляда от дороги, Денисов. – Места нет. Хотя их у меня полно. Есть даже Иоанн Кронштадтский с ятями. Культурное наследие?.. Возможно. Но не больше, чем «Содомское сало» и эта, про опричника… Вы новые сказки сочините, ещё веселее… У меня на складе спроектирована вентиляция, будет сухой микроклимат поддерживаться. И специальные пластиковые контейнеры нашёл. Герметичные. Для особо ценных артефактов. Никакие мыши не доберутся. Хотя там и мышей нет. Придётся сделать ещё одну ходку. Поедешь со мной?

– Нет уж, извини. Выйду за городом.

Дело было не в том, что Саша ему не доверял. Просто видел, что тот не в себе. А значит, безопаснее будет одному. К тому же проходить это ещё раз…

– Ну, как хочешь. Твоё дело. Довезу до десятого километра и высажу. А город выживет. Хотя и изменится.

Они ехали на юг до самой набережной Лейтенанта Шмидта.

Поворот налево.

А вот и очертания Благовещенского моста.

– Впереди пост. Держись спокойно, всё идёт как надо.

Это он мог и не объяснять.

И вдруг Младший увидел, как лицо его товарища помрачнело.

– Блин!..

– Что такое?

– Надо же, как не повезло! Вахтовики. Единственные, у кого на меня зуб. Ты нормально плаваешь?

– Средне, но если припрёт… У меня же рюкзак. И стволы!

– Если выбирать между сдохнуть или утопить добро, лучше утопить. Может, обойдётся. Но если скажу, вали из машины и спасайся! Прыгай в воду. Это единственное место, где есть хоть какой-то шанс спрятаться. Найдёшь, за что держаться, и переждёшь.

Александр представил перспективу, и ему совсем расхотелось ехать дальше. Но что-то менять уже поздно.

– Ох-хо-хо, стар я стал для этой хрени, – вздохнул Денисов, въезжая на мост. И пояснил вопросительно взглянувшему на него Саше:

– Слишком стар, чтобы умирать.

Они приближались к убитой машине с большими колёсами, похожей на японский джип, поставленной поперёк полосы. К зеркалу был прикреплён лисий хвост. Рядом стояли двое с автоматами, внимательно рассматривая «Газель». Сколько их ещё в джипе, не видно за тонированными стёклами. В ответ на взмах автомата учёный нажал на тормоз. Получилось слишком резко – у Саши даже зубы клацнули. А попробуй не подчиниться, когда на тебя направлены стволы.

– Из кабины, быро! – раздался сиплый голос. – Бегом, мля!

– Не стреляйте! – громко и уверенно начал Денисов, – У меня малява для Кирпича.

Дальше следовал пассаж на чистой фене. И хотя «древнее наречие», которое в пустошах используют многие, Саша немного знал, половину фразы он не понял.

Зато дикари поняли всё. Оставалось ждать реакции.

И она последовала. Из джипа выбрался щуплый и мелкий – не выше ста шестидесяти сантиметров – старшой и направился к ним. Лицо у этого метра с кепкой было жёстким, прорезанным морщинами, совсем не детским.

«Сейчас будут досматривать машину» – понял Саша. Низкорослый подошёл, начал что-то говорить, но закончить не успел – Денисов вдавил педаль газа в пол. Почему он решил, что договариваться бесполезно, Младший так и не узнал. Двое с автоматами успели изготовиться к стрельбе… но не успели отскочить в сторону. Хотя пытались – но Денисов повернул машину так, чтобы зацепить обоих. Движок «Газели» явно был не простым, раз удалось рвануть с места с таким ускорением.

Удар. Один исчез под колёсами – грузовик чуть подпрыгнул на препятствии, а второго снесло с дороги усиленным бампером.

В эти же секунды, пока машина выполняла манёвр, прогремело несколько выстрелов. Стёкла не брызнули в кабину, лишь в боковом образовалось несколько вмятин. Это низкорослый стрелял из пистолета, но стекло оказалось бронированным.

Денисов всё равно рефлекторно пригнулся. Ведь целятся обычно по тому, кто за рулём.

Враг, оставшийся позади, орал что-то вроде: «Вали козлов!».

Значит, там ещё кто-то есть. И действительно, из джипа выпрыгнул оборвыш, здоровый как горилла. Денисов притормозил.

А Саша, схватив автомат, распахнул дверцу и срезал того, который уже направлял на них свой «калаш».

– Йо-хо-хо! Молоток. Погнали! Только этого добьём, – заорал Денисов, разворачивая свой «танк» на сто восемьдесят градусов. Похоже, он собирался задавить низкорослого. Который уже подбирал оружие одного из сбитых и явно не собирался оставлять беглецов в покое.

Но, увидев летящую на него «Газель», мелкий в кепке, вместо того, чтобы продолжать стрельбу, подбежал к перилам и «солдатиком» сиганул с моста. Там невысоко, но из боя он на время будет выключен.

– Вот говнюк, – Денисов снова выполнил крутой разворот под визг резины, – А эти Вахтовики те ещё суки. Мне за них ничего не будет. Погнали на свободу!

– Ты пьяный или обкурился? Их там ещё вагон, – Саша не сдержался. Он увидел на противоположной стороне моста движение. – Ты не доедешь! Бросай свои книжки. Поехали назад в убежище.

– Там уже другая масть. Пропустят. А ты трус, Саня. Дело не в книжках. А в принципах. Я всю жизнь терплю идиотов и подонков. Хватит! Если хочешь – выходи!

Он притормозил, и Данилов спрыгнул на асфальт.

Попрощались только взмахом руки, при этом Саше очень хотелось покрутить пальцем у виска. Какие на хрен принципы?!

«Газель» опять рванула по мосту, который когда-то был разводным.

Но гораздо раньше, чем она доехала до той стороны, по ней открыли огонь сразу из нескольких точек. И на этот раз никакие стёкла с наклеенной бронировочной плёнкой не помогли.

Младший видел вспышки, слышал хлопки, и, как в замедленной съёмке, наблюдал за потерявшим управление грузовиком… Бордюр, отбойник (или как там называется эта бетонная хрень?), отделяющий тротуар от проезжей части, был частично разобран или раздолблен.

Поэтому машина вылетела с моста, пробив перила. И свалилась в воду.

Всё заняло секунды. Раздался сильный «бултых». А Данилов остался один на мосту. Хотя не совсем один.

Оборвыш, которого они пристрелили, и тот, кого переехали, лежали, как неподвижные груды тряпья. Но тот, которого сбили бампером, полз и охал. И вдруг застыл, то ли потеряв сознание, то ли притворившись мёртвым оттого, что заметил Младшего.

Саше было наплевать. Он смотрел, как с южной стороны моста движется большая сила.

Значит, и на юге дикари. Некуда бежать. Ошибкой было вообще пытаться проскочить. Самоубийство.

«Газель» не утонула сразу, а какое-то время держалась на поверхности. Но вот начала быстро погружаться. Ещё немного – и на виду осталась только крыша.

Вскоре о машине напоминали лишь круги на воде.

Не помня себя, Данилов пошёл назад через набережную. Услышав недалеко топот, распластался на асфальте, как мёртвый.

Пробежали мимо, в сторону моста. Человек пятьдесят. Оборвыши тяжёлых ботинок не носили, предпочитая болотные сапоги, а на суше – самодельные кеды на резиновом ходу.

Наёмники? «Коты» сюда бы не добрались. Остатки «Енотов»? Пытаются прорваться на юг? Самоубийцы. Там их уже ждут. И нет ничего, кроме целого материка диких земель.

Он успел добежать до ближайших домов и спрятаться во дворе, когда началась стрельба, эпицентр которой был там, где они с Денисовым только что пытались прорваться. Саша понял, что какое-то время все будут заняты. Двинулся на запад вдоль набережной, дворами. Чем закончился бой, он даже не смотрел, потому что исход был для него не важен.

И туда, где утонул Денисов вместе со своей коллекцией, даже не обернулся. За эти дни он видел столько смертей, что сейчас уже ничего не чувствовал. Как будто организм включил режим сбережения эмоций. Питер пожевал его и выплюнул… выблевал, как кот, подавившийся комком шерсти. Саша чувствовал, что город искалечил его сильнее, чем дорога. Добил в нём то, что начали убивать ордынцы. Кроме способности любить и верить женщине он, возможно, лишился способности иметь друзей. Чувствовать что-то, кроме потребности в людях-инструментах для достижения целей, которые не по зубам одному. Хотя и необходимость сотрудничать и самому быть чьим-то инструментом Саша тоже принимал. Но пока целью было простое выживание.

Если нельзя спасти всех, то надо спасать себя. Такое вот эрзац-ницшеанство.

Ему теперь надо придумать, как спрятаться на Острове и как потом убраться с него.

Младший лихорадочно соображал. Тоннели отпадали. И не из-за призраков! Мосты тоже. Надо искать другой способ.

* * *

Войско оборвышей шло с юга по Благовещенскому мосту так же нагло, как с севера по мосту Бетанкура. Значит, скорее всего, отряд «Бойцовые Коты» перестал существовать. Со всех направлений в город входила армия внешних. Ехали телеги, машины, пулемётные грузовики, гантраки, явно трофейные. Саша даже узнал некоторые. Были и «Тайфуны».

Младший видел, как наёмников резали. И «енотов», которые как-то забрели на западную половину. И местных оставшихся «котов», не делая разницы между ними.

Резали, а ещё, возможно, даже насиловали, ведь женщины достанутся только самым сильным. Да, дикари, живущие по «правильным пацанским понятиям», которые во многих диких краях были в ходу, не делали большой разницы между «мальчик-девочка». Тот, кто имеет всех сам, – по их мнению – нормальный мужик, да ещё вдвойне. А виноват всегда тот, кто позволяет. Потому что право сильного – универсальное и древнее. Древнее любой этики и морали. Тот, кто не может себя защитить, – уже мужчиной не считается. Да и человеком тоже. Аналогично рассуждали, как Саша слышал в дороге, и людоеды: кто позволяет себя съесть, тот уже не человек, а говядина.

Какого-то толстого мужика без рубашки тащили на верёвках по щербатому асфальту, он орал, будто его волокли спиной по наждаку.

Кого-то в трусах распяли на рекламном щите.

Угловатые лица кружились в инфернальном танце. Кто-то плясал, высоко вскидывая ноги. Феня и мат-перемат звучали как языческие молитвы.

Остров горел. Из окон построенных сотни лет назад величественных зданий, переживших не одну войну, устоявших, когда на город, точнее, рядом с ним, упала бомба, – вырывался огонь.

Это был Рагнарёк для одного острова.

Отблески огня плясали на поверхности воды многочисленных каналов. Кто-то разбивал газовые и электрические фонари, выкидывал из окон мебель… и людей. Кого-то повесили в окне, кого-то – на изящном фонарном столбе, кого-то – на рекламном щите. Палили из автоматов в воздух. На исторических фасадах рисовали знак «хер»… похожий на букву Ф.

Это напоминало картину захвата варварами другого Вечного города.

Кто-то, опрокинув в себя бутылку, залез на памятник и, сняв штаны, справлял нужду. Не удержав равновесия, кубарем скатился на мостовую.

Статуи сфинксов (Саша когда-то удивлялся, почему скульптор изобразил их непохожими на лысых котов) изрисовали углём, написали на древних боках похабщину.

– Сюда! Ловите «енота»! – заорал кто-то. Младший обернулся.

И увидел небольшую толпу оборвышей.

«Как же… Держи пукан шире. Я не „енот“. Да и не „кот“ больше. К чёрту этот зоопарк. Всех вас! Я человек. И уйду. А вы грызите дальше друг другу глотки, как звери».

Он приготовился отбиваться. Но бежали не за ним. А его… принимали за своего. Потому что он не делал резких движений, спокойно шёл с рюкзаком среди толпы. Как выживший, притворяющийся, что он зомби.

– В дом забежал! Сюда! – орали люди в таких же куртках, как Саша. Только на них куртки сидели, как вторая кожа, а Саше в своей было очень некомфортно. Но со стороны это незаметно. Бежали в толпе и несколько человек в обычной одежде городских низов. – Мочи козла! А-а-а! Гаси падлу! Вали петуха! Век воли не видать…

Значит, тут вперемешку обитатели болот и местные восставшие.

Толпа ринулась к одному из высоких каменных домов, и вдруг загремели выстрелы.

Несколько нападавших упали, но остальные ворвались в подъезд… в парадное.

Выстрелы гремели уже внутри, постепенно затихая. Выглянув из-за куста, Саша увидел, что среди убитых врагов лежит лодочник Краб. В куртке внешних.

Пуля попала в голову, но крови было совсем немного. Хотя он перед смертью явно успел напиться крови тех, кого ненавидел.

Идея вдруг пронзила мозг Младшего, как гвоздь. «Гондольеро»!

Надо найти конфискованную лодку. Любую, не обязательно Краба.

Ещё лучше – катер с мотором или большую яхту с парусом… но вряд ли он сможет такими управлять, а на безрыбье сойдёт и маленькая вёсельная посудина. Ему достаточно отдалиться от берега, а потом пристать к нему снова в безопасном месте. Подальше от всего этого. Океан пересекать Молчун не собирался.

Горело всё. Дома, лавки, джипы магнатов с тонированными стеклами, а может, и их «тонированные» тёлки из солярия.

Те лавки, которые не сожгли, были разграблены и зияли разбитыми витринами. Видел, как пылало казино «Ланфрен-ланфра» – окна светились ярче, чем псевдо-неоновая реклама по ночам, а чучело «Нового русского» лежало, как убитый великан, и кто-то отбил ему руки и разбил голову, а кто-то наложил на него кучу.

Несколько часов, ожидая, пока немного не утихнет кипиш, Младший отсиживался в заброшенном дворе-колодце. Видно было, что место это люди не посещали много лет. Дом явно аварийный, опасный и облезший, как прокажённый, а окна не просто заколочены – такое бывает и в использующихся зданиях, – в проёмах не осталось даже рам. На земле горы слежавшегося мусора. Впрочем, и свежий мусор тоже имелся – бутылки без этикеток, какие давали на вынос в пивных. Значит, всё-таки иногда забредали сюда жаждущие и страждущие.

У него было три коробки патронов двенадцатого калибра. И несколько снаряженных магазинов к «калашу». Но устраивать полноценную войну он не собирался.

По пути несколько раз Младшего всё же попытались остановить. Какие-то фигуры бросались к нему. Или подходили вразвалочку, будто нетрезвые.

Угольком он вымазал лицо, как делали это лазутчики дикарей. И маскарад сработал!

Никаких защитников города, которых его наряд мог бы спровоцировать, ему уже не попадалось.

Только мёртвые, разутые, а часто и раздетые. Никого из убитых наёмников он не мог узнать, так они были обезображены.

Видел нескольких чуть живых, которых избивали и подвергали издевательствам, прогоняли через строй голыми, вываливали в перьях из распоротых подушек. Видел убитых или пытаемых мирных жителей, хотя не очень-то теперь поймёшь, кто мирный. На его глазах избивали, грабили и отнимали одежду, тут же примеряя куртки, рубашки и штаны.

Врагов было полно. И болотных жителей, и типичных пролов или бывших рабов, часто в трофейных качественных кожаных куртках и пиджаках, снятых с «братвы», иногда продырявленных или порванных, все с разноцветными повязками на рукавах – помощники, пособники армии вторжения. В другое время он даже поддержал бы их порыв. Но что-то подсказывало, что его не примут. Особенно узнав всю правду.

Какое будущее они построят, он не знал. Может, успокоятся и найдут себя в новой вольной жизни, как гладиаторы «Спартака» или казаки из Запорожья. В истории такое случалось. Лишь бы новых господ не нашли и сами ими не сделались. Может, родится новая цивилизация. Лучше этой. Когда-нибудь. Через двести лет. Но его это не должно волновать.

Для него врагами теперь были все. И оборвыши из любого племени, и остатки наёмников, если они есть. Но он надеялся пройти мимо без лишнего шума.

Его действительно принимали за своего, хотя до этого момента никто не спросил, из чьей он бригады… Видимо, Саша больше похож на тощих болотных жителей, чем на питеров.

Несколько беглых со следами телесных наказаний на лице даже похлопали по плечу и пошли дальше, разбивая окна прикладами.

Выходит, не зря был его маскарад!

Но не всех ему удалось обдурить.

На подходе к Малому проспекту начались проблемы. Тут, в торговой зоне, вовсю шёл погром.

Народу на улицах было много, и почти все с оружием и в куртецах. Все были опьянены победой.

Да и не только победой: напитки лились рекой, иногда буквально, по улицам. Из подвалов и баров выносили бочки, откупоривали бутылки. Мародёры отрывались, как в последний раз. Видимо, командование разрешило. Отдало Остров на разграбление на день или несколько. Тоже традиция с античных времён.

До его ушей долетали отдельные слова и целые фразы. От некоторых мороз пробирал по коже.

– А можно их?.. Они же не настоящие мужики, а питеры…

– Если поварить, вся гадость уйдёт… Можно.

– Он сказал, его Курочкин звали. Курочкин…

Смех пронёсся по ближайшей шеренге. У одного из хохочущих на боку висела на простой верёвке антикварная сабля, с которой он походил на пирата.

Младший ускорился.

Кто-то помахал ему рукой, он ответил тем же. Человек вроде отошёл, но вдруг выстрелил в Сашину сторону из ружья, пуля улетела в белый свет как в копеечку, а стрелок извинительно развёл руками и улыбнулся: мол, я случайно.

А вот со следующим так просто не получилось. Здоровый бритый детина с голым торсом, покрытым синими татуировками, с лицом, замазанным чёрным, плёл вязь из матерщины и фени, будто древнюю языческую молитву, ни на миг не замедляясь, не сбивая дыхание. Саша увидел, что «змеи» у него на теле – витиеватая надпись «НеЗабудуМатьРодную» разными шрифтами, то больше, то меньше. Игнорируя психологическое давление, Саша разобрал, наконец, членораздельный компонент этой речи.

«Из какой бригады, падла? Куда намылился?» – спрашивал бритый, приближаясь и делая угрожающие жесты. Что-то в облике Молчуна вызвало его подозрение.

Хотя… толпа вокруг поредела. А если они действовали слаженными группами, то человек, идущий один и не туда, легко определялся как враг.

Саша видел людей с такими татуировками среди убитых оборвышей в Песочном. Какая это масть, он не представлял.

Он поколебался – застрелить любопытного или убежать, но, в итоге, выбрал наиболее верное решение – послал его подальше.

– Не твое дело, лысый. Я сегодня таких как ты десять завалил.

И продолжил шагать в прежнем направлении, как ни в чём не бывало, с важным видом, будто он специальный посланник и у него особое задание. Саша настроился грохнуть детину, если тот увяжется за ним. Но бритый тоже сделал правильный выбор и оставил его в покое.

Пришлось свернуть с Малого и опять выбирать самые заросшие переулки. Какое-то время он ожидал звуков погони, но никто его не преследовал. Саша стал склоняться к версии, что у бритого мог быть личный интерес. Может, хотел посмотреть содержимое рюкзака на предмет поделиться, не подозревая, что перед ним чужак. Двигаемся дальше…

Но не прошло и пяти минут, как кто-то налетел на Сашу, выскочив из-за ржавых мусорных баков и держа небольшой топор, словно томагавк. Если бы он помешкал, лежал бы сейчас с раскроенным черепом. Тощий, в свитере, с секачом для разделки мяса. Вот всё, что пока различил парень, уклоняясь и пропуская разогнавшегося врага мимо себя. Второго захода он ему сделать не дал. Не пытаясь в суматохе вспомнить, чем снаряжен патрон – пулей, дробью, картечью, – выстрелил почти в упор и попал. Нафаршировал дробью, отправив в нокаут уже мёртвое тело.

Теперь можно перевести дух и разглядеть отморозка получше. Вряд ли житель болот, скорее просто наркоман и дегенерат с самого дна, которых даже гопники и бандиты презирали, хотя сами же продавали им химическую дурь. Саша не знал других городов, где можно было купить такие зелья. Мозг от них быстро деградирует. Хотя и алкоголь разрушает его не слабее, но чуть подольше.

Растянувшийся на асфальте убитый мародёр оказался в новых берцах, которые явно снял с убитого наёмника. Разувать его Саша не стал, размер не тот, да и верные ботинки ещё ему послужат.

Он шёл дальше, сохраняя бдительность, и ждал нападения каждую секунду, но в заросших закоулках, куда выходили фасады необитаемых домов и где даже не убирался мусор, больше ему никто не попался до самой цели.

Ружьё в руках, автомат калибра пять сорок пять – сзади. Тяжеловато, но бросать не собирался. Оружия у него достаточно, поэтому к тайнику под гаражом он не пойдёт. И к их с Анжелой летнему дому тоже.

Но если тайник на западной оконечности Острова совсем не по пути, то квартира была поближе. В том месте стояли высокие дома, похожие на многоэтажки, из которых состоял почти весь район Тырган в Прокопе. В более спокойное время Молчун ощущал ностальгию, проходя в любых городах через такие районы.

Но не здесь и не сейчас. Слишком большой крюк. Незачем искушать судьбу, ведь всё необходимое он взял ещё в отряде, прежде чем дезертировать во второй раз. А недостающее – добрал в квартире Абрамыча. За хомяковое накопительство будет обидно получить пулю. Он не повернул. Их совместная жизнь теперь – такое же мёртвое прошлое, как и Прокопа.

Тем более, что ему попалось уже несколько хорошо дисциплинированных групп оборвышей, которые двигались по городу, явно патрулируя.

Эти совсем не были похожи на пьяных мародёров и безобразиями и грабежами не занимались. Шли с конкретными задачами, под управлением своих «офицеров». А может, занимали ключевые точки. Или искали последних недобитых наёмников.

С большим трудом удалось ему уклониться от одной из групп, спрятавшись за старый мусоровоз. Что-то подсказывало Саше, что их маскарад не проведёт. Может, у врагов даже аналоги опознавательных знаков есть.

Продолжал идти дворами. Людей здесь меньше, но и тут он то и дело натыкался на такие картины, которые не хотел бы видеть. Кого-то резали. Из окон слышались крики, визг, стрельба. Кто-то большой и татуированный ломился в дверь парадного, где-то билась посуда или стекло.

Остров продолжал гореть. Горели здания, но казалось, что пылает сама земля. То и дело раздавались взрывы. Отдельные он чувствовал даже кожей, не то, что барабанными перепонками. Похоже, огонь добрался до горючего. Или боеприпасов. У магнатов хранилось много взрывчатки.

Один раз несколько пуль крупного калибра пролетели не очень далеко, и было страшно: смотреть, как от зданий летят не краска со штукатуркой, а обломки кирпича и бетона.

Над землей стелился чёрный дым.

Когда Саша выглядывал на жилые улицы, то всё больше видел небольших штурмовых отделений оборвышей. Или как их теперь правильно называть? Вольные племена, свободные бригады? Жители северных болот?

Никаких луков и топоров, хорошие автоматы. А вот броню они обычно не носили. Чтобы не стеснять движения.

Шли и обычные мародёры. Возможно, из местных, островитян. Может, бывшие рабы, а может, даже свободные граждане, давно ждавшие часа послать всё к дьяволу.

Младший обходил скопления людей и места, где раздавалась стрельба, издалека. Нечего стыдиться трусости, она сохраняет жизнь. Некому помогать. Да и не в его силах.

Недалеко от горящей Башни видел очаги сопротивления, но в перестрелки не ввязывался. Неясно, кто там с кем. Может, разные бригады подрались из-за добычи, или оборвыши ссорятся с местными, которые их ранее поддерживали.

Уходил. Прятался. Выжидал. И снова шёл на запад. За ним никто не гнался.

Интересно, где сейчас большинство жителей? А тут и к гадалке ходить не надо. Сидят по квартирам или даже по подвалам, молятся и ждут исхода. Судя по всему, атака произошла ночью. Когда началось нападение, мирные жители спали после тяжёлого трудового… или разгульного дня. Легко предугадать их реакцию на стрельбу – запереться покрепче и выжидать. Но радио в квартире Абрамыча, которое он проверил, молчало. Никто не собирался оповещать население.

А вот защищать самых добрых и человечных олигархов, похоже, никто не вышел. Когда мирные сообразят, что это не обычный налёт, – новые хозяева уже укрепятся. А уж пощадят своих «попутчиков» дикари, решат доить, стричь или зарежут… история говорит на этот счёт, что все варианты возможны.

Морских вокзалов было несколько, но «котами» использовался как лодочная станция только один, рядом с «Севкабель-Портом». Почти на крайней южной оконечности.

Лодки можно было найти и в других местах. Не могли «коты» конфисковать посудины со всей половины Михайлова. Наверняка кто-то утаил. Да и оборвыши теперь притащили сюда свои судёнышки. Поэтому он будет смотреть везде. Ему хватило бы и надувной, резиновой. Но всё-таки Саша больше надеялся найти что-то на причале.

Сначала в поисках лодки шёл вдоль набережной Лейтенанта Шмидта.

Там лежали под водой хорошо различимые с берега в ясную погоду старый советский ледокол и подводная лодка. Когда Саша только пришёл сюда, он думал, что на них есть что-то ценное, что это – боевые суда погибшего в 2019 году флота, но оказалось, что старые посудины задолго до Войны стали кораблями-музеями, ничего ценного там теперь не найти. Да и проржавело давно всё.

За полчаса поисков лодку не нашёл, да и оборвышей на набережной становилось многовато. И почти все группки выглядели не как праздношатающиеся бойцы, а как посты или патрули. Нельзя искушать судьбу.

Он покинул набережную и пошёл в сторону бывшего Балтийского завода. А от него направился прямо то ли к кабельному, то ли к кобелиному порту. Бродячих собак раньше там иногда много видели.

Добравшись до заброшенной, необитаемой, а потому с виду безопасной портовой зоны, он немного воспрянул. Осталось недалеко.

Долго ли, коротко ли, как пишут в сказках, но он пришёл на Морской вокзал.

Здесь запустения не было, потому как – один из главных действующих портов Острова. С большой пристанью и зданием вокзала, где обычно ели и спали охранники этого михайловского объекта. Площадка обнесена недавно отремонтированным забором. Даже с колючей проволокой. Но ворота распахнуты.

В само здание вокзала Младший не сунулся – мало ли кто там внутри, – а побежал сразу к берегу.

На пристани лежали тела. Похоже, жертвы битвы за транспорт для побега. Не обращая внимания, Данилов кинулся к лодкам, ещё не спущенным на воду.

Их было штук десять, но большинство выглядело так, что даже дилетанту становилось ясно – пойдут только на дно. Кто-то старательно испортил их, проломил днища, проделал дыры ломом или топором. Или прострелил. Вот так недавние беженцы позаботились, чтобы никто за ними с Острова не удрал. Вряд ли нищеброды-оборвыши стали бы портить ценный транспорт. Они могут уничтожать то, что считают ненужным, вроде «культурки», но цену полезным вещам знают.

Наконец нашлась целая. И по дикому совпадению это как раз была небольшая лодка Краба. Младший уже не удивлялся ничему.

Не без труда Саша смог спустить её на воду с помощью двух верёвок. Весила она порядочно. Или он устал и надорвался.

Спустился сам, бросил в лодку рюкзак и, держа равновесие, поставил ногу. Лодку немного отнесло от берега, поэтому шаг пришлось сделать широкий. Посудина закачалась, он сразу присел. Когда Саша занимался сталкерством, он иногда брал лодку в аренду, оставляя лодочнику ценные вещи под залог. Это выходило дороже, чем обычный рейс, зато он приобрёл опыт. Приноравливаясь к вёслам, парень понял, что плавсредство неплохое. И уже собирался оттолкнуться от бетонной причальной стенки, когда кто-то прыгнул к нему в лодку, подсечкой сбив с ног.

Саша больно ударился боком и затылком о скамейку.

– А ведь это моё, – он услышал голос, вроде знакомый, но не сразу сообразил, кто это. Феликс Сигизмундович. Всё тот же китель, фуражка, штаны в заплатах.

– Ну что, не ожидал, молодой человек? – над ним в покачивающейся лодке стоял бард. – Мир тесен. Ты не думай, я не бандит какой-то. Я честный шансонье. Ни к олигархам, ни к этим дикарям отношения не имею и иметь не хочу. На тебя мне плевать. Но эту лодку я первый увидел. Она моя. Сечёшь?

– Сюда оба поместимся, – попытался убедить шансонье Младший, шаря на дне в поисках оружия. – Грести лучше будет.

Под руку ничего не попадалось. Ружьё лежало недалеко, но оно было в чехле, помещённое туда с целью уберечь его от воды, Нож в рюкзаке. А «Калашников»… где же автомат? Саша никак не мог его нащупать. Приходилось делать это осторожно, чтобы у Капитана не возникло вопросов – почему Молчун копошится на дне вместо того, чтобы покинуть лодку и избавить его от своего присутствия.

– Один справлюсь, – осклабился Феликс Сигизмундович. – Боливар не вывезет двоих. Шестёркам и шестерёнкам Михайлова тут не место.

Какой еще нафиг Боливар?

А музыкант помахал перед лицом парня рукой, в которой был зажат нож, похожий на финку. Саша поневоле рассмотрел татуировку, на которую раньше не обращал внимания – стоящий на задних лапах енот с автоматом. Выходит, певец служил у «енотов», пока не вышел на пенсию.

– Прыгайте в воду, молодой человек. А ружьё оставьте. Пожалуйста.

В голосе была не просьба, а сарказм. Тут уж Младшему опять сорвало крышу. Чем дальше, тем проще это стало происходить. И тем меньшее сопротивление разрушительные силы встречали.

Почему-то каждая тля в мире считает Сашу тряпкой. Принимает мягкость и тактичность, зачем-то привитые ему в детстве, за слабость. Думает, что его можно облапошить, раздеть-разуть, подставить, ограбить. Выгляди он более крутым, они бы так себя не вели. И живы бы некоторые остались.

Он даже не удивился, что ряженый «капитан», вдохновенно певший героические песни, имел гнилое нутро. «Это Питер, детка». Но не на того напал.

Никакого плана у парня не было, однако, действуя лишь по наитию, он всё сделал правильно. Не полез вперёд на выставленную руку с ножом и не попытался потянуться за ружьём. А изо всех сил качнул лодку.

Хоть и говорят, что нельзя раскачивать лодку, сейчас тот самый случай, когда это необходимо.

Молчун чуть не выпал сам, а не ожидавший такого подвоха бард, чтобы не упасть, был вынужден схватиться руками за борт, уронив нож.

И тут же получил ботинком в лицо. И ещё раз.

– Гнида позорная… Тебя рыбы сожрут, как опарыша! – фальшивая интеллигентность слетела с шансонье. – Да я таких фраеров…

Он попытался поднять нож.

Но следующий удар столкнул Капитана в воду, а Младший, не обращая внимания на отплевывающегося, изрыгающего отборный мат певца, уже оттолкнулся от берега посильнее и повёл лодку через воды Залива. Пять, десять, двадцать метров…

В этот момент он кое-что заметил, обернувшись. То, что ещё не мог видеть у себя за спиной барахтающийся в воде бард.

Но шансонье удивил Младшего. Мигом пришёл в себя от боли и потрясения. Злость придала ему силы. Одежда тянула ко дну, но он не сдавался и плыл за лодкой, как наглый тюлень. Образумил его только удар веслом по голове. И то, что Младший отложил вёсла и нацелил на него ружьё.

– Пошёл! К берегу. Певун, блин. Там тебя твои друзья ждут.

И парень продолжил что есть сил грести. Он помнил, что главная опасность – не этот жалкий человек, сам ошалевший от страха, как крыса. А те, которые выбежали из здания вокзала и уже неслись к причалу. Было их много, пятнадцать-двадцать. Одежда разномастная, так сразу и не поймёшь. Но явно внешние. И оружие – у половины, не меньше.

У самого от испуга сил прибавилось, Саша и не заметил, как увёл лодку минимум на пятьдесят метров от набережной.

– Подавись! – услышал он крик уже вдалеке. – Все равно сдохнешь, сука!

Обернувшись, Младший увидел, что музыкант выбрался на берег и кричит, приставив ладони рупором ко рту, глядя в сторону лодки. А вот то, что к нему уже подступают несколько оборвышей, увлечённый бард не заметил.

Но вот обернулся и застыл. Начал что-то быстро говорить им, но слов Саша не слышал.

«Может, они его не тронут. Может, он тоже их человек?», – мелькнула слишком гуманная мысль.

Но нет. Схватили. И начали бить. Топором. Бард успел вскрикнуть всего раз.

Последнее, что Саша увидел, это как оседает окровавленное тело. И как над берегом с криками летают чайки. У них сегодня настоящий пир.

Пригнулся еще ниже, уверенный, что сейчас будут стрелять. У нескольких фигур на берегу были винтовки, похожие на «Мосинки».

Грёб изо всех сил. Восемьдесят метров, сто… больше ста.

И действительно, несколько выстрелов прогремело, но только одна из пуль прошла не так далеко от лодки – Саша услышал свист и увидел фонтанчик воды.

А впереди было только море, и никакого укрытия. Инстинкт предлагал дикие вещи: лечь на дно и вжаться в лодку или вообще слезть в воду и держаться за неё, но силой разума Саша его обуздал. Надо грести. Увеличивать дистанцию. А если лодку продырявят и потопят, ему так и так конец.

Прозвучало ещё два или три выстрела. Но первое «почти попадание» было максимумом их везения. Остальным стрелкам повезло ещё меньше. С меткостью у них, похоже, были большие проблемы.

А расстояние увеличивалось – он грёб как заведенный. Силы удвоились и утроились, парень быстро вошёл в ритм, и ему начало казаться, что дело не такое уж сложное. Лодка легко скользила по волнам, берег удалялся.

Криков Саша уже не слышал, до него перестали долетать любые звуки с пристани. А когда он оглянулся снова, берег был совсем далеко, и даже фигурок людей на набережной уже нельзя разглядеть. Всё слилось в лёгкой туманной дымке.

Погони не было.

Понятно, что никто бы не полез в холодную воду догонять беглеца вплавь, но, к счастью, никто и не стал искать и выводить в погоню за ним моторку. У оборвышей хватало кого ловить и хватало других дел на берегу.

Удаляясь под плеск воды, Младший смотрел на горящий город. Некоторые здания ещё пылали, и на таком расстоянии можно было спутать свет электрических огней и пожаров.

Город белых ночей и чёрных сердец. Куда он пришёл уже не юным и чистым, но где его характер получил огранку. А последние светлые иллюзии встретили свой конец.

Бинокля у него нет, но кое-что можно рассмотреть.

Светило скрывалось за краем плоской Земли (где, как не в море, понимаешь, что это – правда?).

Электричество погасло окончательно, то тут, то там что-то изредка взрывалось, и иногда возносились над районами и восточной, и западной половины трассирующие пули. Как своеобразный салют.

Впрочем, и настоящий салют минут через двадцать плаванья случился, и неясно, взорвался ли это склад пиротехники какого-нибудь купца или самих магнатов, либо оборвыши отмечали свою победу. Огненные цветы расцветали в небе минут десять, а на воде плясали отсветы всех оттенков радуги.

Но успокоился Младший только когда скрылся за отмелью, на которой застряло несколько больших грязно-серых кораблей. Вода тут мутная, можно на что-нибудь напороться днищем. Здесь стояли на вечном приколе контейнеровоз (давно разграбленный), военный корабль и несколько судов поменьше. Пристать некуда. Песчаная коса находилась в двух-трёх метрах под водой, а на сами стальные исполины забираться Саша не захотел – ухватиться не за что, можно разбиться, да и делать там нечего – всё уже сталкеры давно облазили. Так и проплыл мимо. Зато теперь оборвыши с берега его не увидят даже в оптический прицел, если у кого-то тот имелся.

Последние лучи солнца гасли, небо скрылось за облаками. Начал моросить дождь. Течение ему вроде бы помогало. На западе в Заливе ему нечего делать. Там он пропадет в море. Поэтому Саша обогнул Остров и плыл на восток.

Смотрел на мёртвые районы… скоро Васильевский будет таким же тёмным, как и остальные районы Большого Питера. Пока же его освещали отсветы пожаров.

Вдруг ему показалось, что он видит точки на горизонте. Младший лёг на дно, ожидая услышать звук мотора, но было тихо. Осторожно выглянув, снова распластался по дну. Лежал и не грёб несколько минут.

Картина была та ещё: штук десять парусов – лёгкие суда типа яхт идут метрах в ста друг от друга. Настолько это выглядело дико, что он не верил глазам. Никогда не видел столько разом.

Шли они со стороны Кронштадта.

Неужели эти, как их там… чукчи? Друзья оборвышей с северных обледенелых полуостровов. У магнатов тоже было несколько парусных яхт, они иногда устраивали морские прогулки и даже гонки. Но не такая куча. И будь это они – плыли бы прочь от Острова, а не к нему.

Никуда не торопятся. Даже если у них есть двигатели, горючее приходится жёстко экономить. Город уже их. А силы серьёзные. Это, конечно, не парусник «Седов», который он видел на картинке, но человек по тридцать в каждую может набиться. И пулемёты, возможно, есть. Вот тебе и пираты.

Дождь прекратился. Море стало тихое. Выглянула луна. Данилов глянул на берег и увидел, что проплывает мимо Стрелки Васильевского Острова. Он долго приглядывался, пока не понял, что Ростральные колонны с носами кораблей превратились в вешательные колонны. На одной висело уже человек десять, как ёлочные игрушки.

Однако его несёт слишком близко к берегу. Нет уж. Взял к северу, подальше. Не собирается он тут причаливать. Надо плыть к материку. То есть – в сторону Петроградки. Там сойти на землю, за линией фронта. И попытаться затеряться ото всех.

«Прощай, Остров. Свиная чума на ваши дома».

Наверное, у него уже раз пять так было, когда он оставался единственным – или почти единственным – уцелевшим. Проклятье Агасфера, которого никому не пожелаешь. Может. хоть этот раз будет последним.

Раньше, видя скотство, он говорил себе: «Это не люди». Но ещё лет пять назад начал подозревать: а вдруг всё наоборот? И не-люди, не совсем нормальные люди – это те, которые на его долгом пути проявляли человечность. А вот эти – нормальные. Апофеоз нормы.

«Тогда именно за это вы получили. И ещё получите».

Некого спасать. Они не изменятся. Уснуть на сто лет, проснуться – а всё вокруг то же самое. И какое им дело до того, что будет через тысячу лет с цивилизацией, если им плевать даже на то, что будет через год с ними? И Уполномоченный невысоко возвышается над другими мразями, потому что каждый в мире – Уполномоченный. Кому тут светить фонариком? Тут даже маяк не разглядят. Тут злые люди стекаются на страх и страдание, как стервятники на падаль. И не откажутся напугать того, кто уже боится. И помучить того, кто и так испытывает боль.

Шёл через руины, горы и степи с мыслью, что главный враг – такой же человек, и одной пули хватит. А о том, что есть кому его заменить – как-то не думалось… Понял это только там.

Но, по большому счёту, ни одно поколение ни в чём не виновато. Ведь их уже сюда родили, да ещё согласия не спросив.

«Предки. Иногда я злился на вас… Нам вроде бы есть за что вас ненавидеть. Ведь это из-за вас мы здесь. Но это наш мир, и другого я не представляю. Что толку вас обвинять? Вы сами – только звено в цепи. Вы стали такими, какими вас сделало ваше время. Такова человеческая природа».

Надо выжить самому, других сверхзадач нет. Богодул был прав. Нет ничего, кроме удовольствия, которое можно получить в этой короткой и злодолбучей жизни. Только оно – настоящее. Как и боль. Тому, что внутри нас… не нужно разумное и вечное. Ему нужна еда, плоть… а ещё иногда – власть над теми, кто слабее.

Сохрани искру глубоко внутри, но больше никому не пытайся светить.

Сейчас удовольствием для Саши будет просто поесть вяленой рыбы. Мешочек с ней он нашёл на дне лодки. Забытая заначка лодочника. Корюшка была мелкой, но вкусной, Саша съел всё до крошки. Потом, правда, захотелось пить, а воду надо экономить. У него была фляжка, но неизвестно, где он в следующий раз сможет её наполнить. А ведь он мастер терять или, говоря по-русски, просирать.

Всё, что не распродал из торговой ячейки и из тайника под заброшенным гаражом и в летней квартире, – всё погибло. Сгорело… или досталось этим. Да и пёс с ним, с барахлом.

Оружие тоже. Винтовка «Ремингтон» досталась оборвышам. «Вепрь» и пистолеты в тайнике тоже кто-нибудь рано или поздно найдёт. И это не говоря уже про трофейные и казённые стволы, которые как приходили, так и уходили… Автомат! Где его «калаш»? Он же его так и не нашёл, когда разбирался с Сигизмундычем… А потом всё так быстро завертелось, пришлось работать вёслами, не разгибаясь… Саша внимательно обшарил лодку. Автомата не было. Остался на причале? Выпал, пока он боролся с бардом? Вспомнить не получалось, и Саша, расстроившись сначала, быстро успокоился. Больше теряем. Действительно – как пришёл, так и ушёл.

Другого бы загрызла жадность. Но это – всего лишь железяки, к которым он хоть и привыкал, но не больше, чем к компьютерной «мышке». Заменимые. А настоящее оружие – это то, что ты носишь в своей голове.

Что ещё? Накопленные «питерки» стали просто мусором… Ведь власть на Острове сменилась.

Остался он, по сути, только в том, что на нём надето. Судьба наказывала его за все наполеоновские планы.

К середине ночи, когда усталость стала невыносимой, Сашин оптимизм подувял.

Нет, берег был хорошо виден. И он даже узнавал отдельные ориентиры по очертаниям. Видел, что его унесло далеко на восток. Понял, что вёсел недостаточно, чтобы перебороть течение, которое тащило его, куда хотело, а не туда, куда ему надо.

А ещё понял, что сил грести больше нет. Мышцы уже не просто болели и немели, а отказывались слушаться.

Какой бы ни был берег враждебный, Саша был бы уже рад, если б сумел пристать к нему. Но расстояние не желало сокращаться. Вернее, иногда ценой огромных усилий он вроде бы приближался… но его снова уносило. И никогда не был ближе километра от берега.

Интересно, поможет ли ему прилив? Знать бы ещё, когда тот начнется.

Но сейчас придётся сделать перерыв.

Саша поднял вёсла и положил на дно.

– Вы как хотите, а мне надо отдохнуть, – сказал он непонятно кому, улёгся на жёсткие доски и закрыл лицо кепкой, чтобы не летели брызги. – Рыбки, если хотите меня съесть, предупреждаю, могу быть неполезным. Жаль, что счётчика нет. Чёрт его знает, что там случилось с атомной станцией. Надеюсь, она уплыла.

Принайтовать себя к лавке. Звучит, как будто привязать на ночь. Чтобы не смыло волной, и не отправиться кормить тех самых корюшек в залив.

Но нет. Нельзя спать. Может унести ещё дальше, туда, где берег будет не виден. Или шторм опрокинет. Нельзя засыпать, велик шанс проснуться в воде и без лодки. Надо чуть отдохнуть и снова попытаться грести к берегу. Вроде бы ему надо на восток. А на запад нельзя. Но стороны света определять в море для него было проблематично.

Всего часок отдохнуть. Чтобы не уснуть, Младший решил послушать музыку.

В его похудевшем рюкзаке был плейер.

Он часто находил в странствиях «сидишки», записанные до Войны. Почти все из них не читались, даже если не имели царапин. Но попадались и рабочие. Хотя и те служили не очень долго. Больше ценились новые, но они были редкостью.

Сейчас в его рюкзаке дисков не оказалось. Зато нашёлся один в смешной сумочке, которую бард носил на боку. Каким-то образом тот потерял её в драке.

Младший поставил диск, ожидая, что услышит гнусавое пение Капитана. Но там оказалось совсем другое.

Наверное, бард купил, украл или выменял эту запись у Сан Саныча с радиоузла, чтобы пополнить свой репертуар. «Баллада о воине дороги» была в том исполнении, которое Саша слышал на радио. Голос был хорошо поставлен. Интересно. Кто-то в этом мире ещё занимается музыкой. Хотя песня того стоила.

Пустынные земли, мертвенный рассвет…

Где город стоял, там давно его нет,

Но именно здесь ты с семьёй выживал

И в рёве моторов их всех потерял.

Багровое солнце окрасит песок,

Цвет пролитой крови ведёт на восток,

На поле руин опускается ночь,

И в небе стервятник уносится прочь.

Пустыня снаружи, пустыня внутри,

Ты выжил, так просто иди и смотри.

Один против сотен, один против всех,

В ушах твоих вечно лишь дьявола смех.

Мертвенных болот ядовитый туман,

Истерзанный берег, чумной океан.

Ржавеют останки больших кораблей,

А ты с каждым днём становился сильней.

Суровой зимой тебе виделись сны

О мести и том, как дожить до весны.

И шёл ты, надвинув на лоб капюшон.

Поскольку ты жив, то ты не побеждён.

И скалясь, хрустят под ногой черепа,

Петляет в руинах изгоя тропа.

Безумные твари в обличье людском

Заплатят сполна за семью и за дом.

Здесь старый асфальт кровь убийц оросит,

А порох со сталью их не защитит.

И пусть ты один, а врагов легион –

Пока ты был жив, ты не был побеждён.

Не ради добра, не ради других,

А лишь чтоб кричали, сгорая, враги.

И пусть полыхает в огне всё кругом,

Сполна им воздал за потерянный дом.

Там были и ещё творения – Капитана, а также других бардов. И перепевки довоенных песен, некоторые Саша вспомнил, но все они его внимания не привлекали. Поэтому он включил «Балладу» на повтор. Подумал, что надо переписать текст в записную книжку. У него была отдельная под песни, куда он заносил в основном новые, послевоенные. И Младший был рад, что хотя бы свои записи сохранил.

Где-то на пятом повторе он не заметил, как начал уплывать.

Младший был уверен, что не уснёт. Но усталость и боль в мышцах сделали свое дело.

В какой-то момент он даже не заметил, как провалился. Просто реальность прервалась, а когда возобновилась… ночь стала более тёмной. Луна скрылась за облаками.

Но, если бы он спал долго, уже начинался бы рассвет.

Море было неподвижным и казалось вязким, как ртуть. Ни ветерка, ни звука. И среди этого безмолвия человек в своем утлом судёнышке застрял, как жалкое насекомое в океане. Таракан на щепке посреди потопа. Берегов не видно.

Ему ничего не снилось. Никаких видений. Но сама реальность походила на сон.

Да, за время скитаний он не раз и не два думал: «А может, я уже умер?».

Тогда… в Поясе. Или ещё возле Прокопы, во время первого подлого нападения ордынцев на колонну. Или возле котлована. Хотя после он видел столько ужасов, что те события перестали быть из ряда вон выходящими… Вдруг это всё – страна Послесмертия или серая зона на границе между мирами? Это бы многое объяснило. И то, почему все люди такие странные и безумные. И почему всё вокруг рушится и рассыпается. Может, человечество заключено сюда отбывать наказание?

И тут до него дошло, что проснулся он не просто так… а оттого, что идеальную тишину нарушил посторонний звук. Который быстро приближался, и стал уже не звуком, а шумом.

Тут Молчун разглядел огни недалеко от себя. По левому борту метрах в двухстах. И увидел ладью Харона, идущую мимо него.

Не сразу до него дошло, что это не бред и не сон.

Корабль. Большой. С трубами. Идёт на всех парах. И звук – звук работы его двигателя или лопастей.

На миг пришла мысль, что судно может принадлежать тем, кто захватил город.

Но нет, у них таких больших кораблей не было. Всё, что Саша видел в коротком северном походе, говорило о куда более низком уровне техники. Вроде бы. Или это их союзники?

К чертям! Если есть хоть какая-то надежда…

Данилов поднял руки, замахал и закричал. Заорал как резаный. Сначала это ещё были слова: «Эй, на корабле! Помогите, стойте!». Но потом они потеряли сходство с человеческой речью. Превратились в нечто нечленораздельное. Остался только жалобный крик: «Эй-эй! А-а-а!».

И как у зверя, был он продиктован только инстинктами, только безотчётным страхом смерти и желанием выжить.

Но вот Младший, на секунду вернув контроль над разумом, заставил себя поступить как человек. Поднял тряпку, которая лежала тут же в лодке, и, привязав её к веслу, вскинул над головой.

Скорее всего, если его не заметят, он – труп.

Махал своим флагом минуты три, продолжая то и дело снова кричать. Но кормовые огни уже слились в одну точку, и всё слабели и слабели.

Он кричал, пока не охрип, потом понял, что ветер уносит его голос. Потом стал махать фонариком, тоже высоко подняв. Сокрушался, что нет сигнальных ракет… и только тут вспомнил про оружие.

Выстрелил в воздух. Потом ещё раз и ещё. Из ружья получалось громче, чем из автомата. Сбился со счёта, сам чуть не оглох.

И тут подумал, холодея: его наверняка услышали… но ничего по этому поводу не предприняли. Да и зачем он им? Корабль потеряет время и горючее на эти манёвры. Подвергнет себя опасности. Стоит ли это делать ради человека на лодке в чужих опасных водах? Вооружённого. Который может оказаться кем угодно.

Да, так они рассудили. Чувство беспомощности было таким сильным, что Саша чуть не плакал. Хотелось биться головой о борт или броситься в воду.

Уходят.

И вдруг он увидел, как от удаляющегося огонька отделилась светящаяся точка поменьше, размером со светлячка.

И начала расти. Приближаться к нему.

Это было судно меньшего размера. Они не развернулись, но выслали за ним катер!

Вскоре уже был хорошо слышен звук мотора. Настоящего мотора.

Огни быстро приближались.

Он больше не палил, но снова махал руками, а потом опять начал совершать круговые движения фонарём над головой, хотя никакой сигнальной азбуки не знал.

И ему ответили! Тоже посветили фонарём или прожектором. Приближаясь, катер сбавлял ход. На секунду Младший подумал, что они собираются расстрелять его или протаранить.

Увидел на борту спасательный круг, а в руках человека в плаще, стоящего на носу, – конец верёвки.

Если бы они хотели убить его, им достаточно было бы просто проплыть мимо.

Круг… Ощущение, что ещё один круг его жизни закончился. Начинался новый.

Опять он потерял всё. Но ещё поборется.

Эпилог

Заря империи

Сентябрь 2075, Викторград,

Новая столица Евразийской империи

– Проходи. Что-то ты сегодня плохо выглядишь… – Первый гражданин пригласил Генерала в свой кабинет и указал на обычный приставной стул. Сам он восседал на более высоком и богато декорированном кресле из ценных пород дерева.

– Держусь, – Михаил Петраков уселся за большой стол, стараясь не показать, что у него колет в боку.

Петраков, которого теперь чаще звали Премьер, а не Генерал, совмещал этот пост с должностью министра обороны.

Правительство хотели сначала именовать Избранной Радой, но потом решили назвать без затей – просто «Кабинет министров». Он исполнял решения правителя, Боярская Дума их сначала утверждала, а после обсуждала на заседаниях. Как считал сам Уполномоченный, это была пустая трата времени, поэтому часто обходились и без обсуждения. А под сенью их защищающей длани благоденствовал народ.

Просторный зал был погружён в полумрак, электрический камин стоял для красоты, а в холодные дни тепло исходило от пола, под которым имелась хитроумная система отопления из труб небольшого диаметра.

За окном по календарю уже началась осень, но в тёплом приморском субтропическом климате этого не заметно. Трава зелёная, погода летняя. Но все окна занавешены тяжёлыми бархатными шторами, отсекающими местные красоты. Зелень сосен и пальм, пляж и море – всё оставалось за пределами комнаты, чтобы не сбивать с рабочего лада.

Интерьер кабинета на одном из верхних этажей бывшего отеля «Хаятт», второго по высоте здания в городе, был оформлен в духе резиденции в прошлой столице, на Волге. Только теперь за окнами не юрты, палатки и временные бараки Калачёвки, а кирпичные и бетонные дома почти полностью сохранившегося Сочи.

Калачёвку стали называть «Северной столицей», а здесь, на берегу незамерзающего моря, теперь столица настоящая. В сравнении с Центром, а особенно всякими медвежьими Сибириями и Уралами, климат тут райский. Настоящей зимы тут не бывало.

– Но мой долг – найти того, кто меня заменит, – продолжил Премьер, мысленно принимая таблетку от боли. – Есть четыре кандидатуры.

– Как вы меня достали… – махнул рукой Виктор и налил себе минеральной воды, – Как дети. Ё-моё! Атаманом было проще… Меньше хлопот. Тут сейчас Шонхор заходил. Министр, мля, экономики. Я его выгнал, потому что грузил меня ерундой. Опять проблемы на рудниках, и плотину в срок не закончили. Скоро лампочку без меня вкрутить не смогут. И жалобы пишут! Со следующего месяца за пустые жалобы – на кол! Раздачи хлеба мещанам я ему приказал уменьшить и сделать именными. Разбаловались! Уже возмущаются, что им хлеб сухарями выдают, а не горячим и душистым. Паразиты. Давай важные дела. Мелочи подождут. У тебя двадцать минут, потом пойду есть и спать. Если нужны материалы и оборудование, это к Шонхору… а если работники – то к Рябчику.

Так называть всесильного министра госбезопасности и командира Опричного корпуса Степана Рябова мог только сам правитель. Который также мог, когда бывал недоволен, величать Шонхора Борманжинова «китайцем узкоглазым». Хотя министр был калмыком.

– Буду краток, – Генерал прокашлялся. – Из Жигулёвской Обители просят прислать бензин, патроны, провизии и двадцать лошадей. Шонхор чуть не плачет, говорит, финансовый план уже составлен, и он что-то включит в него только с твоего высокого дозволения.

– Опять? – нахмурился Уполномоченный и скосил глаза на большую карту, которая проецировалась на огромный экран на стене. Объёмная и подробная, на довоенную сетку дорог и квадраты городов нанесены современные пометки и знаки об их нынешнем состоянии. Золотым выделена сфера ордынского влияния, поселения и форпосты.

А на большом столе рядом с чёрным ноутбуком Уполномоченного расстелена бумажная карта – уже без Волги, Центра и Урала, только южных приморских земель. На ней много правок – ручкой и красным карандашом, булавками приколоты листочки с пометками. Отмечены важные центры, земли метрополии, новоприсоединённые территории, наличные силы… и основные угрозы.

– Не нравятся они мне, обитатели этой обители, – произнес Премьер. – Уже не первый раз лошадей поставляем. Они их жрут? Вроде не татары.

– Ладно тебе, – похоже, правитель сменил гнев на милость и усмехался. – Завидуешь монахам? Они божьи люди, дай им, что просят. А недостающее возьмите из Уфы.

– Владыка Макарий тоже их не любит. Говорит, духоверы они, сектанты, только с виду догматы чтят. А на самом деле славят непонятно кого. И в деревнях их слушают, а это опасно.

– Епископ ошибается, – мягко, но твердо сказал правитель. – Обитель дает нам важное. Сам знаешь. Нужно больше реликвий.

Михаил Петраков, конечно, знал. Ведь он сам об этом ему рассказал, ещё когда официальной церкви в государстве не имелось. Но уже тогда было ясно, что её нужно учреждать, потому что разброд и мешанина начинались жуткие: ладно магометане, староверы, даже буддисты… это всё традиция. Но попали под власть СЧП уже и люди, которые верили непонятно во что: в леших болотных, в ядерный огонь, в предков-мертвецов. Или вовсе ни во что не верили, а это ещё хуже. Потому как человек без веры опасен и непредсказуем.

Во всём этом надо было наводить порядок. И теперь – строго. Лучшая вера – понятно какая. Другие старые – допустимы. За неправильную веру, выдуманную, выморочную – человек подлежит «правёжу», исправлению.

Но горе тому, кто говорит, что совсем не верит. Так вот религию учредили, то есть возродили. И сразу оказалось, что для неё нужны не только помещения и специалисты, но и инвентарь. Причём почти весь он очень редкий. Что-то можно изготовить своими силами: свечи и кагор (пришлось собирать больше воска в качестве налога и развивать виноделие), даже иконы (хотя они пока получались плохо). Но особняком стояли в этом списке реликвии. То, что латиняне называли словом reliquiae, в русской вере звалось мощами – и было важным элементом, одной из опор возводимой системы.

Иконы можно отреставрировать или написать, но мощи праведников можно только найти. А без них не провести евхаристию. Это традиция со времён Рима, без неё церковь бысть не может. Без здания с куполом – может, хоть в подвале, хоть на поляне на пеньке, если есть платок антиминс, в который частица мощей вшита. А без частицы никак. Не пойдёт нужная реакция. Когда-нибудь канонизируют и новых мучеников, но пока это было проблемой.

– Я понимаю, Великий.

Генерал хорошо знал, что за Тёмные годы почти все храмы, которые не сгорели, были разграблены или осквернены. Часто не нарочно, без умысла. В них жили беженцы, молились о защите, спали, ели, там же порой умирали. Поэтому костей и останков в храмах много, но не те. Нужны были частицы именно довоенных святых.

– Хорошо, что хоть нашли грека на острове, который нашего отца Макария… забыл слово…

– Рукоположил.

– Да. Теперь у нас есть настоящий рукопожатый епископ. Только ленивый, собака, сорок процентов объектов ещё не благословил. Пусть ездит, зря, что ли, ему в гараж выдали два вездехода? Это его должностные обязанности, – строго произнёс Уполномоченный. – Вернёмся к нашим монахам! Хорошо, я даю свое позволение. Пошлите в Обитель всё необходимое в октябре с автоколонной, транспорт возьмите проходимый, их дело богоугодное. А где Шонхор это возьмёт, меня не волнует. Головой отвечает. Проследи. Много сложностей… Надо было всё-таки ислам насаждать. Бог-то един. Заодно и пьянство бы извели. И жён можно несколько… Но народ не готов. Жаль. Это всё?

Правитель сделал жест, будто вытирает пот со лба.

– Нет, Великий, ещё одно дело государственной важности. Для проведения Собора нужно закончить ремонт в главном соборе.

– Забавно звучит. Как называются такие слова?

– Это омонимы, Виктор. Собор – строение, большая церковь, и он же – старое слово, обозначающее «собрание», – объяснил Петраков.

– Что там нужно закончить?

– Нужны художники. Для оформительских работ над внутренним убранством. Я, позор на мою седую голову, не смог найти ни одного.

Уполномоченный сделал вид, что рассердился, но вдруг лицо его подобрело.

– Не боись, друг. Я уже посылал Ящера выловить по деревням маляров, чтобы умели и в картины, и во фрески, и во всякие гравюры. Ты потому и не мог найти, что они уже здесь. Я их под замок посадил. Они мне новый дворец разукрашивают. Запечатали наш славный путь, – он имел в виду «запечатлели». – Как мы истребили мощью своих солдат и моторов полчища врагов, сожгли их города, насадили бошки на колья. Даже битву при Калачёвке.

Про поход в Сибирь Виктор ничего не сказал, и Генерал сделал вывод, что его изображать на стенах царских палат не стали.

– Ты знаешь, я не для себя стараюсь. Я в палатке жил, мог бы и дальше жить. Это… чтобы власть уважали, – добавил Уполномоченный. – На века. Получишь ты своих художников. Живыми.

– Я безмерно благодарен…

– Забудь. Теперь они свободны. В смысле – от другой работы. Вся их артель – государственная собственность. Они справятся. Конечно, в церкви надо скромнее. И по всем канонам. Напомни, когда открытие собора?

– Планировали на Рождество.

– Это в декабре уже?

– Нет, в январе, на наше, православное. Но успеваем только на Пасху.

Уполномоченный молчал, глядя на Генерала. Взгляд правителя говорил, что ему нужно срочное объяснение. А вовсе не бесполезные извинения в духе «Не вели казнить!».

Реставрация уже отняла у Петракова много нервных клеток.

Виданное ли дело, чтобы первые лица государства лично решали, как красить потолок, пусть и в храме, и сколько послать на аванпост у дальней границы лошадей? Но такое уж было государство – обширное, богатое землями, но не людьми. Хотя у других и таких государств нет.

А ещё ведь надо оборудовать подъездные пути. Много километров улиц привести в парадный вид. Хорошо, что снежный покров не ляжет, поэтому работать можно и зимой. Это вам не север. Лишь бы ливни не ударили.

Тут не удастся обойтись гравием, как на обычных дорогах. Главные проспекты должны сиять, как у римлян. Требовались асфальт, бетон, пришлось расчистить всё от мусора и накопившегося за годы грунта. Уложить дорожное покрытие. Сделать бордюры. Вымостить плиткой тротуары. Украсить здания, облагородить аллеи. Иногда особо ценный камень обдирали в мёртвых городах. Уже давно, не стесняясь, разбирали старые здания, вывозили дрезинами и грузовиками блоки. Даже полуразрушенные монументы стали источником камня и мрамора. Только руины церквей не трогали.

Нужно было больше работников. Рябой, конечно, пособил. Своим подопечным он не давал прохлаждаться без дела. Правда, контингент ненадёжный. За ним требовался глаз да глаз, и ещё не факт, что это использование имело высокую рентабельность. Заключённые часто халтурили, бракоделили, случались кражи, побеги и даже поджоги. Чёрт с ними, с пострадавшими, но сгорало незаменимое сырьё и стопорились работы на много суток! А виноваты проклятые «колонисты».

Но свободных, относительно свободных рабочих не хватало.

Главный храм новой державы – это не фунт изюма. Туда на реставрацию зэков… точнее, воспитуемых, не пошлёшь.

Под собором оборудовали вход в просторную усыпальницу для правителей, которую собирались разместить в уже существующей пещере неподалёку от храма. Там тоже вовсю велись работы. Бетонировались стены, укладывался пол, укреплялась кровля.

Про усыпальницу Виктору лучше не напоминать. Не любил эту тему.

– Хорошо. Спешка нужна только при ловле блох. Делайте до Пасхи. Но если опоздаете… Главное, открытие обставим торжественно. Дорога моего имени должна быть не просто путём, по которому едут телеги. Чтоб покрасивше было. Как раньше. Зелёные посаждения, флажки, фонарики-шарики, плакаты всякие. Мы должны думать не только о себе, но и как в историю это войдёт. Художники пусть рисуют, фотогра́фы фотографируют. Видео тоже снимают.

– Мы не просто войдём в историю, Великий, – осторожно поправил его Генерал, воспользовавшись паузой. – В историю может войти и дурачок, который спалил храм Зевса, или дебил, который прибил свои яйца гвоздями к Красной площади. Был такой. А мы историю начнём. Хотя я думаю, надо было назвать государство «Русская Держава» или «Русское Царство».

– Нет, – отрезал Уполномоченный. Он сам не читал книг по истории, ему пересказывал Генерал, как более грамотный. Но правитель вынес из этих рассказов главное. Нельзя никому давать чувство исключительности. А то зазнаются. Исключительность может быть только у верховного… и Всевышнего, который смотрит сверху на его дела.

– Нет, – повторил он. – Не Русское Царство, а Евразийская империя. Точка.

– Быть по сему, – кивнул Генерал. – Я понял тебя. Слово «русский» не должно фигурировать в названии, потому что наши подданные не только русские?

Уполномоченный молчал, буравя его взглядом. Он любил так испытывать подчинённых.

– Иначе зазнаются? А так будут знать свое место? – снова предположил Генерал. – А слова «Российское» и «россияне» слишком запятнаны. В этом дело?

– Нет. Слова как слова. Захочу, хоть зулусами назову. Да, подданных у нас будет ещё больше. И русские среди них будут каплей. Но не это главное. Мне они не нравятся. Когда-то были орлы. Но теперь – сломанные. Я жил на Кавказе. Вот там бойцы, все друг за друга, чужаков зарезать готовы, если косо посмотрят. А русские… в основном терпилы. Ты рассказывал, что всегда имперская власть тянула из них соки, затыкала их телами пробоины, а окраины кормила и берегла! Какой нормальный народ будет такое терпеть? Может, раньше они и были круты, но это в прошлом. Сейчас они – топливо для нашей машины. Мы наберём войско из самых лютых. И завоюем новые земли, богаче этих. Возле западных морей. И уже там будет стоять мой трон. Не веришь?

– Верю, конечно. Это ещё Чингисхан завещал.

Правитель нахмурился. В голосе соратника ему почудилось неверие.

Было отчего. За границы древней страны пока и не думали соваться, но даже здесь, в «вотчине» (которую они объявили своей), далеко не все походы были удачными. Пока били только тех, кто сам был неорганизованным, слабым и бедным. Или занимали пустые земли, которые никому не нужны. А напав на мощные центры силы, уже несколько раз отступали с потерями. Но всё должно измениться.

– Держав много. И княжеств тоже. Эмиратов с султанатами как собак. А империя будет одна.

– Одна, потому что избранная. Только веру надо активнее внедрять.

– Конечно, надо, – кивнул Генерал. – У кого вера, у того ключи от сердец.

– Ты не понял, Миша, – Виктор Иванов приподнял очки, будто чтобы взглянуть своими глазами, без преград в виде стёкол, – Думаешь, я людям лапшу вешаю? Управлять холопами я и так могу. Вера… она для веры. Не чтобы страна крепче стояла. Пёс с ней, со страной! Все мы – грешные рабы, и уйдём, когда Всевышний определил. Как, говоришь?.. «Представимся»?

Поправлять правителя Петраков не стал.

– Вот, – продолжал Уполномоченный. – Пройдём через золотые врата и скажем: «Здрасьте, я раб божий такой-то». Но будет и Страшный Суд.

Генералу показалось, что в глазах Уполномоченного блеснуло.

– Знаешь, Миша. Почти все попы… бездельники. Редко попадается толковый, но такие обычно не за нас, а мутят народ. Но кто-то там наверху есть. И Он разговаривал со мной, Миша. Пули от меня отводил и врагов как мух давил. Мне снилось, что там… – Виктор показал пальцем в вышину, – сказали, что мы делаем мало. Надо больше. А иначе мир тьмой покроется. Весь. Ты понял? Отнесись серьёзно. Разработай, твою налево, официальную программу! К концу года надо воцерквить хотя бы половину. А сейчас у нас как? А?

– Если честно, больше половины – язычники. Ну, или атеисты.

– Аметисты восьмого дня… херовы. По мне, проще так: антихристы. А остальные?

– Пополам – мусульмане и православные… хотя дай бог, если одну молитву знают.

– Хреново, Миша. Так работайте, вашу в коромысло! Святите. Кто святит, тот и светит. Вот что важнее, чем машинки и паровозики.

Они взялись за это дело после прихода в Калачёв-ку, но настоящий размах оно приобрело после переселения на Юг. Когда стало ясно, что нужна нормальная государственная вера.

И вера эта должна быть традиционная, а не какой-то шаманизм. А значит, всю религию надо свести в систему.

Были, конечно, священники, которые думали иначе. Что, мол, вера – одно, а государство – другое. За полвека анархии привыкли. Но их вразумили. Им пришлось идти в леса или в развалины на границу обитаемого мира проповедовать. А остальные согласились, что вера – то же самое, что и было тысячу с лишним лет назад, в Византии. Не только спасение души, но ещё скобы и гвозди для державы.

– Людей приучают, – быстро произнёс Премьер. – Они будут хоть и скрипеть, но исполнять ритуалы. Уже их дети будут исправно посещать службы, не из-под палки. А внуки будут верить истово. Горячо. Не только в Бога, но и в его наместника.

Генерал помнил, что раньше Виктор был спокойнее в этом вопросе. Но что-то изменилось за последние годы.

– Во. Дело говоришь, – кивнул Первый гражданин.

– Главное, чтоб были приучены к порядку, небесному и земному. Нам не надо придумывать ничего нового. Стартовые условия похожи на средневековые.

– Хорошо. Но плохо и медленно! Я слабый правитель. Пытаюсь нести ношу, которую мне положили. А спина болит.

– Ты лучший правитель, какой есть на планете. Думаешь, император римской империи Константин до глубины души в Христа верил? Да он считал это религией рабов, сектантов и бродяг. Но ему нужно было победить в гражданской войне и сплотить империю. В результате та простояла ещё триста лет. А если считать Византию… тысячу с лишним. И это дало земной цивилизации многое. Фору во времени. А не было бы православной Византии, неизвестно, как бы история пошла. Все хорошие правители правили в железной перчатке. Ещё раньше Рим укрепил Октавиан Август, убрал республиканскую гниль и создал принципат.

Генерал не хотел говорить так цветасто, но как-то само вырывалось. Даже на мгновение забыл о боли.

Все они вживались в роли, и маски прирастали. А для их детей… это будет кожей, а не маской. И вера, и иерархия.

– Я таких имён и названий не знаю, Миша.

– Поэтому правитель – ты, Виктор, а не я. Лидер должен нести ответственность. Он не должен забивать голову всем подряд. А думать ему должны помогать советники, которые знают каждый своё. Он должен выслушать их, взвесить всё и сделать по-своему.

Двадцать минут давно прошли, но вопросы были важные, и поэтому правитель терпел, хотя Генерал знал, что надо не пропустить момент нарастания недовольства.

– Смотри, Миша, не помри раньше времени.

– Я думаю, несколько лет у меня ещё есть. Ты всё-таки не надумал царём себя объявить?

– Нет. Царей штук десять знаю. У некоторых пара деревень, но они цари, блин, – презрительно усмехнулся Виктор. – Вот захватим Константинополь, хотя бы временно. И тогда там коронуюсь этим твоим… василевсом. Императором.

А пока он был просто Уполномоченный и «Первый гражданин». Хотя неофициально в окружении его за глаза называли царём. И в народе тоже.

Виктор и сам не против был принять этот титул, но понимал, что ещё не время, и лучше потерпеть. Генерал поддерживал, говорил, что скромность украшает. В этом году терпение кончилось. Первоначально была идея короноваться в самой Москве. Однако Виктор отказался ехать в Бывшую наотрез, говорил, что там плохая энергетика. На самом деле, скорее всего, опасался излучения или заразы. Но настаивал, чтобы короновали его не в Сочи, а в каком-нибудь «месте силы».

Ну, не в Рим же ехать? Слишком далеко. Никто не знал, кто там – католики, арабы, мавры или вообще люди с собачьими головами. Да и чужой Рим, отравлен кафолицизмом.

Значит, оставался только Стамбул. Это ближе. Там тоже всё в руинах и никто не живёт, но радиации нет. Хотя рядом неприятные кусачие султанаты, кочевые и оседлые, ещё более злые, чем на Кавказе. Они чужому флоту не обрадовались бы. Тем более у Империи флота пока почти не имелось. Правитель не особенно любил путешествовать, и только ради такой цели и при гарантиях полной безопасности был готов к паломничеству.

– Но это на будущее, – произнёс правитель. – Пока проведём Златоглавый Собор.

Собор состоится в восстановленном соборе, получившем имя Собор Святых Полководцев. Соберутся иерархи, перетрут тёрки и придут к мнению, как возрождённая церковь должна жить в новую эпоху. Вместо нескольких самозваных епископов будет митрополит, подчинённый напрямую Виктору. Своего рода министр по делам веры. Скорее всего, им будет Макарий. Хотя иерарх не расслаблялся – ведь даже в последний момент место могло быть отдано кому-то другому из церковной братии.

– Первым делом на Соборе пусть постановят, чтоб амулеты сжечь на хрен. Крест или полумесяц защищают от всего: и от пули, и от радиации всякой. Даже если их не носишь, Всевышний видит и обороняет. А эту мерзость на шеях чтоб я больше не видел. А кого не защитит… значит, на то воля Божия.

– Так и сделаем. Кстати. Докладываю. Отряд дальней разведки задержал двух проповедников экуменизма в Подмосковье, у самой границы разрушений.

– Это смешные чудики, которые говорят, что все религии – это одна, а бога зовут Разум? – опять приподнял очки правитель. – Сжечь их. Может, тогда поймут разницу. Но сначала допросить.

– Я думаю, они лазутчики какого-то ордена, и только маскируются под святых людей. Мы ловили странные радиопроповеди, которые могут быть шифровками. Там поблизости правительственные убежища в бывшем Раменском районе. А вдруг они туда нацелились, секреты древние раскапывать? На северо-западе их тоже видели. Похоже, новая секта голову поднимает. Ещё и чужая, импортная. Это плохо. Мало нам духоверов. Но те хотя бы свои.

– Поручи толковому человеку, Миша. Лучше всего Ящеру, это его профиль. Эту чуждую заразу надо выпалывать. И вот ещё. Как работает наш агитпроект?

Надо же, какая хорошая у правителя память!

– Печатают, только шум стоит. Умники строчат как заводные обезьянки.

– Контроль за ними нужен.

– Ещё бы. Пуля убивает одного, атомная бомба разрушает город, а слово может уничтожить целую цивилизацию. Или создать её заново.

– Мощно сказано, – кивнул Виктор.

– Всех умников, кто будет умничать, а не работать… мы поступим с ними, как объединитель Китая Цинь Шихуанди. Закопаем вместе с неправильными книжками.

– Зачем закапывать хорошую бумагу? – возразил правитель. – На переработку её. А останки преступников… на корм свиньям. Нужны регулярные трансляции, постоянно, как гвозди в доску. Подключите Бориса Акопяна, пусть займётся технической частью. Радио в деревнях у простых людей нету. Но оно есть у вождей, старост и наместников. А где нет – установим. Радиоприёмники дадим… но деньгу за них потом высчитаем. И пусть долбит по ушам, просвещает. Это лучше, чем дебильные листовки развозить. Читать мало кто умеет, а уши есть у всех… кому мы их не отрезали. А тому рисовальщику, что меня нарисовал с огромной башкой, голову отрубить!

– Он не виноват, Виктор. Этот парень-самородок старался, просто он всегда так рисует больших людей. Хотел мудрость изобразить.

– Отправьте в солдаты, восточную границу сторожить. И так со всеми, кто профнегоден.

– Будет выполнено! Пусть там своих гидроцефалов рисует.

Именно Петраков предложил собрать по деревням молодёжь, способную складывать слова в предложения, рисовать, делать другие такие штуки – отмыть, накормить, обучить у толковых старых грамотеев, пока те не поумирали.

Хотя Виктор поддержал его не сразу. Правителю казалось это слишком сложным и ненадёжным.

«А если они будут писать или рисовать не то, что надо?».

«Уменьшим паёк, – пояснил тогда Петраков. – И сразу начнут делать, как надо. Не волнуйся, мудрейший. Сначала они будут писать то, что мы скажем, из страха. А потом, когда перекуётся критическая масса самых послушных… постепенно сломаются и остальные, оставшиеся непокорными. Уже без нашей помощи. Творцы тоже люди, а люди так устроены. Да и не только люди, как говорит этология. Это называется „социальное доказательство“. Его в рекламе использовали. Сначала человек думал: „Ни за что не куплю робот-пылесос!“. Потом: „Ну, раз сосед купил, то и мне, наверное, надо“. А если у всей улицы это будет, человеку станет стыдно его не иметь».

Хорошо, что Генерал удержал себя и не упомянул эволюцию и обезьян. Правитель бы не оценил.

Каждый год собирали людей худо-бедно начитанных и способных, умеющих складно говорить. Официально – чтобы наукой заниматься. Но какая наука в теперешнем мире требует столько человек? Да ещё и не с техническим складом ума.

Иногда Империя даже покупала их на рынках, у морских пиратов, кавказских разбойников. Конечно, те были рады – лучше сидеть в тепле, чем горбатиться в поле или на добыче камня. И вот сотню таких «мудрецов» усадили за работу в отдельное здание – за пишущие машинки. Из-под их перьев, точнее, клавиш, выходили манифесты, прокламации, лубочные картинки, журналы, газеты. Самые грамотные сочинители работали над «Житиями» и хрониками Империи.

«А скажите мне… почему машинка пишущая, если она печатает?» – как-то произнёс Первый гражданин, когда внезапно зашёл проверить их работу. Увидев его так близко, некоторые грамотеи чуть в обморок не попадали.

В общем, система работала.

– Какой паёк получают эти дармоеды? – спросил правитель.

– Высокий.

– Пусть будет средний. Лучше, чем у землекопов, но хуже, чем у кузнецов. Они никуда не денутся. Это хорошего мастера по металлу найти трудно… А шелкопрядов этих… которых раньше звали журналистами… легко. Бери любого говночерпия, научи на машинке стучать: и вот оно.

Генерал угодливо хихикнул. Сам удивился, как у него вырвалось… настолько это не вязалось с его ростом и голосом, который и сейчас мог быть громовым. Но в тени царей даже колонны уменьшаются.

– Полностью согласен. Именно ассенизаторы – наш кадровый резерв.

– И вот ещё. Смотрел запись твоей речи на прошлом митинге, – правитель сделал драматическую паузу, и можно было подумать, что станет ругать. – Ты молоток. Мощно задвинул. Но скажи мне, Миша… люди радовались по-честному? Или не совсем? Там в толпе были сотрудники Рябчика?

– Были, – признался Генерал. – Но совсем мало. И только для наблюдения. Мы не пытались изобразить народную радость. Она и так есть. Агенты донесли, что многие плакали после речи. Пригодились трое «лепил», докторов, которых мы заранее приставили. Давали людям валерьянку, другие травы успокоительные.

Лицо самодержца нахмурилось.

– Надеюсь, не от горя?

– Нет, что ты. Это слёзы радости.

– Надеюсь, ты не заливаешь.

– Какое враньё, светлейший? Люди хлебнули горя и радуются порядку, который ты им дал. Особенно те, кто постарше, кто видел кошмар прошлых лет. Вот и радуются. Твоя империя такая же великая, как у Тамерлана.

Правитель нахмурился ещё сильнее.

– Тогда почему мы теряем территории? Я про Урал, если ты забыл.

– Формально он наш.

– А я говорю, как есть, а не на бумаге! Новый Ёбург… то есть Белорецк совсем от рук отбился. Суки. Забыли, кто им мир принёс. Надо бы напомнить.

– Рискованно, светлейший. Поход малыми силами ничего не даст – там горы, дорог нет, и есть где прятаться. А большими… откроет наши тылы, – лицо Генерала на секунду исказилось, будто он разжевал горькую таблетку. И это было не от физической боли, хотя она его терзала волнами. Просто он считал себя обязанным сказать неприятную вещь.

Замолчал, ожидая реакции.

– Говори, друг. Не бойся.

– Я считаю, светлейший, что удержать земли к востоку от Волги возможности нет. Надо вывезти оттуда всё, что можно, а дальше ограничиться данью. Предлагаю по Волге сделать буферную зону. На западном берегу мы уже давно создали аванпосты. Усилим. Уфа, как и Белорецк, останется протекторатом. Пусть сами решают свои проблемы, а не мы за них. На Жигулёвском острове предлагаю удвоить гарнизон. Тамошняя Обитель удобно расположена. Этого хватит. А хождение народных масс прекратить. Прикрепления к земле мало. Нужна паспортизация и отлов бродяг.

– А ещё виселицы и колья, – кивнул правитель.

– Да, и они тоже. А дальние земли… придётся пока отпустить. Временно. Лучше сконцентрировать силы, чем потерять всё. Продвижение займёт годы.

– Скажи уж лучше: века.

Виктор смотрел на Генерала с минуту. Потом хлопнул ладонью об ладонь. Пальцы впились в кожу до красноты. Он не любил отпускать то, что попало ему в руки.

– Хорошо. Пусть Волга. Но надо. Вселить. Страх. В тварей. Позорных, – Первый гражданин выпил ещё минералки, сделал вдох, голос стал ровнее. – Книжка твоего Макиавелли у меня на тумбочке у кровати. Нет времени читать. Но фразу, которую ты выделил, я запомнил.

– «Любовь народа не уживается со страхом, поэтому если приходится выбирать, правителю надо выбрать страх»? Эту, Витёк?

Опять обращение из прошлой жизни. Но не обиделся, самодержец и милостивец.

– Да, блин. Пусть боятся. Ты сам говорил, что страх – это и есть высшая любовь. Бога тоже боятся. Разгневать. А мы – «калаш» в его руке.

Генерал посмотрел на старого товарища с лёгким удивлением. Нет, что-то точно менялось. Он подумал, что тот, наверное, слишком много времени проводит со своим духовником.

– Верно, повелитель. Когда обстругиваешь кол – щепки падают на землю. Китайская мудрость. Все вооружённые пророки побеждали, а все безоружные гибли. Но даже те, которые гибли, иногда после смерти оказывались победителями.

– Не хочу такой победы, – усмешка Виктора показалась Петракову фальшивой. – Но на всё воля… Если что, приму и мученический конец.

– Не надо о плохом, мудрейший. Все ходим под Дамокловым мечом. Но пока идем от победы к победе.

– Всё может измениться, Миша. Ты ж сам рассказывал про разных царей и героев. Многие из них до старости не дожили. Часто их предавали гады. Которые вблизи пригрелись. Поэтому надо торопиться.

– Согласен. Твори историю как гончар. Сила всегда права, а слабость всегда виновата. Всё простится… кроме трусости и малодушия. Будь как Влад, которого прозвали Цепешем.

– Помню такого. Видел про него кино. Турок победил. Крутой мужик. Только зря сочиняют, что он кровь сосал и превращался в летучую мышь.

– Любил его народ не за это. А сказку про вампиризм придумали враги-иуды.

– И про меня пусть придумывают, что хотят. Лишь бы в штаны накладывали при моём имени. Даже через века.

– Будут. Скоро миллион душ будут называть тебя своим повелителем. Для них ты Собиратель. Почему бы не взять этот титул?

– Пусть зовут. Но это… неофициально. Базилевс будет лучше. Похоже на льва, царя зверей. И откуда ты всё это взял?.. Я имею в виду эту систему, которую мы строим. С крепостными, боярами, опричниками.

– Из книжек, Витя, – Петраков по старой памяти похлопал друга по плечу, но отдёрнул руку, когда тот нахмурился. – Из книжек, мудрейший. Это называется развитой феодализм. Светлое будущее человечества. Точнее, не просто феодализм, а абсолютизм. Когда-нибудь будет у нас и более совершенная система. Но пока и это – огромный шаг вперёд. Крепостное право и изобретать не надо. Его уже за тыщу лет до нас европейские помещики придумали. Оно для общего блага вводится. Чтоб люди не разбежались и в опасные места не угодили. Внедрять всё это мы уже начали. Останется два сословия. Податное и служивое. Служивое делится на тех, кто служит богу, и тех, кто земному царю. Мир снова должен пройти этапы, которые ещё дедушка Маркс определил.

– Кто?

– Немецкий учёный с большой бородой, который писал, что для того, чтобы наступило счастье, надо отобрать всё у богатых и… нет, не раздать бедным… а передать всему обществу.

– А управлять кто этим должен?

– В теории – всякие советы, объединения, общины… А на практике, конечно, государство. От их имени.

– Дельная мысль. А над государством – Бог.

– На самом деле мы уже движемся к этому.

Рабство они запретили, все бывшие рабы в колониях теперь зовутся «воспитуемые», к которым приставили не только «воспитателей», но и божьих пастырей. Все люди – рабы божьи, а следовательно – государства, и правителя как наместника. Помазанника. Но частных рабов на имперских землях быть не должно. Понятно, бывали злоупотребления местных начальников. Люди не идеальны. Но с этим боролись.

– Такими темпами когда-нибудь, лет через пятьсот, догребём и до Светлого Будущего.

– А это что такое? – спросил Виктор. Похоже, он сменил гнев на милость. Разговор увлёк его настолько, что он забыл про время. Не первый раз Генерал пересказывал другу своими словами основы истории, обществоведения, научного коммунизма и прочей довоенной зауми, и почти всегда тот готов был внимать.

– Это когда от каждого по способностям, а каждому по труду. Но это потом, не скоро. А пока люди будут рады и феодализму. Это уже прогресс по сравнению с варварством.

– Чуть не забыл, – правитель поднял руку. – Ты говорил, не хватает средств… тогда налоги нужно повысить. До того уровня, чтоб им, смердам, оставалось чуть-чуть на жизнь и не возникало вредных мыслей.

– Это хорошо. Но у меня есть ещё одна идея, Виктор, – Генерал давно хотел это предложить, но опасался, и вот собрался с духом, – Главная угроза… это не дикари из пустошей. И не смерды. А те, кто живёт у стен твоего дворца. Столичные жители, викторградцы… которых в остальной стране зовут «виноградцы». Мы переселили сюда лучших людей, они хорошо… по общим меркам… едят. У них есть свободное время. От этого и мысли могут завестись. Понятно, мы напоминаем им про страх. Но нужен и пряник. Хоть маленький, но тульский. Иногда можно не пороть, а гладить и чесать. Предлагаю для них уменьшить подати, а еженедельные раздачи халявы чуть повысить… и не только хлеба, но и какой-нибудь полезной ерунды. Но за любую провинность – гнать из столицы, в холопы переводить. Тогда будут держаться. А вот всякую шваль бессловесную с северных и восточных окраин… с них драть три шкуры и лишней корки не давать. Их больше, они дикие и далеко. Только на пользу будет. А для самых ненадёжных… предлагаю открыть ещё десять… нет, лучше пятнадцать особых поселений на новых территориях. Всё будет цивилизованно, мы нашли наработки из Китая, готовые проекты, как без технических премудростей людей контролировать. Китайцы тоже готовились к Падению, но им не повезло. Есть важный ресурс, который добыть проще, чем минералы, чем нефть или газ. Он «залегает» на поверхности. И воспроизводится. Его надо только собирать. Мы используем его, но неорганизованно. Надо привести всё в систему. Люди – вот наши новые углеводороды.

– Хороший ход мыслей, – правитель облизнул губы, будто съел пряник. – Хватит собирания земель. Надо и о людях подумать. Будем людей собирать, ха.

– Рим, Афины… Конго при короле Леопольде, – продолжал Генерал. – Нет, этот был не добрый котик из мультика. Он держал целую африканскую страну в собственности, и рубил, точнее его наёмники рубили руки за любой проступок.

– Ну, мы не звери, Миша. Руки не будем. Но кольев у нас хватит для тех, кто бунтует. А тем, кто бузит, хватит кнутов. Нужны не умные, а верные. Я согласен чуток снизить нагрузку на столичных и побольше выжимать чернь из посадов и этих… тьфу, воспитуемых.

– Пусть потрудятся. Мы же дали им свободу и работу. Они нам по гроб обязаны. Эти люди в колониях не будут рабами.

– А люди ли они вообще? – переспросил правитель, глядя испытующе в лицо верного помощника. – Там всяких мутантов полно аномальных. А по кому не видно снаружи, могут быть уродами внутри.

– Нет, нет. Все люди, человеки! Просто… опекаемые нами. Временно. Пока не дорастут. Они там бродяги, людоеды. А мы приставляем их к делу, помогаем получить профессию. Никаких лагерей. И никаких колоний. Как тебе название – «Центры реабилитации?». Или просто «Рехабы».

– Отлично, – кивнул, потирая ладонь о ладонь, Уполномоченный. – Звучит не по-нашему. Но это даже хорошо. Надеюсь, ты всё это на бумаге изложишь, а то моя память не железная. Кстати, как там реакция на казнь этих подонков? Которые народ в Перми баламутили. Я просил везде объявить на площадях.

Вот так дела цеплялись одно за другое, как длинная змея. Этот разговор и не мог получиться коротким. Правитель иногда неделями не встречался с приближёнными. Но когда они попадались на глаза – вытягивал всю душу.

Пермь стояла на северной границе. Связь с теми краями была неустойчивой, но форпост это был важный.

– Сделано, – отчитался Премьер. – Слухачи докладывают, что люди в самом протекторате Пермь немного ворчали, но уже успокоились. В Самарских землях даже ухом не повели, как и в Саратовских. Их свои проблемы волнуют, а не какие-то болтуны с приграничья. А наших столичных викторградцев и калачёвцев, наоборот, эти казни обрадовали сильнее, чем хлебные раздачи. Никто не любит бездельников, когда сами трудятся в поте лица.

– Отправьте на плаху и остальных бутузёров из острогов, – повелел Правитель, а Премьер быстро сделал пометку в ежедневнике. – Не заложников, а тех, кто реально плохого нам желает. Публично. Разделить на части. Провезите куски по городам на телегах и машинах. Пусть у людей будут и зрелища. Займись сам, не поручай Рябчику.

– Слушаюсь, – щека Генерала чуть дернулась – он не любил такие задачи. – Конечно. Мы не можем позволить себе ложный гуманизм. Жестокость должна быть тщательно отмерена, но лучше пересолить. Пусть через триста лет историки пишут, какие мы были нехорошие. Это мизерная цена, если великое государство будет охватывать половину Земного шара.

– А Земля точно шар, Миша?

Правитель, скорее всего, шутил. Такое у него чувство юмора. Хотя Генерал знал, что тот мог наслушаться разных завиральных теорий. Одно время министр технологий, инженер Востриков вливал Первому гражданину в уши теорию о том, что учебникам верить нельзя, а вся древняя история выдумана, все даты неправильные. Странно, что этот бред не мешал инженеру блестяще владеть математикой, которой он подкреплял каждое слово. Генерал сам вроде бы знал алгебру, но не настолько, чтобы найти ошибки. С виду это шаманство звучало гладко. Более убедительно, чем какая-нибудь квантовая физика или теория относительности. Но в итоге решили всё-таки придерживаться традиционной хронологии, чтоб не запутаться. Впрочем, эти даты, князья и княжества мало кого интересовали, и глубже XX века историю в Империи особо не учили даже в столице. Но Генерал говорил Виктору, что в древней истории иногда полезно копаться: «Там можно найти интересные вещи, обосновывающие твои права на разные территории, вплоть до Аляски».

– Не шар, а геоид, – ответил Петраков. – Если быть точным.

– Нехорошее слово. Пусть лучше будет шаром. Ты рассказывал, что люди и на Луне побывали.

– Не люди, а американцы. И не побывали, а соврали, – усмехнулся Генерал.

Проект «Хорошие люди» претворялся в жизнь уже давно. Поскольку империю окружали варварские земли с сотнями тысяч отсталых людей, грех было позволять их мускульной силе пропадать просто так, а им самим – прозябать в дикости. Ведь это бывшие сограждане. А значит, не чужие. Нефти пока хватало… ведь её не требовалось экспортировать, а всего лишь самим производить из неё ГСМ. Но людские мускулы оказались более доступны. Большинство использовалось для работ на местах: мосты, плотины, дороги… Незачем загонять их всех в колонии или Рехабы. В ходе экспедиций отлавливали самых сильных. Этим убивали двух зайцев – как говорил Генерал: «Учили людей цивилизации и форсировали ключевые направления». Ну и заодно от потенциальных смутьянов избавлялись.

Генерал как-то рассказывал своему другу, что так поднялась Британская империя. Сначала обобрав своих фермеров и загнав своих нищих в работные дома (вешая тех, кто не вписался)… потом, дескать, проделав это с половиной Земного шара. И что других рецептов нет. Рождение государства… штука такая. Симбиоз начинается с агрессии, а брак может начаться с принуждения к близости. Мол, все великие государства с этого начинали. Холопство, рабство, bondage, серваж – добрые древние традиции. А после удачных походов на врагов за невольника просили меньше, чем за козу или свинью. Но до изобретения рабства пленных просто резали как скот, а иногда и съедали.

Конечно, Рехабы, колонии-поместья с воспитателями-опричниками будут в сто раз гуманнее этой древней жути.

Генерал старался беречь разум Великого и не перегружать его справочной информацией, которая не имеет отношения к управлению страной. Пусть свою голову монаршую бережет.

– Наши работники живут хорошо и ни в чём не нуждаются. Ошейник легче доспеха воина. Мы, бояре, и наши доблестные опричники берём на себя их заботы. Мустафа Ильясович говорил: бояре – не от слова «бой». Они по-болгарски назывались боляры, то есть те, у кого душа за народ простой болит.

– Да уж, – хохотнул правитель. – Некоторые так болеют, что аж рожи опухли.

Лицо его чуть отмякло, взгляд оттаял. Петраков видел, что старый товарищ рад общению и забыл про время, иначе не посмел бы навязывать тому своё общество. Редко выдавались такие моменты за чередой забот. К тому же Премьер знал, что конец близок.

Посмеялись, выпили немного коньяка, что правитель очень редко себе позволял.

– Ничего, – лицо того снова стало жёстким, как морёное дерево, из которого крестьяне делали деревянные фигурки, хотя им это и запрещалось, – Заставлю тыловых крыс тренироваться и в походы ходить, растрясут жиры. Научились бить поклоны, научатся и под пулями ползать. Только на этот раз грамотнее будем выбирать цели.

Генерал знал, что Большой поход на восток был пробным камнем и головной болью, но после него Уполномоченный охладел к восточным завоеваниям и «провинциям», которые прибытка не приносили. Занялись югом (тут получилось). Потом западом, то есть Подмосковьем. Пробовали и на север. Но там утыкались в пределы.

Надо быть прагматичнее. К чему бесплодные земли, на которые надо тратиться? Тогда, шесть лет назад, все сибирские трофеи – скот (почти весь съели по дороге), сырьё, пленные мастера не – окупили гибели костяка обученных бойцов в снегах. Те очень бы пригодились тут, на юге… хотя бы новые части обучать. Уже после сибирской конфузии несколько отрядов разведчиков сгинуло в уральских горах возле Белорецка. И вряд ли они там с горы сорвались, скорее, их вырезали местные бармалеи, или как их там… Эти уральцы и башкиры с татарами только вид делают, что лояльные. А так у них ножей за спиной хватает.

– Надо тряхнуть жирненьких кабанчиков. Там, где нам по шапке не надают. Ты слышал, что какие-то болотные дикари поставили на ножи Петербург? Ещё месяц назад. Почему до меня такие сведения доходят не от тебя?

– Я собирался сообщить после уточнения, – лицо Генерала стало растерянным, хотя правитель не выглядел сердитым. – Служба радиоперехвата доложила мне с пометкой «слухи». Агентов у нас там нет. Слишком далеко. И не актуально…

– Ты прав. Пёс с ним, с Питером, там только лягушки. Знаю пару городов в Подмосковье, в которых сокровищницы ломятся. И они оборзели, посылают нас… хоть и дипломатично. А ведь мы правопреемники. Можно тряхнуть их.

Генерал сейчас предпочёл бы устойчивое развитие в своих границах, но возражать не стал. Ещё одна крохотная победоносная война не повредит.

– Что касается Рехабов… – заговорил он, стараясь увести беседу в более безопасное русло, – Лет через тридцать «особый порядок» отменим. Вернее, отменят те, кто придёт после нас.

Обиженный взгляд правителя. Не злой, а именно… болезненный.

– Не знаю, как ты, Миша. А я собираюсь быть здесь и через тридцать лет.

– О, конечно, – Генерал позволил себе дозированный сарказм. – Может, и через сорок. Если бог позволит.

– Мне позволит, – отрезал Уполномоченный.

Во взгляде товарища Петраков на секунду увидел незащищённость, будто затронули самую больную тему. Он знал, какую. Великий правитель боялся. Того, чего боятся многие. Но простым людям это скрывать не надо. Не надо изображать бога, вечного и могучего.

И Петраков чувствовал, что его собственная болезнь и немочь раздражают Виктора, напоминая ему…

– А ты плохо выглядишь, – снова отметил Уполномоченный. – Бледный совсем. Возьми несколько выходных. Порыбачь. Если совсем хреново будет… можешь уйти в отставку… но с сохранением обязанностей, из дома будешь работать. Какие кандидатуры предлагаешь? На первом месте этот, как его, Бычок? А, нет, Окурок.

Всё он знал, и ошибся нарочно. Память у повелителя была цепкая и хваткая, может, потому, что была свободна от всяких сложных вещей типа философских трудов, энциклопедий и умных словарей.

– Теперь его зовут атаман Саратовский. Да, это способный командир.

– Больше бы таких. Ему можно доверить более важный пост.

– Если… когда меня не станет, Витёк… из него получится замена мне по военной части. Премьера назначишь другого, а ему можно отдать оборону. И наступательные кампании у него получатся.

Механизм отбора кадров в новорождённой стране худо-бедно заработал ещё четыре года назад. Тот же самый Степан Рябов был поднят из грязи – сын нищего батрака из Новой Астрахани. Но социальные лифты уже заканчивали работу, потому что кого надо уже подняли. От дальнейших перемещений только расшатывалась бы стабильность. Лифты стали выключать. Хотя людей со стороны принимали, появилась шутка в народе, что скоро на важные должности будут назначать с момента зачатия в правильной семье.

– А вот это мне решать, когда тебя не станет, – пробурчал глава государства. – Не отбросишь копыта, пока не разрешу, понял?

– Да разве рак спрашивает?

– Меня спросит! Пришлю тебе нового шамана, мы их часто ловим в Перми, их там пруд пруди, злыдней. Кого сжигаем, кого в клетки сажаем. В лечении они, говорят, помогают лучше, чем церковники. Подшаманит тебя. Да все мы временные. Но надо протянуть, дела свои завершить. А этот Окурок… Саратовский… у меня есть для него задание. Дело национальной, блин, важности. Покажет себя хорошо, продвину. Нет… задвину. Главное – найти чудо-оружие.

«О, господи! Опять он об этом…».

Генерал скептически относился к поискам древнего оружия. Но правитель был на нём всерьёз зациклен. Уже проверили лабораторию «Вектор» в Новосибирске. Ничего не нашли, привезли в качестве трофея кучу пробирок с давно мёртвыми культурами и смешную статую мыши, которая нить ДНК вяжет спицами. Кто-то из разведчиков подумал, что там внутри тайник. Её поставили в фойе лаборатории, которой Востриков заведовал. Хотя епископ Макарий ворчал: «Идолопоклонство».

Обыскали секретный институт Минобороны в Сергиевом Посаде. Ничего не нашли, всё давно сгнило. Залезали в убежище в Ямантау. Проверили комплекс правительственных объектов в подмосковном Раменском… и ничего. Нет, полезные находки были. Но рядовые. Оборудование. Никакого чудо-оружия. И вот опять светлейший вспомнил об этом и хочет послать нового эмиссара на поиски! А перечить ему нельзя.

– Ты слышал про полигон под названием «Капустин Яр»?

– Я знаю этот полигон, светлейший. Местные называют его «Капустный Яр». Там не растёт капуста, зато много токсичных компонентов. Есть и радиоактивные, возможно. Это недалеко от Волгограда, но туда тяжело добраться. Там раньше были степи, а теперь голая пустыня. Воду найти трудно. Сушь.

– Он справится. Всё, мне надо отдыхать от трудов правильных, – правитель слегка зевнул, рот перекрестив, лицо его выражало равнодушие. – О чём ещё ты хотел сказать?

Похоже, разговор его перестал занимать. Всё, что хотел, он получил, и снова ощущал скуку бытия.

– Про программу развития флота… Для борьбы с пиратами нужны скоростные катера. Минное заграждение хорошо бы, чтоб прикрыть главный порт, но пока не можем.

– Ничего вы не можете… Ищите катера. Пригласи главарей на встречу. Купим их, натравим друг на дружку. Всё?

– Ещё проблемы в Новой Астрахани. А также мелкие неприятности у нашего гарнизона в Уфе…

– Опять?! Не могу, башка болит тебя слушать, – помотал головой Уполномоченный, – Ну их к бесу, эти Уфы и Астрахани. Завтра расскажешь. Нет! Завтра меня тоже не беспокой. Увидимся на смотре.

Через неделю должен был состояться Ежегодный торжественный смотр Армии Империи. А значит, до этого времени правитель видеть первого министра не желал.

– Что-то ещё? – с раздражением произнёс Виктор, видя, что старый товарищ не уходит, стоит на пороге, сжимая в руках ежедневник.

– И вот еще что, ваше превосходительство. Я боли не боюсь, но не хочу достоинство терять. В последние дни хочу человеком быть, а не плачущей бабой. Я слышал, таблеточки наш Самоделкин синтезировал со своими химиками.

Генерал знал, что для изобретателя Вострикова привезли много химических реактивов из последних походов. Устроили целую лабораторию. Но только недавно узнал, что уже есть результаты.

– Да, есть такое. Это я ему приказал. Умный чувак, хоть и говорят, что нехристь. Мне Рябчик нашептал, что наш изобретатель на словах верует в Христа, но за закрытыми дверями поклоняется индусским божкам. То ли Будде, то ли Харе Кришны. Но таблетки его работают. Разные таблетки. Проверяли их… на неполноценных. Есть и от боли. Обратись к врачу, он тебе выпишет. Анальгин, ибопрофен… смешное название.

– Виктор, мне нужны более сильные. Разреши…

– Знаю. Но не разрешаю. Потому что не хочу вводить тебя в соблазн. Вдруг станешь малодушным и переборщишь?.. Душу погубишь. И на том свете ответишь. Не передо мной, понятное дело. Я этого допустить не могу. Ты мне дорог.

– Витёк… как друга прошу.

– А я и так твой друг. И вечная жизнь важнее, чем какие-то месяцы без мук. Земная жизнь – это муки, Миша, а не прогулка. Миллиарды погибли в муках. Миллиарды ещё погибнут.

– Спасибо, – Генерал сглотнул слюну, будто подавился. – Друг… Что укрепил в трудную минуту. Ухожу.

Пожал руку с лёгким поклоном (так было принято) и, слегка пятясь и прихрамывая, вышел из кабинета. Лицо его совсем потеряло цвет, стало похоже на слепок из гипса.

Петраков думал о том, насколько сильно изменился характер его старого друга за последние несколько лет. Куда делись бесшабашность и удаль, цинизм во всём?

Превратился в суеверную бабку. И ведь царедворец подозревал, что никто Первого гражданина не обрабатывал. Нет, дело вовсе не в том, что он много времени проводит с духовником, епископом Макарием. Просто завоевателя и правителя, которого сравнивали с Чингисханом и Тимуром, коснулось холодное дыхание вечности.

Но ему, генералу, почти не знавшему поражений, предстоит шагнуть в неё раньше.

* * *

Таблетки не понадобились.

Через день Генерал не появился утром в Министерстве. Позвонил его личный секретарь. Петракову нездоровилось, и это уже нельзя было скрывать. Вскоре к большому особняку в посёлке у моря, где ещё до войны жили чиновники и богачи, приехала кавалькада из трёх машин, среди которых была одна с красным крестом. Единственная «скорая» в стране, к кому попало не выезжавшая.

Из показаний охранников и слуг следовало, что, вернувшись от правителя, генерал Петраков не лёг спать, а уселся за работу. Утром новая молодая супруга нашла его без сознания за письменным столом, рядом с кипой исписанных листов.

Уполномоченный был не в горе, а в ярости. Доктор мало чем смог помочь, только развёл руками и не очень твёрдым от волнения голосом назвал прогнозируемый им срок exodus letalis.

Срочно доставленные из темницы шаманы, старый и молодой, стояли у изголовья больного, чертили знаки и бормотали заклинания. Но эффекта не последовало. Наконец, кто-то приказал позвать священника. Седобородый протодиакон выгнал шаманов и приступил к древнему таинству Соборования. Обереги выкинул, но шаманские снадобья оставил. Там никакой мистики, только народная медицина, а в ней греха нет. Врачи (второй прибыл на мотоциклете из Анапы для усиления) молились вместе с батюшкой, не забывая измерять температуру, пульс и давление.

Врачи были не очень молодые, но с такой картиной заболевания ещё не сталкивались, что читалось в их глазах. Главного медика Правительства (самого квалифицированного из всех) недавно задержали по подозрению в том, что он шпион уральцев и чернокнижник. Дело рассматривала специальная «четверная комиссия» с участием духовного лица. Но даже если его оправдают, подпускать такого лекаря к важной персоне, второй по значимости в государстве, нельзя. А прежний главный врач Викторграда уже неделю сидел за расхищение. Перевоспитывался. И самое главное – эти двое приближены ко двору. А болезни первых и даже вторых лиц – это не то, что надо выносить из избы.

Младший из эскулапов предложил кое-что из китайской медицины. Но попытки поставить Генерала на ноги уколами игл, пиявками и пусканием крови уже не могли помочь. Пациенту становилось всё хуже.

К полудню с большой охраной прибыл третий врач. Это был лейб-медик, везде сопровождавший правителя, и отпустил Виктор его от себя с большим скрипом. Но сделать что-либо тот уже не смог.

Поэтому на мероприятии, которое готовилось не одну неделю, генерал Петраков не появился. Наоборот, говорили, что его состояние только ухудшилось и он впал в кому, хотя пока это не афишировали. Срочно послали ещё за врачами из самой Калачёвки, чтобы собрать консилиум.

Но до их приезда он не доживёт. А шаманов снова бросили в темницу. Уже никто не сомневался, что они отравители и вредители.

Ровно в полдень на трибуне стояли все члены Правительства.

Первый гражданин должен был открыть новую страницу истории, торжественно подняв флаг и обратившись к толпе с речью. О том, как по воле его, Уполномоченного и Первого гражданина, Орда окончательно преобразована в Евразийскую Империю. Слова «Орда», сокращения СЧП и ЧП выводятся из употребления. Правительство больше не чрезвычайное, а имперское.

Над стадионом вознеслось новое знамя – чёрный, золотой и белый цвета полосами. А поверх них – герб.

Перекрещенные стрелы раннего герба трансформировались в перекрещенные мечи, «Калашников» не исчез, но стал более современным, с прицелом, а державный орёл держал его в лапах как наиболее современное оружие. Мечи и щиты остались для декорации. Две головы птицы хоть и ассоциировались с мутациями, но были символом того, что её красные глаза видят всё, ни один враг от взора не ускользнёт. Иногда в дальних гарнизонах орлу по ошибке пририсовывали третью голову. Была и упрощённая форма, которая использовалась в войсках, – две перекрещенные стрелы.

Маршальский мундир, специально для этого случая разработанный и сшитый, был украшен позументом, и орденской планкой. Блестела кокарда на фуражке. Развевался от порывов ветра плащ за спиной. Чёрные очки защищали от солнца, но теперь это были лётные очки, похожие на мотоциклетные. Их наличие хорошо объяснялось – правитель приехал не на своём комфортабельном штабном автомобиле, а на мощном мотоцикле. Сапоги слегка увеличивали рост, вставки на плечах делали фигуру мужественнее. В этой форме он выглядел не ниже Генерала.

– Дети разных народов! Отсюда начнётся возрождение великой державы. Мы больше не скитальцы. Не выжившие! Мы – соль земли и надежда будущего! Орда сыграла свою роль. И теперь мы – Империя. Наш час скитаний окончен! – звенел усиленный динамиками голос Первого гражданина. – Начинается новая эпоха. Эпоха процветания и величия. Все, кто причинил нам зло, ответят перед богом с нашей помощью! А всех, кто не покорится, мы нагнём. Как последних сучек, – закончил речь Его превосходительство товарищ Уполномоченный. – Как шведов под Полтавой!

Какое-то время толпа – не каких-нибудь оборванцев, а проверенных и солидных «лучших людей», тщательно отобранных граждан в крепкой новой одежде, молчала, переваривая слова, а потом заревела белугой. Так громко, что даже на трибуне правителю показалось, что эта волна может сбить его с ног. Его люди плохо умели выражать свои эмоции, были слишком зажаты и затурканы, чтобы воздевать к небу руки, вскидывать сжатые кулаки… Но этот монотонный рев, в котором трудно разобрать хоть одно слово, был искренним и шёл изнутри. Хотя, конечно, всё репетировалось много раз.

Эпохальную речь, которая войдёт в учебники, нельзя читать по бумажке. И она не должна быть примитивной. Её сочинял для него весь коллектив Мудрецов (раньше их назвали бы спичрайтерами), потом Виктор лично правил её, вычёркивая слишком сложные слова. Потом зубрил всю ночь, потом взбесился и послал гвардейцев растолкать Вострикова. Министра науки привели заспанного, и двое телохранителей стояли по обе стороны, пока тот работал с приборами прямо в кабинете Первого гражданина. В какой-то момент Самоделкин сказал, что, если их не уберут, он ничего не сделает. Пришлось убирать. Виктор уважал смелых, но дерзость эту запомнил. Никто не имеет права ему перечить. Потому что он – это Он. Никто не имеет. Даже тот, кто незаменим. «Всё тут временно. Любому можно найти замену и подготовить смену».

Любому, кроме…

Изобретатель предложил решение – световое табло, которое повесят над сценой так, чтобы его видел только Виктор. Правителю предложение не понравилось. Но не получилось. Ему придётся задирать голову, как гусю, это будет выглядеть странно.

Первый гражданин пообещал изобретателю то, что епископ Макарий называет «усекновением главы». Пришлось тому срочно придумывать иное ноу-хау. И он предложил наушник в ухе. Всё гениальное просто.

Получилось неплохо. И даже экспромт про шведов в конце. Хотя кто в толпе помнил, кто такие шведы? У самого Виктора словечко всплыло из глубин памяти. Что-то о них рассказывал Генерал.

Всего несколько раз правитель сбился и пропустил неважные фразы. Главное, говорить мощно и внушительно. Толпа внимала каждому слову. «Силовое» окончание было чистой импровизацией. Такого Мудрецы не сочинили бы. Но оно сработало!

Люди в толпе – и коренные обитатели Юга, и те, кто пришел с Ордой из Калачёвки, и гости, которых свезли из ближайших посадов и даже из дальних протекторатов, – были воодушевлены. Такую страсть не купишь ни страхом, ни хлебом, ни золотом. Он снова нашёл нужную кнопку. Какое-то время они будут принадлежать ему без всяких условий, терпеть любые трудности и лишения. А потом он придумает что-нибудь новенькое.

Подавали голос, но более ровно и дисциплинированно, чем штатские, построенные коробками войска с левого края площади. Они уйдут маршировать первыми, когорты «лучших людей» пойдут за ними, а последними двинутся опричники, которые сейчас стояли в первых рядах, ограждая трибуну, как частокол. Все с оружием, а передний ряд даже в тяжёлом снаряжении.

А потом был собственно парад. Он начался с площади, переименованной в площадь Возрождения. Дальше техника проехала по отреставрированному главному проспекту Викторграда, знаменуя несокрушимую мощь Империи. Впереди шёл большой штабной грузовик, на котором Виктор передвигался ещё до превращения их группировки в государство. Он был похож на ракетный тягач, но на самом деле это была мобильная база древнего МЧС повышенной проходимости. Его отдали полку «Череп» для их экспедиций. В основном местом его дислокации была восточная граница. Раньше за ним всегда следовал принадлежавший когда-то довоенным байкерам боевой грузовик «Черепа» (с которым полк ездил за Урал), но его недавно списали на металлолом.

Уполномоченный, если и передвигался теперь по стране, что случалось редко, то в хорошо бронированном, но менее приметном джипе. Джипов было несколько – одинаковых. Злые языки поговаривали, что и в мундир Уполномоченного иногда облачается ещё пара человек, но за такие сплетни жестоко карали.

Дальше шли остальные подразделения. Машины – пикапы-«технички» и бронированные «дредноуты», уже более-менее унифицированные, выкрашенные единообразно, и бойцы, идущие в ногу, разделённые по родам войск. В том числе орденоносные полки «Цербер» и «Череп». Именно последний по сей день возглавлял Окурок. Который скоро получит повышение.

Опричники выглядели чуть менее внушительно, чем солдаты, но тоже чеканили шаг и щеголяли шлемами вместо шапок.

Отдельно шла молодая поросль – два батальона Юной гвардии, или юнгвардов, чья форма имела жёлтую отделку и светоотражающие элементы. За это их иногда называли желторотыми. Юнгвардов часто задействовали как регулировщиков, патрульных и ставили следить за порядком там, где опричники были не нужны. Но по стойкости и рвению они взрослых коллег превосходили.

А под самый занавес – прогрохотал главный козырь. Девять единиц настоящей бронетехники. И хотя танк был всего один, этого достаточно, чтобы вселять ужас в сердца врагов.

Итак, большой исход Орды на юг проведён как по маслу.

Это была грандиозная работа. За несколько месяцев переместили почти триста тысяч человек. Редко – на газогенераторных машинах, совсем редко – на дрезинах: там, где были проложены узкоколейные рельсы или расчищены старые пути. А чаще на телегах или даже пешкодрапом. Лошадей предоставляли деревни. Безвозмездно.

В крупных поселениях оставляли форпосты, а мелкие бросали без сожаления. Надо было занять более плодородные земли у моря, пока те ещё почти свободны. Местным пришлось потесниться. Да они и не думали сопротивляться. Встречали Орду жители юга в основном дружески, а когда поняли, что приедет не одна, а сотни тысяч человек, их мнение уже никакого не интересовало.

Конечно, какое-то количество переселенцев в процессе переезда погибли: болезни, травмы, несколько нападений бродяг. Но не больше одного процента, что надо считать хорошим результатом.

Потому что маршруты были сначала подготовлены, а все, кто мог представлять опасность, – «зачищены».

Не видевшие полной картины дикари могли думать, что это происходит просто так, от балды, от злости и не несёт никакого смысла. Генерал в своё время сравнивал их с муравьями, которые не понимают, для чего их муравейник срыл большой трактор, который строит скоростное шоссе.

На самом деле это была часть большого плана. И даже мелкие инциденты не могли ничего изменить.

Теперь, глядя на завершение, Виктор чувствовал гордость… смешанную с тревогой.

Да, это дикий драйв. Видеть, как всё меняется по твоей воле. Никакие богатства с этим не сравнятся. Кайф, позволяющий прогнать любую тоску. Может, в этом-то и было дело. А не в желании облагодетельствовать убогих. Чем ближе власть, масштабнее дела и выше ставки – тем меньше страха перед чернотой. Боги не умирают.

Но имелось несколько загвоздок.

Во-первых, план разработал не он, а Петраков вместе с «профильными специалистами», которых Генерал собрал со всех земель, куда рука тогда ещё Орды смогла дотянуться. Некоторые из них получили за свою работу награду и влились в «истеблишмент». Кого-то перевезли на островок в море и оставили там под охраной. Кому-то нельзя было доверять, и пришлось их ликвидировать (прискорбный факт!).

Уполномоченный знал, что именно он войдёт в историю как творец этого чуда. Но для того, чтобы чудо продолжалось, надо искать толковых людей, что ещё сложнее, чем искать нефть и добывать её.

При этом умники должны быть лояльными. И не угрожать ему. Что может быть хуже ножа за пазухой у тех, кто приближен?

Недовольные переселением среди плебеев, конечно, встречались. Люди бухтели по углам… но за этим следили опричники. Превентивно некоторые ворчуны отправлялись в застенки, где из них вытряхивали дурь. На более опасные действия чернь и смерды (так бояре, армейцы и опричники неофициально, а иногда и в лицо, звали простых людей) были не способны. Вожаков не находилось.

Чаще смутьяны, не желающие переезжать на юг, не брались за оружие, а просто саботировали процесс. Настолько не хотели бросать привычный угол, что убегали. Опричники их ловили, пороли, растягивали верёвками. Но некоторых вернуть не удавалось. Стали сжигать их жильё на старом месте, хотя и это мало помогало – заброшенных зданий полно, – и самые упёртые просто переселялись в деревню рядом с прежней, дома отстраивали. Ситуация изменилась, когда зачинщиков побега стали сразу сажать на кол.

«Вы под нашей защитой. Это для вашего же блага. В пустошах только смерть».

Они были виновны даже не в том, что уносили прочь свои жалкие тушки, а в том, что тратили ресурсы и время Орды на свой поиск. Драконовские меры принесли плоды. Больше никто не сбегал.

В основном люди были покорные. Понимали, что так для них лучше, чем на свободе, где любая банда может прийти и всё сжечь-разграбить.

Но и колонистов на новых местах, и тех, кому милостиво разрешили остаться там, где жили, – всех отныне прикрепляли к земле. «Особый акт заботы о безопасности граждан». Ограничения существовали и раньше, но теперь перемещаться можно было только с подорожной. И никак иначе. «Подорожник» – как её звали. Листок с подписью боярина и печатью.

Названия населённых пунктов обычно оставались старые, с довоенных карт. Но менялся их тип. Официально деревень в стране больше не было. Каждые пятьсот-тысяча человек прикреплялись к земле и назывались «посадом» (сельским или городским), над ними ставился боярин, который обеспечивал надзор и хозяйственное руководство. И ополчение из них формировал. Но главная функция крестьян была – работать, строить и производить продукты питания. В крупных городах назначался воевода.

Зарплата боярам положена, хоть и небольшая. Зато вместе с должностью и приметной чёрной шапкой из привезённых с севера шкур морских котиков им давалось разрешение «крутиться». Народ должен был их «кормить». Это кормление тоже было древней традицией.

Опричный статус получали поселения самых «старых» и лояльных жителей, которые ещё в раннюю Орду входили. Эти поселенцы тоже огородничали и трудились, но привлекали их к работам ограничено. Зато они должны были выставить определённое количество рекрутов, которые обучались в специальных лагерях, оснащались лёгкой техникой и лошадьми. С внешними врагами опричники тоже вроде способны воевать, но всё же это не армия.

Последняя состояла из механизированных полков и артиллерийских дивизионов. Хотя артиллерии было немного. С ней была связана вечная проблема в плане снабжения, транспортировки и обеспечения снарядами, а достойных целей для неё давно не имелось.

Из-за отсутствия серьёзных угроз на горизонте вооружённые силы последнее время слишком часто простаивали без дела. Привлекать их к отлову беглецов и охране колонн переселенцев было нерационально. Именно их «жир» хотел растрясти правитель, отправив зачистить несколько территорий бывшего Краснодарского края, правители и вожди которых не понимали по-хорошему.

А потом предъявить имущественные претензии двум городам в Подмосковье.

Опричники тоже ходили в походы на неорганизованных соседей, поселения которых еще не объединились во что-то, напоминающее государство. Ходили в экспедиции за «мускульной силой». Но главной целью Опр. Корпуса было держать в узде разнородное и разноплеменное собственное население. Опричников было раз в пять больше, чем армейцев.

Опасных противников, способных угрожать сердцу Империи, вокруг не было. Пока. Какие-то опасные звоночки иногда раздавались. И даже ближе, чем на Урале, – на побережье моря. Поэтому нельзя было расслабляться.

«Заканчиваем играть в Фоллаут. Начинаем в Civilization», – произнёс Генерал пару лет назад на заседании правительства странную фразу, которую никто не понял.

При Большом Переселении пришлось не только оставить часть северных земель.

Было много бардака. И не только бегство. Случались мелкие восстания, которые опричники подавляли быстро и жестоко. Даже Виктору то, что они делали, пару раз показалось излишним, поэтому некоторые из служивых были слегка наказаны за превышение. Но правитель помнил, что мудрый Мустафа Ильясович, один из основателей Орды, говорил: лучше казнить одного невиновного, чем допустить гибель десятерых от выпущенного на свободу хаоса.

Обезлюдевшие в результате карательных акций хорошие земли заселяли новыми колонистами. Казнённых с виселиц и кольев не снимали, и они висели столько, сколько позволяли погода, звери и птицы. Там, где были большие реки, отправляли плоты с эшафотами. Милостью государя перед казнью всем, кроме самых отпетых, отпускали грехи. Без покаяния казнили тех, кто покусился на Бога или замышлял козни против его Представителя на земле.

Генерал обещал Виктору, что потерянные земли на севере и востоке они себе вернут. Не сразу, но когда подрастёт новое поколение, подданные, которых не страшно оставить без государева ока. Тогда можно будет вести экспансию и дальше. «Демографические ресурсы» он это называл.

«Слово-то какое красивое. Экспансия. А там и до Урала снова доберёмся, и Москву вернём. А когда-нибудь и к границам выйдем. Хотя что они теперь значат, эти границы? Миша говорил, во всех странах живут примерно так же. Только климат там лучше. Можно два-три урожая снимать. Но я ещё подумаю, нужны ли нам эти дикари, силы на них тратить…».

Однако не одними карами ограничивалась деятельность Империи. В самом Сочи было восстановлено несколько жилых районов, куда переселили специалистов (в бараках оставили жить тех, кто занят в сельском хозяйстве). Было создано около сотни мануфактур и больших мастерских. Шло обустройство капитальных казарм для солдат, зерновых ферм и птицеферм, часовен и храмов, опорных пунктов и застав. Создали тренировочный центр с полигоном для опричников и армии. Тюрьмы-остроги для опасных преступников и тех, над кем вершится следствие, появились в крупных городах (раньше их запирали где придётся или держали в ямах). Даже несколько малых заводов и одна электростанция были реконструированы.

Запустили несколько участков железнодорожных путей. Там ходили дрезины, но когда-нибудь должны быть пущены паровозы, которые пока использовали как передвижные генераторы. Их имелось несколько сотен, но большинство вряд ли поедут. Стояли в депо и тепловозы, только с соляркой для них были сложности, как и с ремонтом. Хотя и с паровозами сложностей хватало. Для них требовалась своя инфраструктура, а не только рельсы.

Промышленности уже требовалось много разнообразных ресурсов. Караваны с металлами чёрными и цветными, запчастями, сырьём для переработки в топливо, строительными материалами приходили с севера и запада. Царство разбирало на запчасти всё, до чего могло дотянуться. Обычно без боя, как никому не нужное. Это был мизерный процент от того, что просто приходило в негодность от времени в мёртвых городах, ржавело и рассыпалось в прах. Но иногда ценные ресурсы они забирали себе по праву сильного. Часто как дань, на которую соседи из регионов, не вошедших (покуда) в состав Империи, обычно соглашались без разговоров. Реже брали в виде трофеев.

Большую карту на компьютере Первого гражданина главному админу приходилось обновлять каждый месяц. Очертания территории России, исчезнувшей в пламени 2019 года, конечно, не менялись, но на карте усилиями разведки постоянно открывалось что-то новое. И не всегда то, что Первому гражданину хотелось бы видеть. Появлялись новые угрозы, словно дым над тлеющим торфяником. Но в основном пожары пока устраивал он сам – там, где нужно. Глядя на карту, тот, кого называли Собирателем, видел, что его империя стоит твёрдо. Как колосс.

Да, в этом 2075 году стало не так просто отбирать «излишки», назначать соседям «репарации» и угонять «мускульную силу» на перевоспитание. После переселения экспансия замедлилась и почти остановилась. Впрочем, всё шло по плану. Петраков так и говорил: временная остановка, чтоб набраться сил.

Ему приятно было думать, что это его, Виктора, походы запустили на сотнях тысяч квадратных километров процесс, как в химической солевой грелке, которые он иногда использовал зимой (конечности стали зябнуть к старости). Но, может, это совпадение, и процесс шёл сам по себе, просто был не так заметен, а в этом десятилетии перешёл на новый уровень. Может, потому что население удвоилось. Может, подросли те, у кого не было психической травмы «разрушенного муравейника», которую люди старого мира несли всю жизнь. А новые люди были проще – плодились, брались за любую грубую работу.

Тут и там возникали протогосударства, протостраны. Шла медленная кристаллизация. Не только вокруг Империи. Существовало ещё несколько центров силы. Там, где недавно были города-государства, деревни и кочующие племена, появлялись системы более высокого порядка. Начали строить укрепления, собирать ополчения, облагать крестьян налогами и на этот излишек тренировать более регулярные формирования, иногда даже с кое-какой техникой вроде «тачанок». На Урале, на Кавказе, в бывшем Подмосковье. Про север мало что было известно. Но, судя по всему, и там тоже существовал не только Петербург, который, хоть и сменил хозяев, но скорее всего, остался крупным населённым городом.

Сибирь с Дальним Востоком, понятное дело, далеко. Но Сибирская Держава не просто существовала, а ещё и заставила с собой считаться тогда, шесть лет назад.

И это на территории РФ. А что в других местах? Об этом в империи ходило больше слухов, чем имелось информации. Но одно ясно: мир постепенно менялся. И, возможно, вступал в новую эпоху.

Всё только начиналось.

Content

Алексей Доронин
Дорога мстителя

Пролог Люцифер повержен

Глава 1 Красный крест

Глава 2 Двойняшки

Глава 3 Робинзонов удел

Глава 4 Фронтир

Глава 5 Великая степь

Глава 6 Чайхана

Глава 7 Каратели

Глава 8 Судьба города Питера

Глава 9 Изгой

Эпилог Заря империи