Дайна Джеффрис

Потаенный дворец

© И. Б. Иванов, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

Издательство Иностранка®

Моей семье

За героизм и преданность народа Мальты, которые надолго останутся в истории, награждаю остров-крепость Мальта Георгиевским крестом.

Король Георг VI 15 апреля 1942 года

Колония британской короны Мальта была военно-морской крепостью и единственной базой cоюзных сил между Гибралтаром и Александрией в Египте. За период с июня 1940 по октябрь 1942 года Мальтийские острова выдержали более 3000 воздушных налетов, осуществленных нацистской Германией и фашистской Италией. Подводные лодки стран Оси атаковали английские конвои, лишая жителей Мальты продовольствия и жизненно необходимых товаров. Гарнизон cоюзных сил и население мужественно противостояли попыткам врагов голодом и бомбардировками принудить Мальту к капитуляции, в результате чего силы Оси не смогли лишить cоюзные силы их главной военно-морской базы в Средиземном море. Тяжелые испытания не сломили мальтийцев. За проявленное мужество король Георг VI наградил Мальту и ее жителей Георгиевским крестом.

Пролог

НА БОРТУ ПАРОХОДА «АДРИЯ»

Стоявшая на палубе женщина подняла голову и посмотрела на стаю сердито галдящих морских птиц. «Дура! Дура! Ты дура!» – кричали они, устремляясь к ней. Она пригнулась и вскинула руку, чтобы их отпугнуть, но в ее волосы вцепились не птицы, а ветер. Женщина сглотнула, почувствовав на языке вкус морской соли, слегка пахнущей водорослями. Можно ли сказать, что все опасности остались позади? Поднявшись в Сиракузах на борт этого парохода, она совершила прыжок веры, но чем дольше он длился, тем дальше оказывалась она от привычной безопасной жизни. Женщина посмотрела на вздымающиеся морские волны. Она этого хотела.

Солнце стало опускаться к горизонту. Пароход приближался к суше. Женщина схватилась за релинг и, насколько позволяла смелость, наклонилась, загипнотизированная чем-то движущимся в фиолетовой воде.

Она закрыла глаза. Ветер приятно холодил ее пылающие щеки.

Птицы снова закричали. Женщина подняла голову, открыла глаза и выпрямилась. Сколько времени она простояла так, вцепившись в релинг и слушая голоса моря? Солнце уже скрылось за горизонтом, небо стало похожим на темно-синий бархат. От россыпей звезд у нее перехватило дыхание. Пароход подходил к острову, и перед ней разворачивалась волшебная сияющая панорама, словно над сказочным миром наконец-то подняли занавес. Завороженная зрелищем Великой гавани, в водах которой отражались огоньки сотен лодок, женщина крепко обхватила себя за плечи и повернулась к своей спутнице.

– Все будет хорошо, – прошептала она. – Со мной все будет хорошо.

Глава 1

ФЛОРАНС

Англия, конец августа 1944 года

Джек пытался закрыть вагонное окно, чертыхаясь вполголоса и морщась от боли в покалеченной руке. Флоранс закашлялась. У нее саднило горло. Проклятое окно не желало закрываться, и едкий черный дым продолжал наполнять вагон.

– Бесполезно, – пробормотала она. – Побереги силы.

– Дым рассеется, как только мы выедем из этого идиотского туннеля.

Флоранс кивнула. Она прислонилась к вагонной стенке и сползла на пол, где села, упершись лбом в колени и обхватив лодыжки. Она была готова на все, только бы избавиться от запаха. Помимо паровозного дыма, в вагоне кисло воняло немытыми телами и дешевым табаком. Сизые табачные облака плавали по всему поезду, цепляясь за волосы и одежду. Флоранс чувствовала себя измотанной до крайности, что мешало ей отпустить страх, укоренившийся в теле.

В этом тускло освещенном туннеле поезд застрял почти на час. А ведь чтобы добраться до Эксетера, им нужно сделать пересадку на другой поезд. Оставалось лишь надеяться, что отец Джека все-таки дождется их на станции.

Наконец вагоны оглушительно лязгнули.

Флоранс подняла голову, встретившись глазами с Джеком. Он кивнул. Паровоз пронзительно загудел. Послышались негромкие радостные возгласы усталых пассажиров. Скрип и скрежет означал, что вагонные колеса пробудились и поезд возобновил движение. В коридоре показался тощий проводник в железнодорожной форме. У двери путь ему преграждали полусонные солдаты, разлегшиеся на полу. Кое-как проводник пробрался через них и их здоровенные вещмешки. Ругаясь себе под нос, он теперь проталкивался через плотную стену гражданских. Наконец оказавшись рядом с Джеком и Флоранс, он едва не споткнулся о большой сапог Джека.

– Уэстбери! – выпрямившись, рявкнул проводник и сердито сверкнул глазами на них. – Все, кому в сторону Эксетера, выходите на пересадку.

Разговаривая в такой манере, он не только выпускал внутренний пар. Кричать его вынуждало полное отсутствие станционных указателей. Их намеренно убрали, и понять, где ты находишься, могли только местные жители.

Через несколько минут поезд подкатил к Уэстбери.

– Как всегда, – хмуро проворчал Джек, вставая с пола, где он сидел рядом с Флоранс. – Знай я, что мы так близко, то выбрались бы из туннеля и дошли пешком.

– Сомневаюсь, что я в состоянии снова куда-то идти, – сказала Флоранс, и это было чистой правдой.

Джек сочувственно улыбнулся. Он находился не в лучшем состоянии. Из Франции они пробирались в Испанию через Пиренеи, то и дело спотыкаясь и падая на крутых каменистых перевалах. Когда в одном месте Флоранс едва не скатилась в пропасть, Джек пришел ей на выручку и сильно нагрузил руку, еще не зажившую после неудачного спуска на парашюте в Дордони. Флоранс ковыляла на ватных ногах, а у Джека рука висела на перевязи. Нечего сказать, впечатляющая парочка.

Толкая и пихаясь, пассажиры торопились выбраться из душного поезда и продолжить свое путешествие в других направлениях. Утомленные солдаты, мечтавшие хотя бы ненадолго снова оказаться среди родных, приободрились, а не менее утомленные медсестры, так и не сменившие форменную одежду, остекленело смотрели перед собой. Практически у всех пассажиров были серые, изможденные лица.

– Где платформа на Эксетер? – спросил Джек у дежурного по станции с болезненным румянцем на щеках.

Тот молча указал.

Поезд на Эксетер уже подали. Когда шли по платформе, Флоранс услышала за спиной иностранную речь. Обернувшись, она увидела двоих мужчин и застыла на месте. Заметив ее испуг, Джек взял Флоранс за руку и потянул вперед.

– Не надо бояться, – тихо сказал он. – Это всего лишь польские солдаты. Идем, пока поезд не уехал без нас.

Флоранс понимала: это не немцы, но усталость отключила у нее здравый смысл и способность логично рассуждать. В подкорке укоренилось только одно: никто не должен узнать о ее тайне. Ни здесь, ни в Дордони, откуда ее вывез Джек, ни в Пиренеях, где они прятались от нацистских патрулей, ни во франкистской Испании. Медленно, постоянно опасаясь попасть в облаву, они под жгучим солнцем пересекли эту страну с севера на юг. В Гибралтаре они поднялись на борт «Стерлингского замка». До войны это был океанский лайнер, превращенный теперь в транспортное судно, курсирующее между Гибралтаром и Саутгемптоном.

Джек подталкивал Флоранс сзади, пока она не забралась по крутым ступенькам и не оказалась в вагонном тамбуре.

– Остановки на пути следования: Фрум, Касл-Кэри, Лэнгпорт, Тонтон и Эксетер! – выкрикнул другой проводник.

От постоянного шума у Флоранс сильно разболелась голова. Эх, если бы обстоятельства не вынудили ее покинуть Францию! Эта унылая, истерзанная войной Англия была совсем не похожа на Англию ее юности. Но оставаться во Франции было немыслимо. Немыслимо! События этого лета бесповоротно изменили ее мировоззрение и характер. Флоранс молила судьбу, чтобы здесь, на английской земле, она обрела настоящую безопасность.

И снова им пришлось с черепашьей скоростью пробираться по вагонному коридору, пока – хвала Небесам! – Флоранс не заметила два свободных места и, спотыкаясь, не устремилась туда. Она плюхнулась на сиденье и с облегчением привалилась к стенке. «Я выдержу, – мысленно твердила она себе. – Еще не то пережила». Потом она заснула, смутно ощущая сквозь сон, как поезд останавливался и ехал дальше. В какой-то момент Джек растолкал ее и сказал, что они подъезжают к Эксетеру. Флоранс выглянула в окно. Вагон уже ехал вдоль платформы и вскоре с лязгом и скрежетом остановился. На вокзальной стене она заметила плакат с поясным изображением Уинстона Черчилля и его цитатой: «Вместе вперед». «Да, – подумала Флоранс. – Нам всем надо идти вперед». И ей пора научиться не оглядываться назад.

У нее кружилась голова. Они с Джеком встали, потянулись, размяли ноги, расправили измявшуюся одежду. Усталые, голодные, грязные, отвратительно пахнущие… они приехали домой.

«Домой», – со вздохом подумала Флоранс. Это Джек приехал домой. А где ее дом? Они достали с багажной полки свои вещи, вышли из вагона и покинули вокзал.

Сорок минут спустя, когда Лайонел, отец Джека, вез их вниз по ухабистой проселочной дороге, Флоранс впервые увидела девонширское жилище Джека. Она села спереди и теперь, глядя в окно и отчаянно моргая, чувствовала, что попала на границу реального и сказочного миров. Дом с соломенной крышей уютно притулился между зелеными, поросшими лесом холмами. Казалось, его не строили, а он просто вырос из окружающего луга. Одно слово: сказочный дом. Очумелые фазаны так и норовили закончить жизнь под колесами, но в последнее мгновение каким-то чудом отлетали в сторону. Если бы не их крики и хлопанье крыльев, здесь царила бы полная тишина. Какой разительный контраст между тем, через что ей и Джеку довелось пройти! Девонширский пейзаж вдохнул в нее новые силы.

– Это место врачует сердце и душу. – Лайонел понимающе взглянул на сына. – Рад, сынок, что ты благополучно вернулся в нашу старую добрую Англию.

– Дом с двух сторон окружают холмы, густо поросшие дубами, – сказал Джек, обладавший более практичным взглядом на вещи. – С третьей стороны, как ты видела, идет крутой склон. А чтобы подойти с фасада, нужно преодолеть ручей и заливной луг. Замечательные места для прогулок в любом направлении.

– Пристанище отшельника, – впервые за долгие недели вздохнув свободно, произнесла Флоранс. – А холмы стоят на страже.

– Дорогая, надеюсь, этот дом станет тебе пристанищем. – Лайонел смущенно кашлянул, будто такие слова были слишком уж личными для первого знакомства. – (Флоранс улыбнулась.) – Кстати, зимой переехать ручей невозможно. Вынужден оставлять машину на этом берегу. Ну а пешком ручей легко перейти по каменным плитам, – добавил Лайонел. – Ног не замочишь. Пытался привести в порядок лужайки, но трава слишком высокая и густая. Там, Джек, коса нужна. И твои руки.

– Пожалуй, я не видела более романтичного уголка, – призналась Флоранс, глядя на обилие полевых цветов, розовые кусты, которые давно никто не обрезал, и зеленые каскады ломоноса перед входной дверью. – А вот вьющиеся растения нуждаются в подрезке.

– Что, дорогая, любишь возиться с садом? – спросил отец Джека.

Он был высоким, крепкого телосложения, настоящий медведь с гривой седеющих волос и красными щеками. «Наверное, от пристрастия к портвейну», – подумала Флоранс. Перед глазами мелькнул ее сад, оставшийся во Франции. Ей стало трудно дышать. Усилием воли она прогнала будоражащую картину, сглотнула и ответила Лайонелу:

– Я обожаю работать в саду.

– Пап, она настоящий знаток садовых премудростей, – добавил Джек.

Машина Лайонела пересекла мелкий ручей и поднялась по мощеной дороге к дому, остановившись возле росшего неподалеку здоровенного конского каштана.

– Добро пожаловать в Мидоубрук, – произнес отец Джека. – Кроме жены фермера, ты не увидишь здесь ни души. А живущий в особняке старикан вообще тут не появляется.

– Как чудесно! – воскликнула Флоранс. – Большое спасибо, что привезли нас. Вы уж простите за неподобающий вид. Заросли грязью.

– Ничего страшного. Вымоетесь. Дом мы хорошо проветрили. Съестные припасы тоже найдутся. Хлеб, молоко, бекон и так далее.

– Спасибо! – Джек похлопал отца по спине. – Не знаю, как Флоранс, а я ужасно хочу спать.

Флоранс оглядела свои ногти, под которыми чернели каемки грязи.

– Я тоже хочу спать. Мыться завтра.

– Это мы устроим, – устало улыбнулся Джек. – Идем. Ну как, готова переступить порог моего жилища?

Глава 2

Девоншир, 1944 год

На следующее утро

Смогла бы она стать той, какой была прежде? Нет, конечно, но прошлое тянуло ее назад. Всю ночь Флоранс жаждала набрести во сне на сад вроде того, что был у нее в Дордони. Только увидела она не сад, а кладбище с надгробием, где значилось ее имя. Рядом лежали бумажные розы. Она застряла в пограничном состоянии, разрываясь между сном и явью. Так и лежала, пока за окном не рассвело. Ум затуманен, на сердце тревога. Через какое-то время Флоранс услышала шум воды, бегущей по камням, и вспомнила: минувшим вечером, выглянув в окно, она увидела в саду ложбинку. Там протекал ручей, прежде чем скрыться в зарослях кустов. В голове прояснилось… Она в Англии. Свет раннего утра здесь не такой яркий, как дома, а рассеянный. Кажется, кто-то стучал в дверь ее комнаты. Так и есть. Странный сон почти выветрился из памяти. Вслед за стуком послышался голос Джека. Флоранс протерла глаза. В этот момент дверь приоткрылась и внутрь просунулась его голова.

– Прости, что потревожил. Как ты тут?

Отчетливо помня, что она улеглась голышом, Флоранс натянула одеяло до подбородка. Вечером Джек раскопал ночную рубашку из фланелета, с длинным рукавом, когда-то принадлежавшую его бабушке. Едва надев этот раритет, Флоранс тут же сняла рубашку, ощутив зуд во всем теле. Впрочем, Джеку об этом знать не обязательно.

Джек пятерней взъерошил волосы. Он старался не встречаться взглядом с Флоранс.

– Ты меня не потревожил. Я наполовину проснулась.

– Отлично. Я подумал: наверное, ты хочешь есть.

– Наверное? Да я ужасно голодна!

– Фермерша-соседка снабдила нас яйцами, колбасками и свежим хлебом.

Услышав про еду, Флоранс улыбнулась:

– Через пятнадцать минут буду готова. Нет, через десять.

– Что приготовить? Омлет? Яичницу? Яйца пашот?

– Решай сам.

– По правде говоря, я умею делать только яичницу.

Под смех Флоранс Джек ушел готовить завтрак, а она встала и наспех умылась из фарфорового кувшина. В ее комнате был старинный умывальник с тазиком на мраморной крышке.

Надев халат, тоже найденный вчера Джеком, Флоранс расчесала спутавшиеся волосы, не слишком туго завязав их в конский хвост. В небольшом настенном зеркале отражалось ее лицо сердечком, серо-голубые глаза и грязь, въевшаяся в поры лица, а также отвратительное красное пятно на подбородке. Надо с ним что-то делать. Душу Флоранс наполняло бурлящее чувство облегчения: она в безопасности. Открыв дверь, Флоранс почувствовала запах поджаривающихся сосисок. Ох, какой соблазнительный запах!

По узкой лестнице она быстро спустилась вниз. Ванная находилась в кирпичной пристройке, явно появившейся позже самого дома. Войдя туда, Флоранс обнаружила унитаз, массивный керамический умывальник и старинную ванну. Электричества в помещении не было. Если ночью припрет, изволь идти сюда с фонариком или свечкой. Хорошо еще, что в ванную можно пройти через прачечную; значит, не надо выходить во двор. Не задержавшись там, Флоранс отправилась на кухню.

– Пахнет просто удивительно, – сказала она, усаживаясь напротив Джека. – Во Франции я скучала по старым добрым английским сосискам.

– Только я их немного сжег, – поморщившись, сообщил Джек.

– Это делает сосиски вкуснее.

– Ты их настолько любишь?

– Обожаю!

Волевое лицо Джека обрамляли русые волосы. Флоранс впервые видела его чисто выбритым. Он сбрил даже усы песочного цвета. Флоранс помнила, как неожиданно этот человек появился в жизни ее и сестер, став другом им и бойцам Сопротивления. Этот человек сумел увезти ее из Франции и фактически спас. Сейчас он улыбался ей, а в зеленых глазах светилась жизнь.

– Сегодня тебе лучше? – спросил он.

Флоранс кивнула, поскольку рот был набит сосиской. Продолжая жевать, она оглядела кухню с деревянными потолочными балками. Тесновата, но везде безупречная чистота. Прежний кухонный очаг заменила угольная плита фирмы «Ага», стенки которой были покрыты кремовой эмалью. Запас угля хранился в одном из сараев. Сегодня плиту растопил Джек, а в его отсутствие эта обязанность перейдет к Флоранс.

В его отсутствие.

Флоранс пока не задумывалась о том, чем еще займется, когда Джек будет уезжать. Он привез ее сюда, чтобы в тихом месте она окрепла и набралась сил перед встречей с матерью. О том, куда ему придется отлучаться, Джек не говорил. Флоранс претила мысль, что он может уехать, но ведь он по-прежнему входил в состав УСО[1] и раненая рука не освобождала его от службы.

Усилием воли Флоранс прогнала тревожные мысли и стала рассматривать кухню: встроенный посудный шкаф, навесные полки с решетчатыми дверцами и проволочными сетками внутри, крюки, свисающие с балок. Взгляд натолкнулся на керамическую мойку, чем-то похожую на раковину в ванной, и четыре керосиновые лампы. Последние свидетельствовали о частых перебоях с электричеством. Сосновый стол, за которым они завтракали, стоял у окна. С одной стороны к столу примыкал уютный диванчик. Из окна открывался вид на заливной луг перед домом. Кухня имела и второе окно, но оттуда был виден лишь зеленый склон холма за домом. По словам Джека, то место облюбовали фазаны и носились как сумасшедшие. Спугнуть их могла даже тень в окне. Одна стена была почти целиком занята громоздким камином с дубовой каминной доской, с которым соседствовала хлебная печь. Посередине кухни стоял стол поменьше с тяжелой колодой для рубки мяса.

– Какая чудесная кухня! Мне нравится, – сказала Флоранс.

– Тесно. Как говорят, коту негде втиснуться.

– Зато уютно. И потом, у тебя нет кота.

– А ты бы хотела? У Глэдис на ферме целый выводок котят.

– Пожалуй, только мама вряд ли позволит мне держать кошку в ее доме.

– Да, с мамой не поспоришь. А как насчет выгулять пса, которого отец вскоре приведет?

– Я не против, но сначала я хочу отмыться.

Флоранс уже прониклась симпатией к девонширскому пейзажу Мидоубрука. Ей здесь нравилось все: животные, которых она видела на близлежащей ферме, ручей, заливной луг, птицы и мелкое зверье, водившиеся окрест. С самого приезда вчера ей понравился и здешний запах – запах зелени и земли. Флоранс воспрянула духом и начала постепенно освобождаться от усталости, тоски по дому и одиночества. А ощущение тоски и одиночества возникало у нее всякий раз, стоило ей подумать об оставшихся во Франции сестрах. Она рассталась с ними более двух месяцев назад. Англия по-прежнему находилась в состоянии войны, а Гитлер продолжал разрушать европейские страны. Быть может, пройдет не один год, прежде чем она снова увидит Элен и Элизу.

Флоранс долго отскребала грязь с кожи, пока та не стала розовой и блестящей. Вскоре после ее выхода из ванной появился Лайонел. Он был в прекрасном настроении. От предложенного чая отец Джека отказался, сказав, что ему пора возвращаться.

Черный лабрадор Джастин оказался молодым, очень подвижным псом с умильными карими глазами. Ему не терпелось отправиться на прогулку. Джек и Флоранс не стали испытывать собачье терпение и повели его гулять. За годы в доме собралась внушительная коллекция ботинок, курток, непромокаемых плащей и резиновых сапог. Джек сказал, что Флоранс всегда сможет разыскать себе что-нибудь из одежды. Дом достался ему от бабушки. В прошлом он регулярно приезжал сюда, поэтому в шкафах и комодах скопилось достаточно его вещей.

Присутствие Джастина сглаживало напряженность, ощущаемую обоими. Они смеялись проделкам лабрадора, глядя, как он исчезал в кустах, облаивая фазанов и воображаемых кроликов.

Перейдя мелкий ручей перед домом, они двинулись по ухабистой дороге, по которой Лайонел вчера привез их сюда. Слева тянулась долина со змеящимся ручьем, а дальше – у подножия другого крутого холма – вставала стена буков, вязов и дубов. Джек шел впереди. Глядя на него, Флоранс невольно вспомнила их долгий и нелегкий путь в Англию.

– Думаешь о Биаррице? – спросила она; Джек обернулся и хмуро посмотрел на нее. – Я тогда так перепугалась, – поравнявшись с ним, призналась Флоранс.

– Я стараюсь об этом не думать и хочу, чтобы и ты не думала. Но должен признаться: я считал, что мы так и не найдем passeur[2].

– Мне никак не отключиться от этих мыслей. До сих пор спрашиваю: что могло пойти не так?

– Знаю, – кивнул Джек.

Флоранс вспомнила, как она вслепую брела в темноте за проводником, двигаясь по узким тропам в отрогах Пиренеев. Джек шел замыкающим. В одном месте она оступилась и вскрикнула от страха, слушая бешеный стук сердца.

– Все будет хорошо. Боши[3] нас здесь не найдут, – успокаивал ее Джек, когда они устроились на ночлег в заброшенной хижине пастуха.

Это была их первая ночевка. Не больно-то уснешь под звуки выстрелов, доносящихся из темноты. После всего, что с ней случилось, Флоранс с трудом вспоминала, какой наивной и восторженной девицей была всего год назад.

Джек пошел дальше, окликая лабрадора. Флоранс снова его догнала.

– В чем дело? – спросил он.

– Даже не знаю.

Джек с улыбкой взъерошил ей волосы:

– Забавное ты создание, Флоранс Боден.

Хотя порой он и относился к ней как к младшей сестре, Флоранс это нравилось.

Вечером она зашторила три створчатых окна в гостиной и забралась на диван, подобрав под себя ноги. Гостиная, тоже со сводчатым потолком, размерами превосходила кухню, и здесь вкусно пахло старыми книгами. Невзирая на теплую погоду, Джек решил затопить камин. Флоранс смотрела, как он напихал туда мятой бумаги, добавил щепок и мелких полешек. Она пыталась угадать его чувства, однако лицо Джека, как всегда, оставалось непроницаемым. Иногда она ловила на себе его пристальный взгляд. Глаза Джека сверкали. Казалось, он вот-вот заговорит. Флоранс ободряюще улыбалась, но Джек хмурился и отворачивался.

Она знала: нужно поскорее написать матери и кружным путем отправить послание сестрам, сообщив о благополучном прибытии в Англию. Элен, наверное, извелась от тревог. Язык Флоранс ощутил что-то кислое. Вскоре то же самое почувствовал и ее нос. Может, это вкус и запах чувства вины? Она вновь посмотрела на Джека. Каждый отдал войне столько безвозвратно потерянных дней своей жизни. Может, пора просто жить день за днем, не загадывая на будущее?

– Первая растопка камина – всегда ритуал, – сказал Джек, не догадывавшийся о мыслях, которые бродили в голове Флоранс. – Конечно, осень еще не наступила, но у дома толстые стены, и вечерами в нем бывает прохладно. – Он по-прежнему сидел на корточках перед камином и так же на корточках повернулся к ней, вдруг спросив: – Ты счастлива, что оказалась здесь? Вид у тебя какой-то подавленный.

«Значит, заметил мое состояние», – подумала Флоранс, глядя на язычки пламени, отбрасывавшие тени на его лицо.

– Наверное, это от усталости. Спасибо, что привез меня в Мидоубрук. Замечательное место.

– У меня нет намерений задерживать тебя. Если ты готова отправиться к матери в Котсуолдс, я не обижусь.

– Речь не об этом. Я рада оказаться здесь.

– Тогда что?

Сказать ему об Элен? На это у Флоранс не было ни смелости, ни желания, поэтому она заговорила о том, как непривычно встречаться с матерью после семи лет разлуки.

Потом она замолчала.

Джек тоже молчал. Флоранс вдыхала запах горящих дров. Единственным звуком в гостиной был треск поленьев в камине.

– Когда поднимается сильный ветер, он не дает дыму уходить вверх, и тот заволакивает гостиную. – Джек засмеялся и заговорил зловещим тоном: – Ветер гремит и воет, и призраки выходят поиграть. У-у-у-у-у!

– Прекрати! – потребовала Флоранс и тоже засмеялась.

– Сегодня ветер вполне терпимый, а если он и впрямь завоет, нужно открыть вон те две заслонки.

Джек показал, где они находятся.

Флоранс снова подумала о Пиренеях.

Поначалу ветер там тоже не завывал.

В свою первую ночевку они почти не спали, а когда рассвело и она увидела далекие вершины гор, ее охватила оторопь. Надо же, как высоко они забрались. Столь же высоки были ставки в их жизненной игре. Из хижины их забирал молодой худощавый баск. Парень сам сильно нервничал и вряд ли думал о душевных терзаниях Флоранс. Но если Джек промахнулся с выбором проводника, его доверчивость могла стоить им жизни.

Флоранс тряхнула головой, прогоняя мрачные картины. Кажется, Джек о чем-то ее спрашивал. И зачем она снова нырнула в прошлое? Но понять, каково им было пробираться по горным перевалам, постоянно рискуя жизнью, не мог никто, кроме нее и Джека. Это мало представить. Через это надо пройти самому. Затем мысли Флоранс снова вернулись к Элен. В пламени камина замелькало лицо старшей сестры, и у Флоранс от стыда зарделись щеки.

Глава 3

Прошло две недели. Флоранс сидела на кухне и перечитывала письмо от матери. Ей было незачем волноваться о том, как сложится здесь жизнь после отъезда Джека, поскольку первой отсюда уедет она. Джек ни словом не обмолвился о том, когда уедет и куда направится. По письму чувствовалось, что Клодетта взволнована радостной вестью о капитуляции нацистов в Париже. Это произошло 25 августа и стало вторым замечательным событием лета. Первым была июньская высадка союзников в Нормандии.

Стук в дверь прервал размышления Флоранс. Она пригладила волосы и пошла открывать. На пороге стояла невысокая худощавая женщина в выцветшем сером джемпере, мешковатых зеленых вельветовых брюках и черных резиновых сапогах. Женщина улыбалась, отчего кожа вокруг ее темных глаз-изюминок морщинилась. Ее седые волосы были заплетены в толстую косу.

– А вы, должно быть, Глэдис с фермы, – догадалась Флоранс.

Женщина наклонилась к корзине, накрытой посудным полотенцем с изображением флага Британского Содружества. Красный и синий цвета с годами потускнели, а белый превратился в серый.

– Так оно и есть. А это… Грегори, – ответила женщина и засмеялась, отчего вокруг глаз снова образовались морщинки.

Флоранс посмотрела на селезня, важно зашедшего в кухню вслед за хозяйкой.

– Сопровождает меня повсюду. Надеюсь, ты не возражаешь.

– Добро пожаловать, Глэдис. И ты, Грегори. Джек говорил, что вы можете заглянуть.

– Он в отъезде? – (Флоранс кивнула.) – Смотрю, ты занята, – сказала Глэдис, увидев письмо на столе. – Я ненадолго.

– Нет. Я ничем особо не занимаюсь. Вот, получила письмо от матери. Она ждет меня послезавтра. Написала, как добраться отсюда до Котсуолдса, где она живет.

– То-то она обрадуется, когда тебя увидит. Джек говорил, у тебя во Франции остались сестры.

– Да. Элен и Элиза. Я им сообщила, что благополучно добралась сюда, но вы сами знаете, как сейчас работает почта. Ответа пока нет. Остается надеяться, что мое письмо они получили.

– Я в этом уверена, дорогая. Тяжело тебе пришлось.

– Да уж. Я совсем не знаю, как они там и что вообще происходит в тех местах. Элен работает медсестрой у местного врача, а Элиза ждет ребенка. Я тревожусь за них.

– И ты проделала весь этот долгий путь… чтобы вернуться к матери? – спросила Глэдис.

Судя по глазам женщины, вопрос был шире.

Флоранс не могла рассказать Глэдис о настоящей причине, заставившей ее пуститься в длинное и крайне опасное путешествие к английским берегам.

– Долго рассказывать, но в целом да, – уклончиво ответила она.

Глэдис почувствовала ее нежелание говорить об этом и сменила тему:

– Вот, принесла кое-что Джеку.

Глэдис плюхнула корзину на стол и порывисто сдернула полотенце. Флоранс увидела каравай черного хлеба и бутылку с золотистой жидкостью. Она потянула ноздрями.

– Вы очень добры. Хлеб пахнет просто божественно, и мне любопытно узнать, что там в бутылке.

– Вино из крыжовника, – с улыбкой ответила Глэдис.

– Как чудесно! Во Франции я постоянно делала фруктовые вина.

– Что, дорогая, скучаешь по тем местам? Непривычно оказаться здесь, когда продолжается эта жуткая война? Мы тут все страшно устали. На себя не похожи.

– Да, непривычно. Но во Франции было еще хуже.

– Здесь хотя бы нацисты не появлялись. Но война вон уже сколько лет идет. Здесь все беспокоятся за своих мужчин. Кто на континенте воюет, кто на Востоке. – (Флоранс понимающе кивнула.) – А в городах люди голодают. Нам-то на ферме что. Всегда еда найдется. Может, знаешь, что мы выращиваем овощи и посылаем в здешние госпитали.

Флоранс снова кивнула, почувствовав гордость в словах Глэдис.

– Мы все помогаем, чем можем. Я хотела посылать овощи и в Красный Крест, чтобы переправили нашим ребятам на фронт. Так у них принимают только консервы. Сгущенку, «Спэм»[4], солонину, плавленый сыр. Словом, то, что не портится. А солдатам в основном подавай табак и шоколад. Вот такие дела.

Лицо Глэдис вдруг сильно помрачнело, но потом она вновь улыбнулась:

– Ты, наверное, поселишься у матери?

Флоранс вздохнула. Никаких сбережений у нее не было. Надо будет спешно искать работу, чтобы не сидеть у матери на шее. А потом придется подыскивать себе и жилье. Сама мысль об этом вызывала у нее волнение. Как она сумеет построить новую жизнь в Англии, да еще в условиях продолжающейся войны?

– Сама еще толком не знаю, – сказала Флоранс.

Почувствовав ее внутреннее состояние, Глэдис потрепала Флоранс по руке:

– Дорогая, не все сразу. Я всегда так говорю. А сейчас пойду я, не то мой старик подумает, что меня фрицы сцапали.

– Спасибо за хлеб и вино.

– На здоровье. А у тебя, дорогая, усталый вид. Позаботься о себе… Грегори, идем домой, – сказала Глэдис и, помахав Флоранс, ушла.

Наступил день отъезда. Флоранс с утра не покидало беспокойство. Сейчас она доглаживала платье в зелено-белую крапинку – одно из платьев бабушки Джека, которое Флоранс переделала по своей фигуре. Джек окликнул ее из коридора и вскоре зашел на кухню.

– Вот ты где. – Он пристально оглядел Флоранс и нахмурился. – Вижу, что взбудоражена. Не хочешь немного прогуляться? Потом я отвезу тебя на станцию. Время еще есть. Тебе надо остыть.

– Мне надо догладить платье и одеться. Как там на плакатах написано? «Обходись тем, что имеешь». Думаю, в этом платье мне будет не стыдно показаться перед маман.

– Ты все собрала?

Сдерживая слезы, Флоранс промямлила «да». Она была морально не готова уехать из Девона. Еще невыносимее была мысль о прощании с Джеком.

– Выше нос!

Флоранс вяло улыбнулась, схватила платье и помчалась наверх одеваться. Может, ее отъезд – это и к лучшему. Ей нравился Джек, по-настоящему нравился, но ее сестра Элен… Флоранс оборвала мысль.

Они бродили по саду, обходя тень, отбрасываемую соседним холмом, и идя там, где сквозь кроны деревьев пробивались косые солнечные лучи. Взглянув на Джека, Флоранс увидела, что его лицо целиком покрыто полосками света. Пес Лайонела бежал за ними следом, обнюхивая землю вокруг одичавших розовых кустов, разросшейся буддлеи и красных и желтых георгинов. Потревоженные им фазаны торопились убраться прочь. Флоранс следила за резвящимся лабрадором, чувствуя на губах вкус позднего английского лета и представляя обильный урожай осенних фруктов. Вскоре эти теплые деньки закончатся, но еще раньше, уже сегодня, закончится ее пребывание в гостях у Джека. Свидятся ли они опять?

Лай Джастина оборвал ее мысли. Кажется, Джек о чем-то спрашивал.

– Ты о чем-то спросил?

– Поинтересовался, хочешь ли ты узнать, каким образом этот дом оказался в собственности нашей семьи.

– Конечно, – ответила Флоранс.

Судя по нарочито веселому тону, Джек старался отвлечься от мыслей о ее отъезде. Наверное, ему тоже не хотелось расставаться с ней. А может, и нет. Может, он просто хотел поднять ей настроение.

Флоранс заставила себя улыбнуться. Джек почесал в затылке.

– Мой домик стоит на земле поместья и когда-то принадлежал семье лорда Хэмбери. Кстати, ему восемьдесят пять лет.

– Это его называют стариканом из особняка?

– Да. В молодости у его отца была тайная связь с няней семьи, то есть с моей прабабушкой Эстер.

Флоранс кивала, слушая Джека. Карусель мыслей в ее голове продолжала кружиться.

– Когда Мод, мать нынешнего лорда, застала мужа в постели с Эстер, разразился бурный скандал. Семейная легенда гласит, что в головы любовников полетели хрустальные бокалы, которым не было цены. Эстер немедленно уволили, но отец нынешнего лорда по-настоящему в нее влюбился. Он приказал отремонтировать Мидоубрук и отдал дом Эстер. Более того, он поддерживал мою прабабку деньгами… Флоранс, ты слушаешь?

– Конечно слушаю, – торопливо заморгав, ответила Флоранс. – Не хотела бы я оказаться на месте его жены. Наверное, она устроила настоящий погром.

– Она была вне себя от гнева, но сделать ничего не могла. Хэмбери-старший материально поддерживал Эстер, пока она не вышла замуж и не родила мою бабушку. Правда, никто не знает, была бабушка ребенком лорда Хэмбери или нет.

– Ну и ну! Так ты, получается, можешь быть незаконным правнуком лорда?

– Я знал, что история тебе понравится, – засмеялся Джек.

На мгновение Флоранс показалось, что она слышит голоса Хэмбери и Эстер, шепчущихся в темноте. Но эти призраки – из числа дружески настроенных, чего явно не скажешь о несчастной жене лорда.

Флоранс вздохнула. Пора ехать на станцию. Ей не хотелось затягивать прощание и усугублять душевную боль.

– Пожалуй, нам пора, – чересчур бодро произнесла Флоранс.

Джек кивнул и как-то странно посмотрел на нее. Смысл его взгляда был ей непонятен, но внутри что-то сжалось.

Глава 4

Глостершир,

середина сентября 1944 года

Флоранс нервно расправляла платье, радуясь, что оно с коротким рукавом. Температура в сентябре менялась постоянно. Сегодня день был по-летнему жарким, и такое платье как нельзя лучше подходило для поездки. Вытерев пот со лба, Флоранс подошла к пожилому носильщику и спросила о ближайших поездах на Тоддингтон или Бродвей.

– Извините, мисс, но оба поезда ушли, – ответил старик и с важным видом повернулся, намереваясь уйти.

– Постойте… Пожалуйста, обождите. Вы можете сказать, когда будет следующий поезд?

– Только завтра утром. Вот так, дорогая. Возьмите такси. Можно и в отеле переночевать. В Челтнеме их предостаточно. – Он говорил с сильным глостерширским акцентом и явно гордился, что живет в этом графстве. – Отнести ваш чемодан?

Флоранс покачала головой. Если придется брать такси, у нее каждый пенс на счету. И потом, чемодан у нее не тяжелый, поскольку вещей там совсем мало.

– А далеко ли до Стэнтона? – спросила она. – Естественно, по шоссе.

– Точно не скажу. Миль двенадцать или тринадцать. Никогда там не был. Говорят, симпатичное местечко. В гости едете?

– К маме, – ответила Флоранс.

Поблагодарив носильщика, она взяла чемодан и направилась к выходу.

Ей удалось найти такси. Договорившись с водителем о цене, Флоранс уселась на заднее сиденье. Машина проехала по центру, застроенному элегантными особняками эпохи Регентства, после чего вывернула на дорогу, ведущую к Уинчкомбу. Так было написано на дорожном указателе.

– Я думала, все дорожные указатели сняты, – сказала Флоранс.

– Так оно и есть. Незачем подсказывать врагам направление.

– А почему этот остался на месте?

– По недосмотру. Что-то пропустили. У меня сын собственноручно их снимал. А вы из каких краев будете?

– Из Девона.

Флоранс заметила, что водитель внимательно разглядывает ее в зеркале.

– У вас, знаете ли… выговор немного странный. – Он покачал головой. – Может, и не выговор. Облик.

Сказанное удивило Флоранс. По-английски она говорила без акцента. Еще никто не указывал ей на странность ее выговора.

– Простите, дорогая. Я не хотел вас обидеть. Как нынче говорят, «нет чрезмерной бдительности, а есть недостаточная внимательность».

Когда город остался позади, Флоранс опустила стекло, подставила лицо ветру и набрала полные легкие чистого воздуха. Небо очистилось от барашков облаков и теперь сияло голубизной, подернутое легкой дымкой. Облака не исчезли совсем, но стали редкими и тонкими. Ветер был теплым. Мысли Флоранс блуждали, не сосредоточиваясь ни на чем. Какое облегчение оказаться в этой машине после шумного поезда! В вагоне, где она ехала, двое малолетних сорванцов со смехом и воплями носились по коридору, а издерганная мамаша пыталась водворить их на место. Солдат, демобилизованных с фронта или едущих в отпуск, было не так много. И паровозным дымом пахло гораздо меньше по сравнению с поездом, который вез ее и Джека из Саутгемптона. Для Флоранс по-прежнему было непривычно слышать вокруг английскую речь, и она еще не избавилась от привычки оглядываться, чтобы не наткнуться на немецких солдат.

По обеим сторонам дороги замелькали дома с соломенными крышами и каркасные дома, каких не встретишь во Франции. И уж тем более там не было особняков в викторианском и георгианском стиле.

– Это Престбери, – обернувшись к ней, пояснил водитель.

Окрестные поля и деревья по-прежнему радовали сочной зеленью. Дорога поднималась по склону холма. Зеленые изгороди были усыпаны ягодами. Здесь Флоранс впервые увидела красные и желтые листья, указывающие на скорую осень.

– А для этого времени года очень даже тепло, – продолжал водитель. – Настоящее бабье лето. Хотя, по мне, так лучше, когда воздух похолоднее.

Водитель был настроен поболтать, однако Флоранс не тянуло на разговоры. Ее занимало другое: скорая встреча с матерью. Клодетта, конечно же, спросит, почему она вернулась в Англию. В последний раз Флоранс видела мать еще до войны, а в доме, куда сейчас ехала, не была ни разу. Прежде они жили в Ричмонде, но после смерти их отца Клодетта продала дом, заявив, что такое жилье им больше не по карману. Дом во Франции считался летним и, по словам матери, был слишком тесен для четверых. Клодетта приняла решение: Флоранс, которой едва исполнилось пятнадцать, отправится с сестрами жить во Францию, а она останется в Англии, перебравшись в более скромное жилье. Клодетта помогла дочерям обосноваться на новом месте и уехала, пообещав регулярно их навещать. Обещание осталось невыполненным, затем вмешалась война. И теперь, через семь долгих лет, Флоранс снова увидит мать.

Пейзаж за окном стал более равнинным. Потянулись поля со стогами сена и пасущимися овцами и коровами. Вскоре показались первые дома Стэнтона: каменные, со стенами медового цвета.

– Взгляните на этот старинный особняк слева, – предложил водитель. – В тысяча пятьсот сорок третьем году он достался Екатерине Парр[5] в качестве приданого. Слышал, там есть привидение.

– Самой Екатерины? – спросила Флоранс.

Водитель усмехнулся. Она представила лужайку для крокета, сад, обнесенный стенами и призрак Екатерины Парр, бродящий в белом платье.

– Как называется нужный вам дом?

– Литл-Черити. Не думаю, что там есть привидения. Мама говорила, он стоит ближе к вершине холма, сразу за почтой.

Все дома по обеим сторонам этой причудливой главной улицы были выстроены из такого же золотистого камня. У многих стены утопали в зарослях ползучих роз и кустах жимолости, цветы которой скоро начнут опадать. Дома различались по возрасту и размеру, но вся деревня выглядела так, словно время забыло о ней и она осталась где-то в сонном прошлом. Флоранс представила людей, когда-то живших здесь: состоятельных женщин в длинных платьях и шляпках, мускулистую прачку в мешковатом фартуке, детей, игравших в прятки и шарики или гонявших по булыжникам обручи.

Водитель остановил машину напротив лужайки, после которой улица становилась еще круче. Флоранс расплатилась, вылезла и оглядела материнский дом, залитый солнцем. Три перегородчатых окна на втором этаже, два таких же внизу. В последнем письме Клодетта предупредила, что дом совсем маленький, всего две спальни и выносной туалет. Флоранс с трудом представляла, как ее церемонная, привыкшая к удобствам мамочка ходит туда слякотной английской зимой. Перед домом был крошечный садик с низкой зеленой изгородью. Флоранс подошла к увитому диким виноградом крыльцу с навесом на столбах, как вдруг дверь распахнулась.

В проеме, натянуто улыбаясь, стояла Клодетта. Флоранс показалось, будто перед ней пронеслось все ее детство.

– С приездом, дорогая. Входи. Мы живем здесь очень просто. Надеюсь, ты поймешь.

Мать говорила с ней по-английски, чего раньше никогда не делала. Наверное, привыкла за столько лет жизни в этих местах, где не с кем переброситься французской фразой. Волосы Клодетты, в которых появилась седина, были убраны в аккуратный узел на затылке. Мать не утратила привычки элегантно одеваться и встретила дочь в серой облегающей юбке и светло-розовой блузке. Шею украшала одна нитка жемчуга. Так Клодетта одевалась, когда они жили в Ричмонде.

Ощущая незримую пропасть между ними, Флоранс заставила себя улыбнуться и подошла к матери. Клодетта постарела, и что-то в ее облике изменилось. Кажется, она даже похудела. Семь лет – долгий срок.

После торопливого объятия Клодетта взяла Флоранс за руку:

– Дорогая, я до сих пор не понимаю, почему ты рискнула отправиться в Англию. Война еще продолжается. В письме ты ничего не рассказала. Зачем было подвергать себя такой опасности?

– Это долгая история. Я…

– Ты была там несчастлива? – перебила ее мать. – Я думала, тебе там хорошо.

– Видишь ли… – Флоранс задумалась над ответом. – Я была счастлива. И мне было хорошо… в той или иной мере.

– Тогда зачем возвращаться?

– Война многое изменила, – сказала Флоранс, избегая ответа на вопрос; она еще не была готова рассказать матери правду. – Я же тебе писала, с каким удовольствием занималась садом, готовила еду, делала заготовки. Мне это приносило немало радости. – (Клодетта хмыкнула.) – Видела бы ты мой сад. Просто чудо! Я выращивала все овощи. У нас были куры, козы и…

Казалось, Клодетта едва ее слушает.

– Боже, ну почему мы с тобой разговариваем в прихожей! – воскликнула она, вновь перебивая дочь. – Я затопила камин в гостиной. Сегодня холодновато.

Флоранс нахмурилась. Она наслаждалась по-летнему теплым днем. Еще немного, и осень сметет это тепло.

Она поставила чемодан и только тут заметила простенькое зеркало, висящее напротив входной двери. Как это в духе ее матери! Та не упускала случая полюбоваться на себя в зеркале. Однако сейчас Клодетта даже не взглянула на свое отражение. Флоранс все же посмотрелась в зеркало и поправила свои непокорные светлые локоны.

В маленькой гостиной на стуле рядом со столиком дремал здоровенный рыжий кот. Поодаль, в углу, стояли напольные часы. Кот приоткрыл зеленый глаз, мельком взглянул на незнакомку и, не выразив недовольства, снова погрузился в дрему.

– Надо же, у тебя кот, – удивилась Флоранс.

– Это не мой. Он принадлежит… вернее, принадлежал одной милой женщине, которая оставила наш мир.

– Она умерла?

– Какое неприятное слово. В общем, кот перебрался жить сюда. Мне он нравится.

– И как его зовут?

– Франклин Робинсон, – ответила мать. – Я зову Робби. Хочешь чая?

Флоранс удивленно вскинула брови. С каких это пор ее мать держит кота и пьет чай? Флоранс вспомнилось детство, когда был жив отец и семья жила в Ричмонде. Клодетта всегда вела себя как истая француженка, хотя порой и одевалась на манер знатной английской леди.

Пока Клодетта хлопотала на кухне, Флоранс рассматривала гостиную – уютную комнату с низким потолком. Что-то перекочевало сюда из ричмондского дома: желто-голубые кружевные подушки, два кресла и сине-белый ковер, когда-то лежавший на полу в родительской спальне. От камина, где трещали дрова, веяло жаром. Флоранс захотелось открыть окно. В этот момент с чайным подносом вернулась мать.

– Где туалет? – спросила Флоранс и встала.

Мать опустила поднос на столик, кивком указав в сторону двора. Только сейчас Флоранс обратила внимание на сильно постаревшие материнские руки.

Когда она вернулась в гостиную, Клодетта стояла, держа в руке заварочный чайник.

– Дай-ка я налью нам чая, – сказала мать, и обе засмеялись. – Угощайся печеньем. Разумеется, овсяным. И масла в нем маловато. Я пеку и передаю в «Женский институт» на продажу. Вносим свой вклад в помощь фронту.

Флоранс не знала, как ответить. Прежняя Клодетта не стала бы возиться с овсяным печеньем.

– Попробуй варенье. Яблоки с ревенем. Ревень я выращиваю, а от прежних хозяев мне достались две яблони. Правда, с сахаром тяжело. Я часто заменяю его морковкой. Летом кладу инжир.

Интересно, мать тосковала по их отцу, когда переехала сюда из Ричмонда? А по своим дочерям? В ее письмах об этом не было ни строчки. Клодетта редко упоминала об их прежней жизни в Ричмонде, если не считать сообщений о том, какие вещи продала и какие оставила себе. Интересно, какие чувства испытывает мать по тем дням? Флоранс хотелось спросить об этом, но обсуждение чувств всегда было запретной темой.

– Значит, ты счастлива здесь.

Клодетта кивнула, но вид у нее был напряженный.

– Между прочим, это дом семнадцатого века.

– А почему ты решила переехать именно сюда, в эту деревню?

– Котсуолдс напоминает мне Дордонь.

– Но, маман, ты могла бы поехать с нами. Если не сразу, то потом, когда еще не начались военные действия. И во время войны мы жили бы все вместе.

– Нет, не могла. Сама знаешь: в том доме мало места. Туда даже на время не приедешь, иначе тебе с Элизой пришлось бы спать в одной комнате.

– Я бы не возражала.

– Терпеть не могу тесноту! И вы трое прекрасно справлялись без меня.

Флоранс чувствовала: Клодетта что-то скрывает. Может, эта жизнь в одиночку была ей нужна, чтобы видеться с… Нет, конечно. С тех пор как мать изрезала красное платье, прошло много лет. Тогда Клодетта в последний раз видела его. Флоранс взяла чашку и сделала глоток. Вкусно. Безупречный вкус позволял матери заваривать превосходный английский чай даже сейчас, когда он, в числе многих продуктов, продавался по карточкам.

– Как твои сестры? – спросила Клодетта.

– Хорошо. Надеюсь, что с ними все благополучно. Во всяком случае, так было, когда я уезжала… А ты знаешь, что Элиза ждет ребенка? – помолчав, спросила Флоранс.

Клодетта поджала губы.

– И, как понимаю, без мужа. Впрочем, это в духе Элизы. Моя средняя всегда была дикаркой.

– Маман, ты слишком поспешно судишь. Отцом ее ребенка был Виктор. Смелый человек. Нацисты его схватили и казнили. Это было ужасно! Я думала, Элиза этого не переживет. Не представляю, как она сейчас.

Клодетта вздохнула и печально покачала головой. Флоранс не знала, относился материнский вздох к гибели Виктора или к незамужнему положению Элизы.

– Нам всем тогда было чудовищно тяжело, – сказала Флоранс, и у нее дрогнул голос; немного успокоившись, она продолжила: – Мы все втянулись в помощь местному Сопротивлению. Даже Элен, а ты знаешь, насколько она осторожна. В таких условиях поневоле пришлось выбирать, на какой ты стороне.

Клодетта молча кивнула. Не сказала, что понимает, как тяжело было ее дочерям. Не коснулась руки своей младшей.

– Ты не поверишь, как война разделила людей в деревне. Старые друзья стали врагами. Это было ужасно! Правда, после казни Виктора многие очнулись и поменяли свою позицию. Думаю, его гибель стала последней каплей.

Клодетта снова промолчала. Флоранс чувствовала, что ее слова падают в пустоту. У нее внутри все бурлило, но не от избытка сил. Она набиралась смелости, чтобы сказать матери об истинной причине своего бегства в Англию.

– Маман, мне нужно рассказать тебе правду о том, почему я была вынуждена покинуть Францию, и я хочу сделать это прямо сейчас. Я…

– Не сейчас! – резко прервала ее мать. – Потом. Флоранс, мне не до французских событий.

Флоранс будто ударили в живот. Она обхватила себя за талию.

– Мне нужно, чтобы ты выполнила мое поручение и отправилась на поиски одного человека, – продолжала Клодетта, не замечая состояния дочери. – Это предельно важно.

– Я только что приехала. Неужели твое поручение не может подождать?

– Нет, не может!

– Но маман… – Флоранс пыталась оставаться спокойной, хотя внутри нарастала паника. Что, если мать вообще не захочет ее слушать? – Мне очень нужно поговорить с тобой. О недавних событиях и о прошлом тоже.

Клодетту это не остановило.

– Прошлое подождет. Я же тебе сказала: ты должна выполнить мое поручение.

Флоранс смотрела на мать и кусала губы. Она столько времени ждала этого разговора, однако в характере Клодетты ничего не изменилось. Пусть сестры и считали ее маминой любимицей, Клодетта пресекала любые разговоры дочерей о жизненных трудностях, и Флоранс не была исключением.

– Почему ты скрывала от нас некоторые события своей жизни? – спросила Флоранс.

– Не понимаю, о чем ты. Впрочем, сейчас это не имеет значения. Мне вот что важно.

Клодетта чопорно встала, подошла к книжной полке, сняла небольшую шкатулку и протянула Флоранс.

– Что это? – едва сдерживая гнев, спросила Флоранс.

– Открой.

Флоранс откинула крышку. Внутри лежали католические четки с прикрепленным к ним мальтийским крестом и записка.

– Это мне прислала Розали.

– Твоя сестра? – хмуро спросила Флоранс. – Откуда она узнала, что ты живешь здесь?

– Она ничего не знает. Посылка затерялась на почте и бог весть сколько пролежала там. Потом ее отправили в Ричмонд, а оттуда переслали мне. Прочти записку… от Розали. Она обещала написать еще. Она попала в тяжелую ситуацию, и ей срочно требовалась моя помощь. Но она так и не написала.

Было видно, что Клодетта вот-вот заплачет. Флоранс захотелось поддержать мать. Она протянула руку, но Клодетта, утратившая недавнюю чопорность и превратившаяся в несчастное, потерянное существо, этого даже не заметила.

– Я представляю, каково тебе было получить эту записку, – сказала Флоранс. – Прости мою настойчивость. Но теперь я здесь. Времени у нас более чем достаточно для разговоров обо всем. Согласна? Я тебе помогу, в том числе и по дому.

– Нет! – отрезала Клодетта. – Этого еще не хватало! Я не немощная старуха и не нуждаюсь в помощи.

От резкого тона матери Флоранс сжалась. Для нее это было непривычно. Элиза – та спокойно реагировала на острый язык Клодетты и даже на жестокость, а для Флоранс подобное стало ударом.

Какое-то время обе молчали.

– Ты скучаешь по сестре? – заговорив первой, спросила Флоранс.

– А ты как думала? – вздохнув, огрызнулась Клодетта. – Я что, каменная? Когда она исчезла, я словно на куски распалась.

«Может, исчезновение Розали как-то связано с моей матерью?» – подумала Флоранс.

– Мне кажется, она отправилась на Мальту, – сказала Клодетта.

– Ты так думаешь из-за креста?

– Да. Мальта – небольшой остров. По сути, крепость. Он находится к югу от Сицилии, неподалеку от Африки.

– А как твои родители узнали, что Розали сбежала, а не… была увезена силой?

– Каким-то образом узнали. Потом от них и я узнала.

– И причина бегства им тоже была известна?

– Да.

– А тебе?

– Тоже. Довольно расспросов! – раздраженно бросила Клодетта.

– Пусть будет так, – сказала Флоранс, которой очень хотелось спросить о причине бегства своей тети из родительской семьи, но, видя страдальческие глаза матери, воздержалась от всех вопросов, кроме одного: – И что ты хочешь мне поручить?

В глазах Клодетты блестели непролитые слезы.

– Возможно, Розали уже нет в живых. Но я хочу, чтобы ты выяснила это наверняка. Пожалуйста! Если она жива, это стало бы для меня единственным шансом… исправить случившееся в прошлом. Я не помогла ей ни когда она еще жила в Париже и просила меня о помощи, ни потом, когда получила эту записку.

Флоранс растерялась:

– Но Розали не сообщила тебе, где находится. И сбежала она почти двадцать лет назад. Никто с тех пор ее не видел, и никто не знает, где она.

Клодетта поморщилась:

– Она вечно встревала в беду. Дикая, своевольная, вроде твоей сестрицы. Родителям было с ней не совладать.

– Вроде Элизы?

Клодетта кивнула и дрожащей рукой смахнула слезы:

– Ты права. Никто не знает, где она и что с ней. Я могу лишь строить догадки. Кроме четок и записки, у меня нет ничего. Но если ты найдешь ее, то обязательно скажи, что я очень виновата перед ней. В своей жизни я мало о чем сожалела…

«А вот здесь ты врешь», – подумала Флоранс. У ее матери хватало причин для сожаления.

– Но… – продолжала мать, – я знаю… дело в том… я знаю, что подвела свою сестру.

– У тебя есть ее фотография? – спросила Флоранс.

– Только та, что я пришпилила к зеркалу в вашем французском доме. Ты помнишь тот снимок?

– Да, помню. У нее ведь были рыжие волосы? Конечно, на черно-белом снимке этого не видно, но я помню, как ты говорила про ее волосы.

Флоранс силилась вспомнить лицо своей таинственной тети.

– У нее были удивительные блестящие рыжие волосы и красивые синие глаза. В юности волосы Розали падали на плечи. Мать всегда заставляла заплетать их в косу. Говорила, что волосы такие же неуправляемые, как сама Розали.

Флоранс рассеянно почесывала затылок, не зная, что и думать. С какой странной просьбой обратилась к ней мать. Она не помнила, чтобы Клодетта за что-то извинялась. О младшей сестре мать говорила редко и никогда не рассказывала, почему та сбежала из дому, коротко бросая: «Не имеет значения». Словом, семейная тайна, о которой не говорят. Флоранс и ее сестры смирились с этим и перестали задавать вопросы. И почему после стольких лет мать вдруг вспомнила о Розали? Что же случилось со своевольной девушкой и почему именно сейчас Клодетте понадобилось ее найти?

Глава 5

Ночь в отведенной Клодеттой комнате прошла беспокойно. Флоранс ворочалась с боку на бок. Причин хватало. С одной стороны, ей было жаль мать, с другой – ее одолевали тревоги по поводу завтрашнего разговора о прошлом, а кроме того, позиция, занятая Клодеттой, вызывала раздражение. Элен и Элиза всегда обвиняли мать в бесчувствии, но Флоранс только сейчас поняла правоту упреков сестер.

Конечно же, она думала и о Розали, и о настойчивой просьбе Клодетты. В исчезновении сестры матери, несомненно, была какая-то интрига. Но неужели мать не понимает, что, пока продолжается война, ни о какой поездке на Мальту не может быть и речи? Эх, поговорить бы сейчас с Джеком!

Флоранс уже скучала по Девону. Ей отчаянно хотелось снова оказаться в уютном доме Джека, а при мысли о нем самом в груди появлялась тяжесть. Но потом она отругала себя за неподобающие мысли, встала и оделась в то же, в чем приехала вчера, пообещав себе, что удобства на улице навестит позже. Теперь у нее другая жизнь, и чем раньше она забудет про Джека, тем лучше.

Когда Флоранс спустилась, Клодетты не было ни в гостиной, ни на кухне. Выглянув из кухонного окна, она увидела мать в саду. Наверное, та почувствовала взгляд дочери и обернулась. Лицо Клодетты ничего не выражало. Флоранс помахала ей, открыла заднюю дверь и вышла. Они должны поговорить, причем немедленно. Дальше откладывать этот разговор было невозможно.

– Дорогая, иди сюда, – позвала Клодетта. – Не хотела тебя будить. Думала, тебе надо поспать.

Флоранс подошла к матери, срезавшей кремовые розы с легким розовым оттенком:

– Какие красивые!

– Это сорт «Альфред де Дальма». Как мне говорили, очень старый и редкий. Но куст уже был, когда я сюда переехала.

– А где твой огород?

Мать указала в дальний конец сада:

– За живой изгородью. Фактически уже не в саду, а на чужом поле. Но фермер разрешил мне вскопать грядки. Война как-никак. Видишь калитку? – (Флоранс кивнула.) – Сходи взгляни.

Флоранс уже хотела пойти туда, но передумала. Разговор с матерью нужно начинать немедленно, чего бы ей этого ни стоило.

– Маман, я хотела поговорить с тобой о Франции.

– Дорогая, это так срочно?

– Да.

– Лучше полюбуйся на эту красоту. – Клодетта подошла к клумбе штокроз, окруженных садовыми васильками. – Конечно, активное цветение уже позади, но чувствуют они себя очень неплохо. А почва здесь плодородная.

– Во Франции я удобряла розы навозным компостом, – сказала Флоранс и тут же, не позволяя матери увести разговор в сторону, добавила: – Может, вернемся в дом и поговорим за чаем?

– Всему свое время. Идем, я хочу взглянуть на свой латук.

Флоранс вздохнула и вслед за матерью пошла к калитке.

– Вот и мой огородик, – весело произнесла Клодетта, полностью игнорируя слова дочери.

Отчаяние Флоранс нарастало, но она взяла себя в руки и решила подыграть матери.

– Ты хорошо потрудилась над огородом. Никогда бы не подумала, что ты займешься выращиванием овощей.

Клодетта нагнулась и сорвала несколько пучков латука.

– Как говорят, нужда заставит. Из латука получится отличный салат для ланча. Согласна? И еще добавить помидоров из теплицы.

– Во Франции у меня были помидоры. Маман, а ты тоскуешь по Франции?

Клодетта нахмурилась и отбросила волосы, лезущие в лицо:

– Да не особенно.

– А когда ты была моложе? Когда мы были маленькими и ездили туда на лето? Ты не скучаешь по тем дням?

– Я вообще о них не думаю! – отрезала Клодетта, поворачиваясь к ней спиной. – Нет, ты только посмотри на эти сорняки!

Клодетта направилась к сараю. Флоранс вздохнула.

Из сарая мать принесла полольную вилку и взялась за пятачок, который совсем не нуждался в прополке.

– А отец когда-нибудь приезжал во Францию? – не отступала от своего Флоранс. – Он ведь был наполовину француз. Я не помню его там. – (Молчание.) – Маман, ну давай пойдем в дом. Ну пожалуйста! – упрашивала Флоранс, надеясь уломать Клодетту.

– Мне нужно выполоть сорняки.

– Я же прекрасно вижу: ты выдумываешь занятия, чтобы не говорить со мной, – не выдержала Флоранс, чувствуя надвигающуюся бурю.

Клодетта выпрямилась. Глаза яростно сверкали.

– Не смей говорить со мной в таком тоне! Мне нужно сделать прополку.

Внутри Флоранс что-то надломилось.

– А мне нужно тебе сказать, что я встретила своего настоящего отца и теперь знаю правду.

Флоранс зажала рот, тут же пожалев о вырвавшихся словах. Ей хотелось рассказать об этом постепенно и последовательно, но теперь пришлось выдавать правду в сжатом виде.

– Мама, я встретила Фридриха. Моего настоящего отца. Я знаю, что он немец и что у тебя с ним были близкие отношения. Я познакомилась и с Антоном, его сыном и моим единокровным братом.

У Флоранс бешено колотилось сердце, хотя она и старалась говорить спокойно.

Клодетта не желала смотреть ей в глаза.

– Маман, из-за своего немецкого отца мне пришлось бежать из Франции. Элен опасалась, что после освобождения мне это могут припомнить. Местные жители уже расправлялись с коллаборационистами. Мне было очень тяжело уезжать. А само путешествие… – Хлынувшие слезы заставили Флоранс замолчать.

На лице матери не дрогнул ни один мускул. Клодетта лишь поднесла руку ко лбу, загораживаясь от солнца.

– Я не хотела шокировать тебя. Прости. Я… Но почему ты скрывала от меня правду?

Клодетта молча повернулась и пошла в дом. Войдя, она так же молча закрыла заднюю дверь. Флоранс пальцами вытерла глаза и пошла следом.

Мать стояла, упершись взглядом в пол. Лицо ее было бледным. Затем она подняла голову и сердито посмотрела на Флоранс:

– Как ты посмела приехать сюда и говорить о подобных вещах?! Да еще в саду, где тебя могли услышать?

– Прости, у меня это выплеснулось. Потому я и просила тебя пойти в дом.

– Пора бы кое-что соображать! – прошипела Клодетта. – В нынешней Англии говорить о немецком отце! Вот уж не ожидала от тебя.

– Мама, прости. Понимаю, я повела себя неосмотрительно. Но мне необходимо знать о том, что произошло между вами. Ты любила Фридриха? – осторожно спросила Флоранс, не совсем понимая, какой ответ хочет услышать. – (Клодетта отвернулась.) – Ну почему ты так себя ведешь? Я всего лишь хочу узнать, любила ли ты его?

Флоранс услышала звук, похожий на сдавленное рыдание. Ей захотелось обнять и успокоить мать, но Клодетта ее оттолкнула. Задетая таким отношением, Флоранс попятилась.

– А отца Элен и Элизы ты когда-нибудь любила? Ты была несчастна в Ричмонде? Мы тебе мешали?

Мать напоминала неприступную скалу.

– Довольно задавать мне вопросы!

– Я не понимаю, почему ты так холодна. Тебя ошеломило, что мы узнали правду? Причина в этом?

Флоранс показалось, что кухонные часы тикают слишком громко. Клодетта не отвечала. Ее пальцы угрожающе скрючились.

– Я что, не имею права знать?

Мать подняла дрожащую руку, словно желая заткнуть ей рот:

– Прошлое в прошлом и осталось. И права у тебя нет.

– Но, маман, ты нам лгала! Столько лет ты нам лгала. Что при этом испытывал мой английский отец? И как ты могла так поступить с ним, если любила Фридриха?

– Довольно! Хватит об этом. И больше чтобы я не слышала от тебя подобных речей!

Клодетта говорила сквозь зубы и вдруг обрушила на Флоранс бурный поток гневных французских слов, вызвав у дочери ответный поток слез.

– Мама, прекрати! Не говори со мной так!

Клодетта вскинула руку, словно намеревалась ее ударить. Флоранс вздрогнула, попятилась и споткнулась. Материнское лицо было перекошено гневом. Рука по-прежнему сжимала полольную вилку. И вдруг, размахнувшись, Клодетта с силой швырнула вилку в стену. Удар пришелся по кухонным часам. Стеклянный корпус разлетелся вдребезги, усеяв осколками пол. Мать ушла, хлопнув задней дверью.

– Мама! Нам нужно поговорить! – крикнула ей вслед Флоранс.

Убедившись, что Клодетта не вернется, Флоранс взбежала наверх, схватила одежду и побросала в чемодан. Вспышка материнской ярости потрясла ее до глубины души. По щекам текли слезы. Флоранс сердито смахивала их. Как могла Клодетта так обойтись с ней? Почему раньше она никогда в полной мере не осознавала, что мать способна на подобные вспышки? И чем кончилось это ее неведение? Флоранс вспомнились перепалки Элизы с Клодеттой. Однажды сестра накричала на мать, обозвав ту гарпией, отвратительным чудовищем из греческой мифологии. А Клодетта встала с дивана, взмахнула руками, словно крыльями, и бросилась на Элизу, горько посмеиваясь. Но Флоранс всегда обвиняла Элизу в недобром отношении к маман. Сейчас Флоранс впервые поняла, насколько права была ее сестра, и ей стало стыдно. Она не имела права осуждать Элизу. «А любила ли мать кого-нибудь из вас?» – тихо спрашивал ее внутренний голос.

Одно было ясно: если Клодетта не позволит ей говорить обо всем, что она узнала и с чем столкнулась во Франции, оставаться здесь нет смысла. Флоранс чувствовала себя глубоко задетой и оскорбленной. Бросив щетку для волос поверх вещей, она защелкнула замки чемодана, сбежала вниз и заглянула в гостиную проверить, не оставила ли там чего. В гостиной было тихо. Из открытого фасадного окна тянул ветерок, шевеля край последней записки Розали, которая до сих пор лежала на кофейном столике.

Глава 6

РОЗАЛИ

Париж, 1925 год

Розали Делакруа торопливо вышла из юго-западной части Люксембургского сада и углубилась в грязноватые улочки Монпарнаса. Ее путь лежал мимо «Кафе-дю-Дом». Не так давно знаменитое кафе преобразилось и стало по-настоящему шикарным. Там появились зеркальные стены, а из цветов доминировали малиново-красный и золотистый. Сюда приходили, чтобы на других посмотреть и себя показать. Ноздри Розали улавливали дым сигарет «Житан» вперемешку с вонью сточной канавы и газом из немногих уцелевших газовых фонарей. А из кафе тянуло невероятно чувственным ароматом духов «Шалимар».

Она любила богемный Монпарнас, где из полутемных залов кафе и баров струились звуки джаза. Это называлось le jazz-hot[6]. Страстные, необузданные, откровенно плотские. В них слышалась свобода, которой так жаждала Розали.

Подойдя к нужному месту, она толкнула дверь из дымчатого стекла и увидела владельца заведения Джонни Купера.

– О’кей, – с отвратительным американским акцентом произнес он и улыбнулся.

Жуткие зубы Джонни заставляли усомниться, американец ли он. Розали была уверена, что имя он себе придумал, чтобы привлекать побольше американских туристов в сказочный «Город света». В клубе даже подавали столь любимые американцами гамбургеры. Гостей обслуживал приехавший из Лондона официант по имени Норман, с которым Розали намеревалась совершенствовать свой английский.

– Отлично, – ответила она Джонни, и тут ее окликнули.

– А ты не очень-то спешила, – сказала ей девушка и, затянувшись в последний раз сигаретой «Голуаз», раздавила окурок на плитках пола. – Пошли.

– Я не могла улизнуть, пока они не улягутся, – пояснила Розали.

Темноволосую и темноглазую девушку звали Ирен. Она жила в трущобном районе, куда во время войны хлынули беженцы.

– Если ты считаешь, что тебе тяжело, побывала бы в моей шкуре, – сказала на это Ирен.

Розали знала, в каких стесненных условиях ютятся парижские бедняки. Если она мечтала вырваться из рамок регламентированной буржуазной жизни, такие, как Ирен, стремились вынырнуть из нищеты. Ирен входила в небольшую группу молодых танцовщиц, с которыми Розали предстояло сегодня выступить в заднем помещении клуба. Ее сценическим костюмом будут перья розового фламинго, едва прикрывающие бедра и грудь.

– Ну как, готова танцевать? – спросила Ирен. – Все-таки первый раз выступаешь.

Розали кивнула, хотя вся была на нервах.

В тусклом свете крохотной раздевалки она сняла одежду, оставшись в золотистом костюме. Этот костюм она сшила сама, увидев в журнале «Вог», который выписывала мать. Наряд, скопированный ею, принадлежал американской кинозвезде Мэрион Дэвис.

– Недурненько, – заключила Ирен, осмотрев ее с головы до ног. – Но личико тебе надо сделать поярче. – Розали нахмурилась, однако Ирен была непреклонна. – Садись!

Розали послушно села. Ирен открыла стоявшую на столике коробку с набором косметики.

– Губки, дорогуша, сделаем тебе ярко-красными. Помады не пожалеем и нарисуем тебе идеальный контур. Великолепно сочетается с твоими рыжими волосами. И глазам добавим выразительности. Ты знаешь, что у тебя потрясающие глаза?

– В самом деле?

– Не прибедняйся, ты же знаешь. Такой чудный синий цвет. Ты похожа на Лейлу Хайамс, хотя глаза у нее и другого цвета.

– Кто это?

– Киноактриса. Невероятно хорошенькая. Лицо сердечком и потрясающий рот. Совсем как твой. Тебе не мешало бы волосы подстричь, сделать такой длины, как у нее. – Ирен нагнулась и взяла журнал из кипы, лежащей на полу. – Вот она. Пока еще не слишком известна, но за этим дело не станет.

Розали всмотрелась в фотографию женщины с впечатляющими глазами и вьющимися коротко подстриженными волосами.

– Рада, что ты брови выщипала, – продолжала Ирен. – Я их сделаю потемнее.

– Я не хочу походить на клоуна.

Ирен уперла руки в бока и сделала вид, что обиделась.

– Вот как!

Розали не терпелось примкнуть к женщинам постарше, танцевавшим и развлекавшимся с тех самых пор, как семь лет назад закончилась война. Тогда она была еще мала. Но сейчас, в свои девятнадцать, ей не терпелось наверстать упущенное. Париж упивался необузданной свободой. Теперь настал и ее черед вкусить фривольности, хотя это и придется делать тайно. Чтобы добраться сюда, она надела старое отцовское пальто, под которым спрятала свой откровенный сценический костюм.

Париж обожал чернокожих американских джазовых музыкантов. Сегодня для них будет играть обаятельный Сол, приехавший из Нью-Йорка, – немногословный красавец с меланхоличными глазами и обворожительной улыбкой. Из раздевалки было слышно, как он разогревается перед выступлением. Чувственные ноты, долетавшие сюда, будоражили Розали, успокаивали и поднимали настроение. Ирен закончила возиться с ее лицом. Обе вышли и встали в складках занавеса, закрывавшего небольшую сцену. Сол кивнул Розали и продолжил свое занятие.

Но в мире, куда она так стремилась попасть, существовали не только развлечения. Наряду с чувством свободы и безудержного оптимизма, когда кажется, что все возможно и достижимо, была и опасность. В Париже набирало силу новое правое движение.

– За этими следи в оба, – предупредила ее Ирен перед выходом на сцену. – Если что – сразу сматывайся.

– А как я их узнаю?

– Этих ублюдков ты сразу узнаешь.

Ублюдки, о которых говорила Ирен, именовали себя «Молодыми патриотами». Их вдохновляли фашистские идеи Муссолини, и они люто ненавидели коммунистов. Но среди посетителей заведения Джонни коммунистов не было. Здесь собирались начинающие писатели и художники, чтобы выпить, угоститься недорогими тулузскими колбасками с картофельным пюре и поговорить о литературе и живописи. И тем не менее коммунистическая партия быстро росла и дерзко заявляла о себе. На парижских улицах вспыхивали стычки. Розали очень не хотелось, чтобы нечто подобное произошло в кафе. Только ареста ей не хватало. Она и так серьезно рисковала.

Ее сугубо традиционная семья жила в богатом Шестнадцатом округе, неподалеку от парков, и занимала квартиру в доме XVII века с высокими потолками и чугунными балконами, откуда открывался удивительный вид на Сену. Но жизнь округа казалась Розали сонной. Такими же были и его обитатели. Ожидания и напрасные надежды, возлагаемые на нее родителями, ощущались ловушкой. Розали хотелось бурной и яркой жизни, и она была полна решимости жить именно так.

Она вслушивалась в музыку, ожидая момента, когда нужно будет выйти на сцену.

– Рано еще, – прошептала Ирен, удерживая ее за локоть. – Жди, пока я не вытолкну тебя.

Сегодня Розали наконец-то исполнит свое предназначение и станет дочерью-бунтаркой, в чем ее упрекали с ранних лет. Уже давно она поняла нехитрую истину: да, она постоянно разочаровывала родителей, но ведь они тоже разочаровывали ее. И сейчас, вся на нервах и одновременно взбудораженная, она готовилась осуществить то, чего ей хотелось.

А ей хотелось что-то представлять собой, чего бы это ни стоило. Ей хотелось быть иной, жить в большом, волнующем мире: красочном, пульсирующем энергией. В мире, где исполняются мечты.

Музыка поменяла ритм. У Розали заколотилось сердце. Пора. Это был сигнал их выхода на сцену.

– Вперед, – прошептала Ирен и вытолкнула ее на сцену.

Глава 7

С момента первого выступления Розали прошло несколько недель. Этим субботним вечером она готовилась в очередной раз выйти на сцену. «Бар Джонни», как называлось заведение, был полон. Обилие света и смеха вокруг вызывало у Розали нервозность. Ей казалось, что эта яркая, блистательная часть Парижа вдруг поднимется в воздух и исчезнет, а она тогда будет вынуждена вернуться в унылый мир своих родителей. Она быстро оглядела лица собравшихся. Так она делала каждый вечер. Мало ли, вдруг среди зрителей или посетителей бара окажется кто-нибудь из родительских друзей. Вероятность этого была крайне мала, и все же Розали продолжала изучать публику. Не увидев знакомых лиц, она облегченно вздохнула. Тело наполнилось приятной энергией. Еще немного – и она поднимется выше облаков и будет вечно там парить. Глядя на нее, Ирен покачала головой. Жест не был осуждающим. Скорее отрезвляющим. Он вернул Розали в реальность.

– Опять витаешь в облаках?

– Я?

– Спустись на землю, девочка. Ты не в раю, а в «Баре Джонни».

Ирен была права. Она в баре. Здесь и сейчас. И это хорошо… до поры до времени.

– Пошли, – сказала Ирен и затушила окурок сигареты. – Пора опять подрыгать ногами. Удивляешь ты меня своими большими идеями, – со смехом добавила она.

– А ты разве не мечтаешь?

– Я? Нет. Я довольствуюсь тем, что идет мне в руки.

Танцовщицы начали второе выступление. От сигаретного дыма у Розали першило в горле. Но ей удалось не сбить дыхания и плавно войти в ритм музыки. Танец был ее любовью, жизнью, страстью. Она улыбнулась Ирен и еще трем кружащимся танцовщицам. Девушки весело вскидывали руки, а в следующее мгновение склонялись почти до пола, чтобы затем совершить фантастические прыжки. Розали танцевала профессиональнее всех – сказывались десять лет занятий в балетной школе. Ей нравилось растворяться в звуках прекрасной игры Сола, когда сам воздух вибрировал, а звук ощущался всем телом.

Выступление закончилось. Розали услышала громкие голоса и по лицу Ирен поняла, что подруга их тоже услышала. Радостное возбуждение на сцене сменилось напряжением. Сегодняшняя атмосфера в зале была не похожа на прежние вечера. К неистовой жажде развлечений примешивалось тревожное чувство скорой беды. У Розали оно появилось еще несколько минут назад, но она не могла понять, с чем это связано. И вот… Вслед за криками послышался треск и грохот, как будто опрокинули столик. Снова грохот и звон разбитого стекла. Сол перестал играть и жестом показал танцовщицам, чтобы уходили со сцены. В зале появилась группа молодых мужчин, двигавшихся со стороны бара. Они хватали стулья, которыми били всех, кто оказывался у них на пути. Розали помчалась в раздевалку, набросила пальто и вернулась на сцену. К этому времени громилы из «Молодых патриотов» взяли Сола в кольцо. К шуму и смятению в зале примешивался едкий дым. Розали не понимала, откуда он распространяется. Ее сердце бешено колотилось. Интуиция требовала бежать отсюда, но Розали не могла. Она должна помочь Солу, и как можно быстрее. Она бросилась к музыканту, однако Ирен вцепилась в нее и сердито прошептала:

– Ему ты не поможешь. Себя спасай.

Выйти из зала можно было только через бар, где сейчас творилось невообразимое. Кричали мужчины, визжали и плакали женщины и девушки. А к драке спешили примкнуть все новые участники. Оттолкнув Ирен, Розали бросилась вызволять Сола. Одного из нападавших она схватила за руку и попыталась оттащить от музыканта. В этот момент чей-то локоть ударил ей в висок. Розали отлетела в сторону, безуспешно пытаясь за что-нибудь схватиться. Спасительных предметов не было, и она упала, ударившись головой о ступеньку. Перед глазами мелькнула яркая вспышка, а затем все погрузилось в темноту.

Когда она очнулась, в голове гудело. Болел разбитый висок. К этому времени зал наводнила полиция. Розали увидела, как полицейские защелкивают наручники на запястьях сопротивляющегося Сола и нескольких парней из «Молодых патриотов». Те огрызались и пытались отбиваться. Полицейский помог Розали встать на ноги. Она уже хотела поблагодарить, как вдруг он защелкнул наручники и на ней.

– Но я же ничего не сделала, – возразила она.

– Тогда почему у вас все лицо в крови?

Розали ощупала щеки. Пальцы уткнулись во что-то липкое.

– Боже! У меня кровь! – ужаснулась она, взглянув на руку.

– Совершенно верно, – прищурился полицейский. – И что же благовоспитанная девушка делала в подобном заведении? Сколько вам лет?

– Двадцать один, – соврала она и ощупала рот, боясь, не сломала ли зуб.

– Двадцать один? В таком случае я мэр Парижа. Отвезем вас в участок, там установим ваш настоящий возраст.

Розали попыталась застегнуть пуговицы пальто, чтобы скрыть фривольный сценический костюм.

– Не трудитесь, мадемуазель. Я уже видел ваш более чем скудный наряд. Значит, к мужчинам пристаете?

– Разумеется, нет.

– Это вы расскажете в участке, если только вам нечего мне предложить.

Полицейский расхохотался. Розали лягнула его в лодыжку. Полицейский крепко схватил ее за руку и поволок к ожидавшему фургону. Напрасно она требовала немедленно ее отпустить. Розали втолкнули в фургон.

Ранним утром дверь камеры, где Розали провела ночь с двумя женщинами, чьи лица были обезображены синяками и кровоподтеками, распахнулась, и вошел полицейский. Попав в камеру, Розали попыталась рукавами пальто стереть с лица кровь и макияж. Ей удалось убрать ярко-красную губную помаду. Она надеялась, что стерла и румяна со щек, а вот брови и веки… на этот счет у нее имелись серьезные сомнения. Зеркальца при ней не было, но ей не хотелось, чтобы родители увидели ее размалеванной, как шлюха. Эти слова мать неизменно отпускала в адрес женщин легкого поведения. Полицейский жестом велел Розали следовать за ним. Они прошли по длинному коридору, провонявшему потом и табаком, поднялись по лестнице и оказались в тесной комнате на задворках полицейского участка. Там стоял ее разгневанный отец.

– Благодарю вас, месье полицейский, – почти не разжимая губ, произнес отец, отчего слова были похожи на шипение. – Смею вас уверить, что такое больше не повторится.

– Рад слышать, месье.

– И я могу рассчитывать, что эта история не получит огласки?

Полицейский кивнул и похлопал себя по карману. Чувствовалось, отец хорошо ему заплатил.

Розали открыла рот, пытаясь объяснить случившееся. Отец поднял руку:

– Ни… слова.

Он вытолкнул дочь в другую дверь и вышел сам.

Домой ехали молча. Розали ломала голову над правдоподобным объяснением. Ее пальто было застегнуто на все пуговицы, и потому отец не видел, что внизу. Пожалуй, она скажет, что подруга позвала ее посидеть в баре за выпивкой. Такое объяснение явно не понравится родителям, но сказать правду она ни в коем случае не могла. Каково было бы родителям узнать, что она работает танцовщицей в «Баре Джонни»! У ее властного отца мог случиться припадок, а мать, не догадывающаяся, чем занимается дочь, закатила бы истерику. Родители и понятия не имели о настоящих удовольствиях.

Отец Розали занимал высокий пост в Министерстве общественных работ. Он гордился тем, что во время послевоенной неразберихи и непонимания между министрами способствовал осуществлению всех задач, касающихся восстановления Франции. Карьера означала для него все, а к жене и детям он относился с едва скрываемым безразличием.

Своей тайной Розали поделилась лишь с сестрой. Клодетта, которая была старше ее на девять лет, пообещала не разглашать тайну, однако настоятельно посоветовала бросить это занятие. Сестра жила в Англии с мужем и тремя дочерьми: Элен, Элизой и малышкой Флоранс. Ее муж был наполовину французом и наполовину англичанином. Клодетта регулярно навещала родителей, а в промежутках Розали остро недоставало присутствия сестры. В родительском доме не было душевного тепла, зато там очень пеклись о соблюдении внешних приличий. Всякое проявление чувств подавлялось. Розали внушали, что ее обязанность – стать хорошей женой и матерью. Клодетта была единственной, кого она любила.

Дома родители устроили ей отвратительный допрос с пристрастием, однако Розали твердо держалась придуманной истории: во всем виновата подруга, которая позвала ее в «Бар Джонни» и сбила с пути истинного.

– А что это за черная гадость у тебя вокруг глаз? – сердито спросила мать.

– Я…

– Кто эта подруга? – перебила ее мать, не дождавшись ответа.

Отца больше интересовало другое.

– Я не потерплю, чтобы ты якшалась с коммунистами! – твердо заявил он.

– Я их вообще не видела, – твердила Розали, что было абсолютной правдой.

Отец поддерживал «Аксьон франсез» – правую националистическую организацию, которую, если верить слухам, финансировал парфюмер, предприниматель и газетный издатель Франсуа Коти. Если верить тем же слухам, у знаменитого парфюмера было предостаточно любовниц и незаконных детей, но отец Розали закрывал на это глаза. Ему было гораздо важнее, что за годы войны Коти стал одним из богатейших людей Франции и поддержал несколько его проектов реконструкции. При всей смеси правды и домыслов, окружавших личность знаменитого парфюмера, ясно было одно: он и другие деятели правого крыла усиленно насаждали в народе страх перед коммунистами, чтобы уберечь Францию от социализма.

Мать по-прежнему требовала назвать имя подруги, подбившей Розали отправиться в бар.

– С этой девушкой я познакомилась в балетной школе, – соврала Розали. – Зачем тебе ее имя? Она уже ушла оттуда.

– Так вот, больше не смей с ней встречаться! – заявила мать. – И вообще, тебе пора попрощаться с балетом. Я позвоню в школу и отменю твои дальнейшие занятия. Зато ты будешь чаще ходить на уроки машинописи. – (Розали тихо застонала.) – Для балерины ты слишком высока ростом и слишком…

Мать не договорила, но Розали и так знала окончание фразы. Да, у нее было совсем не балетное телосложение, что явилось одной из причин, почему Джонни охотно взял ее на работу. Американцам нравились женщины, у которых было за что подержаться, а не тощие и плоские парижанки-доходяги.

– Тебе пора найти подходящего мужа, – продолжала мать. – Иначе останешься старой девой. Ты же не можешь вечно жить под нашей крышей и делать все, что тебе в голову взбредет.

Розали отвернулась. Когда она найдет своего избранника, то сразу поймет: это он. У нее запоет сердце, она будет задыхаться от страсти. Ни одна из кандидатур, предлагаемых матерью, не вызывала у нее ни малейшего трепета.

Глава 8

Бородатый человек с носом картошкой, внимательно разглядывавший Розали, в одинаковой степени мог быть и художником, и преступником. Она пыталась заглянуть в его водянистые глаза под тяжелыми веками, но человек упорно смотрел на ее левое ухо. Судя по лопнувшим венам на щеках, он был пьяницей. Розали вовсе не желала с ним знакомиться, однако Ирен потащила ее к бару.

Незнакомец прищурился, и внутри Розали что-то шевельнулось. Наверное, предостережение. Розали с недоумением посмотрела на подругу. Почему та настаивает на знакомстве?

– Это Пьер, – сказала Ирен, игнорируя ее недоуменный взгляд.

– Выпить хотите? – спросил он.

Розали заметила у него два выкрошенных передних зуба, затем посмотрела на обувь Пьера. Обувь могла сказать многое о владельце. На ногах Пьера были дорогие итальянские кожаные ботинки.

– Перно, пожалуйста, – подняв голову, сказала она.

– Хороший выбор, – похвалил Пьер.

– Пьер хочет кое-что тебе рассказать, – сообщила Ирен.

– Что, в самом деле? – спросила Розали, постукивая по барной стойке.

Прежде чем заговорить, Пьер стал разглядывать ее лицо, отчего ей стало не по себе. В его взгляде было что-то угрожающее. Она видела, как напряглась у него кожа вокруг глаз. Казалось, он что-то прикидывает в уме.

– Как бы вы повели себя, скажи я вам, что у вашего отца есть секрет? – наконец спросил Пьер.

Розали нахмурилась. Откуда этому человеку известно, кто ее отец?

– Я бы посмеялась над вами, – ответила она.

Что-то внутри подсказывало ей: стоит связаться с этим типом – и обратного пути не будет.

Пьер склонил голову набок и вновь пристально посмотрел на Розали:

– Это было бы ошибкой.

– Откуда человек вроде вас может что-то знать о моем отце?

– Я могу передать сведения полиции.

Опасность расходилась от него волнами, подобно приторно-сладкому запаху одеколона.

– Что это за сведения? – спросила Розали.

Он нацарапал несколько слов на клочке бумаги, увидев которые она удивленно изогнула брови.

– Ну как? – усмехнулся Пьер. – Вам интересно спасти отцовскую репутацию?

– У вас есть доказательства?

– Есть.

– И что вы хотите взамен?

– Скромное вознаграждение.

– Насколько скромное?

Дверь бара широко распахнулась. Вошла компания богатых молодых людей, несколькими годами старше Розали. Они смеялись и подшучивали друг над другом, споря, какой сорт шампанского будут пить. «Какие веселые парни», – подумала она, и ей отчаянно захотелось быть одной из них.

Пьер прошептал ей на ухо.

– У меня таких денег нет.

– Уверен, вы решите эту задачку.

Розали еще раз взглянула на богатую компанию и, быстро приняв решение, повернулась к Пьеру:

– В таком случае встретимся послезавтра. Мне еще надо посмотреть на ваши доказательства.

– Нет! – отрезал Пьер. – Встретимся завтра.

На следующий день, пока мать дремала в гостиной, устроившись в шезлонге, Розали прокралась в родительскую спальню. Из-за тяжелых бархатных штор там царил полумрак. Она сознавала рискованность затеи. Куда безопаснее было бы дождаться, когда мать отправится на традиционный еженедельный обед с подругами.

Неужели Пьер действительно обратится в полицию? Какие сведения у него есть? Всю ночь Розали провалялась без сна, крутя эту ситуацию в голове. И теперь она вставила похищенный ключик в замок старинной шкатулки для драгоценностей, которую мать хранила на полке гардероба. Отец намеревался установить в квартире сейф, но, к счастью для Розали, его намерение еще не осуществилось. Она открыла шкатулку, подняла отделанную перламутром крышку, затем выдвинула нижний ящичек, обитый атласом. Внутри, в бархатных мешочках с завязками, хранились самые мелкие украшения. Розали годами примеряла фамильные драгоценности, а мать и не догадывалась. Розали взяла пару сверкающих сережек, отсутствие которых вряд ли будет замечено, вместе с бархатным мешочком. Услышав шаги в гостиной, она быстро вернула шкатулку на место, покинула спальню и бесшумно помчалась к себе в комнату.

Этим вечером она танцевала, как никогда прежде. Ее движения были предельно чувственными и даже опасными. В зеркалах на стенах переполненного, прокуренного зала отражались огни. Розали убыстряла темп, качая бедрами и ощущая себя колдуньей. Потом она повернулась к залу спиной и завертела задом, скромно прикрытым перьями. Послышались ликующие возгласы зрителей. Она вскидывала ноги, изгибалась всем телом. Эротичность ее танца заряжала и без того возбужденную аудиторию, приводя на грань неистовства.

Когда выступление закончилось и шум стих, Розали отправилась на разговор с Пьером. На этот раз Ирен благоразумно отошла, понимая, что она здесь лишняя.

– Вы принесли то, что мне нужно? – спросил он, когда они, взяв выпивку, уселись в нише.

Розали осторожно показала ему серьги.

– Миленькие! – присвистнул он. – Но я говорил про наличные деньги.

– Я не смогла их достать. Это бриллиантовые серьги, и они стоят гораздо дороже.

– Зато их и проследить легче, – поморщился Пьер.

Розали улыбнулась. Разговор начинал ей нравиться.

– Уверена, вы решите эту задачку. Так что у вас есть для меня?

Пьер шумно вдохнул, затем наклонился к Розали:

– Все не так просто. Начну с того, что ваш отец пользуется чужим именем.

– Да? – недоверчиво нахмурилась Розали. – С какой стати это ему понадобилось?

– Чтобы обманывать правительство.

– Не говорите глупостей! – засмеялась она. – Теперь понятно, что вы ничего не знаете о моем отце.

Пьер наклонил голову и фальшиво улыбнулся:

– Мне довелось прочесть статью, в которой цитировали вашего отца. Там же была его фотография.

– Знаю, о какой статье речь. Ее напечатали в «Тан». Он говорил об успехах в восстановлении Франции после войны. Он работает в этом департаменте.

– И вы им гордитесь?

Розали фыркнула:

– У меня с отцом не те отношения, а вас это вообще не касается.

– Значит, вам не интересно узнать, что ваш отец создал свою небольшую строительную компанию?

– Боже, какая скука!

Пьер снова наклонил голову:

– Так вот, в эту несуществующую компанию были влиты значительные суммы государственных денег за несделанную работу.

– И где, черт побери, вы добываете все эти сведения?!

– У меня есть свои источники.

– Да? Ну так идите в полицию.

Пьер прищурился:

– Полиция за такие сведения не платит.

– И вы принесли доказательства?

Пьер протянул ей папку:

– Вы найдете их здесь. Моя кузина – назову ее так – работает в банке, куда поступают деньги и откуда ваш отец их получает. Как я говорил, ваш отец пользуется подложным именем, но моя кузина узнала его по фотографии в «Тан».

– Где находится банк?

– Все есть в папке. Банк находится в дальнем пригороде, и при других обстоятельствах никто бы не узнал вашего отца. Правительственные чиновники – это, как правило, серые, безликие люди. Опять-таки при других обстоятельствах его лицо не появилось бы в газете, но, поскольку в его министерстве сейчас нет министра, пришлось светиться ему.

– Но зачем моему отцу понадобилась подставная компания? Бессмыслица какая-то!

– У вашего отца есть и другой секрет, о котором вы тоже не знаете.

Розали уставилась на него, ощущая неприятное чувство в груди.

– Неужели вторая семья?

– Спешу успокоить вашу душу: нет, – засмеялся Пьер. – Он склонен к азартным играм.

– Где?

– В частных тайных клубах.

– А почему бы вам не пойти прямо к моему отцу?

Пьер скривил губы:

– Потому что он мигом взбрыкнется, а меня, скорее всего, арестуют как шантажиста.

– Вы и есть шантажист.

– Возможно. – Пьер взял серьги и улыбнулся. – Но я не жаден. Этого мне вполне хватит.

– Кто еще знает об этом?

– О банке знает только моя кузина. Но у меня есть помощник, который работает в одном из частных клубов. Каждому из них известна лишь часть правды. Я единственный, кто соединил обе части и сделал выводы.

На следующий день – это было воскресенье – Розали не находила себе места. Ее нервы натянулись до предела. Показывать папку отцу или нет? Если покажет, он разозлится, в том числе и на нее, и будет все отрицать. А если утаить, что тогда? Аппетиты Пьера и его кузины могут возрасти. Шантажист потребует новой дани или даже обратится в полицию. Если разразится скандал, ее семья потеряет все. Отец может попасть в тюрьму. Розали не относилась к отцу с обожанием, но и ненависти к нему не испытывала. Во всяком случае, если она отдаст ему папку, это убережет его от позора и бесчестья.

Обед, как всегда, тянулся долго и уныло. Мать жевала еле-еле. Нервничающая Розали постукивала ногой по полу, за что родители отчитали ее, напомнив о правилах поведения за столом. Едва встав из-за стола, она сбегала к себе в комнату и вернулась с папкой.

– Папа, тебе нужно это посмотреть, – сказала она, протягивая папку отцу.

Тот даже головы не поднял.

– Ты же видишь, я читаю. Положи, потом взгляну.

– Папа, твое чтение обождет. Это важно.

– Не смей так разговаривать с отцом! – взвилась мать. – Что ты себе позволяешь?

– Но маман…

– Хорошо, давай сюда, – сказал отец и взял папку.

Розали с беспокойством следила, как он открыл папку и начал читать. Его лицо побледнело.

– Что это? – спросила мать.

Отец отвернулся. Тогда мать вырвала у него папку.

Розали застыла на месте и затаила дыхание. Отец глядел в пол и тяжело дышал.

В гостиной стало зловеще тихо.

Потом мать встала с дивана. Ее лицо было белым и перекошенным от гнева. Подойдя к Розали, она с силой ударила дочь по лицу:

– Как ты смела?!

Розали вскрикнула и попятилась назад, потирая ударенную щеку.

Отец забрал папку у жены и попытался спрятать, но у него тряслись руки. Прежнего самодовольного выражения лица как не бывало.

– Чушь какая-то! – бросил он. – Как ты могла принести мне эти гнусные бумажки?

– Мне это дали. Я подумала, что тебе необходимо знать.

– Нелепость! – усмехнулся он, однако в его злости ощущалось что-то еще. – И ты всерьез поверила в эту грязную инсинуацию?

– Я… я не знала, чему верить.

– Довольно! И слышать больше не желаю!

Родители как-то странно переглянулись. Розали не сомневалась: мать что-то знает об этом.

– Вероломная маленькая дрянь – вот ты кто! – язвительно бросила ей мать. – Чем раньше ты покинешь наш дом и начнешь жить самостоятельно в реальном мире, тем лучше. Тогда ты быстро убедишься, насколько тяжела жизнь.

Розали в слезах убежала к себе в комнату. Вскоре она услышала, как громко хлопнула входная дверь. Отец покинул квартиру, хотя всегда проводил воскресные дни дома.

Боль в щеке не унималась. Розали сидела у себя в комнате, раздумывая, как ей быть. Снаружи доносился стук материнских каблуков. Мать безостановочно ходила по коридору и прихожей.

Через несколько часов отец вернулся.

Родители о чем-то говорили. Сначала вполголоса, затем все громче. Мать всхлипывала и обвиняла отца. Потом отец хлопнул дверью. Как ни хотелось Розали узнать, в чем дело, она понимала: ей все равно не скажут. Более того, еще и назовут виновной.

Ее глаза были полны слез.

– Это нечестно, – бормотала она. – Моей вины здесь нет.

Она ведь пыталась помочь, она честно хотела предупредить отца. Но она хорошо знала родителей. Этого ей никогда не простят. Мать уже ненавидела ее – позднего, нежданного и нежеланного ребенка, вечно лезущего не в свои дела.

И вдруг она поняла, как ей поступить. То, что могло случиться, все равно случится, а с ней или без нее – значения не имело. Если она останется, ее посадят под замок и выход из домашней тюрьмы будет только один – замужество. Ни на что другое мать не согласится. А если при этом еще разразится семейный скандал? Ясно одно: танцев в ее жизни больше не будет. И не только. У нее и жизни-то больше не будет. Уехать к Клодетте не получится: сестре и так хватает хлопот с тремя дочерьми.

Будущее пугало, однако Розали гордилась своей независимостью и умением легко приспосабливаться. Ей ничего не стоит сняться с места и уехать куда-нибудь.

Пора проверить, так ли это на самом деле.

В родительском доме ее ничто не держало.

Глава 9

ФЛОРАНС

Девоншир, 1944 год

Вернувшись, Флоранс обнаружила, что Джека нет, а дверь его дома заперта. Она оставила чемодан на крыльце и отправилась на ферму, спросить у Глэдис, не знает ли та, когда он вернется. Едва Глэдис открыла обшарпанную голубую дверь, Флоранс заморгала, ошеломленная увиденным. В большой квадратной кухне с низким потолком и закопченными балками пахло беконом и кошками. Повсюду глаз натыкался на хаотичное скопление старых газет и журналов, кружки, чашки, стаканы и электробытовые приборы. Кошек было три. Большая серая, с огромными круглыми желтыми глазами, величественно поглядывала на Флоранс со стола, покрытого оранжево-белой клетчатой клеенкой. Полосатая спала на виндзорском стуле, а черно-белая – одноухая и не такая крупная – устроилась в супнице, которая стояла на комоде между кастрюлей-скороваркой и сковородой.

Но главное – в кухне она увидела стоящего у плиты Джека. Сердце Флоранс радостно забилось. Оба немало удивились, увидев друг друга в этом месте. На мгновение лицо Джека просияло, однако тут же вновь стало сумрачным. Почему? Неужели он не рад ее появлению?

– Ты вернулся, – сказала Флоранс.

– Я еще и не уезжал. Отправлюсь завтра, рано утром.

Глэдис захлопотала вокруг Флоранс, сказав, что та выглядит бледной и нездоровой, после чего выпроводила Флоранс и Джека в гостиную, принеся туда горячий чай и сэндвичи с мясным экстрактом. Здесь тоже царил беспорядок и пахло кошками, хотя и слабее. Прихлебывая чай, Флоранс рассказала Джеку о материнской холодности и полном безразличии к их жизни во Франции. Она запиналась на каждом слове, боясь расплакаться, когда рассказывала о вспышке гнева Клодетты.

Джек молча выслушал ее, а затем кивнул.

– Прости, что невольно втягиваю тебя в эту историю, – добавила Флоранс. – Я…

– Все нормально, Флоранс. Тебе нужно было выговориться. Я тебя понимаю.

– Джек, я должна найти работу и какое-то жилье, чтобы обосноваться в Англии. Кроме продовольственной книжки, которую ты мне оформил, у меня ничего нет.

– Тебе вполне хватит паспорта и сопроводительных бумаг, которые я раздобыл для тебя в Испании. Они в достаточной мере удостоверяют твою личность и годятся как для устройства на работу, так и для найма жилья.

– Ты уверен?

– Английское посольство в Мадриде вовсю пользуется фальшивыми медицинскими свидетельствами, вырывая из лап Франко «больных» английских узников. Их снабжают фальшивыми паспортами, с которыми они добираются до Гибралтара. Так было и с тобой. А из Гибралтара – домой, в Англию. Нам с тобой помог английский дипломат Джон Лайонс. Оказалось, мы с ним учились в одной школе. Одноклассники порой бывают полезны, – улыбнулся Джек и продолжил: – Я еще не все сказал. Твоя бабушка по отцовской линии была англичанкой, отец – наполовину англичанин. Сохранились данные о его работе в Министерстве внутренних дел и о том, что ты долго жила в Ричмонде. Все это поможет тебе вполне законно поселиться в Англии, если такова твоя конечная цель. Возможно, все окажется даже проще.

– У меня от сердца отлегло, – призналась Флоранс.

– А пока можешь считать Мидоубрук своим домом. Бóльшую часть времени я буду отсутствовать, так что чувствуй себя полновластной хозяйкой. И не надо особо торопиться с поиском работы.

Флоранс надеялась, что втайне Джек рад ее видеть, как и она его.

С тех пор прошло более двух недель. Флоранс освоилась в доме. Джека не было. Она до сих пор не знала, куда он уезжает и чем занимается. Скорее всего, он по-прежнему находился под крылом УСО и работал в каком-то правительственном учреждении. Перед отъездом он вскользь упомянул, что участвует в различных заседаниях и они связаны с его прежней профессией архитектора. Но напряженность в голосе подсказывала Флоранс: это не совсем так или совсем не так. Она сомневалась, что Джека могут вновь отправить во Францию. Раненая рука еще давала себя знать, отзываясь болью на каждое усилие. Наверное, он сейчас занимался обучением новобранцев или чем-нибудь подобным.

Флоранс это не касалось.

Она привыкла к гулу военных самолетов и больше не задирала голову, когда они пролетали. В данный момент она занималась одним из своих любимых дел – пекла кекс. Достать нужное количество сахара было нелегко, но ей повезло. В полуразвалившейся теплице она обнаружила лимонное деревце с плодами, а в баре – полбутылки сладкого шерри. Из записки, присланной Джеком, она знала: если все пойдет так, как он рассчитывал, то завтра он вернется. Ей захотелось побаловать его вкусненьким. Благодаря лимону, кусочку сливочного масла и шерри ей удалось испечь кекс, от которого текли слюнки. Кто откажется от такого лакомства?

Флоранс вспомнила последний разговор с Джеком, состоявшийся после ее возвращения от матери и накануне его отъезда.

– Клодетта дала мне необычное поручение и потребовала выполнить. Как бы странно это ни звучало, она хочет, чтобы я разыскала ее сестру Розали, сбежавшую из Парижа двадцать лет назад. С тех пор эту Розали никто не видел.

– И куда отправилась твоя тетя?

– У маман в шкатулке хранятся два предмета, присланные ей Розали: четки с прикрепленным к ним мальтийским крестом. Поэтому она считает, что сестра поехала туда. В записке нет ни слова о ее местонахождении. Только просьба о помощи. Но все это мать получила еще давно. Возможно, Розали уже нет в живых.

– Сейчас не может быть и речи о путешествии на Мальту, – сказал Джек.

– Конечно. Какие поездки во время войны? Но я даже не представляю, откуда бы начала поиски.

– И почему мать обратилась к тебе с такой просьбой именно сейчас?

Флоранс покачала головой. Какой бы ни была причина, ее меньше всего тянуло в новое путешествие. Материнская просьба вызывала неприятное чувство. Хватит с нее других секретов. Если она отправится на поиски Розали, еще неизвестно, чтó она обнаружит. А ведь она до сих пор не сжилась с недавними событиями и с тем, кто она теперь. Встреча со своим настоящим отцом неузнаваемо изменила картину прошлого Флоранс.

Она вздохнула и отвернулась от кекса, остывавшего на проволочной сетке. Большинство продуктов отпускалось сейчас по карточкам: сливочное масло, бекон, сыр, сахар и так далее, что делало кекс редким лакомством. Легче удавалось доставать овощи и фрукты. Хорошо еще, что рядом ферма Ронни и Глэдис. А вот и она, легка на помине. Флоранс услышала шаги соседки, подходящей к дому.

– Ау-у! – крикнула Глэдис. – Есть кто дома? – спросила она, открывая дверь.

– Здравствуйте. Входите.

– Как у тебя чудесно пахнет. Гляжу, печь ты умеешь. Повезло Джеку.

Естественно, вместе с Глэдис явился и ее селезень.

– Смотри, что я тебе сегодня принесла, – сказала Глэдис, снимая полосатое полотенце с корзины.

В корзине лежали шесть крупных коричневых яиц, сбитое Глэдис масло и несколько ломтей бекона домашнего изготовления.

– Мне неловко принимать это угощение. Вы же совсем недавно приносили нам овощи.

– Брось! Джеки мне как родной, – сказала Глэдис, и ее темные глаза сверкнули. – Герой войны. Не допущу, чтобы он голодал.

– Вы очень добры.

– Будет тебе. Свои овощи у тебя появятся только весной. Но в остальном можешь рассчитывать на нас.

– Вы должны принять от нас деньги.

– Там посмотрим.

Вернувшись после стычки с матерью, Флоранс вскопала участок сада, где посеяла капусту, шпинат, лук, редиску, репу и кормовые бобы. Весной все это даст неплохой урожай. Она не раздумывала над тем, будет ли по-прежнему жить здесь и выдержат ли ее посадки зиму. Думать о возвращении к Клодетте ей вообще не хотелось.

Пока Глэдис говорила о погоде и том, что Джеку не мешало бы обзавестись курами-несушками, Флоранс взялась подметать пол. Сад, кухня и Джек, для которого требовалось готовить еду, – все это напоминало ей о Франции и помогало приспосабливаться к новой жизни.

– Я снова написала сестрам, – сказала она Глэдис.

– А они тебе пишут?

– Пока нет, – покачала головой Флоранс.

Сестрам она писала, что временно будет жить у Джека, поскольку он редко бывает дома. В общем-то, правда, хотя ее снедало чувство вины. Она знала, что Элен будет в каждом письме искать упоминание о Джеке.

Хлопнувшая входная дверь заставила Флоранс и Глэдис поднять голову.

– Должно быть, Джек вернулся днем раньше, – улыбнулась Флоранс, торопливо вытирая руки о цветастый фартук и поправляя волосы.

Все эти две недели ей было одиноко без Джека. Раньше ее всегда окружали сестры. Она почти не оставалась одна, а потому и не боялась одиночества. Это касалось не только внешних страхов, вызванных непонятными звуками по ночам, но и необъяснимого страха, прячущегося внутри. Флоранс постаралась не выказывать тревоги по поводу отъезда Джека, сознавая, что ему не понравится женщина, устраивающая сцены по пустякам. Но она ужасно скучала по нему и втайне считала дни до его возвращения.

Флоранс открыла дверь в прихожую, собираясь поздороваться с Джеком, но перед ней оказался не Джек. Она удивленно заморгала, увидев высокую холеную блондинку в безупречно сшитом голубом костюме. Покрой не отличался замысловатостью: плечики, зауженная талия, юбка чуть ниже колена. Так сейчас одевалось большинство женщин. Но эта блондинка выглядела гораздо элегантнее. Чувствовалось, ее костюм сшит из более дорогой ткани. Флоранс давно не видела женщин, которые держались бы так уверенно. Незнакомка поигрывала связкой ключей, а у ее ног стоял чемодан.

Окружающий мир застыл, а потом внезапно, раньше чем Флоранс сумела что-то понять, закружился слишком быстро.

– Ого! – Женщина вскинула тонко подведенные брови. – Не знала, что Джонни нанял экономку. Или ты просто уборщица?

– Джонни? – переспросила Флоранс.

– Джонатан Джексон. Это его дом. А ты кто?

– Флоранс. Я здесь остановилась. Я думала, дом принадлежит Джеку.

– Я же тебе только что сказала, – засмеялась женщина. – Некоторые называют его Джеки. Но не я.

– Кто вы? – спросила Флоранс, чувствуя, что неожиданный визит угрожает омрачить ей день.

– Не кто иная, как Белинда Джексон, его жена.

Обе застыли. Флоранс ошеломленно смотрела на Белинду, не находя слов. Джек не был женат, он бы сказал. Неужели эта женщина с точеными скулами говорит правду? Услышанное повергло Флоранс в шок, сменившийся отвратительным чувством, что ее предали. Она посмотрела на Белинду. Почему она должна верить этой блондинке?

Белинда по-прежнему стояла в прихожей. Судя по лицу, она испытывала все большее нетерпение.

– Боже, у меня в горле пересохло!

– Если хотите, налью вам чая. Недавно заваривала, – предложила Флоранс.

– Дорогая, мне нужно чего-нибудь гораздо крепче чая, – засмеялась Белинда. – Не беспокойся, я сама. Я знаю, где здесь хранится выпивка.

В этот момент Глэдис высунула голову из кухни.

– Вот уж не ожидала снова тебя увидеть, – угрюмо произнесла фермерша. – Джеки знал, что ты приедешь?

Белинда наградила Глэдис презрительным взглядом.

– Разве тебя это касается, дорогая? – спросила она, язвительно подчеркнув слово «дорогая».

Глэдис вспыхнула, но промолчала.

– Пойду занесу чемодан в гостевую комнату, – сказала Белинда.

– Но там живу я! – возмущенно заявила Флоранс.

– Так ты не делишь с ним постель? – удивилась Белинда. – Когда ты сказала, что не являешься уборщицей, я подумала: значит, одна из недавних шлюшек Джонни. Так он тебя еще не окучил? Забавно. В таких делах он всегда действовал очень быстро.

– Джек переправил меня через Пиренеи и спас от нацистов.

– О, конечно! – с нескрываемым сарказмом ответила Белинда. – А теперь будь умницей и перенеси свои вещи в кладовку. Я намерена вздремнуть с дороги. Глэдис, чистые простыни на прежнем месте?

Глэдис не ответила. Белинда подхватила чемодан и с высоко поднятой головой двинулась по лестнице.

Флоранс слушала скрип старинных половиц под высокими каблуками Белинды. Глэдис стояла, уперев руки в бока и надув щеки.

– Маленькая мерзкая дрянь! – выдохнула фермерша. – Не волнуйся, Джеки поговорит с ней.

Они вернулись в кухню. Флоранс двигалась, словно автомат. Пропасть между желаемым ходом событий и реальностью стремительно увеличивалась.

– Девочка моя, да ты совсем бледная! – встревожилась Глэдис. – Присядь, а я налью тебе чайку покрепче.

Флоранс не понадобилось долго уговаривать. Она плюхнулась на стул. Ею овладело чувство нереальности происходящего. Казалось, она появилась в этом мире из какого-то другого и теперь усердно старалась подражать здешним людям. Старалась быть как они. Но у нее не получалось. Вернее, получалось только рядом с Джеком. Тогда мир становился реальным. Крепким. Таким, каким должен быть. И вдруг, откуда ни возьмись, появляется его жена – и мир разлетается вдребезги. Как Джек мог жениться на этой отвратительной, эгоцентричной женщине?

– Значит, Джеки не говорил тебе про Белинду? – спросила Глэдис, с сочувствием глядя на Флоранс, и та отрешенно покачала головой. – На то была своя причина, – добавила Глэдис и понимающе кивнула.

– Вам не нравится эта женщина?

– После того, что она сделала… нет.

– А что она сделала? – угрюмо спросила Флоранс.

– Об этом пусть Джеки тебе сам расскажет. Так-то оно будет лучше.

Глава 10

Появление Белинды нарушило размеренную жизнь Флоранс. Ночь прошла отвратительно. Флоранс поднялась рано, решив заняться домашними делами и тем самым отвлечься от тягостных мыслей. Она подмела и вымыла полы, вытерла пыль, навела блеск везде, где только можно, вытрясла ковры и взбила подушки. Ей было не избавиться от потребности заботиться о других, хотя она и начинала подозревать, что Джек не заслуживает ее заботы.

В ее мысли вклинился свисток закипающего чайника. Флоранс поспешила на кухню, где в шкафчике у плиты стояла жестяная коробка с чаем.

– А ты, смотрю, трудолюбивая пчелка.

Холодный тон Белинды заставил Флоранс напрячься. Интересно, она намеренно приехала накануне возвращения Джека или это просто совпадение?

– Доброе утро, – заставив себя улыбнуться, произнесла Флоранс.

– Что, дорогуша, метишь на мое место? – Белинда обвела рукой кухню. – Потом ты начнешь штопать ему носки. Но попомни мое слово: он этого даже не заметит. Кажется, у тебя чай горячий? У меня в горле пересохло.

– Я еще заварить не успела, – ответила Флоранс, открывая шкафчик.

– А что у тебя готовится? Блины, каша, копченая селедка или старая добрая яичница с беконом?

– Я собиралась сделать тосты с джемом, который Глэдис сварила из диких яблок. У нее туго с сахаром, поэтому джем жидковатый, но вкусный. Хотите попробовать?

– Спасибо. Пожалуй, да. Должно быть, на меня деревенский воздух действует. В Лондоне я никогда не завтракаю.

Флоранс нарезала ломтики хлеба и поджарила в духовке «Аги», после чего намазала их джемом и разлила по чашкам чай.

Завтракали молча. Флоренс нервно постукивала ногой по полу. Ей отчаянно хотелось броситься в кладовку и переодеться во что-нибудь более подобающее. Рядом с Белиндой она чувствовала себя девочкой-подростком. Она уже знала, какое платье наденет. То, серо-зеленого цвета, который прекрасно гармонировал с ее серо-голубыми глазами и светлыми волосами. Глэдис отдала ей старомодное платье большего размера, из тонкой ткани с узором пейсли сиреневого и розового оттенков. Флоранс переделала его по фигуре. Теперь корсаж плотно облегал талию, а юбка была солнце-клеш и, стоило Флоранс закружиться, взлетала. Флоранс пришила боковые карманы, сменила пуговицы на белые, добавила пояс с пряжкой и осталась довольна своей работой. Она любила делать что-то руками и постоянно думала, как преобразить жилище Джека, начав с покраски гостиной. Планов было предостаточно… Вот именно было. Ее дальнейшее нахождение здесь оказалось под большим вопросом. Душный материнский дом вдруг сделался манящим. Она вздохнула.

Белинда достала пачку «Кенситас», вынула сигарету с фильтром и закурила от дорогой зажигалки, украшенной гравировкой.

– Золотая? – не удержавшись, спросила Флоранс.

– Да. Подарок Джека. – Белинда протянула ей зажигалку. – Забыла угостить тебя сигаретой.

Флоранс посмотрела на кремово-красную пачку сигарет, оставленную Белиндой, затем прочла гравированную надпись на зажигалке: «Моей дорогой Белинде».

– Спасибо, я не курю, – сказала она и в подтверждение своих слов кашлянула.

– Конечно. – Белинда разогнала дым рукой и прищурилась. – А скажи-ка, чем такая наивная девица, как ты, намеревается очаровать великого Джонатана Джексона?

Флоранс сглотнула и потянулась за тостом. Как бы она ни пыталась скрыть, вопрос вогнал ее в краску, и Белинда это видела. Белинда – образец элегантности – вообще видела ее насквозь.

– Понимаю тебя. В обаянии ему не откажешь. Особенно когда он рассказывает про свои подвиги. Но важно не то, что на поверхности, а то, что скрыто внутри. Согласна?

Флоранс закусила щеку изнутри.

– Поговорили – и будет. – Белинда встала. – С твоего позволения, удалюсь в здешнюю старинную ванную. Кишечник заявляет о себе.

После ее ухода Флоранс шумно поставила чашку на блюдце. Какая женщина скрывалась под лощеным обликом Белинды? Или она и внутри такая же?

Флоранс прошла в гостиную и выглянула на дорогу. Она не знала, хочется ей видеть Джека или встреча с ним ее пугает. Она стояла, прислонившись к стенке оконной ниши. «Эти стены могли бы рассказать немало историй», – думала Флоранс. Она любила хорошие истории и читала любые романы, попадавшиеся под руку. У бабушки Джека было их собрано немало. Флоранс выбрала «Неуютную ферму», юмористический роман английской писательницы Стеллы Гиббонс. Ей сейчас требовалось взбодриться порцией смеха.

После завтрака с Белиндой Флоранс так и подмывало выбросить кекс в мусорное ведро, но рука не поднималась столь жестоко обойтись с едой. Может, у Джека есть какое-то вразумительное объяснение. Но какое? Разум уцепился за эту мысль. Флоранс достала красивые тарелки и нож для нарезания кекса. Ведь Джек мог вернуться, пока она гуляет. Она надела резиновые сапоги и вышла из дому, поглядывая на скопления плотных облаков. Середина каждого облака была темной, но верхние края серебрились, а в редких просветах виднелось бледно-голубое небо. Ждать дождя или ветер разгонит тучи? Флоранс понадеялась, что ненастная погода отступит. Забыв, что на ней ее лучшее платье, она решила уйти как можно дальше.

Вместо прогулки по равнинному заливному лугу и холму, начинавшемуся за лугом, она открыла заднюю калитку и поднялась на другой холм, по крутым склонам которого бродили овцы. Достигнув вершины, Флоранс остановилась передохнуть. Она смотрела на дом Джека, притулившийся между холмами и перелесками, в чьей зелени пестрели красные и золотистые оттенки. Небо потемнело, а облака опустились совсем низко. Казалось, до них можно дотянуться. Благоразумие требовало вернуться, но присутствие Белинды не вызывало желания идти домой. Надеясь, что если дождь и пойдет, то не сейчас, Флоранс решила идти дальше.

Вокруг простирались волнистые холмы и долины Девоншира. По долинам змеились тропинки, плотные живые изгороди разграничивали участки лугов, сменяющихся дубовыми рощами и полосами смешанного леса. Флоранс выбрала направление, спустилась по противоположному склону и двинулась по дорожке, окаймленной кустами ежевики. Дорожка уходила вдаль, скрываясь за деревьями. Единственными звуками были шум усилившегося ветра и шелест пожелтевшей листвы.

Погруженная в свои мысли, Флоранс долго брела по дорожке, а когда решила повернуть назад, сверху упали первые капли дождя. «Подумаешь, моросит», – успокоила она себя. Конечно, теплая сентябрьская погода не могла продолжаться до бесконечности. Как-никак уже начало октября. Казалось, природа закрыла занавес и солнечные деньки остались по другую его сторону.

– Вот и осень наступила, – вслух произнесла Флоранс, и деревья громко зашелестели, соглашаясь с ней.

Через полчаса дождь уже лил как из ведра, отчего Флоранс едва видела дорожку. После затяжной сухой погоды почва быстро напиталась водой и сделалась скользкой. В воздухе терпко запахло землей, жадно глотающей влагу вместе с подзасохшими кустами. Обычно Флоранс нравилось гулять под дождем. Ее охватывало внутреннее спокойствие и чувство гармонии с природой. Прежде она верила в дождевых фей и водных духов. То время безвозвратно прошло, но она тосковала по наивной девочке, какой была когда-то, и скорбела по утрате светлого детского мира, уничтоженного столь жестоко.

Одежда Флоранс, явно не рассчитанная на дождь, быстро промокла. Намокли и волосы. Вода струйками лилась за шиворот, а потемневшее платье липло к ногам. Она мысленно отчитала себя за то, что ушла без макинтоша или зонта, хотя ветер такой силы вывернул бы зонт за считаные секунды.

Добравшись до вершины холма, Флоранс глянула вниз, надеясь вновь увидеть дом Джека, однако стена дождя полностью закрывала обзор. Может, она заблудилась? Соблюдая предельную осторожность, Флоранс двинулась вниз. Как она ни старалась, ноги разъезжались на мокрой траве. В одном месте она поскользнулась и только чудом не потеряла равновесия. Флоранс удвоила осторожность, однако склон изобиловал кочками и выбоинами. Ее нога попала в незамеченную ямку, и Флоранс упала ничком. У нее перехватило дыхание. Она лежала, чувствуя подступающие слезы, затем поднялась на ноги и оглядела себя. Красивое платье было заляпано грязью и зелеными пятнами от раскисшей травы. Флоранс отвела со лба мокрые волосы. С тех пор как приехала Белинда, все пошло наперекосяк. Все. Флоранс с такой радостью пекла кекс для Джека, мечтая о скорой встрече с ним. Сейчас она лишь надеялась, что успеет до его приезда вымыться и выстирать платье.

Подойдя к дому, она убедилась, что не успеет. Лайонел, отец Джека, натянув плащ на голову, собирался сесть в машину. Что-то заставило его оглянуться, и он увидел Флоранс во всем ее неприглядном виде.

– Девочка моя дорогая, что с тобой?

– Поскользнулась на склоне, – пожав плечами, ответила она.

– А почему же ты вышла без плаща?

– Не думала, что дождь начнется так быстро и окажется таким сильным.

– Осенние дожди на это способны.

– Надо понимать, вы привезли Джека?

– Да, десять минут назад.

– Вы знаете, что здесь его жена?

– Увы, да. Постарайся не тревожиться насчет Белинды. Не думаю… в общем, надеюсь, она не настолько опасна. Она не была… Впрочем, пусть Джек сам тебе расскажет.

– То же говорила и Глэдис.

– Она права. Рад был снова тебя увидеть, Флоранс.

Оставаться под дождем было бессмысленно. Флоранс глубоко вдохнула и шумно выдохнула, после чего побрела к задней двери. Поднявшись на крыльцо, она оперлась рукой о стену, сбросила сапоги, оставив их там, где упали, после чего толкнула дверь. Джек стоял спиной к плите. Вид у него был напряженный. Белинда потягивала шерри и пускала колечки дыма, уплывавшие к потолку. Обстановка была удручающей.

– Привет, – произнесла Флоранс, сознавая, в каком неприглядном виде явилась. – Добро пожаловать домой.

– Спасибо, – натянуто улыбнувшись, ответил Джек.

Флоранс ощутила громадное расстояние между ними. Это совсем не напоминало теплую встречу, на которую она надеялась.

– Итак… – немного заплетающимся языком произнесла Белинда.

Сколько же шерри успела выпить эта женщина? Вчера у нее на глазах Белинда почти на треть опустошила бутылку «Лафройга», любимого виски Джека.

Джек молчал. Флоранс подошла к двери, намереваясь выйти в коридор. Ей не хотелось показывать собственную подавленность.

– Мне надо переодеться.

– И что ты собираешься делать? – снова вклинилась в разговор Белинда.

– Я уже говорил тебе, – вздохнул Джек.

– Пусть ты и установил закон, но мой юрист утверждает, что у меня есть право.

– Белинда, ради бога, уймись! У тебя есть лондонская квартира. Ты всегда ненавидела этот дом.

– Не стану вам мешать! – выпалила Флоранс и выскочила из кухни.

Уже на лестнице она услышала звук, напоминающий удар тарелки о стену. Следом донесся сердитый крик Джека.

– Черт и трижды черт! – пробормотала Флоранс. – Если она угробила мой кекс, я готова ее прибить.

Глава 11

Флоранс сидела в кладовке на неудобной раскладушке и сердито смотрела сквозь залитое дождем стекло на холм, где совсем недавно растянулась. Эта жуткая раскладушка стояла у самого подоконника, отчего колени упирались в него. Досада, испытываемая Флоранс, вызывала желание отколотить Белинду, но вместо этого она лупила по подушке. Джек поступил с ней нечестно. Он должен был рассказать о жене. Флоранс задевало, что он утаил существование этой чертовой Белинды, причем не только от нее, но и от Элен. Та ничего не знала.

В дверь тихо постучали. Флоранс не отозвалась. Через несколько мгновений дверь распахнулась. Вошел Джек. Сесть рядом с Флоранс он не мог – не хватало места. Пришлось стоять. Она продолжала смотреть в окно, но уже не воспринимала увиденное. Только слышала, как быстро бьется сердце.

– Я очень сожалею, что так вышло, – хрипло произнес Джек.

– Ты о чем?

– Об этой чертовой сумятице.

– Ты имеешь в виду кекс? – со всей надменностью, на какую была способна, спросила Флоранс.

Она слышала, что Джек едва не рассмеялся, но сумел удержаться.

– Да, кекс. И вообще…

– Лучше расскажи мне.

– О Белинде?

Флоранс повернулась к нему и, не желая сдерживать гнев, ответила:

– Разумеется, о Белинде, черт бы ее побрал! А ты думал, я спрашиваю тебя о стоимости сосисок?

– Мы не покупаем сосиски. Их нам приносит Глэдис.

Флоранс вскочила на ноги.

– Не смешно, Джек! – со злостью и досадой крикнула она.

– Прости.

– Поздно.

Оба замолчали. Флоранс шумно дышала, а в ее голове, перебивая друг друга, звучали голоса Джека, Белинды, Элен и ее собственный.

– Послушай, мы не можем говорить в этой душегубке. Идем прогуляться. Обещаю рассказать тебе все.

– Там дождь, – буркнула Флоранс.

– Он слегка моросит. Пойдем.

– Ладно, пойдем. Но сначала я переоденусь и хотя бы немного высушу волосы.

Прежде, когда она спала в гостевой комнате, тишина казалась ей мягким одеялом, защищавшим от любого вторжения. Мысль о том, что Джек всего в нескольких шагах, успокаивала. Теперь все ощущалось по-иному.

Чтобы не вымокнуть, идя по высокой траве к заливному лугу, они выбрали другое направление, двинувшись по усеянной желудями дорожке. Оба молчали, и молчание становилось тягостным. «Пока я на него не смотрю, я в безопасности», – мысленно твердила себе Флоранс, предоставляя начало разговора Джеку. В конце концов, ее не касалось, сколько у него жен – одна или пять в разных местах. Они с Джеком всего лишь друзья, и он ей ничего не должен, хотя ее сердце и болело от невыразимого ущерба, нанесенного вторжением Белинды в их мирную жизнь.

– Мы с Белиндой поженились совсем молодыми, – наконец нарушил молчание Джек. – Бурный роман. Мы даже не успели узнать характер друг друга. Конечно, любой брак не без изъянов, и в нашем они начали проявляться очень рано.

Джек замолчал. Ветер шелестел в листве. Звук был пронзительно грустным: одиноким, опустошенным, похожим на состояние Флоранс.

– Продолжай, – сказала она.

– Оглядываясь назад, должен признать, что от семейных неурядиц я с головой ушел в работу. Все больше времени проводил здесь и в других частях страны, а когда началась война, то и во Франции. Пропасть между нами становилась все шире, и каждый справлялся с этим по-своему. Белинда предпочла остаться в Лондоне, ведя богемную жизнь с великосветскими подругами и своим любовником Гектором.

– Она тебе изменяла?

– Да.

– Мне она показалась очень желчной.

– Так оно и есть. И ущербности хватает. Это у нас обоих.

– Из-за распадающегося брака?

Джек молча покачал головой, словно не знал ответа на этот вопрос, и пошел дальше.

Спустившись с холма, они двинулись по раскисшей дорожке, тянущейся сквозь перелески.

– Во Франции ты не казался ущербным, – тихо сказала Флоранс.

– Там было намного легче. Я имел задание, которое надо выполнять. И там я мог себе позволить быть другим человеком.

– Это мне понятно. Но потом, когда мы приехали в Мидоубрук? Почему ты не сказал, что женат?

– Не знаю. Надо было сказать.

– И что теперь?

– Мы находились в процессе развода. И вдруг она заявляет о правах на часть моего дома. Мы ведь договаривались: дом останется за мной, а за ней – лондонская квартира. Квартира находится в Челси и стоит гораздо дороже этого дома. Он перешел ко мне после бабушкиной смерти. На лондонскую квартиру я не претендую.

– Тогда почему она передумала?

– Понятия не имею, – пожал плечами Джек. – Это в характере Белинды. Решила осложнить мне жизнь.

– Может, она не готова отпустить?

– Что?

– Не что, а кого. Тебя.

– Наверное. Столкнувшись с тобой, она сделалась еще упрямее. Сомневаюсь, что ей всерьез хочется меня вернуть. Но ей не хочется, чтобы кто-то… Думаю, ты поняла мою мысль. И потом, насколько я знаю, ее отношения с Гектором продолжаются. Теперь она выставила требование: если я не отдам ей половину Мидоубрука, она не согласится на развод.

Флоранс, до сих пор смотревшая под ноги, подняла глаза на Джека. Его лицо было печальным.

– Похоже, я ненароком вторглась в твои отношения с Белиндой. Я вовсе не хотела этого. Я поеду к матери, поживу у нее до конца войны, а потом вернусь во Францию или отправлюсь на Мальту искать Розали.

Джек покачал головой:

– Это неудачная затея. Возможно, твоей тети уже нет в живых. Мальта почти два с половиной года находилась в состоянии осажденной крепости. Ее безостановочно бомбили.

– Почему так долго? Я даже не знала.

– Для англичан это стратегически важный остров. Фашистская Италия и нацистская Германия безостановочно сражались с нашим военно-морским флотом и авиацией, стремясь лишить нас контроля над Мальтой. Сейчас там все лежит в развалинах. Ты не можешь отправиться туда одна.

– Посмотрим, – уклончиво ответила Флоранс.

– Флоранс, я серьезно. Поездка на Мальту – опасная затея. Страны Оси бомбежками и голодом добивались капитуляции острова. Ехать туда просто опасно. А здесь тебе ничего не грозит. Я уже начал привыкать к твоему обществу. Это… – Он вздохнул, не договорив. – Не уезжай. Я заставлю Белинду покинуть дом. Ей здесь не место.

Однако Флоранс чувствовала, что не Белинде, а ей здесь не место. Во Франции она присматривала за домом, готовила еду, работала в саду, возилась с курами и козами и, конечно же, заботилась о сестрах. У нее это хорошо получалось. Это был ее вклад в их совместную жизнь. Элен работала медсестрой у деревенского врача, которого все уважали и любили, а Элиза помогала участникам Сопротивления бороться с немецкими оккупантами. Забота о семье явилась для Флоранс спасением и когда… когда с ней случилось самое худшее. Ей до сих пор было трудно произнести это слово вслух.

Приехав в Англию, она не чувствовала, что вернулась домой. И хотя почти все ее детство прошло неподалеку от Лондона, своим настоящим домом она считала Дордонь.

Джек улыбнулся ей, но улыбка была вялой. Флоранс не хватало сил на ответную улыбку.

Так же молча они повернули назад. Флоранс старалась думать не о нем, а о странной просьбе Клодетты. Розали. Флоранс попыталась представить тетю, которую не видела, тетю, сбежавшую из семьи. Флоранс захлестнуло волной сочувствия. Оказаться совсем одной в незнакомом месте, среди чужих. Как Розали справилась со всем этим? Порой Флоранс и сама страдала от одиночества, но знала, что это не навсегда. Ей хотя бы было известно, где находятся ее мать и сестры. Розали целых двадцать лет не подавала вестей о себе. За это время у нее наверняка появился другой дом. Возможно, и своя семья. Но чем она занималась все эти годы, какую жизнь вела? Наконец, если тетя до сих пор жива, где она сейчас? С одной стороны, невозможность отправиться на Мальту радовала Флоранс. Ей не хотелось новых волнений по поводу семейных тайн. И в то же время она подспудно продолжала думать о судьбе Розали.

Глава 12

РОЗАЛИ

Мальта, 1925 год

– Это средиземноморский флот! – воскликнула англичанка Шарлотта Салтер, новая восторженная подруга Розали, и схватила ее за руку. – Это военные английские корабли. Их база в форте Сан-Анджело.

Розали стояла, завороженная зрелищем пляшущих огоньков гавани. Перед ней разворачивался мир, о существовании которого она даже не подозревала.

– Неужели это действительно существует? – прошептала она, глядя на приближающийся остров.

– Впечатляет, не правда ли?

– Не то слово. Дух захватывает. Ты посмотри… – Розали указала на бастионы и башенки форта. – Они светятся под луной.

– Дождись, когда увидишь, как поднимается солнце над парапетами форта Святого Эльма. Если смотреть с воды, то стены кажутся красными и даже огненно-красными, и можно подумать, будто они охвачены огнем. А небо! Оно все в оттенках розового. Если хочешь, возьмем дайсу, и я тебе покажу.

– Что такое дайса?

– Так здесь называют небольшие, ярко раскрашенные лодки. Гребец стоит на корме и гребет одним веслом. Плыть на дайсе – одно удовольствие.

Розали улыбнулась словам новой подруги, и все сомнения, что еще оставались у нее, отпали. Она получила ответ на вопрос, который постоянно себе задавала. Она приняла правильное решение и теперь с нетерпением ждала начала новой жизни. Розали не представляла, что Мальта окажется такой сказочно красивой, а главное – ей больше не придется выдерживать родительский гнет со всеми его условностями и правилами.

Пароход бросил якорь лишь поздно вечером, и ночь пришлось провести на борту. Утром, взбудораженная новизной впечатлений и долгожданной свободой, Розали вслед за Шарлоттой спустилась в роскошного вида дайсу, что покачивалась на воде. Лодка чем-то напоминала венецианскую гондолу, но, в отличие от гондол, на каждом борту было нарисовано по глазу. «Это что-то вроде водного такси», – догадалась Розали, увидев, что, помимо их с Шарлоттой, в дайсу сели еще шестеро пассажиров вместе с багажом. Ей досталось место у борта, к которому ее буквально припечатала грузная англичанка, жаловавшаяся на запах рыбы. Розали повернулась лицом к Валлетте, наслаждаясь потрясающим зрелищем массивных стен, крепостных валов и бастионов, поднимавшихся над водой, словно золотистые скалы. Стоящий гребец, ловко управляя дайсу, вскоре причалил к гавани, где они сошли на берег возле лестницы, которая, по словам гребца, вела к зданию таможни.

Вокруг бурлила, гремела и звенела жизнь. Лаяли собаки, фыркали и били копытами лошади, а ослики, стоявшие неподвижно, шевелили ушами, отгоняя назойливых мух. В ноздри Розали ударили запахи рыбы, угля, апельсинов и кошек. Они десятками облепляли места, где сгружали улов. Жара, шум и разнообразие красок вызывали головокружение. Розали не знала, в какую сторону смотреть. Матросы накидывали канаты на причальные тумбы, по сходням двигались грузчики, неся тюки и ящики, к пассажирам спешили носильщики, готовые взять их багаж. До ушей Розали доносились ворчливые голоса рыбаков. Таможенники властно отдавали распоряжения. Тут же крутились тощие, босые, остроглазые ребятишки, клянчащие деньги и пытающиеся стянуть еду. Вздохнув, Розали отвернулась, сожалея, что ей нечего дать малолетним попрошайкам.

– М-да… – протянула она. – Я думала, здесь тихо.

– Держи карман шире! – засмеялась Шарлотта. – Кстати, где ты будешь жить?

Розали уклонилась от ответа. У нее не было ни договоренности о работе, ни жилья. Шарлотта могла счесть ее безрассудной. Все, что у нее имелось, – газетная вырезка, спрятанная в сумочке. Слова, напечатанные там, она выучила наизусть.

ТРЕБУЮТСЯ ОПЫТНЫЕ ИНОСТРАННЫЕ АРТИСТЫ:

ТАНЦОВЩИЦЫ КАБАРЕ, ПЕВЦЫ И АКРОБАТЫ

ДЛЯ РАБОТЫ НА МАЛЬТЕ,

В САМОМ ЦЕНТРЕ ПРОЦВЕТАЮЩЕЙ ВАЛЛЕТТЫ.

ОБРАЩАТЬСЯ К ДЖАННИ КУРМИ

В КЛУБ «ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА»

НА СТРЕЙТ-СТРИТ.

ПРЕВОСХОДНАЯ ОПЛАТА.

Это объявление попалось ей в газете, оставленной в «Баре Джонни» кем-то из посетителей. Розали вырезала его и сохранила на всякий случай. Слова быстро врезались в память задолго до того, как она решила отправиться на Мальту. Валлетта. Название мальтийской столицы звучало очень экзотично. Чувствовалось, сама судьба подстроила так, чтобы газета с объявлением попалась на глаза не кому-нибудь, а ей. Конечно, все это произошло намного раньше, чем дела в родительском доме приняли скверный оборот. Розали и сейчас отчетливо видела шокированные лица родителей, словно перенеслась обратно в Париж: отцовское, полное смятения, и материнское, перекошенное яростью и злобой.

Розали захлестнуло тоской по дому, когда она вспомнила, как поздно ночью на цыпочках пробралась в отцовский кабинет, чтобы забрать свой паспорт, украсть некоторую сумму денег, а также взять документ для выезда за границу, хранящийся в незапертом ящике письменного стола. Часть денег она потратила на фальшивый паспорт, чтобы на Мальте жить под другим именем. На это у нее ушел целый день. Розали обратилась за помощью к Клодетте, но сестра отказала, заявив, что Розали должна остаться дома и наладить отношения с родителями. Но Розали знала, чем бы закончились ее попытки. А потому ей не оставалось ничего иного, как похитить у матери более ценные украшения. «Все равно она их не носит», – мысленно оправдывала себя Розали. Затем она продала часть драгоценностей и на красивом Лионском вокзале купила билет на поезд.

Розали торопилась сбежать из дому раньше, чем разразится назревающий скандал. Времени написать Джанни Курми в Валлетту, а тем более дождаться его ответа, у нее не было. Когда она садилась в поезд, ее сердце наполнял страх перед неизвестностью. Но его перевешивал страх оказаться запертой дома. Теперь ей предстояло действовать непосредственно на месте.

– Адрес у меня в сумочке, – сказала она Шарлотте. – Я возьму такси.

– Как скажешь. А то подожди немного. Арчи обещал, что за мной приедет его шофер. Думаю, он не откажется отвезти и тебя.

Арчи Ламбден был богатым обаятельным женихом Шарлотты. Розали не собиралась рассказывать кому-либо о своем истинном положении, и менее всего человеку уровня Арчи.

– Спасибо, но я не хочу создавать тебе дополнительные хлопоты. Надеюсь, мы увидимся в ближайшее время?

Она улыбнулась Шарлотте. Ее новая подруга тоже была рыжеволосой, но с фарфорово-белой, почти прозрачной кожей. Как-то Шарлотта выдержит на нещадной мальтийской жаре? Впрочем, та не впервые приезжала на Мальту, а значит, умела спасаться от жары.

– Обязательно! – подхватила Шарлотта. – Вскоре я устрою пляжную вечеринку, а может, обед. Ты обязательно должна прийти. Мой адрес у тебя есть. Так что заглядывай, и я тебе сообщу точную дату.

Розали кивнула.

– Смотри-ка, конная повозка. Я поехала.

Она чмокнула Шарлотту в щеку, взяла чемодан и поспешила к повозке.

Когда выехали из Великой гавани, извозчик, говоривший по-английски с сильным акцентом, сообщил, что они едут в центр. Розали кивнула, радуясь, что подтянула английский, который учила в школе. В заведении Джонни она практиковалась с официантом-англичанином, расплачиваясь за уроки легким петтингом.

Через какое-то время извозчик остановился:

– Ну вот, приехали. Это и есть Кишка.

Розали нахмурилась:

– Но я же…

– Да. Куда просили, туда и привез. Стрейт-стрит. Мы зовем ее Кишкой.

Сойдя с повозки и увидев длинную, мощенную булыжником улицу, дома на которой загораживали солнце, Розали испытала острое разочарование. В отличие от гавани, здесь царила мертвая тишина. Все ставни на окнах были плотно закрыты, а сами дома казались нежилыми.

– Вы знаете, где находится клуб «Вечерняя звезда»? – спросила она извозчика.

– Это подальше будет. Он сейчас закрыт.

Сердце Розали ушло в пятки. Она вдруг затосковала по кипучей парижской жизни.

– Неподалеку, на углу Олд-Бейкери-стрит, есть хорошее кафе, – сказал извозчик.

– Смотрю, вы много знаете о Валлетте.

– Да я знаю о ней все. Как только захотите экскурсию по городу, стукните в дверь и оставьте жене записочку. – Извозчик полез в карман и протянул ей визитную карточку. – Ну так отвезти вас на Олд-Бейкери-стрит? Перекусите там, а потом дождетесь открытия «Вечерней звезды».

Розали снова села в повозку и через считаные минуты оказалась у двери кафе. Заплатив извозчику, она толкнула стеклянную дверь и вошла. В воздухе стоял сладковатый запах выпечки, отчего у нее сразу потекли слюнки. Внутри было тепло и уютно. Владелец приветствовал ее улыбкой во весь рот. Это был невысокий толстый мужчина средних лет с большими закрученными усами и густыми бровями, серебристые волоски которых торчали в разные стороны.

– Добро пожаловать. Проходите, – сказал он и потрогал усы.

Розали поблагодарила его. Ее настроение повысилось.

– Вам эспрессо или кафе фит-тацца? – спросил он, вытирая руки о большой полосатый фартук. – Так у нас называют кофе, завариваемый в чашке. К нему лучше всего взять каннолу – сладкую вафлю с начинкой из рикотты – или горячую пастиццу.

Розали заказала кофе и пастиццу, не зная, что это такое. Владелец предложил ей устроиться за столиком и немного подождать.

Она заняла столик у окна и стала смотреть на прохожих, идущих мимо высоких зданий на противоположной стороне. Каким должен быть ее следующий шаг?

Вскоре владелец подошел к ней с подносом:

– Вот ваши кофе и пастицца.

Розали взглянула на тарелку, где лежал слоеный пирожок в форме полумесяца:

– А что внутри?

– В этом начинка из сыра, но, если хотите, могу сделать с начинкой из гороха, приправленного карри. Здесь это очень любят.

– Пахнет очень вкусно.

– Вы ведь не англичанка?

– Нет. Француженка. Вы, случайно, не знаете, где можно снять комнату? Я надеюсь устроиться танцовщицей в один из клубов.

Владелец кафе улыбнулся:

– Видели объявление моего зятя? Женат на моей дочери Кармене.

– Да, я действительно видела объявление в газете.

– Он постоянно выискивает иностранных артистов. Скажете ему, что познакомились со мной. У Кармены есть дом на Сент-Джозеф-стрит. Местный вариант меблированных комнат. Название улице дали англичане, когда появились здесь, но мы неизменно зовем ее Улицей французов. Кармена сдаст вам койку. – Владелец нахмурился. – Правда, для молодой леди условия… суровые.

– А почему вы зовете ее Улицей французов?

– Поблизости находится Французский Занавес. Это береговая крепость.

– Спасибо за помощь.

– Всегда готов помочь. Мое имя Никола, но все зовут меня Колой.

Он сказал, сколько нужно заплатить за угощение. Розали достала деньги, затем доела вкусную пастиццу и допила кофе. Английский фунт имел хождение и на острове. Слава богу, она еще в Париже предусмотрительно обменяла часть франков на фунты.

– А как мне найти Сент-Джозеф-стрит? – спросила Розали, собираясь уйти.

– Это несложно. Пойдете до конца Олд-Бейкери-стрит, свернете направо, затем второй поворот налево. Улица называется Страда Сан-Джузеппе. Она находится в самом конце Стрейт-стрит и идет параллельно, между Фаунтин-стрит и Рипаблик-стрит. Улица невелика, всего четыреста метров. До встречи, – сказал Кола, помахав ей на прощание.

Розали последовала указаниям Колы. На Улице французов ее ждало разочарование. Она надеялась увидеть нечто аналогичное хотя и обшарпанным, но все равно элегантным парижским улицам. Ее встретили грязные шестиэтажные дома, где на деревянных балконах сушилось белье. По мостовой бегали полуодетые босоногие дети. Отвратительно пахло несвежей едой и еще отвратительнее воняло отхожими местами. Такое могло присниться только в страшном сне. Услышав за спиной крик, Розали вовремя отскочила к стене. Мимо пронеслась повозка, запряженная мулом и доверху нагруженная бидонами с керосином. Ею управлял угрюмого вида мужчина.

Может, и Ирен жила в таких же условиях? Если да, ее парижская подруга заслуживала медаль за стойкость и умение выживать. Розали глубоко вздохнула. Ей недоставало Ирен. Но думать о Париже бесполезно и сейчас, и вообще. Но неужели ей придется жить на этой улице? Она снова взглянула на закопченные стены домов и схватилась за сердце, почти физически ощущая тоску по родному городу. Место, куда она попала, разительно отличалось от Шестнадцатого округа. О чем только она думала? Как всегда, приняла импульсивное решение, не беря в расчет возможные последствия. А теперь слишком поздно сожалеть.

Глава 13

Внутри этот дом выглядел ничуть не лучше. По лестнице спускалась невысокая худая женщина, неся ведро, едва не переливающееся через край. В коридоре чем-то пахло, но чем – Розали поняла только потом.

– Я ищу Кармену, – сказала она по-английски.

Женщина с ведром кивнула, указав на приоткрытую дверь. Розали подошла к двери, открыла и увидела другую женщину. Эта была почти квадратных габаритов.

– Вы Кармена?

– От кого будете? – кивнув, спросила толстуха.

– Меня прислал Кола. Мне нужна комната. У вас найдется?

– Ну допустим, – нахмурилась женщина. – Но лучше показать, чем рассказывать.

Розали последовала за Карменой. Они поднялись по лестнице, затем прошли по нескольким коридорам мимо общих спален и гостиных, после чего очутились на другой лестнице. Розали поинтересовалась, где здесь ванные. Оказалось, в этих меблирашках не было ни туалетов, ни ванных, ни даже кухонь.

– А где люди готовят себе еду?

– У нас есть кучиньера, – ответила Кармена.

И Розали сразу же уловила запах керосина, на котором работали плиты и который смешивался с сильным запахом дезинфицирующего средства. Вот чем пахло в вестибюле.

– Развозчик керосина приезжает почти каждый день.

– Видела я его. Мул чуть меня не зашиб.

– Так это, скорее всего, мул Спиру, – засмеялась Кармена. – Норовистая скотина.

Розали оглянулась по сторонам:

– А где здесь стирают белье?

– Кипятят в ведре на примусе.

– И что, отдельных комнат нет? – (Толстуха покачала головой.) – А в других домах по этой улице? – спросила Розали, шокированная отсутствием элементарных удобств.

Кармена пожала плечами:

– Большинство домов – обыкновенные ночлежки для матросов. В каждой комнате по семь-восемь коек. Им что? Упьются вдрызг, а ночевать где-то надо.

– И куда же мне теперь идти?

– У вас работа есть?

– Я танцовщица.

– Я про работу спросила. Есть или нет? – (Розали мотнула головой.) – «Вечерняя звезда» дает артистам жилье. Начните оттуда.

– Клуб закрыт.

– В час дня откроется. Мой муж Джанни придет заниматься бухгалтерскими делами. Он там всем заправляет. И с шишками встречается, и наймом ведает. Скажете, что вас прислала Кармена.

Розали взглянула на часы. Одиннадцать утра.

– Где же мне провести эти два часа?

– Чемодан здесь оставьте. Сходите погулять. Валлетта – красивый город. – (Розали колебалась.) – Я послежу за вашим чемоданом, – усмехнулась Кармена. – Идите.

Розали оставила чемодан у Кармены и двинулась по булыжным улочкам Валлетты, где к стенам жались тощие собаки, а на них с нескрываемым презрением смотрели жирные кошки. «Наверное, тут полным-полно мышей, – подумала она. – Может, и крысы есть. Наверняка есть». Она шла, вслушиваясь в шум и гам Валлетты, и вскоре поняла особенность здешних улиц. Все они были прямыми; некоторые – очень узкими и крутыми, тогда как основные улицы имели вполне нормальную ширину. Розали свернула на одну из таких улиц и пошла мимо дверей с облупившейся красно-коричневой краской. Улица постоянно опускалась и поднималась, и тогда на тротуаре появлялись крутые ступеньки. Наверное, дома на этой улице считались богатыми. Они были построены из песчаника. Этажи опоясывали ряды деревянных балконов – позднее она узнала, что они называются галларии, – выступавшими над улицей и раскрашенными во все мыслимые цвета.

Из переулка выскочил темноглазый мальчуган:

– Леди, я могу показать вам красивые места. – (Розали покачала головой.) – Англичанка?

– Нет, француженка.

– Это лучше, – заявил мальчишка.

– Ты не любишь англичан?

– Моя мать у них работает. А отец их не любит.

– И кем же работает твоя мама?

Маленький провожатый пожал плечами, уклонившись от ответа.

– Покажу вам красивые места, – снова предложил он. – Сады. Прекрасный вид.

Пока шли, он болтал без умолку. Розали чувствовала, что уже привыкает ориентироваться в городе. Это оказалось не так сложно, как она думала, поскольку все улицы образовывали общую решетчатую структуру.

– Сады Верхней Баракки, – горделиво заявил мальчик, доведя ее до места.

Розали дала ему монетку. Он радостно заулыбался и убежал.

Мальчишка оказался прав. Отсюда открывался завораживающий вид на Великую гавань. Воздух был густо напитан ароматами гераней, роз и жасмина. Внизу, словно россыпь самоцветов, сверкало Средиземное море. Ветерок, дувший оттуда, приносил соленый морской запах. Желанная перемена после крепких запахов мочи, конского и человеческого пота и выхлопных газов, донимавших Розали по пути сюда.

Она чувствовала, как из тела – впервые с момента ее бегства – уходит напряжение.

На поезде она проехала всю Швейцарию и добралась до Италии. Вплоть до Генуи Розали не оставлял страх, что ее могут снять с поезда и арестовать за кражу материнских драгоценностей. После Рима путешествие стало менее комфортабельным. Не без трепета она села в поезд, идущий на юг. Вагоны были набиты людьми, курами и даже козами. Орали младенцы, лаяли собаки, женщины без умолку болтали, ухитряясь с неимоверной быстротой произносить итальянские слова. Розали пыталась отстраниться от вагонного гвалта, сосредоточиваясь на пейзажах сельской Италии. Она смотрела на жилистых крестьян, гнущих спину на полях, на группки женщин в черном. А поезд грохотал дальше. Паровозный дым проникал даже сквозь закрытые окна, делая воздух в вагоне еще более спертым и отвратительным. Сойдя с поезда, Розали облегченно вздохнула. Паромом она добралась до Сицилии, а оттуда пароходом – до Мальты. Никогда еще она не путешествовала на столь далекое расстояние. Но главное – она была свободна.

Любуясь видом на гавань, Розали вдруг почувствовала, как припекает голову. Ей срочно требовалась шляпа. Ранним утром солнце лишь нежно золотило стены барочных зданий, но сейчас оно сделалось ослепительно-белым.

Платье стало влажным от пота. У нее взмокла спина, подмышки и даже веки. Увидев скамейку под тенью раскидистой пинии, Розали поспешила туда. С другой стороны к скамейке подошел молодой человек в соломенной шляпе и голубой рубашке. Остановившись, он слегка поклонился, подождал, пока Розали сядет, после чего опустился рядом.

– Туристка? – повернувшись к ней, спросил молодой человек.

У него были светлые волосы и синие глаза. Судя по ухоженному виду, человек не бедный.

– Нет. Танцовщица, – насмешливо ответила Розали.

– Понятно, – не обращая внимания на ее тон, сказал он и улыбнулся. – А где вы танцуете?

«Боже, опять этот вопрос!» – подумала Розали.

– В «Вечерней звезде», – соврала она.

– Вы не англичанка.

– Нет.

– Ваш акцент указывает на француженку.

– А вы говорите по-французски?

– Немного. Но я англичанин. Нам отвратительно даются иностранные языки.

– Это потому, что у англичан чувство превосходства над всеми другими народами.

– Ой, что вы говорите! – притворно поморщился он. – Это не совсем так.

– А что вы делаете здесь? – спросила Розали.

– Приехал навестить дядю.

– В таком случае вы турист.

Он наклонил голову и улыбнулся. Розали подумала, что у него прекрасная улыбка и невероятно белые зубы.

– А вот и нет, – возразил англичанин. – В детстве я проводил здесь почти каждое лето. Так что Мальта – мой второй дом.

– Тогда где первый?

– В старом добром Лондоне.

– Ну а я из Парижа.

– Удивительный город.

– Вы там бывали?

Он снова улыбнулся, и его глаза вспыхнули.

– Да, и не раз. Я люблю Париж. Должно быть, вы по нему скучаете.

Розали пожала плечами, зная, что может вообще не вернуться в Париж. И опять сердце кольнуло от тоски по дому.

– Я бы мог показать вам остров, – сказал англичанин. – Может, вам стало нехорошо от жары?

– Я в полном порядке, – торопливо ответила она, беря себя в руки.

– Если хотите, могу показать вам Мальту. Естественно, когда вы свободны. Помимо Валлетты, здесь есть удивительный городок Мдина с потрясающими потаенными дворцами. Они очень старые. Стены до сих пор целы, а войти и выйти из такого дворца можно только через единственную дверь. Вам понравится.

Розали не знала, понравятся ли ей старинные дворцы, но молодой человек ей определенно понравился. Подобно многим англичанам, он отличался чрезмерной самоуверенностью, однако у него это было привлекательной чертой характера.

– Роберт Бересфорд, – с улыбкой представился он.

Что-то подсказывало Розали: этот человек сыграет существенную роль в ее жизни. Она тоже улыбнулась и назвалась своим новым именем, которое до сих пор использовала всего раз, когда познакомилась на пароходе с Шарлоттой.

– Рива. – Она повернулась к нему и протянула руку. – Рива Жанвье.

«Прощай, Розали», – подумалось ей.

Глава 14

ФЛОРАНС

Девоншир, 1944 год

Белинда вошла на кухню, где Флоранс готовила ужин, и принялась расхаживать взад-вперед, бормоча себе под нос.

Флоранс подняла голову. Глаза слезились от лука, который она нарезала.

– Что случилось? Вы меня нервируете.

Белинда закусила губу.

Флоранс вздохнула:

– Послушайте, я готовлю еду, мне нужно сосредоточиться, иначе я порежу палец или обожгусь. Если вам есть что сказать, скажите. Если нет, пожалуйста, сядьте.

– Думаешь, тебе известно о Джеке все? – наконец спросила Белинда.

– Разумеется, нет. А с чего вы так решили?

Белинда склонила голову набок и с любопытством посмотрела на Флоранс:

– Значит, во время вашей миленькой прогулочки он рассказал тебе все? – (Флоранс пожала плечами, не желая затевать разговор на эту тему.) – Выходит, он и о Чарли тебе рассказал?

– Кто такой Чарли?

– Так я и думала, – с упреком в голосе заявила Белинда и ушла из кухни.

Флоранс всплеснула руками. Слова Белинды заинтриговали ее. Был в них какой-то смысл или жена Джека попросту хотела вывести ее из равновесия? Флоранс взглянула в окно и увидела фазанов, беспричинно несущихся к холмам. Их проделки всегда забавляли ее, но только не сегодня. Она нарезала лук, выложила на сковородку, а из головы не шел вопрос Белинды о Чарли. Насколько вообще это важно? Если нет, зачем Белинда упомянула об этом Чарли? А может, Чарли – это девушка, одна из прошлых подруг Джека? В таком случае он рассказал бы Флоранс о ней. Но мог и не рассказать. Если он ни словом не обмолвился о жене, какие еще стороны своей жизни он скрывал?

Закончив дела на кухне, Флоранс прошла в гостиную и села у окна, глядя, как заходящее солнце раскрашивает небо в красные и золотистые тона. Джек растапливал камин. Ей было неловко наедине с ним. Белинда теперь ходила по второму этажу, и Флоранс знала: они с Джеком оба прислушиваются к шагам его жены. Вспомнилось, насколько близки они с Джеком были во время странствий по горам. Флоранс тяжело вздохнула. В Англии никто не понимал и даже не хотел знать, через что они прошли. Эта чертова война продолжалась, и у каждого была своя история, связанная с ней.

– Никак не уймется, – проворчал Джек. – Ты успокоилась?

Флоранс кивнула. Чтобы отвлечься, она стала пересчитывать стекла на трехстворчатых окнах гостиной. У каждого было арочное закругление. Окно, выходящее на задний двор, имело двенадцать стекол, фасадное – восемнадцать, а маленькое боковое – всего девять. Флоранс встала и задвинула шторы. Их нижние кромки утяжелялись свинцовыми шариками, что позволяло противостоять сквознякам и сохранять тепло.

Когда она зашторивала последнее окно, в гостиную танцующей походкой вошла Белинда в облегающем черном креповом платье с глубоким вырезом, украшенным одной ниткой жемчуга, и в туфлях на смехотворно высоком каблуке. Белинда держалась с рисовкой, но ее глаза покраснели от слез или от избытка спиртного – Флоранс могла только гадать. Дрожащей рукой Белинда сжимала полный стакан виски. Несмотря на сильную худобу, она тем не менее выглядела очень красивой.

– Белинда, отдай мне стакан и сядь, иначе ты прольешь виски, – сказал Джек и встал.

Белинда уселась в виндзорское кресло у заднего окна и раздвинула шторы:

– Люблю, когда шторы открыты. Люблю смотреть, как надвигается темнота. Дорогой, ты помнишь, что в Лондоне я никогда не зашторивала окна?

– Не говори глупостей, Белинда, – усмехнулся Джек. – В Лондоне действуют требования светомаскировки. Никто тебе не позволит сидеть с освещенными окнами.

Поскольку язык у Белинды не заплетался, Флоранс решила, что причина покрасневших глаз все-таки слезы, а не виски. Она взяла книгу, которую пыталась читать.

– Смотрю, вы тут приятно болтали, но мне, Флоранс, нужно поговорить с Джеком наедине. Будь любезна, оставь нас.

Джек начал возражать, однако Флоранс уже поднялась.

– Хорошо, – сказала она, симулируя безразличие. – У меня есть дела на кухне.

– Как и надлежит образцовой хозяйке, – с язвительной приторностью произнесла Белинда. – Вот уж не думала, Джек, что это в твоем вкусе.

Флоранс вышла из гостиной, закрыв за собой дверь. Одна часть личности Флоранс жалела Белинду, зато другая – дрожала от гнева. Белинда не сказала ей: «Ступай, дорогуша», но Флоранс казалось, что она слышала эти слова.

Но могла ли она упрекать эту женщину?

Белинду Флоранс воспринимала лишь как помеху на пути к ее жизни с Джеком, хотя, если вспомнить Элен, сама она была такой же помехой для старшей сестры. Белинда имела право находиться здесь и пытаться исправить пошатнувшиеся отношения с мужем. Это Флоранс являлась незваной гостьей, а потому она должна оставить супругов разбираться в их отношениях. Она решила завтра же собрать чемодан и уехать, хотя мысль об отъезде приводила ее в отчаяние.

У нее не было ни работы, ни жилья. Придется возвращаться к матери и жить там, пока не подыщет себе работу. Ей не хотелось уезжать, как не хотелось и возвращаться, ничего не узнав о Розали. Но о путешествии на Мальту нужно забыть до окончания войны. Флоранс жаждала поговорить с Элен и Элизой и спросить их совета. Еще лучше было бы оказаться во Франции и увидеть их. Участие сестер всегда помогало в разрешении ее проблем, и она жалела о невозможности поехать к ним.

Утром ее разбудили розовые лучи зари. Флоранс с наслаждением потянулась и тут же вспомнила вчерашнее. Настроение мигом испортилось. Ей нужно уезжать отсюда. У нее саднило в груди. Достав чемодан, она побросала туда свои немногочисленные пожитки. Закончив сборы, Флоранс выглянула в окно. Небо затянули перистые облака. Она знала, что будет скучать по Мидоубруку.

Прежде чем приготовить завтрак, Флоранс отнесла чемодан к входной двери и повесила плащ на спинку стула в прихожей. На кухне она привычно разожгла «Агу», поставила чайник и отрезала два ломтика хлеба, чтобы поджарить.

В дверях появился Джек в полосатой пижаме. Его волосы были всклокочены.

– Я увидел чемодан, – нахмурившись, произнес он. – Ты всерьез решила уехать?

Флоранс стояла к нему спиной, ощущая на лице жар плиты.

– Флоранс, ты не должна уезжать.

– А как я могу остаться? – спросила она, стремительно поворачиваясь к Джеку. – Белинда – твоя жена. А я… никто.

– Не говори так. После всего, что мы с тобой пережили, ты не имеешь права так говорить.

Чувствовалось, Джек шокирован ее решением, однако она лишь покачала головой.

– Я поговорил с Белиндой. Мы с ней действительно разводимся. Бракоразводный процесс уже запущен. Здесь она не останется и вернется в Лондон.

– Когда?

– Через несколько дней.

– А ты завтра снова уедешь? – (Он кивнул.) – В таком случае…

Закипающий чайник заставил Флоранс повернуться к плите. Она ополоснула заварочный чайник, бросила заварки и помешала.

– Послушай, – продолжал Джек, – если ты останешься, когда я уеду, уверен, это заставит Белинду покинуть дом. А если уедешь ты, она может застрять здесь надолго.

– Я не могу вставать между вами, – возразила Флоранс, перенеся заварочный чайник на стол.

Она наполнила чашки, добавив молока и немного сахара.

Прежде чем снова заговорить, Джек тяжело вздохнул:

– Флоранс, давай куда-нибудь съездим и там обстоятельно обо всем поговорим.

– Не знаю, о чем еще говорить.

– А мы поищем. Можно прокатиться в Дартмур. У меня есть небольшой запас бензина. Ты ведь там не бывала? – (Флоранс покачала головой.) – Я люблю это место. Там мозги прочищаются. Скажи «да». Ну пожалуйста! Чемодан отнеси в мою комнату.

– В твою комнату? – переспросила она, подумав о его большой железной кровати.

– Да. Заяви о своем присутствии. Я переночую в кладовке.

Флоранс попыталась улыбнуться. На мгновение ей подумалось… впрочем, не важно, о чем ей подумалось. Дом сейчас был полон ощущениями супружеских отношений Джека и Белинды, словно здесь по-прежнему обитали призраки прошлых лет их совместной жизни. Возможно, в Дартмуре у них действительно получится разговор.

Белинда еще спала, когда они уехали.

День выдался холодным. Живые изгороди, усыпанные ягодами, слегка покачивались на легком ветру. Путь в Дартмур пролегал по извилистым проселочным дорогам. Вскоре они заметили небольшой дорожный указатель с надписью «Принстаун». Флоранс уже давно не видела указателей на дорогах. Миновав фермы и перелески, машина вывернула к пустошам. Проехав еще немного, Джек свернул на обочину и заглушил мотор. Флоранс вылезла, огляделась и пошла вслед за Джеком, ощущая неожиданную легкость походки. Заросли папоротника-орляка успели порыжеть и побуреть, а воздух на фоне ярко-синего неба казался мерцающим. От ярких красок осени и просторов веяло спокойной радостью, которая передалась и Флоранс. Она вскинула руки и потянулась к небу.

– Теперь ты понимаешь, почему я предложил сюда поехать, – сказал Джек, наблюдая за ней. – Всякий раз, когда я не знаю, куда повернуть, я еду в Дартмур.

– Куда повернуть с Бе…

Флоранс не договорила. Джек схватил ее за руку:

– Идем, нам надо прогуляться.

И они пошли, хрустя сухим папоротником.

– Здесь полным-полно тайн. – Джек обвел рукой пространство земли и неба. – Каменные круги, мегалиты, остатки средневековых поселений. Удивительное место. Согласна? – (Флоранс кивнула, указав на сооружение, напоминающее каменный крест.) – Их тут полным-полно. Мне нравится думать о людях, которые здесь жили и умирали или проходили по этим местам. Приятно, что с тех доисторических времен в Дартмуре ничего не изменилось. – Он замолчал и вздохнул.

– Ты что? – спросила Флоранс.

– Да так… Просто надеюсь, что мы никогда не утратим наши уголки дикой природы.

– Иногда мне хочется ощутить такую же дикость внутри, – призналась Флоранс. – А тебе?

– Да, – кивнул Джек, – хотя порой это опасно.

– Снаружи? Или внутри?

– Наверное, и там и там. – Джек искоса посмотрел на нее и улыбнулся. – Здесь часто бывают туманы. Они наплывают с такой скоростью, что могут вызвать гибель людей.

– Как?

– Люди сбиваются с пути. Даже если хорошо знать местность, в туман без карты и компаса не обойтись.

Ветер приносил запахи овечьего навоза, влажного торфа и древесного дыма. Но еще острее пахло почти нетронутой природой. Природные энергии захлестывали Флоранс, пульсируя по всему телу. Взбудораженная ими, она резко повернулась, готовая взять Джека за руку, но он успел отойти и теперь стоял, глядя в другую сторону.

Она вновь посмотрела на вересковые пустоши, над которыми светился воздух. Ей совсем не хотелось покидать Девон.

– Летом здесь все покрыто вереском, – сказал Джек, вклинившись в ее мысли. – Повсюду разносится аромат утесника. Это чем-то похоже на смесь кокосового ореха и марципана. Особенно на жаре.

– Я где-то читала про кусты утесника. Люди верили, что в них прячутся ведьмы.

– Только ведьмы и могут выдержать шипы, – засмеялся Джек. – В детстве я специально ходил высматривать ведьм.

– И нашел хотя бы одну?

– А как ты думаешь? – спросил он и улыбнулся.

Оба снова замолчали. Потом Джек посмотрел на часы:

– Как насчет перекусить перед возвращением? В городе есть отель с неплохим рестораном.

Флоранс кивнула, и они пошли к машине. Возле машины, прежде чем открыть дверцу, Джек потупил взгляд, сунул руки в карманы и вдруг спросил:

– Мать тебе писала, пока меня не было?

Флоранс покачала головой.

– Джек, а ты почему-то никогда не говоришь о своей матери.

Он отвел взгляд, затем снова повернулся к Флоранс:

– У меня был брат-близнец. Родился мертвым, отчего мать вечно тряслась надо мной. Кстати, она, как и ты, потрясающе умела печь. Это я помню.

– От чего она умерла?

– От перитонита. – Джек поднял голову к небу. – Вот и облака наползают, – сказал он, меняя тему.

– Прими мои запоздалые соболезнования по поводу твоих матери и брата.

– Все это уже в прошлом… Глэдис говорила, что котята готовы проститься с мамой кошкой. Среди них есть один симпатичный, янтарного цвета. Глэдис наметила его тебе. Обещай, что останешься.

– Джек, а кто такой Чарли? – спросила Флоранс, вспомнив слова Белинды.

Джек осторожно отвел волосы, падавшие ей на глаза. Жест был настолько ласковым и нежным, что у нее защемило сердце.

– Здесь действительно чувствуешь дикую природу, – сказал он, словно не слыша ее вопроса.

«Пожалуй, эта природа даже слишком дикая, – подумала Флоранс. – Особенно под свинцовым зимним небом».

– Я приезжаю сюда насладиться безмолвием верещатников. И прочувствовать, что жизнь гораздо многообразнее, чем мы позволяем себе признать.

Флоранс кивнула. Они надолго замолчали. Рядом с Джеком вспорхнула какая-то птица. Дрозд, наверное. Пролетев немного, птица опустилась на куст боярышника. Флоранс стояла не шевелясь и ждала, когда Джек ответит на ее вопрос. Над головой пронеслась большая стая птиц с золотисто-черным крапчатым оперением и опустилась на землю поодаль.

– Золотистые ржанки, – тихо, словно для себя, сказал Джек. – Сейчас они перебираются к низменностям.

Он медленно повернулся к Флоранс. Время тоже замедлилось. Флоранс заметила, что морщинки вокруг его глаз стали глубже.

– Чарли был моим сыном, – наконец произнес он. – Моим малышом.

Его лицо было невыразимо печальным, отчего у Флоранс перехватило дыхание. На ум пришли картины, изображавшие Мадонну с Младенцем. Но отцов художники никогда не изображали. Горе, которое Джек носил в себе, сейчас выплеснулось наружу.

– Узнав, что Белинда беременна, мы с ней добросовестно попытались наладить отношения. – Джек взглянул на небо, затем снова на Флоранс. – Пойми, я бы с готовностью отдал жизнь за своего малыша. Но… он отдал свою.

Флоранс осторожно вдохнула, боясь услышать, почему не стало его сына.

Джек медленно побрел в сторону от машины. Когда он заговорил, его голос звучал отрешенно:

– Я находился на задании. Белинда оставалась в Лондоне, налегая на сигареты и выпивку. В один из вечеров сентября сорокового года у Белинды закончились сигареты. Город уже бомбили. Посчитав, что наступило затишье, она решила пополнить запас и отправилась к Гектору, который жил поблизости. Их отношения возобновились. Чарли уже спал. Она оставила его одного и ушла. Белинда клялась, что отсутствовала совсем недолго. Гектор подтверждал ее слова. Но пока ее не было, бомбардировка возобновилась.

Флоранс зажала рот, боясь вскрикнуть.

– Одна из бомб попала в многоквартирный дом, где жила Белинда. Чарли убило прямым попаданием, мгновенно. Наверное, даже испугаться не успел.

Спазм в горле мешал Флоранс сглотнуть.

– Ему было четыре года, – дрожащим голосом произнес Джек. – Всего четыре.

– Я…

– Не надо ничего говорить. В самом начале войны я умолял Белинду взять малыша и переселиться сюда. Здесь было гораздо безопаснее, но она наотрез отказалась.

– Сомневаюсь, что можно было бы заставить Белинду сделать то, чего ей не хотелось.

Джек вздохнул:

– Похоже, что так, но я все равно никогда себе не прощу.

– Себе или ей? – (Он не ответил.) – Я тебе очень сочувствую. Потерять малыша… Должно быть, ты… я даже не представляю, какой ужас ты тогда пережил.

Он кивнул и, не глядя ей в глаза, сказал:

– Этот ужас продолжается и поныне. Иногда накатывает. Но жизнь продолжается. Я даже не знаю, хорошо это или плохо.

Флоранс не решалась заговорить. После такой чудовищной потери… неудивительно, почему Джек так скрытно держался с ней и сестрами.

– Ты из-за Чарли практически ничего не рассказывал нам о себе? – все же спросила она.

– Во Франции мне как раз было легче. И не забывай, я находился там в рамках операций УСО.

Они молча пошли дальше. Флоранс смотрела в землю. Все внутри ее разрывалось от душевной боли и сострадания к Джеку. Ей хотелось помочь ему всем, что в ее силах. Но возможно, сейчас не время.

– Когда Чарли не стало, я часто сюда приезжал, – сказал Джек. – Помогало.

– Я рада.

Он улыбнулся и протянул руку. На мгновение – каким же оно было удивительным! – между ними восстановилось прежнее единение.

– Ржанки улетели, – сказал он, вновь глядя в небо.

Потом он отвел руку.

Глава 15

Джек уехал. Вопреки его уверениям, что Белинда тоже уедет, она не собиралась трогаться с места. И Глэдис, уверенная, что у них где-то на ферме наверняка отыщется карта Мальты или, может быть, Италии, заехала за Флоранс на грузовичке. Глэдис также предложила взглянуть на подросших котят. И хотя Флоранс постоянно твердила, что не знает, как долго пробудет в Мидоубруке, она вняла настойчивым просьбам Джека и согласилась пожить здесь еще какое-то время.

Флоранс уже надевала плащ, когда послышался знакомый стук в дверь: три громких удара, пауза, затем еще три. Так стучал местный почтальон.

– Вам письмо, дорогая, – сказал он, протягивая ей конверт.

Это был плотный белый конверт марки «Бэзилдон бонд». Флоранс, сразу узнав безупречный почерк матери, представила, как та, отвернув крышку приплюснутого флакончика, заправляет авторучку синими паркеровскими чернилами «Куинк». Флоранс поблагодарила почтальона и унесла письмо в дом. Там она с некоторым трепетом вскрыла конверт и вынула исписанный листок. Едва прочитав первые слова, она поняла: мать прислала письмо-извинение. Это было что-то новое. Клодетта не привыкла извиняться.

Дорогая!

Надеюсь, ты простишь свою мать за нарушение правил гостеприимства во время нашей последней встречи, а также простишь мое тогдашнее плохое настроение.

Флоранс хмыкнула. Безудержный материнский гнев никак не подходил под категорию «плохое настроение», и все же такое признание было шагом вперед.

Ты была честна со мной, а мои ответы отнюдь меня не красили. Убедительно прошу меня понять: события далекого прошлого тяжелы для меня. В дальнейшем я попытаюсь исправить эту досадную ошибку. Я надеялась накрепко закрыть дверь в прошлое, но если ты соблаговолишь найти время и снова приехать ко мне, я попытаюсь быть более предупредительной и, возможно, поговорю с тобой и о Розали. Я любила ее не меньше, чем ты любишь своих сестер, и полное неведение о ее судьбе не дает мне покоя. Надеюсь, что ты все же согласишься помочь мне в ее поисках.

Всегда рада тебя видеть.

Маман

Флоранс не знала, что и думать. Она любила Мидоубрук и не хотела уезжать, но дом Джека не был ее домом. Однако и дом матери она не могла назвать своим, а потому не торопилась ехать к Клодетте. Во всяком случае, когда она туда соберется, можно будет рассчитывать на бóльшую сговорчивость со стороны матери. Судьба Розали интриговала Флоранс. Любая семейная тайна всегда действует возбуждающе. Кому не захочется прикоснуться к тайне и узнать больше? Но пока не закончится война, она ничем не может помочь матери в поисках. В следующий приезд она постарается расспросить Клодетту не только о Розали, но и о Фридрихе, немецком возлюбленном матери и своем настоящем отце. Флоранс жаждала побольше узнать о нем и о том, что же тогда произошло между ним и Клодеттой.

Пока они ехали на ферму в стареньком, помятом грузовичке Глэдис, Флоранс продолжала думать о матери и Белинде. Обе были матерями, и обе страдали, хотя и по-разному.

– Что-то ты притихла, дорогая, – искоса взглянув на нее, заметила Глэдис.

– Думала о Белинде. Я ей сочувствую.

– Еще бы. Ужасно потерять ребенка. Мне это знакомо. Все карты, что есть у нас дома, остались от моего мальчика. Ох, как ему хотелось посмотреть мир!

От этих слов Флоранс застыла и не сразу нашлась что сказать.

– Глэдис, простите. Я не знала.

– Эдвардом его звали. Это случилось в самом начале войны. Он у нас поздно родился, а поздние дети всегда самые любимые. Его корабль потопили. «Пропал без вести в море» – так нам сообщили.

– Он был вашим единственным ребенком?

Глэдис кивнула. Флоранс коснулась ее руки. Остаток пути до фермы они ехали молча. Когда Глэдис открыла обшарпанную синюю дверь, Флоранс уже была готова к хаосу в доме фермерши. Кошки сидели и лежали на своих местах, но в этот раз ее внимание привлекли обои. Как она тогда не обратила внимания на их узор? На бежевом фоне теснились желтые и оранжевые морковины, апельсины, яблоки, кувшины и банки. Они повторялись снова и снова, отчего у Флоранс зарябило в глазах. За столом сидел довольно симпатичный молодой человек в гражданской одежде и читал газету, сдвинув очки на лоб.

– А-а, Брюс пожаловал, – сказала Глэдис, явно обрадованная его появлением. – Не знала, что ты заглянешь. Ты сегодня не на дежурстве?

– У меня целых два выходных дня, – с улыбкой сообщил он и встал. – Я заехал сообщить, что сегодня мама не сможет быть на встрече в «Женском институте», а потому заезжать за ней не нужно.

– Это Брюс, сын моей подруги Грейс, – представила парня Глэдис. – Познакомься. А это моя соседка Флоранс.

Он обошел стол и пожал Флоранс руку. Брюс был высоким и худощавым, с курчавыми коротко подстриженными волосами и теплыми светло-карими глазами. Флоранс понравился его облик и то, как парень по-свойски чувствует себя у Глэдис.

– Что ж, сообщение я передал. Можно и ехать.

– На твоем старом костотрясе?

– Конечно. – Он снова улыбнулся и поцеловал Глэдис в щеку. – До встречи. До свидания, Флоранс.

Как заметила Флоранс, у Глэдис заблестели глаза, и, когда Брюс ушел, она сказала:

– Всего двадцать восемь, а уже ординатор в Королевской больнице Девона и Эксетера. Знаю его почти с рождения.

– Мне понятна ваша гордость, – отозвалась Флоранс. – Очень приятный молодой человек.

– Ты, поди, подумала, как его до сих пор не окрутили.

– Честно говоря, нет. Надеюсь услышать от вас.

Глэдис пристально посмотрела на нее:

– Хотя это и не моя история, расскажу. Жаль, конечно, парня. Был он помолвлен с одной девицей в Эксетере. Пока он пропадал на дежурствах, она завела шашни с каким-то американцем.

– Боже мой!

– Может, и лучше, что не женился на этой вертихвостке, – выдохнула Глэдис и поморщилась.

– Судя по нему, его душевные раны зажили, – пряча улыбку, сказала Флоранс.

– Когда немцы устроили Блиц и бомбы так и сыпались на девонширские города, роженицам в родильном отделении эксетерской больницы выдали средства защиты – эмалированные миски и одеяла.

– Ну и ну! – засмеялась Флоранс. – Сомневаюсь, что с миской или одеялом на голове можно защититься от бомб.

– Трудно сказать. На больницу не упало ни одной бомбы. Спроси Брюса, он тебе расскажет… Так когда ты своего посмотришь? Сейчас или потом? – невинным тоном спросила Глэдис.

– Моего? Вы о ком?

– О рыжем котеночке, которого я для тебя оставила. Я его Бартом назвала. Просто очаровашка.

– Знаю, куда вы клоните, – улыбнулась Флоранс.

– Бери котика, не пожалеешь. Он тебе поможет, – заговорщически подмигнула Глэдис.

– Чем?

– Белинда не переносит кошачью шерсть. У нее моментально распухают глаза и начинает течь из носа.

– Ну и хитрая вы женщина! – расхохоталась Флоранс. – Но вы же знаете, что я не могу взять животное, поскольку не знаю, где буду жить.

Флоранс лежала на кровати в комнате Джека. Подперев голову ладонью, она всматривалась в карту Мальты, которую позаимствовала у Глэдис, и чувствовала себя в подвешенном состоянии. Белинда и не думала уезжать, что лишало будущее Флоранс всякой определенности. Она не знала, как ей поступить. Неопределенность действовала на нервы. Теперь, когда у нее фактически не было дома, представься ей возможность прямо сейчас отправиться на Мальту, она поехала бы не раздумывая. Там она хотя бы занялась полезным делом. И мать обрадовалась бы, а Флоранс любила радовать других. Она уже написала Клодетте, поблагодарила и пообещала приехать снова.

Комната Джека очень нравилась Флоранс. Там было два окна – на передней и задней стенах. Комната вовсе не ощущалась мужской, как она думала. Потолочные балки были окрашены в приятный янтарный цвет. На окнах висели бело-голубые полосатые занавески, а на натертом полу лежала пара персидских ковров. Все это создавало уютную обстановку. В углу стоял шкаф для хранения документов. Часть одной стены занимали полки с папками и книгами. Не утерпев, Флоранс заглянула в его гардероб, но не позволила себе просматривать одежду, равно как и содержимое ящиков письменного стола, стоящего у заднего окна. Свернувшись калачиком, она читала, но ближе к вечеру голод поднял ее с кровати и погнал на кухню. Слава богу, Белинды там не было, однако напряжение все равно сохранялось.

Флоранс зашла в продуктовую кладовую и увидела, что последняя бутылка шерри исчезла, а от драгоценного куска сыра, хранившегося под сетчатой крышкой, остались жалкие ломтики. Она нахмурилась. Было несложно догадаться, чтó тут происходило, пока она разглядывала карту Мальты.

Из гостиной доносились странные звуки. Флоранс вслушалась. Белинда не то бормотала, не то с кем-то спорила. Вскоре до нее дошло: та спорит с собой. Беспокойство заставило Флоранс забыть о голоде и пойти в гостиную.

– А вот и ты. Входи, – заплетающимся языком произнесла Белинда; судя по блеску в глазах, она была достаточно пьяна. – Горло промочить хочешь?

– Я не особо люблю шерри.

– Это виски. – Белинда взмахнула бутылкой. – Маловато осталось. Ты уж прости.

– Благодарю, но я пью только вино.

– А-а-а… – Белинда указала на нее пальцем. – Это потому, что ты француженка. Тогда скажи, что ты забыла в Англии?

Флоранс вспомнила слова Клодетты, говорившей, что врагам надо смотреть в глаза. Была ли Белинда ее врагом? Флоранс расправила плечи. Хватит быть робкой.

– Послушайте, Белинда, должна вам сказать, что я не собираюсь отсюда уезжать. А вот вам, думаю, следует вернуться в Лондон.

– Ты так думаешь? – сипло спросила она и вдруг икнула. – Прошу прощения.

– Что хорошего ваше пребывание здесь принесет вам или Джеку?

– Черт! Ты спрашиваешь меня? А ведь думаешь-то ты о себе.

– Я просто подруга Джека.

– А я его проклятая жена.

К ужасу Флоранс, Белинда заплакала.

Вскоре Белинда рыдала, ударяла себя кулаками в грудь и стонала так, словно у нее разрывалось сердце. Флоранс подошла и осторожно коснулась худенького плеча Белинды. Наконец та заметила ее присутствие.

– Возьмите. – Флоранс протянула ей носовой платок. – Чистый.

Белинда взяла платок. Ее лицо покрылось пятнами и сморщилось. Вокруг распухших глаз обозначились красные круги. Она вытерла глаза, затем щеки и попыталась пригладить волосы, но ее дыхание оставалось судорожным. Вскоре рыдания возобновились. Белинда скрючилась. Слезы текли сквозь пальцы, падая на колени. От зрелища такого глубокого горя на глазах Флоранс тоже появились слезы.

Потом, кое-как успокоившись, Белинда обхватила себя и принялась раскачиваться, подвывая высоким голосом.

– Это моя вина, – наконец прошептала она. – Он обвиняет меня, и он прав.

– Чем я могу помочь? – спросила Флоранс, сознавая, что при всем желании ей нечем помочь Белинде, но та ее не слышала.

– У меня внутри дыра. Болит не переставая, оттого я и пью. Выпивка дает отупение. Джек не понимает… Я ищу забвения, – помолчав, продолжила Белинда. – Понимаешь? Я позволила умереть моему малышу. Моему собственному сыну. Я позволила ему умереть. И знаешь… я ненавижу себя. Гораздо сильнее, чем Джек ненавидит меня.

Последние слова Белинда произнесла совсем тихо. Чувствовалось, ей невыносимо делать такие признания.

– А я уверена, что Джек не питает к вам ненависти.

– Уверена? – горько рассмеялась Белинда. – Я знаю, что он меня не любит. Наш брак распался, и мне очень хочется все это закончить. Вот так… больше мне нечего сказать.

Флоранс не знала, относились ли слова о желании «все это закончить» к браку или к жизни Белинды.

– Если хотите остаться, оставайтесь. Может, я вам чем-нибудь помогу.

– Чем? Чем ты можешь помочь? Чем кто-то может мне помочь? Неужели не понимаешь? Мне невыносимо жить дальше, когда мой малыш мертв. Жить и знать, что он погиб из-за меня.

В тот вечер они допоздна просидели вдвоем. Флоранс молча обнимала безутешную Белинду.

На следующий день Белинда остановилась на пороге. Внешне ничто не напоминало о недавних слезах. Все было скрыто за маской холодной надменности. Слегка улыбнувшись Флоранс и сдержанно похлопав ее по спине, Белинда уселась в такси. Флоранс смотрела вслед удалявшейся машине, и у нее колотилось сердце, а в горле стоял комок. Горе разрывало Белинду изнутри; ужасное горе такой величины, которая превосходила все известные Флоранс трагедии. Ей очень хотелось надеяться, что Белинда все же найдет способ примириться с прошлым и жить дальше.

Она думала и о Джеке. Горе заставляло его держать все эмоции глубоко внутри. Если Джек позволит себе полюбить, ему придется открыться скопившейся боли. Одно без другого невозможно. Пережив изнасилование, Флоранс знала об этом по собственному опыту. Она надеялась, что когда-нибудь у нее появятся дети, но к прежним, абстрактным мечтаниям о всепоглощающей любви добавился страх такой же всепоглощающей потери. Она представляла ужасающее чувство вины, испытываемое родителями, когда их ребенок умирает; тяжкий груз, ложащийся на плечи обоих. От родителей всегда требовалось оберегать свое дитя, а если ты не смог и твоего ребенка не стало, кто ты после этого?

Глава 16

Прошла неделя. Сегодня Флоранс наметила съездить в деревню поискать работу, но перед этим пошла немного прогуляться. Она двинулась по дорожке. Под сапогами похрустывал гравий. Теперь, когда Белинда вернулась в Лондон, Флоранс решила задержаться в Мидоубруке, а потому ей требовалась работа, и чем раньше, тем лучше. Ей нравились тихие утренние часы. Но сейчас тишину нарушил какой-то шорох. Флоранс замерла и прищурилась. Сначала появился длинный рыжий хвост, а затем и сама лиса, бежавшая по мокрой траве в ее сторону. Заметив Флоранс, лиса остановилась, словно взвешивая степень опасности. Янтарные лисьи глаза ярко сверкали. И вдруг, стремительно развернувшись, лиса исчезла в траве. Флоранс знала о способности лис прекрасно ориентироваться в лесу, легко протискиваться в узкие щели, перепрыгивать через канавы и быстро бегать вдоль заборов. Обычно она видела их днем. Мелькнут и исчезнут. А так, чтобы остановиться и смотреть… Какое удивительное начало дня! Быть может, встреча с лисой принесет ей удачу.

Вернувшись домой, Флоранс вывела старый велосипед, одолженный у Глэдис, и покатила в деревню. Октябрь незаметно сменился ноябрем, и холод начинал кусать за щеки. Как разительно изменился пейзаж по сравнению с тем, летним, когда она впервые появилась в Мидоубруке! Ветер из приятно-прохладного стал холодным, яркие осенние краски исчезли, и на фоне хмурого предзимнего неба чернели силуэты деревьев.

В Барнсфорде было на удивление тихо.

Первым делом Флоранс пошла в газетный киоск, в витрине которого размещались объявления о вакансиях. Она надеялась, что где-то, куда можно добраться на велосипеде, требуется садовник. Однако все предлагаемые работы были для мужчин. Требовались разнорабочие, водопроводчики и другие квалифицированные работники. Флоранс поговорила со стариком-продавцом, и тот посоветовал ей посмотреть объявления в местной газете. Она купила свежий номер, после чего отправилась в деревенскую ратушу, находившуюся вблизи паба «Королевский дуб». Глэдис рассказывала ей, что «Женский институт» устраивает там благотворительный «утренний кофе».

Флоранс купила чашку цикориевого кофе и рок-булочку. После первого же куска она убедилась, что булочка целиком соответствует своему названию. Развернув газету, Флоранс нашла страницу частных объявлений и стала просматривать колонку за колонкой. Приемлемых работ не было и здесь.

За столик плюхнулась грузная женщина средних лет, едва не опрокинув принесенную ею чашку. Отдышавшись, она присмотрелась к Флоранс и сказала:

– Надеюсь, ты не против, если я здесь посижу. А то запыхалась совсем. Что-то я тебя раньше не видела.

– Я в первый раз. Удивляюсь, как тут тихо.

– Ты бы видела, как тут было перед днем «Д». Народищу – яблоку негде упасть. Все кипело и бурлило. Забыла представиться. Миссис Уикс.

– Рада с вами познакомиться. А я Флоранс. Пожалуйста, расскажите, как обстояли дела в то время.

Женщина вздохнула и отхлебнула цикориевого кофе.

– Говорю тебе, жизнь кипела. Наши парни приезжали из военных лагерей и упражнялись на пустошах Дартмура. А в сорок третьем начали появляться американцы. Их старших офицеров разместили в усадьбе вверх по дороге. В Хэмбери.

– Я живу неподалеку.

– Весело тут было. В ратуше устраивали танцы для солдат. Появись ты пораньше, тоже бы танцевала.

– Я люблю танцевать.

– Если честно, мне эти танцульки не нравились, но моя дочка Дженнифер ходила. Встречалась с американцем. Шейн его звать. Странное имечко. Я ж ее не упрекаю: молодость есть молодость. Вообще-то, те американцы были симпатичными ребятами. Но палец им в рот не клади.

– Я слышала, – засмеялась Флоранс.

– И деньжата у них водились. Мы никак не могли понять, зачем их прислали. А потом высадка союзников, и… пуф! Никого не осталось. С тех пор у нас мертвая тишина.

– Должно быть, вы скучаете по тому времени.

– И да и нет, – морща нос, ответила миссис Уикс. – Девушки из Земледельческой армии и сейчас собираются в пабе по субботам. В мае, когда Плимут снова бомбили, к соседям оттуда приехали родственники. Молодая семья. Их дом сгорел. Все потеряли. Так люди ничего, но шумные.

Женщина начала застегивать пальто. Флоранс встала и протянула руку:

– Было очень приятно поговорить с вами.

Миссис Уикс тоже встала и пожала ее руку:

– Зови меня просто Фрида. Я живу сразу за пабом. Дом одиннадцать. Заглядывай в любое время. Расскажу тебе о Слэптон-Сэндсе.

– А что там случилось?

– Поначалу были только слухи, и то с оглядкой. Потом, в начале августа, обнаружилось.

– Что обнаружилось?

Миссис Уикс подошла вплотную и заговорила почти шепотом:

– Массовые захоронения, дорогуша. Вот что. Ну ладно, пойду-ка я домой. Белье вешать надо.

– И мне пора возвращаться.

– На работу?

– Если бы, – вздохнула Флоранс. – Я живу у друга и пытаюсь найти работу.

– Что ж ты сразу не сказала? Готовить умеешь?

– Я люблю готовить.

– Вот и славно. Сходи в особняк. Дейрдре, моя соседка, работает там поварихой, но не весь день. Старик у нее хворает. Глядишь, тебя и возьмут.

– Огромное спасибо! – обрадовалась Флоранс.

– Рада помочь, дорогуша. Надеюсь, еще свидимся.

Окрыленная перспективой устроиться на работу к престарелому лорду, Флоранс заглянула в деревенскую библиотеку, записалась и взяла книгу о Мальте. Она вела велосипед за руль и на выходе из деревни увидела мотоцикл с коляской. Мужчина, приехавший на нем, слез с седла и снял шлем. Узнав приехавшего, Флоранс подошла.

– Здравствуйте, Флоранс. Я правильно вас назвал? – спросил мужчина, приглаживая ладонью свои курчавые волосы.

– Правильно.

Он улыбнулся, и вокруг глаз появились морщинки.

– Мы встречались на ферме Глэдис. Я Брюс.

– Помню. А это ваш костотряс?

– «Дуглас-аэро» тридцать шестого года выпуска. Вы разбираетесь в мотоциклах?

– Ничуть.

– Он моя гордость и радость. С удовольствием подвез бы вас домой, но… – Брюс поднял руки и пожал плечами. – В моем распоряжении всего пятнадцать минут. Надо забрать маму из ратуши, а потом ехать в Эксетер на дежурство.

– Можете не волноваться, – засмеялась Флоранс. – Я великолепно доеду на велосипеде.

– Тогда в другой раз.

– Я не прочь, – улыбнулась Флоранс и отошла.

– Флоранс, подождите! – окликнул ее Брюс. – Если вы и в самом деле не прочь прокатиться на моем костотрясе… – Он достал из кармана куртки записную книжку и огрызок карандаша, что-то написал, вырвал листок и протянул ей. – Я живу вместе с еще тремя врачами. Никаких обязательств с вашей стороны, но, если надумаете, дайте мне знать. Моя мама часто встречается с Глэдис и передает мне все здешние новости. Насколько понимаю, телефона у вас нет.

– Увы! Спасибо за приглашение.

– Не за что. До встречи.

Брюс быстро зашагал в сторону ратуши. Длинноногий, поджарый. Флоранс смотрела ему вслед, а затем поехала домой, полная надежд. Она улыбалась, зная, что ее ждет прекрасный день.

Открыв дверь, Флоранс обнаружила на коврике письмо. У нее забилось сердце, когда она увидела знакомый почерк Элен. Ей захотелось немедленно вскрыть конверт, но она все же наскоро заварила чай и только потом уселась за стол и принялась читать.

Дорогая Флоранс!

Надеюсь, у тебя все благополучно. Пожалуйста, не тяни с ответом и напиши нам сразу же.

Как ты уже знаешь, союзные войска под командованием генерала Шарля де Голля, при поддержке сил французского Сопротивления, 25 августа освободили Париж.

Оказалось, что после четырех лет немецкой оккупации мы не сразу прочувствовали наступившую свободу. Постепенно мы снова научились ходить не оглядываясь и не замирать от страха, услышав стук в дверь. С уходом нацистов наша повседневная жизнь стала налаживаться. Вновь заработали магазины. Люди снова собираются в кафе. Но, как я и боялась, освобождению сопутствовало немало страшного и ужасного, и страна сейчас находится в полном хаосе.

Дорогая Флоранс, вынуждена сообщить тебе невероятно трагическую новость. Как мы и ожидали, после изгнания нацистов наступило время возмездия и сведения счетов. Помнишь Анри, владельца шато? Его жену Сюзанну убили. Во время войны ее постоянно видели в обществе немецких офицеров. Со стороны могло показаться, что она сдружилась с ними. Но у нее не было выбора. Немцы заняли шато, и она всячески старалась их убедить, что ей можно доверять. Однако все это время она снабжала Виолетту и Элизу сведениями о готовящихся действиях немцев. Узнав, что Сюзанну схватили, Элиза вступилась за нее, уверяла, что та работала на Сопротивление и сделала немало полезного. Но поскольку Сюзанна столь успешно играла свою роль, горячие головы, даже не входившие в Сопротивление, не поверили Элизе и осуществили месть. Можешь себе представить, как это ударило по всем нам.

Сожалею, что вынуждена писать тебе столь грустные вещи. Но радостные вести не за горами, на что я очень надеюсь. Думаю, скоро Элиза родит. С датой родов нет полной ясности, однако живот у нее просто громадный. Как только ребенок появится на свет, я пришлю тебе телеграмму.

Флоранс, прошу тебя, береги себя.

Мы с Элизой шлем тебе свою любовь.

Элен

P. S. Ты писала, что Джек почти не бывает дома. Его частые отлучки продолжаются и сейчас?

Флоранс подняла голову. Все вокруг виделось размытым. По щекам текли слезы, которые она не пыталась вытирать. Как ей хотелось в это ужасное время крепко обнять сестер! Она скучала по ним и по своей жизни во Франции, по жителям деревни и деревенским улицам. Ей вспомнилась несчастная мадам Дешан, чья дочь Амелия погибла при обстреле деревни нацистами, и девяностолетний согбенный Клеман, выходивший на улицу с аккордеоном и игравший парижские мелодии времен своей юности. Флоранс скучала даже по разбитной блондинке Анжеле, владелице кондитерской, вечно сующей нос не в свои дела. Как странно! Почти до пятнадцати лет Флоранс жила в Англии, однако чувствовала себя здесь чужой. Даже перспектива работы больше ее не радовала. От недавнего хорошего настроения не осталось и следа. Бедная Сюзанна! Бедный Анри! Флоранс взглянула на книгу о Мальте, лежавшую на столе рядом с письмом Элен. Может, и Клодетта вот так же отчаянно скучала по Розали, как она сейчас тоскует по Элен и Элизе?

Глава 17

РОЗАЛИ

Мальта, 1925 год

Розали смотрела на обветшалый дом, построенный в XVIII веке. Место, где он стоял, называлось деревней Калькара. Комнаты в этом доме сдавались только иностранным артистам. Теперь она будет здесь жить. Ей показали ее комнату на третьем этаже, с широким балконом, где даже можно сидеть. Оттуда открывался потрясающий вид на Великую гавань и всю Валлетту. От такой красоты у Розали перехватило дыхание. Калькара находилась на полуострове, и от Валлетты ее отделял залив. Сейчас его гладь сверкала золотом. По небу лениво плыли пушистые розовые облачка. Казалось, золото с многочисленных куполов Валлетты стекало прямо в воду, но это, конечно же, было всего лишь отражение. После удручающего знакомства с ночлежкой Розали не ожидала получить жилье с относительными удобствами, не говоря уже о красивом виде из окна, и всего в семи милях от Валлетты по дороге.

– Быстрее добираться на пароме или дайсе, – сказал Джанни на прощание.

– Спасибо. И за эту комнату, и за работу. Я вас не подведу, – пообещала Розали.

– Ты уж постарайся, – ответил он, пожимая ей руку.

Джанни был высоким мускулистым мужчиной с удивительными темными глазами и горбатым носом. От него веяло силой, причем не только физической. Розали помнила, как сверкнули два его золотых зуба, когда он улыбнулся, услышав, что ее послала Кармена. Эти же зубы сверкнули и потом, когда Розали продемонстрировала свое умение танцевать. Джанни даже присвистнул от удовольствия. И все же, когда он пожал ей руку своими грубыми руками, Розали отчетливо почувствовала, что с таким человеком лучше не ссориться.

Вскоре после ухода Джанни Розали повесила свои немногочисленные наряды на вешалку за аляповатой полупрозрачной занавеской, после чего отправилась обследовать Калькару. На деревенской площади стояла церковь. Поблизости Розали обнаружила кафе и магазинчик. У зеленщика, торговавшего с тележки, она купила помидоры и свежие фрукты, а в магазине – хлеб, оливковое масло и сыр. Есть Розали решила на балконе, наслаждаясь закатом. Ее работа начнется лишь послезавтра вечером. Чем заняться в оставшееся время? Этого она не знала. Теперь она стояла на собственных ногах, однако здешний мир был для нее новым и непохожим на парижский. Мир со своими правилами, которые она должна узнать. С лестницы она услышала стук посуды на общей кухне и, открыв дверь, робко вошла туда.

– Ага, – заметив Розали, произнесла фигуристая блондинка с глазами цвета штормящего моря; по-английски она говорила с сильным акцентом. – Ты новенькая?

– Да.

– Англичанка?

– Француженка. Рива Жанвье.

Розали до сих пор было непривычно произносить свое новое имя.

– Добро пожаловать. Меня зовут Эрика. Я из Венгрии. Ты сегодня выступаешь?

– Нет. Только послезавтра.

– Тогда поехали со мной. Посмотришь, как все это выглядит.

– Спасибо. Я с удовольствием.

– Прибереги свои восторги, пока не увидишь, – засмеялась Эрика.

Розали сидела на кожаном табурете. Барная стойка из красного дерева была отполирована до блеска. Бар «Вечерней звезды» представлял собой помещение с зеркальными стенами, выкрашенными в малиново-красный и золотистый цвета. Освещалось оно исключительно газовыми светильниками. Все это создавало особую атмосферу. В воздухе плавал сизый табачный дым, но Розали это даже понравилось. Пока шли сюда, Эрика показала ей клуб «Каир», мюзик-холл «Египетская царица», бар «Четыре сестры» и множество других заведений, названия которых Розали не запомнила.

– Здесь сосредоточено все, – пояснила Эрика. – Рестораны, танцевальные залы, джаз-бары.

– Я люблю джаз. В Париже… – начала Розали, но тут же прикусила язык; лучше не особо распространяться про Париж.

Время было еще довольно раннее, и потому в «Вечерней звезде» пока не происходило ничего интересного. Розали поговорила с барменом-мальтийцем, которого звали Эрнестом. Он просветил ее относительно некоторых местных особенностей.

– Есть просто убогие бары. – Он передернул плечами. – Потому-то улицу и зовут Кишкой. Военные сюда наведываются, чтобы весело провести время.

– И они получают желаемое? – спросила Розали, и Эрнест многозначительно посмотрел на нее, выгнув бровь. – Кто здесь работает?

– В смысле, на этой улице? – (Розали кивнула.) – В клубах и барах – мальтийцы. Официантки. Бармены вроде меня.

– А эти как называются? – Розали указала на совсем молодую девицу в вечернем платье.

– Могла бы догадаться. Их здесь называют хостес, или хозяйки.

– И какой национальности их клиенты?

– Американцы, англичане, итальянцы и так далее.

– Там, где я живу, соседнюю комнату занимает венгерка.

– Эрика. Знаю ее. Славная девушка. Иностранки тут либо артистки, либо хостес.

Клуб заполнялся посетителями. Рива – теперь Розали не оставалось иного, как окончательно вжиться в образ, – наблюдала за наводнившими бар матросами. Они смеялись и флиртовали с ней, но в основном брали выпивку и шли смотреть представление.

Первой выступала Эрика с двумя девушками, которых Рива мельком уже видела, но не успела познакомиться. Все трое выглядели очень впечатляюще в костюмах бирюзового цвета, украшенных перьями и серебристыми блестками. По мнению Ривы, сам танец не отличался особым темпераментом. Возможно, это только начало, и чем ближе к полуночи, тем более страстными станут выступления. Затем на сцену вышел исполнитель по имени Томми-О. Он был в женском наряде из шелка и атласа. На голове – потрясающий красный парик, локоны которого падали на плечи. Его появление сопровождалось зрительскими восклицаниями и смехом. Но когда он запел, аккомпанируя себе на рояле, это мгновенно покорило аудиторию. В зале установилась полная тишина. После выступления зал взорвался аплодисментами. Кто-то оглушительно свистел и топал ногами. Томми-О был рослым, а туфли на немыслимо высоком каблуке делали его еще выше. Откланявшись, он вальяжной походкой направился в бар, покачивая бедрами.

После его выступления в зале стало еще шумнее. И всякий раз, когда кто-нибудь открывал входную дверь, чтобы проветрить, к этому шуму добавлялся уличный гвалт. Рива вышла отдышаться после табачного дыма, и увидела толпу матросов, которые, обнявшись за плечи и размахивая бутылками, брели по улице, шатаясь и горланя песни. «Это даже на песни не похоже, – подумала Рива. – Сплошные пьяные выкрики». Здесь тоже удушливо пахло табаком, дешевыми духами и еще чем-то. Опасность не имела запаха, но ее можно было почувствовать. К Риве, что-то выкрикивая и посвистывая, приближались трое пьяных мужчин. Она попятилась, но один схватил ее за локоть. Отбиваясь, она налетела на стайку густо размалеванных женщин, курящих у стены.

– Смотри, куда прешь! – крикнула одна из них и толкнула Риву.

Рива споткнулась, но устояла на ногах. Обойдя этих красоток, она вернулась в клуб. Там был перерыв. Толпа зрителей поредела; возможно, кто-то отправился в другие заведения. Из соседнего клуба доносились звуки джаза.

Томми-О заметил ее и поманил к себе. Он был в облегающем черном платье, поверх которого накинул ярко-красную тунику до пола. На губах лежал слой помады такого же цвета, а веки отливали переливчато-зеленым. На густо напудренном лице блестели капельки пота.

– И как же тебя звать, дорогая? – предложив ей сигарету, спросил он.

Рива покачала головой и назвала свое новое имя. Томми-О был худощавым, но невероятно обаятельным и учтивым. Она сразу прониклась симпатией к этому человеку. Они пожали друг другу руки.

– Ита-а-ак, – нараспев произнес Томми-О. – Что привело тебя на Мальту? Сбежала?

Рива заморгала, но сумела скрыть удивление.

– Откуда вы узнали?

Он глубокомысленно кивнул:

– Большинство приезжающих сюда бегут от чего-то или кого-то. От политики, семей, тюрьмы. – Томми-О улыбнулся, показав ровные белые зубы; на щеках его угловатого лица появились ямочки. – Догадываюсь, что твое бегство связано с семейными делами. Но это не имеет значения. Мы здесь все равны. Даже призраки.

Но его слова оказались неправдой, в чем Рива убедилась на следующий же вечер, решив побывать у Шарлотты.

Рива отправилась по адресу, который дала ей Шарлотта, и обнаружила высокий дом из желтовато-кремового камня, с характерными для Мальты закрытыми деревянными балконами. Заметив массивный дверной молоток в форме раковины, Рива постучала им по парадной двери с шипами.

Вскоре дверь открылась, и на пороге появилась Шарлотта в белоснежном шелковом платье с веточками лаванды. Риве стало неловко за свой наряд, однако Шарлотта этого не заметила, обрадовавшись встрече.

– Дорогая, я так рада, что ты пришла! Хочешь чая?

– С удовольствием.

– Мы живем наверху. Идем.

Рива последовала за Шарлоттой. Из холла они прошли в просторный зал с большим круглым столом. В дальнем конце зала находилась величественная каменная лестница с позолоченными балясинами. Рива провела рукой по гладким перилам из черного дерева.

– Шарлотта, это твой дом? – спросила она.

– Что ты! Арчи со своим приятелем Бобби снимают здесь жилье. По мне, так довольно безвкусно, но позолота на балясинах настоящая.

– Уму непостижимо! – выдохнула Рива.

– Знаю. И пожалуйста, зови меня Лотти. Когда я слышу «Шарлотта», то ощущаю себя похожей на мать. Кстати, дом этот шестнадцатого века и принадлежит мальтийскому аристократу. Какому-то маркизу. Сейчас он с семьей живет в Мдине.

– Значит… ты уже живешь с Арчи?

– Официально – нет, – улыбнулась Лотти. – У меня здесь свои апартаменты.

Она толкнула другую дверь. Рива оказалась в ярко освещенной гостиной с высокими окнами, белым филенчатым потолком с позолоченными лепными украшениями. В конце комнаты широкая лестница в четыре или пять ступенек вела к большой арке и спальне. Чем-то это напоминало театральные подмостки.

– Какая красота!

– Согласна. Повезло мне, старушке. Да, запиши-ка мне в книжку твой адрес, иначе я так и не буду знать, как до тебя добраться. Кстати, а чем ты занимаешься? – спросила Лотти, вставляя сигарету в серебряный мундштук.

Поколебавшись, Рива решила сказать правду:

– Я танцовщица. Получила работу в клубе на Стрейт-стрит.

Лотти попятилась. Наверное, не будь ее кожа фарфорово-белой, она бы побледнела. Ее глаза округлились.

– Хм… да… в общем… – запинаясь, произнесла она. – А я хотела в следующее воскресенье пригласить тебя на обед в «Юнион-клуб» Мальты. Это сугубо мужской клуб, если не считать обедов, которые они устраивают и на которые приглашают нас, девушек…

– Я бы с удовольствием, – перебила ее Рива. – По воскресеньям я не работаю. Как мне нужно одеться?

– Видишь ли… это несколько осложняет дело…

– Потому что я танцами зарабатываю себе на жизнь? – сразу догадалась Рива.

– Да, потому, – поморщилась Лотти. – Особенно в «Юнион-клубе». Разумеется, я ничего не имею против.

– Я не хочу ставить тебя в неловкое положение перед твоими друзьями. Считай, что никакого приглашения не было.

Рива направилась к двери.

– Постой! – Лотти схватила ее за руку. – Ты никому не скажешь, чем занимаешься, и мы придумаем какую-нибудь правдоподобную историю. Надеюсь, мы не станем из-за этого рвать нашу дружбу. Поедем со мной. Ну пожалуйста!

– А мое платье?

– Надень что-нибудь элегантное, но без слишком откровенного выреза. Некоторые члены клуба весьма консервативны. Мальтийцев туда вообще не допускают.

– Это почему?

– Потому что «Юнион-клуб» – старомодный английский клуб. Он был основан в тысяча восемьсот двадцать шестом году для английских офицеров. Теперь туда допускают и гражданских, включая немногочисленных привлекательных женщин. Он находится на Страда Реале, в историческом здании, которое называется Оберж-де-Прованс. Арчи пришлет за мной машину. Я попрошу шофера сначала заехать в Калькару за тобой.

Первая неделя выступлений Ривы прошла хорошо, хотя сильный запах дешевого одеколона в смеси с сигаретным дымом и запахом пива становился все тошнотворнее. По крайней мере, в Париже духи были дорогими. Но это Мальта. Иногда завораживающая. Иногда отталкивающая. Однако Рива сюда стремилась и останется здесь, пока не появятся другие перспективы и ветер странствий не укажет ей иное направление.

В целом остров Риве нравился. При поверхностном взгляде он казался очень английским, хотя в действительности таковым не был. Риву захватывала волнующая история острова: сказания о рыцарях-госпитальерах, католических воинах, которые в 1565 году разгромили свирепые войска Османской империи и построили громадные крепости, похожие на скалы, что стоят и по сей день. Ее восхищал мальтийский фольклор с историями о призраках. На Мальте смешались экзотические культуры Средиземноморья, к которым добавилась английская. А если поднять пласты истории, окажется, что на господство над Мальтой претендовали и французы, тоже вторгавшиеся сюда.

Поначалу Рива танцевала с тремя другими девушками, но в субботу Джанни предложил ей сольное выступление сразу после номера Томми-О. Она танцевала под музыку, исполняемую новым чернокожим американским джазменом, вкладывая в танец все сердце и душу. Публика громко аплодировала. После выступления к ней подбежала Эрика и крепко обняла.

– Мне надо бы глаза тебе выцарапать, – призналась венгерка, – но ты была бесподобна! Снимаю шляпу! Браво! Ez már derék![7]

– Спасибо… – смущенно улыбнулась Рива. – Ты думаешь…

– Насчет этих двух я не уверена, – добавила Эрика, взглянув на своих партнерш, сердито косящихся в сторону Ривы. – Не обращай на них внимания. Привыкнут. Лучше скажи, где ты научилась так здорово танцевать?

– Я занималась в балетной школе, но в балерины меня не взяли из-за слишком высокого роста.

К ним подошел Томми-О.

– А ты темная лошадка, – все тем же вальяжным тоном произнес он и несколько раз хлопнул в ладоши. – Сегодня, друзья мои, родилась новая звезда.

В воскресенье Рива надела свое единственное вечернее платье, привезенное сюда вместе со сценическими костюмами. Из черного шелка, свободного покроя, без рукавов, расшитое серебряными бусинами по шее, на бедрах и по подолу, чуть прикрывавшему колени. Если бы она не подстриглась коротко и не покрасила бы волосы в темный цвет, ее рыжие локоны представляли бы внушительный контраст с платьем. Но черное с почти черным – не будет ли это мрачновато? Рива решила надеть на лоб узкую блестящую ленту и усилить блеск за счет таких же серег. И лента, и серьги были всего лишь бижутерией, хотя Лотти наверняка будет щеголять в настоящих драгоценностях. Однако нужда заставляет быть изобретательным.

Когда шофер привез их к Оберж-де-Прованс, Рива вышла из машины и восторженно застыла перед зданием. Да это же настоящий дворец! Он был раза в два больше дома, где жила Лотти. Внушительные барочные двери с колоннами; по фасаду тянулись бесчисленные окна, сверкающие светом люстр, которые виднелись внутри.

– Идем! – поторопила ее Лотти.

Плащ Лотти сняла в машине, небрежно бросив на сиденье. Рива с завистью смотрела на серебристое платье подруги, расшитое бисером. Оно наверняка стоило кучу денег, ведь чем больше бисера, тем дороже платье.

Швейцар в смокинге тепло поздоровался с Лотти и открыл дверь. Поднявшись по лестнице, подруги попали в аванзал, где приглашенные стояли группками и разговаривали, потягивая коктейли и дымя сигаретами.

К девушкам подошел сурового вида мужчина лет сорока, с ледяными голубыми глазами и коротко подстриженными темными волосами, тронутыми сединой. Он опирался на трость из черного дерева с серебряным набалдашником. Мужчина улыбнулся Лотти, однако в его улыбке не ощущалось искренности.

– А кто этот прелестный экземпляр? – спросил он.

Что-то в личности мужчины вызвало у Ривы дрожь.

– Это моя новая подруга Рива. Она из Франции. Рива, хочу представить тебе мистера Стэнли Лукаса.

Он протянул руку и вперился глазами в Риву:

– Как поживаете?

Рива ответила, хотя ей не понравилось, что ее назвали экземпляром. Рука у Лукаса была холодной.

– И позвольте спросить…

– А вот и Арчи! – возбужденно перебила его Лотти, указав на крепко сбитого жизнерадостного румяного молодого человека с волосами песочного цвета.

Он с кем-то разговаривал, но тот человек стоял к ним спиной.

Мистер Стэнли Лукас откланялся и удалился.

Увидев Лотти, Арчи заулыбался во весь рот. В нем не было ни капли элегантности. Мать Ривы назвала бы его достойным кандидатом в мужья. Подойдя к девушкам, он тепло пожал Риве руку:

– Очень рад познакомиться с вами.

Рива хотела ответить, но ее внимание привлек собеседник Арчи, повернувшийся к ним. Она мигом забыла про жениха Лотти.

– Это Бобби, – сказала ей Лотти.

Рива чуть не открыла рот от удивления. К ним шел молодой человек, с которым она познакомилась в свой первый день на Мальте. Сейчас он был в безупречно сшитом костюме.

– Роберт Бересфорд, – подмигнув Риве, представился он.

– Сэр Роберт Бересфорд, баронет, – с усмешкой поправил Арчи.

– Я… – произнесла и тут же запнулась Рива.

– Леди пытается сказать, что мы уже знакомы. Надеюсь, она не против раскрытия этого секрета, – перебил ее Бобби, которого явно позабавило удивление Ривы. – Насколько помню, я обещал показать ей Мальту.

– Да, – взяв себя в руки, ответила Рива. – Вы обещали.

Изумленная Лотти искоса посмотрела на нее. Рива лишь пожала плечами.

– Вы тут пока поговорите, а я взгляну, кто где сидит, – сказал Бобби.

Он неспешно двинулся вдоль длинного стола, беря и возвращая на место именные карточки, словно этот мир принадлежал ему.

«Наверное, так оно и есть», – подумала Рива, увидев, как Бобби незаметно поменял несколько карточек.

Вернувшись, он шепнул ей на ухо:

– Разыграйте приятное удивление, когда обнаружите, что сидите рядом со мной.

Рива улыбнулась. Ей нравилась его уверенность. И вдруг ее сердце забилось от ужаса. Она вспомнила: в тот день она сказала ему правду о себе. Бобби знал, что она танцовщица, надеявшаяся получить работу в «Вечерней звезде». Танцовщица со Стрейт-стрит, едва сводящая концы с концами, и блистательный английский баронет. Однако Риву пугала не сословная пропасть. Он ведь с такой же улыбкой мог рассказать собравшимся, кто она на самом деле. Что теперь делать? Рива оглянулась на дверь: может, она еще успеет сбежать. Бобби взял ее за локоть и снова прошептал:

– Не надо убегать. Я никому не раскрою ваш секрет.

Глава 18

Рива надела желтое платье из хлопка, хорошо подчеркивающее округлости ее фигуры. Дополнив наряд туфлями на высоком каблуке и соломенной шляпой, она спустилась на пристань, села в дайсу и направилась в Валлетту. На том обеде Бобби выспросил ее адрес у Лотти и написал, предложив встретиться в саду, как и тогда. Настроение у Ривы было превосходным. Ее рабочая неделя прошла успешно. Риву удивлял возраст некоторых девушек, работающих в клубе. На вид им едва было шестнадцать, и они еле-еле изъяснялись по-английски.

За это время она не раз побывала в Садах Нижней Баракки. Иногда читала, сидя в тени, иногда любовалась сверкающей водой Средиземного моря и разглядывала суда, входящие и выходящие из гавани. Ей очень нравились красные, синие и зеленые парусные лодочки. От местных жителей она узнала, что они приплывают с соседнего острова Гоцо. Но сегодня Рива на старом скрипучем лифте поднялась на Верхнюю Баракку, где ее ждал Бобби.

Выйдя из лифта, Рива сразу увидела Бобби и остановилась, чтобы понаблюдать за ним. Он был без шляпы, и его волосы на ярком, обжигающем солнце выглядели почти белыми. Словно почувствовав на себе ее взгляд, он повернулся и помахал ей. Рива подошла к нему и вдруг ощутила робость. Она снова почувствовала, что этому мужчине суждено сыграть важную роль в ее жизни. Как и почему – она не знала.

– Здравствуйте, Бобби.

Он поцеловал ее в щеку.

Рива всегда предчувствовала события, хотя не очень доверяла своей интуиции. Но сегодня все было именно так, как и должно быть. Они встретились. Ну что еще может произойти?

– Я решил свозить вас к своему дяде на ланч, – объявил Бобби, беря ее за руку. – Он живет в Мдине.

– Хорошо, – ответила Рива, хотя предпочла бы провести день вдвоем с Бобби.

– А хотите, до ланча съездим к утесам Дингли?

– Хочу, – мгновенно согласилась она. – А где ваша машина?

– В двух шагах отсюда.

Чувствовалось, Бобби хотел произвести на нее максимальное впечатление, и это ему удалось. При виде сверкающего автомобиля глаза Ривы едва не вылезли из орбит.

– «Альфа-ромео» спортивного класса, – пояснил он. – Итальянская. Их легче ввозить на Мальту. Дядя передал мне в пользование. – (Такой элегантный автомобиль Рива видела впервые.) – Обратите внимание: корпус не покрашен, а отполирован до зеркального блеска.

Бобби обошел вокруг и открыл пассажирскую дверцу.

Чувствовалось, ему понравилось ее искреннее изумление. Рива уселась на роскошное сиденье из темно-красной кожи.

– А если дождь пойдет? – спросила она.

Бобби взглянул на безоблачное синее небо и рассмеялся:

– Дождем не пахнет, но если такое все же случится, я просто подниму верх. Ну что, поехали? – спросил он, усаживаясь на водительское сиденье, и Рива кивнула. – Тогда придерживайте шляпку.

Они выехали за город, оказавшись на извилистой и пыльной проселочной дороге. По обеим сторонам тянулись сады и возделанные поля, располагавшиеся террасами. Почва была каменистой, участки разделялись низкими стенами. Воздух приносил запахи луговых трав. На окраинах деревушек вращались крылья ветряных мельниц. Рива любила ветряные мельницы.

– Еще живописнее здесь бывает в декабре, когда начинается сбор апельсинов, – сказал Бобби. – Воздух густо напоен апельсиновым ароматом. Надеюсь, вы застанете это время.

Они проезжали мимо босоногих крестьянок в блузках и длинных юбках, с красивыми платками, завязанными под подбородком, а на голове они несли большие корзины с курами. Попадались тележки, запряженные осликами. В одной деревне на крыльце сидел мужчина в шляпе и цветастом шарфе, что-то наигрывая на гитаре.

– Мальта – это менее семнадцати миль в длину и десять в ширину, – сказал Бобби. – Куда ни поедешь, через двадцать минут окажешься на берегу.

К утесам Дингли они подъехали с западной стороны. Бобби остановил машину на обочине и снова обошел, чтобы открыть дверцу для Ривы. Она была очарована его вниманием. Казалось, из всех женщин мира он хотел находиться только с ней.

Они поднялись на пологий каменистый холм и встали возле обрыва. Скала была отвесной и уходила в сапфирово-синее море с молочно-белой пеной, накатывающей на подножие.

– Высота обрыва – более восьмисот футов, – сообщил Бобби. – Одно слово, головокружительная.

Рива наслаждалась видами. Над морем с криками носились чайки.

– И Средиземное море.

Морской простор завораживал. Рива выросла в большом городе, и, хотя на лето ее вывозили в Перигор, вблизи моря она не жила. В воздухе сильно пахло солью. Наверное, этот запах въестся ей в волосы. Бобби потянулся за ее шляпой, невольно коснувшись ее щек.

– Не успеете оглянуться, как сдует ветром, – сказал он, подавая ей шляпу.

Он был прав. Пока ехали сюда, Рива убедилась в коварстве ветра.

– Мне нравится ваша прическа, – признался Бобби. – Очень современная.

Они побрели вдоль обрыва, наслаждаясь погожим днем.

– Смотрите, весь склон в желтых цветах, – сказала Рива.

– Они всегда цветут по весне. И летом, когда цветет дикий фенхель. А какой аромат исходит от мелких цветов каперсника! Я уже не говорю про чабрец. Просто дурман… Посмотрите туда. – Бобби переменил тему и указал на маленький островок вдали. – Это Фильфла. Там никто не живет.

Ривой овладело странное, неукротимое желание. Ее отчаянно потянуло встать на самом краю обрыва и ощутить незримую черту, отделяющую жизнь от неминуемой смерти. Она подошла ближе, затем еще ближе, подбивая себя, а может, и Бобби, пройти испытание. Носки ее туфель выдвинулись за границу обрыва.

Бобби поспешил к ней, обнял за талию и оттащил назад.

– Не будьте дурочкой, – сказал он. – Скала может обломиться.

Бобби повернул ее лицом к себе. Рива помнила, как стремилась попасть в мир, насыщенный событиями. И она нашла этот мир, центром которого станет Бобби. Он наклонился и очень нежно поцеловал ее в губы. Потом отстранился. Рива, разогретая солнцем и желанием, запустила пальцы ему в волосы и вновь притянула к себе. Бобби поцеловал ее уже более страстно. Рива впилась ему ногтями в спину, требуя продолжения. Их губы плотно сомкнулись. Рива ощущала силу того, что разворачивалось между ними.

– Боже! – прошептал он. – Что вы со мной делаете?

Бобби погладил ей затылок и уткнулся в ее волосы.

– А как же ваш дядя? – тихо напомнила Рива.

– Черт! Совсем забыл.

– Это же не последняя наша встреча.

– Вы хотите продолжения? – спросил он.

– А вы как думаете?

Рива пригладила ему взлохмаченные волосы. Почему-то это действие показалось ей более интимным, чем поцелуй. Бобби взял ее за руку и повел к машине.

Город-крепость Мдина стоял на большом холме, возвышаясь над окрестными полями. Его опоясывали старинные бастионы, а между ними и равниной тянулась полоса скальной породы. Золотистые городские стены вызывали восхищение вперемешку с трепетом. Настоящий средневековый город со своими башнями и куполами, не затронутый временем и совершенно неприступный. Бобби рассказал, что Мдина появилась еще во времена Древнего Рима и была первой столицей Мальты.

– Сейчас здесь живет преимущественно мальтийская аристократия.

– Так ваш дядя – мальтиец?

– Нет.

– Тогда почему он живет в Мдине?

– Он был женат на мальтийке. Ее звали Филомена. К сожалению, она умерла, и дом перешел к нему. Постройка семнадцатого века. Довольно красивая. Естественно, англичане в Мдине тоже есть.

Бобби миновал массивные каменную арку с воротами, за которой оставил машину. Дальше они пошли пешком по тенистым извилистым улочкам. Рива с открытым ртом смотрела на здания, которые он называл палаццо. Эти дома стояли по обеим сторонам узких мощеных улиц, расходящихся во всех направлениях. Ставни на всех окнах были плотно закрыты, а красивые арочные двери заперты на засовы. Казалось, все говорило Риве: «Тебе здесь делать нечего».

– Мдину называют Молчаливым городом.

Бобби взмахнул рукой, указывая на фантастически красивые здания эпохи барокко.

Рива остановилась и прислушалась. Только шелест ветра.

– Одна я бы здесь потерялась.

– Да, тут настоящий лабиринт. Когда на Мальте появились рыцари ордена госпитальеров, Мдина перестала быть столицей. Им требовалось находиться поближе к своим кораблям. А теперь и британская администрация сосредоточена преимущественно в Валлетте.

Бобби остановился и достал из кармана старинный железный ключ.

– Нам сюда? – спросила Рива, глядя на внушительную двустворчатую дверь.

На каждой створке дремал тяжелый медный дверной молоток в виде львиной головы.

Бобби кивнул.

– Так это же настоящая крепость!

Бобби вставил ключ в одну из створок, повернул. Створка со скрипом открылась. Внутри было темно. Глаза Ривы не сразу привыкли к сумраку. Бобби провел ее через просторный холл, за которым находился еще один, со сводчатым потолком. Здесь было полно теней, перемежаемых тонкими лучиками солнечного света.

– Нам нужно пройти через внутренний двор, – пояснил Бобби.

Туда вели коридор и арочная галерея. Внутренний двор со всех сторон окружали каменные стены янтарного цвета. Рива остановилась. В воздухе пахло жасмином.

По стенам карабкались ползучие растения. Они же зелеными каскадами падали с металлических перил галереи второго этажа, которая опоясывала три стены.

– Какой удивительный сад! – сказала Рива, глядя на каменные вазы с лилиями.

– А вот там растет фиговое дерево. – Бобби указал на дерево в углу двора. – Оно дает самые лучшие в мире фиги. И еще два апельсиновых дерева.

Рива услышала журчание воды и увидела фонтан, но не в центре, как можно было ожидать. Вода лилась из трех декоративных отверстий и падала в каменный желоб у стены.

– Водяные духи, – пояснил Бобби, перехватив ее взгляд.

Рива еще немного поглазела на фонтан и спросила:

– А что дальше?

– Дальше поведу вас знакомиться со своим дядюшкой. Готовы?

Пройдя еще одну арочную галерею, они попали в аванзал. Каменная лестница привела их в сводчатый коридор, где пахло воском и лимоном. Вдоль одной стены тянулись высокие окна, другая была увешана портретами.

– Да это настоящий потаенный дворец, – прошептала Рива. – Роскошный старинный дворец, а никакая не крепость.

– Вы правы, – засмеялся Бобби. – Но когда-то это строение совмещало в себе и то и другое.

В коридоре, на равном расстоянии друг от друга, стояли стулья с гобеленовой обивкой и высокие медные светильники, начищенные до блеска. Пол устилало не менее полудюжины восточных ковров, каждый из которых стоил уйму денег. Выглянув в окно, Рива увидела напротив не менее впечатляющее здание со скульптурами на каменных балконах.

– Невероятно! – вырвалось у нее.

– Подождите, когда вам откроется вид из окон на другой стороне.

Они прошли по коридору, и Бобби постучал в дверь. Им открыл человек в черном. «Наверное, дворецкий», – подумала Рива.

– Приветствую вас, сэр. Здравствуйте, мисс, – слегка поклонившись, произнес он. – Прошу за мной.

– У вашего дяди здесь апартаменты? – шепотом спросила Рива.

– Ему принадлежит весь дворец, но он предпочитает жить лишь в нескольких комнатах.

– Тогда кто живет в остальных?

Бобби собрался ответить, но в этот момент они вышли на открытую террасу с балюстрадой, откуда открывался захватывающий вид на остров.

– Впечатляет, правда? – улыбнулся он. – А вот и мой дядя Аддисон.

Мужчина, сидевший в плетеном кресле и любовавшийся окрестными красотами, вскочил на ноги.

– Никогда не устаю смотреть на это, – сказал он, протягивая руку. – Аддисон Дарнелл. Прошу называть меня просто Аддисон.

Рива вовремя удержалась от реверанса и представилась:

– Рива Жанвье.

Дядя у Бобби был очень высоким – выше шести футов, – широкоплечим и с такими же васильковыми глазами, как у племянника. Его одежда состояла из безупречно белой рубашки и синей бархатной жилетки. Загорелое лицо покрывала сеть тонких морщинок, но самым удивительным была жизненная сила, которая так и струилась из него. Столь же удивительными Риве показались его длинные седые волосы, стянутые на затылке.

– Присоединяйтесь ко мне, Рива, – предложил он, снова поворачиваясь к балюстраде. – Вам не слишком жарко на террасе?

– Ничуть. С моря дует приятный ветер.

– Целиком согласен, – улыбнулся он. – Здесь столько неба. Потому я и люблю сидеть на этой террасе.

– Дядя забыл добавить: «В те редкие промежутки, когда нам удается оторвать его от работы». – Заметив удивление Ривы, Бобби пояснил: – Мой дядя – довольно известный художник.

– Так, балуюсь живописью, – возразил Аддисон.

– Едва ли.

– Эти портреты в коридоре написали вы? – спросила Рива.

– Увы, – развел руками он.

– Но они такие красивые.

– Вам стоит приехать сюда еще, – сказал Аддисон и улыбнулся. – Может, и вы мне попозируете.

Рива улыбнулась. Непринужденный разговор продолжался. В глазах Аддисона она уловила какое-то странное, непонятное ей выражение. «Наверное, он тоскует по жене», – подумала Рива. А может, ей только показалось.

Дворецкий принес напитки.

– А еще кто-нибудь из ваших родных живет здесь? – спросила Рива, поднося к губам запотевший стакан.

– Мама иногда приезжает, – ответил Бобби.

– Моя младшая сестрица Агата терпеть не может пыли, – скорчив шутливую гримасу, пояснил Аддисон.

– И вообще мама этого не одобряет, – добавил Бобби.

Они с дядей переглянулись и громко расхохотались.

– Племянник прав. Моя сестра не одобряет то, что я работаю. Особенно после того, как она вышла замуж за отца Бобби и влилась в ряды английского поместного дворянства.

Бобби опустил глаза:

– Мой отец никогда не был снобом.

– Конечно не был. Представляю, как тебе его недостает. Мне так очень.

– Да. Но снобизм был и остается особенностью моей матери.

– Боюсь, мою сестру уже не переделаешь. Давай оставим семейные темы. А то как бы наша юная гостья не заскучала.

Рива, разглядывавшая растения в горшках, покраснела.

– Вовсе нет, – торопливо возразила она.

– Расскажите о себе, – попросил Аддисон.

Рива беспокойно посмотрела на Бобби, но тот засмеялся:

– Можете говорить открыто. Я уже рассказал дяде о вашей страшной тайне.

Она вновь покраснела. Жар охватил не только щеки, но и шею. Однако она рассказала о своей работе в Париже, умолчав об истинной причине отъезда. В ее версии это выглядело так: увидела газетное объявление и испытала жгучее желание расширить жизненные горизонты. Так и оказалась на Мальте.

– Дорогая, меня восхищает ваша храбрость! Наверное, вы уже успели обзавестись множеством новых друзей?

– Нет. Только Бобби, Лотти и девушка, с которой мы вместе работаем.

– Вам обязательно нужно почаще приезжать в Мдину. Мальта состоит не только из напыщенных консервативных англичан.

– Мой дядя устраивает потрясающие приемы. К нему съезжаются гости со всей Мальты и Гоцо, а также из разных стран. Художники, писатели, актрисы и так далее. Вам понравится.

– Правильнее сказать, раньше устраивал, – сказал Аддисон. – Сейчас все реже… Вот и колокольчик. Ланч подан, миледи.

Рива засмеялась и последовала за дворецким в столовую. Это была еще одна терраса, но со стеклянной крышей, поддерживаемой колоннами. Отсюда открывался не менее красивый вид на Мдину и окрестности. На столе, покрытом крахмальной белой скатертью, стояла хрустальная ваза с большими желтыми маргаритками. Бобби услужливо выдвинул ей стул. Рива села, глядя на песчаные террасы, деревья и кусты, окружавшие Мдину.

– Как видите, это палаццо является частью фортификационной системы, – объяснил Аддисон.

– Я еще не бывала в таких потрясающе красивых местах.

– Надеюсь, вам и угощение понравится. Фиг в это время года еще нет, но вы обязательно должны их попробовать, даже если Бобби и будет отсутствовать. Он вскоре отправится учиться на пилота.

Она никак не думала, что Бобби может уехать, и у нее сразу испортилось настроение. Возникло какое-то неясное ощущение, больше похожее на дурное предчувствие. В столовой было жарко, но Риву прошиб озноб. «Что за чепуха!» – мысленно одернула она себя. Все будет в лучшем виде. Ведь до сих пор так оно и было.

Сначала подали ризотто с цукини, затем барашка, а на десерт – апельсиновое суфле под ликер «Гран-Марнье». Время шло незаметно. Аддисон и Бобби поддразнивали друг друга, и когда Рива чего-то не понимала, доставалось и ей. Она удивилась, когда Бобби сказал, что им пора возвращаться. Аддисон расцеловал ее в обе щеки. Рива призналась, что потрясающе провела время.

– Приезжайте поскорее, – сказал он, подавая ей визитную карточку с золотым тиснением; казалось, его синие глаза видели ее насквозь. – Если захотите развеяться, смело заглядывайте ко мне. Здесь предостаточно свободных комнат. А если понадобится помощь, обращайтесь. – Аддисон проводил их до двери. – Бобби еще никогда не привозил ко мне девушек, – шепнул он Риве на ухо. – Я очень доволен, что сегодня он привез вас.

Глава 19

Яркие, полные солнца картины ее поездки с Бобби и сейчас наполняли мозг Ривы. Но прошла целая неделя, а Бобби не подавал вестей. Она уже начала сомневаться в себе и в том, что произошло между ними.

– Из этого ничего не получится, – пробормотала Рива.

Она открыла шкафчик над раковиной, взяла чашку и осмотрела на предмет грязных краев. Чашка кофе с ломтиком тоста с маслом на ее маленьком балконе стала частью утреннего ритуала. Идиллию портили мысли о Бобби и потаенном дворце его дяди.

– Ну и черт с ним! – произнесла она и выглянула в окно, выходившее на задний фасад соседнего дома, жители которого уже плотно закрыли ставни, спасаясь от нарастающей жары.

Ее мысли прервало шарканье ног за спиной. Рива повернулась и увидела, как в кухню вошли Палома и Бригитта, с которыми она работала в «Вечерней звезде».

– Привет! – весело улыбнувшись, сказала Рива.

Ей очень хотелось установить с ними дружеские отношения.

Палома сверкнула глазами, язвительно посмотрела и ничего не сказала. Она была высокой и худощавой, но с полной грудью и круглыми бедрами. Бригитта уступала ей ростом, зато превосходила темпераментом: за словом в карман не лезла и могла вспылить на ровном месте. Бригитта прищурила темные глаза и кивнула, словно подтверждая принятое решение. Она подошла к Риве и пихнула в плечо:

– Ты… думаешь… ты лучше нас? Да? – (Рива попятилась.) – Потому что француженка? Как там у вас говорят? О-ля-ля!

Бригитта качнула бедрами, что получилось у нее так себе.

– Разумеется, нет, – ответила Рива, больше удивленная этим нелепым вилянием, нежели словами девушки и тычком в плечо. По правде говоря, она действительно танцевала лучше этих девиц. – Послушайте, девчонки. Я обучалась балету. Нас заставляли подолгу работать над движениями.

Встав на цыпочки, она сделала пируэт. Это не помогло. Девицы лишь выпучили глаза и презрительно захихикали.

Рива попыталась зайти с другого бока:

– В кабаре танцуют иначе, и в таких танцах у меня опыта не больше, чем у вас. Возможно, даже меньше. Вы работаете в клубе дольше меня. Мне нужно избавляться от целой кучи дурных балетных привычек, которые в кабаре не проходят. Джанни мне так и сказал.

– Так и сказал? – вновь прищурившись, переспросила Бригитта.

Рива кивнула. Вообще-то, Джанни говорил несколько иное, но Бригитта, похоже, заглотнула наживку и наградила ее покровительственной улыбкой. Поступая на работу, все танцовщицы не имели почти никаких гарантий. Любую из них могли уволить, если появлялась девушка помоложе и покрасивее. Наверное, Бригитте и Паломе требовалась уверенность в собственном превосходстве. Это создавало у них иллюзию защищенности.

– Тогда дружба, – сказала Рива и протянула руку.

Бригитта молча пожала руку.

– А кто будет твой богатый кавалер? – спросила Палома, недоверчиво поглядывая на Риву, и та нахмурилась. – Мы видели, как ты садилась в его машину.

– Его машину?! – фыркнула Рива. – Скажете тоже. Это не его машина. Взял пофорсить.

Эти слова успокоили Палому. Она даже улыбнулась, но Рива поняла: нужно вести себя осторожнее, иначе ей начнут завидовать, а зависть добром не кончается.

– У нас новая девица появилась, – сообщила Бригитта.

– Танцовщица?

– Хостес. Видела, как она выходила из комнаты с мужчиной.

– С Джанни?

Танцовщицы переглянулись.

– Нет.

– Тогда с кем?

– С тем, кого тут все боятся, – ответила Бригитта.

– И кто же он? – спросила Рива, которой стало любопытно.

Палома выразительно посмотрела на Бригитту, и та прикусила язык.

– Пока, – бросила Бригитта и, взяв подругу под локоть, повела из кухни.

«Кто ж это такой, кого здесь все боятся?» – подумала Рива. Потом ее мысли вновь вернулись к Бобби. Может, все было не так, как рисовало ее воображение? Конечно, тот день, казавшийся ей идеальным, несколько потускнел. Но осталось безоблачное синее небо и море сапфирового цвета. Это она запомнит навсегда. Она помнила доброту Аддисона и его портреты, передававшие что-то более глубокое, нежели сходство с оригиналом. В тех полотнах были запечатлены любовь и надежда, но также и страдание.

Не потускнел и поцелуй Бобби. Рива чувствовала его близость, хотя самого Бобби рядом не было. Она и сейчас ощущала прикосновение его губ.

Вечером, во время перерыва, Рива села рядом с Томми-О. Сегодня на нем был эффектный парик из черных длинных прямых волос; почти прозрачное платье из золотых пайеток, нашитых на сетку; большие серьги-кольца и меховой палантин, а на запястьях золотые браслеты со сверкающими рубинами.

– Настоящие? – спросила Рива.

– Рубины? Не-а. Я ж не из денег состою. – (Его глаза были густо подведены черным карандашом, и вообще выглядел он очень эффектно.) – Сегодня, дорогая, я постарался создать образ египетской принцессы, – объяснил он, перекрикивая грохот посуды, звон бокалов и голоса посетителей.

В баре было не протолкнуться от матросов, требующих, чтобы им поскорее налили, и знойных девиц, которые цеплялись за свою добычу.

– Ты здесь напрасно тратишь время, – столь же громко ответила Рива. – Твое место в Голливуде.

– А то я не знаю, куколка! Давай выберемся из этого гама.

Взяв бокалы, они нашли относительно тихий уголок.

– Но хоть палантин у тебя настоящий? – спросила Рива, проведя рукой по меху.

– Самый что ни на есть настоящий, – ответил Томми-О и подмигнул. – Натуральная норка. Подарок от богатого поклонника. Хочешь примерить?

Он передал Риве палантин, который она тут же набросила на голые плечи и скорчила гримасу, подражая кинозвездам. Томми-О раскатисто засмеялся, отчего поперхнулся коктейлем.

– Ты уже получила значок? – поинтересовался он.

– Джанни обещал принести сегодня. Он такой же, какие носят хостес?

– Почти такой. Их значки завизированы мальтийской полицией и имеют регистрационный номер. Официально хостес должны быть старше двадцати одного года.

– Некоторые выглядят куда моложе.

Томми-О хмыкнул:

– Этим придется где-то отсиживаться, когда полиция устроит проверку.

– Им хорошо платят?

– Всякий раз, когда раскачают клиента на выпивку, они получают ланду. Ланда – это что-то вроде жетончика. У них это здорово получается.

– Значит, они… – Рива наклонила голову, – ложатся с мужчинами?

– Не здесь, дорогая.

– На Мальте есть бордели?

Томми-О поморщился и, как ей показалось, даже вздрогнул.

– Официально они запрещены. Правда, в некоторых барах наверху есть закутки для таких дел. Раньше девиц проверяли на предмет венерических заболеваний. Вроде бы каждую неделю.

– А теперь перестали проверять?

– Да, голубка. В заведения регулярно наведываются военно-морской береговой патруль и военная полиция, но их больше волнуют пьяные ссоры и драки, чем девицы.

– И кто за ними присматривает? В смысле, за хостес и девушками из бара.

– Дело темное. Здесь, в клубе, – Джанни. Но он мелкая сошка.

В этот момент Рива увидела Джанни, который вел совсем молоденькую светловолосую девушку с кукольным лицом и заостренным подбородком. Ей вряд ли исполнилось шестнадцать.

– Посмотри на нее, – шепнула Рива.

С ними был еще один мужчина. Его волосы были тронуты сединой. Он шел, опираясь на трость и глядя вбок. Но, даже не видя его лица, Рива чувствовала, что где-то уже встречалась с этим мужчиной.

– Кажется, эта девушка поселилась в вашем доме, – сказал Томми-О.

– Да, я слышала про новенькую… А ты знаешь, кто этот мужчина?

– Знаю, но лучше бы мне не знать. – Томми-О привлек Риву к себе и поцеловал в нос. – Прости, дорогая подруга, мне надо идти. Следующий номер – мой. Как бы ни было приятно обсуждать с тобой все особенности здешней проституции, надо быстро переодеться, пока туземцы не оборзели. Кстати, туземцами я называю не только мальтийцев.

Рива засмеялась его шутке. Томми-О встал и, уверенно ступая на высоких каблуках, неспешно отправился переодеваться. Вскоре он исчез за толпой танцующих. Недолгий разговор с Томми-О благотворно подействовал на нее, добавив оптимизма. Дурное настроение рассеялось. Все будет в лучшем виде, и вскоре Бобби обязательно появится.

Длинный узкий зал наполнялся зрителями. Из-за зеркальных стен всегда казалось, что их втрое больше. Оркестр заиграл веселую, энергичную мелодию, тут же потонувшую в мужских выкриках. В основном кричали изрядно выпившие матросы, обнимавшие густо размалеванных девиц. Вскоре, разогретые музыкой и похотью, они удалятся вместе с этими красотками. В парижском «Баре Джонни» хотя бы не было закутков на втором этаже. Рива вспомнила, как оттирала ярко-красную губную помаду и румяна, а потом разгневанный отец забрал ее из полицейского участка. Эти события казались ей очень давними. Воздух в зале становился все отвратительнее. Рива выдохнула и подумала об отце. Как-то он сейчас? Разразился скандал или родители сумели все замять? Этого, наверное, она никогда не узнает. Может, написать Клодетте? Рассказать сестре, что с ней все в порядке? Можно ведь и не сообщать своего адреса. Эх, поговорить бы с Клодеттой! Но это невозможно. От мыслей о сестре у Ривы защемило в груди. Ей так хотелось узнать о жизни сестры и трех своих племянниц: Элен, Элизы и маленькой Флоранс.

Глава 20

ФЛОРАНС

Девоншир, зима

Флоранс смотрела в окно, покусывая ручку. Письмо Элен и сейчас продолжало занимать ее мысли. Ей не верилось, что Сюзанну, эту смелую женщину, годами помогавшую партизанам, могли убить как коллаборантку. Думая о Сюзанне, Анри, сестрах, состоянии неопределенности, охватившей Францию, Флоранс все чаще возвращалась к своим воспоминаниям о жизни в условиях оккупации. И к тому страшному дню, который она хотела забыть навсегда.

Встряхнув ручку, Флоранс склонилась над записной книжкой и вывела первые слова. Это был дневник, который она начала вести после самого ужасного дня в ее жизни. Джек тогда ей помог. Унес из кухни, где валялись тела двух насильников, застреленных Элизой.

Джек видел ее, скрючившуюся на кухонном столе, полуголую, израненную. Он это видел. Флоранс обдало волной стыда. Он унес ее с кухни, ставшей местом надругательства. Могло ли то жалкое, унизительное, неприглядное состояние, в каком она оказалась, повлиять на его нынешнее отношение к ней? Воспоминания о страшном дне заставили Флоранс вздрогнуть… Это чувство испачканности снаружи и внутри. Она не могла говорить и хотела только одного: забыть, что ее изнасиловали. Дневник стал для нее единственным выходом, единственным способом оказаться один на один со стыдом, гневом и чувством вины. Умом она понимала: ее вины в случившемся нет, а чувство вины не желало уходить.

Это возвращается ко мне. Опасность, притаившаяся за дверью. За закрытой дверью, которую я так беспечно открыла. Открыла сама, впустив насилие в дом, в тело, в душу. Как бы я ни сопротивлялась, меня не покидает сознание того, что все это произошло по моей вине. И чувство опасности, таящейся за дверью, не желает оставлять меня в покое.

Навернувшиеся слезы заставили Флоранс отложить ручку. Приехав в Англию, она постаралась загнать тяжкие воспоминания как можно глубже. До поры до времени это удавалось, поскольку вся ее жизнь была полна неопределенности. Потом появилась какая-то ясность. Она стала работать у старого лорда, готовя ужин, а по выходным – еще и ланч с обедом. Наступило относительное успокоение. И тогда к ней начали возвращаться воспоминания. Снова и снова, без передышки. И она была не в силах остановить их поток.

Тогда Флоранс решила встречаться с ними на страницах дневника. Сидя за кухонным столом, она каждый день заполняла по страничке. Это хоть как-то успокаивало. На кухне, где она когда-то пекла кексы и варила варенье, Флоранс переводила в слова самые мрачные свои чувства.

Джек все это время отсутствовал. Наверное, находился в Лондоне, хотя он всегда уклончиво говорил, куда едет. Несмотря на работу в особняке, Флоранс было очень одиноко. Ей отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить. Она не раз подумывала дойти до телефонной будки на перекрестке и позвонить по номеру, оставленному Брюсом, однако что-то ее удерживало.

Она включила радио. Приемник работал на аккумуляторных батареях. Флоранс знала, что их пора отнести в гараж на зарядку, иначе скоро она ничего не услышит. Все новости были о немецких ракетах «Фау-2», которыми Англию обстреливали с начала сентября. Их прозвали летающими газовыми трубами, поскольку правительство скрывало правду и объясняло разрушения и гибель лондонцев взрывами на газовых сетях. Но правда все равно открылась, и теперь все знали, что по Лондону лупят проклятыми гитлеровскими ракетами.

Не желая слушать дальше гнетущие новости, Флоранс выключила приемник и решила почитать. В книге о Мальте, взятой ею в библиотеке, было много пространных описаний и до обидного мало фотографий. А Флоранс хотелось увидеть этот остров во всех красках. Воображение рисовало ей залитые солнцем берега, сверкающее синее море и ласковый ветер.

А за окнами кухни начиналась стылая земля, и ветры, дувшие сейчас, были отнюдь не ласковыми. Девонширом завладела зима. Каждое утро на внешней стороне оконных рам появлялись льдинки. Дед Мороз трудился и над внутренними рамами, разрисовывая их серебристыми застывшими папоротниками. Единственным исключением были кухонные окна. Здесь на страже тепла стояла «Ага».

Флоранс надела твидовое пальто, шапку, замотала шею толстым шарфом. Оставалось надеть рукавицы. Она вышла, решив побродить по заливному лугу. Иней, появившийся утром, никуда не исчез. Холод пробирал до костей. Флоранс подумала, что ручей замерз, и пошла посмотреть, ступая по ломкой траве. Лед действительно появился, но лишь у берегов, а в середине вода продолжала журчать. Внимание Флоранс привлекла странная птичка. Издали казалось, будто птаха плавает под водой. Флоранс присмотрелась и с изумлением увидела, как птичка вынырнула, отряхнулась, перепорхнула на камень и весело зачирикала. «У Джека есть книга о птицах. Надо будет поискать название этой пичуги», – подумала Флоранс. Птичка была упитанной, с большим белым нагрудником и коротким хвостиком. Флоранс не сомневалась, что в книге окажутся сведения об этом чудесном создании.

На обратном пути, еще на подходе к дому, она увидела других птиц. То были четыре ворона, больших, черных, властного вида. Они появились где-то неделю назад, и, глядя на них, Флоранс всякий раз испытывала неприятное чувство.

Вечером она покормила котенка, довольная тем, что все-таки согласилась его взять. Свернувшись клубочком, котенок лежал в кровати рядом с ней. А за стенами дома завывал ветер. Дождь свирепо барабанил в стекла. Флоранс казалось, что в темноте на нее надвигаются стены. Она включила ночник на тумбочке. Раздался громкий щелчок, и свет погас. Флоранс выдвинула ящик тумбочки, где лежали спички и свечи. Джек рассказывал, что зимой здесь часто случаются перебои с электричеством, и настоятельно советовал ей быть готовой к подобным ситуациям. Отыскав свечу, Флоранс вставила ее в подсвечник и зажгла. Дрожащий огонек осветил пространство вокруг себя, а в углах притаились длинные тени.

Буря не прекращалась. Дождь и ветер атаковали дом со всех сторон. Флоранс казалось, что их атаки никогда не закончатся. Воображение рисовало ей бушующее небо, рассерженных богов и то, как облака засасывают ее, увлекая за собой. Она натянула одеяло на голову. Это не помогло. Мир перестал ощущаться реальным. Посреди ночи ей приснилось, что она теряет Элен, как Клодетта когда-то потеряла Розали. В дебрях ее сна все было не так. Ее со всех сторон обступала чернота. Жуткая, беспросветная чернота. Откуда-то, словно призрак из тумана, появилась Элен. Флоранс звала ее, кричала, пока не охрипла: «Остановись! Остановись!» Потом Элен все-таки остановилась, повернулась, посмотрела и словно не увидела младшую сестру. Послышался горький, сдавленный смех, и Элен исчезла, шагнув в черноту. Нет, не шагнула. Элен упала в пропасть, потому что Флоранс сама ее столкнула. Столкнула родную сестру в пропасть. Флоранс проснулась от собственных криков. Она судорожно хватала воздух. Сердце колотилось, а щеки были мокрые от слез.

Невзирая на жар во всем теле, ей удалось снова заснуть под завывание ветра. Флоранс казалось, что по комнате летают призрачные вóроны. Проснувшись, она попыталась встать, однако ноги не держали. Дрожа, она вернулась в постель, где пролежала весь день, то стуча зубами от холода, то горя как в лихорадке. Простыни взмокли от пота. Сил встать и поменять их не было. Флоранс передвинулась на другую сторону кровати, остававшуюся сухой. Пот продолжал литься, и вскоре под ней снова стало мокро. Котенок, не выдержав, сбежал. Подражая ему, Флоранс свернулась калачиком и замерла.

Проснувшись, она ощутила ледяной холод и нестерпимую головную боль. Ей казалось, что у нее проморожены все кости. Как долго она находилась в таком состоянии – день или больше? Флоранс вновь накрылась с головой, но, услышав внизу шаги, попыталась встать. Кажется, болезнь отступила, однако слабость в ногах сохранялась. Пришлось снова лечь. Флоранс с тревогой вслушивалась в шаги. Неужели Белинда вернулась? Потом она услышала голос Джека, звавший ее по имени. Слава богу!

– Я здесь, – хриплым слабым голосом ответила она. – Лежу в комнате.

Заскрипели ступеньки, дверь распахнулась. На пороге действительно стоял Джек.

– Боже мой… что за чертовщина?! – Джек прошел к окну и раздвинул шторы; Флоранс попыталась сесть на кровати. – Да ты заболела. – (Она кивнула.) – Холодная как ледышка, – сказал он, убирая ей со лба потные волосы.

– Меня постоянно бросало то в жар, то в холод. А сейчас я не могу встать. Ноги не держат.

– «Ага» погасла. Неудивительно, что в доме такая холодина.

– Извини. Ты говорил, что ей ни в коем случае нельзя давать гаснуть.

– Ты же не нарочно, а из-за болезни.

– Что со мной?

– Скорее всего, грипп подцепила. Он сейчас свирепствует. Я принесу тебе воды, потом растоплю «Агу» и камины во всех комнатах, включая и эту.

– Обычно я переношу простуду на ногах.

– Всякое бывает. Ты пока полежи, а когда дом прогреется, решим, как быть дальше. Эту комнату нужно проветрить.

– Мне не спуститься вниз.

– Что-нибудь придумаю, – улыбнулся Джек.

– Здесь появились вóроны. Когда я их увидела, сразу подумала: быть беде.

Джек принес ей воды. Стакан дрожал в руке Флоранс. Потом Джек ушел согревать дом, а когда вернулся, присел на край кровати. Флоранс тоже кое-как села.

– Ну вот, теперь огонь пылает повсюду. Я перенесу тебя в гостиную, а здесь поменяю постельное белье и проветрю комнату. Этот камин я тоже затоплю, но попозже. – (Флоранс кивнула.) – «Ага» раскочегаривается медленнее, так что горячего питья придется подождать. Раз не можешь идти сама, отнесу тебя на руках. – Джек поднял ее с кровати. – Да ты совсем пушинкой стала. Ты хоть что-то ела в мое отсутствие?

На следующее утро Флоранс почувствовала, что идет на поправку. Она прекрасно спала. Вóроны по комнате больше не летали, и кошмарные сны ей не снились. «Должно быть, в ту ночь я просто бредила», – подумала она, вспомнив жуткий сон с Элен. Флоранс осторожно передвинулась на край кровати, села и спустила ноги на пол, проверяя, вернулась ли к ним сила. Пока все шло нормально. Но что-то изменилось. Не в доме, где снова пофыркивала «Ага». Во внешнем мире. Доковыляв до окна, Флоранс раздвинула шторы и не удержалась от восклицания.

За окном все побелело. Холм за домом, голые ветки деревьев, кусты… Флоранс надела халат и вышла из комнаты. Должно быть, Джек услышал ее шаги и примчался наверх, готовый помочь.

– Я так рад, что ты встала.

– Снег выпал.

– Знаю.

– У нас нет еды.

– Представь себе, есть, и предостаточно. Вчера, пока ты сладко спала у камина, я прогулялся к Ронни и пополнил запасы. Да кое-что привез из Лондона. Идем, тебе надо поесть.

Обняв Флоранс за талию, Джек помог ей спуститься. На кухне было тепло и уютно. Джек усадил ее на стул у окна, где она могла любоваться заснеженным заливным лугом.

– До чего же красиво! – улыбнулась Флоранс. – Бодрящая погода. Пойдем прогуляться по снежку.

– Не сегодня. У всех дверей намело снега. Сначала нужно расчистить сугробы.

– А завтра?

– Давай подождем, пока ты совсем поправишься. В любом случае мороз и снег продержатся еще несколько дней. Теперь скажи, кашу есть будешь?

– Пожалуй, да.

Довольная тем, что выздоравливает, Флоранс засмеялась; наверное, впервые за много дней. Пока Джек деревянной лопаткой помешивал кашу, Флоранс завороженно смотрела на пейзаж за окном.

– Опять снег пошел. Джек, посмотри! Согласись, это настоящее волшебство.

– Ты как маленькая, – усмехнулся он, махнув в ее сторону лопаткой.

Целых три дня они никуда не вылезали и лишь смотрели, как снег и ветер наметают вокруг дома сугробы. Флоранс любовалась этой белизной. Ей казалось, что есть только снег и они вдвоем, а прочий мир перестал существовать. Никогда она не была так счастлива, как сейчас. Джек читал ей вслух или рассказывал смешные истории, а она поведала ему о своем дневнике. Но бóльшую часть времени Флоранс спала в гостиной, свернувшись клубочком в большом кресле у камина. Джек готовил еду и делал все, чтобы ей было тепло и уютно.

Утром четвертого дня он сказал:

– Кстати, у одного моего знакомого есть дом на Сицилии. Он обратился ко мне и попросил оценить здание с архитектурной точки зрения: насколько дом крепок, нуждается ли в реставрации и все такое. Этот человек весьма богат. Дом у него стоит в красивом месте, но не исключено, что пострадал в ходе военных действий. А с Сицилии рукой подать до Мальты.

Флоранс внимательно смотрела на Джека, не понимая смысла его предложения.

– Ты могла бы поехать со мной… конечно, если хочешь, – непринужденно добавил он. – Разумеется, до окончания войны о поездке не может быть и речи, но и потом я не очень представляю, как мы туда попадем. Так ты хотела бы поехать?

Джек сидел на диване. Флоранс встала, подошла к нему и обняла, почувствовав на шее тепло его дыхания. Их объятие длилось дольше необходимого в таких случаях.

– Что-нибудь слышно о Белинде? – разомкнув руки, спросила Флоранс.

– Да. Мы встречались. Она по-прежнему не соглашается на развод, если я не отдам ей часть дома.

– Тебе нужно проявить упорство. Дождись, пока она передумает.

– Я почти склоняюсь к тому, чтобы уступить. Мне больше не хочется нести ответственность за Белинду. Но попомни мои слова: как только мы официально разведемся, она тут же объявит о помолвке с Гектором. Ладно, хватит о ней. Прогуляюсь-ка я на ферму.

– Я могу пойти с тобой?

– Я расчистил дорожки вокруг дома, а дальше придется идти по снегу. Думаю, для тебя это пока тяжеловато.

– И все равно я хочу выйти. Засиделась дома.

– Хорошо. Предлагаю немного погулять, а потом я схожу на ферму.

Флоранс ухмыльнулась, натянула сапоги, надела пальто, шапку и шарф и подошла к входной двери еще до того, как Джек успел надеть свои веллингтоны.

– Собирайся, копуша! – торопила она Джека.

– По-моему, мадемуазель, у вас небольшое перевозбуждение после вынужденного безделья.

– Небольшое?

Джек открыл дверь. Флоранс в лицо пахнуло морозным воздухом. Снег еще не успел утратить белизну и чистоту. Обрадованная Флоранс с наслаждением вдохнула в себя холод и направилась в сторону заливного луга. Окрестный покой передался и ей. Впервые за долгое время в мозгу не мелькали тревожные мысли.

– Нет, сюда мы не пойдем, – возразил Джек. – Заливной луг под снегом – весьма опасное место. Снег все присыпал, а под ним может быть лед или какая-нибудь коряга.

– Накануне болезни я ходила туда гулять. Правда, тогда был только иней. На ручье я видела забавную птичку. Она ныряла под воду за пропитанием. Я назвала ее нырком.

– Так это оляпка.

– Ты уверен?

– Опиши, как она выглядела.

– Толстенькая такая птаха с белой грудкой.

– Точно оляпка. Ее иногда еще называют водяным дроздом. Давай прогуляемся по дороге. Там безопаснее. Держись за меня. – Джек взял ее под руку. – Пока я хожу на ферму, загляни в мою книжку о птицах.

Ветви придорожных деревьев гнулись под тяжестью снега. Сама дорожка была целиком занесена снегом, а с одной стороны ветер намел большие сугробы. Небо было синее и безоблачное. Солнце делало снег ослепительно искрящимся. Воздух, казалось, состоял из крошечных холодных кристалликов.

Флоранс и Джек медленно шли к вершине холма. Из ноздрей вылетали облачка пара. Ветер поднял снежную пелену и куда-то понес. Не дойдя до вершины, они повернули назад. Флоранс шла впереди. Пока Джек любовался зимней долиной, она слепила снежок и крикнула:

– Сражение на снежках!

Снежок Флоранс пролетел в нескольких дюймах от уха Джека. Джек засмеялся, слепил свой и бросил в нее.

Игра понравилась. Они слепили еще по снежку и одновременно бросили. Джек промахнулся, а Флоранс попала ему в грудь. Она побежала, увязая в снегу. Джек быстро ее догнал, схватил за руку, и они оба повалились в глубокий сугроб, смеясь и выплевывая снег. У Джека порозовели нос и щеки, а глаза сверкали. Флоранс снова ощущала на лице его дыхание. Сердце колотилось. Она вслушивалась в окружающее снежное безмолвие и ждала. Это было мгновение неопределенности… потом Джек быстро отряхнулся и встал.

Глава 21

На следующий день в дверь постучали. Открыв, Джек увидел посыльного, принесшего телеграмму. Взяв ее, он позвал Флоранс.

– Тебе, – сказал он, но Флоранс, увидев посыльного в окно, уже сбегала по ступенькам.

С бьющимся сердцем она надорвала кромку бланка. Никогда не знаешь, радость или горе принесет тебе телеграмма.

– Боже мой! – радостно воскликнула Флоранс. – Какая замечательная новость! Элиза родила.

– Когда?

– Два дня назад. Девочку. – Флоранс залилась веселым смехом. – У нас с Элен появилась племянница. Представляешь? У нас племянница!

Джек улыбнулся, обрадованный известием.

– Даже не верится, – призналась Флоранс. – Я должна немедленно написать Элизе, поздравить ее и рассказать о снеге.

– Ты писала сестрам, что нашла работу?

– Да, в предыдущем письме.

Элен была немало удивлена, что Флоранс по-прежнему находится в доме Джека, но Джеку незачем знать об этом. Флоранс хорошо помнила то письмо. Она писала сестрам о тишине и покое в здешних краях, намеренно подчеркивая, что Джек в Мидоубруке практически не появляется. На тот момент это было сущей правдой. Рассказала она и о просьбе Клодетты заняться поисками их таинственно исчезнувшей тети Розали. Флоранс не утаила от Элен, что встреча с матерью закончилась ссорой, но в следующей же строчке написала о положительных изменениях в характере Клодетты.

Закончив поздравительное письмо Элизе, Флоранс танцевала вокруг, все еще переваривая замечательную новость. Произошедшее казалось ей чудом.

– Я теперь тетушка! – восклицала она. – Я тетушка!

А потом она заплакала.

– Будет тебе, – сказал Джек, привлекая ее к себе. – Тут радоваться надо.

Он обнимал Флоранс за талию, вглядываясь в ее лицо, а она смотрела в его глаза, полные понимания, и вдруг почувствовала что-то внутри. Еще не зная, чтó это, она опять засмеялась и заплакала, как ребенок, которому не совладать с захлестнувшей его радостью и та неудержимо переходит в слезы.

– Джек, я так жалею, что меня сейчас нет рядом с ними. Мне до боли жаль.

Джек снова обнял ее, теперь за плечи:

– Знаю. Новорожденный ребенок. Новая жизнь. Это важное и знаменательное событие для семьи, когда хочется быть рядом с близкими. В такие моменты особенно остро чувствуешь разлуку.

– Да.

– Думаю, нам надо отпраздновать это событие портвейном, – сказал Джек, отходя от нее.

– У тебя есть портвейн?

– Припрятал в надежном месте. И смотри, что мне дал Ронни. – Джек протянул ей жестяную коробку. – Это рождественский кекс. Ронни снабдил нас курочкой, полудюжиной яиц, четырьмя ломтями бекона и кусочком сыра. А еще он поделился хлебом, картошкой, яблоками и овощами.

На этот раз Джек отказался принимать это в подарок и расплатился продовольственными талонами. Особенно порадовали Флоранс овощи; те, что посеяла она, сейчас находились под снегом. В отсутствие Джека она питалась овсянкой и зимней капустой, принесенной Глэдис, изредка позволяя себе яичницу. Флоранс давно не видела такого обилия еды.

– Сегодня я устрою праздничный ужин в честь рождения племянницы, – заявила Флоранс.

– Давай дождемся вечера и посмотрим, как ты себя будешь чувствовать, – предложил Джек.

Флоранс кивнула, но не прислушалась к его словам. Энергия била в ней через край. Казалось, она способна подняться на самую высокую гору. Пожалуй, не на гору. Лазанья по Пиренеям ей хватит на всю оставшуюся жизнь.

Прошло совсем немного времени, и она вдруг почувствовала изрядную усталость, словно провод, питавшей ее силой, вдруг выдернули из розетки. Джек растапливал камин в гостиной. Флоранс сказала ему, что ненадолго вздремнет, и отправилась к себе.

Она полностью разделась, облачилась в ночную рубашку, легла и мгновенно заснула. Когда Флоранс проснулась, за окном было уже темно. Ощупью найдя выключатель ночника, она включила свет. Лампочка была тусклой и освещала лишь пространство возле кровати. Флоранс зевнула. Сколько же она проспала? Она нашарила шлепанцы, надела толстый махровый халат и направилась к лестнице, но остановилась наверху и принюхалась. Жареная курица. Джек жарил курицу.

– Привет, соня, – сказал он, когда она появилась на кухне.

– Извини. Думала, прилягу на часик.

– Ничего страшного.

– Кажется, ты говорил, что не умеешь даже яйца варить.

– Я говорил, что могу их только жарить.

«Значит, и ты помнишь», – подумала Флоранс.

– Но пахнет изумительно.

– Располагайтесь, мадемуазель. Лови!

Джек бросил ей коробок спичек и кивком указал на стол, где в подсвечниках стояли четыре целые свечи.

Флоранс зажгла свечи. Джек заканчивал возиться с курицей.

– У нас есть вино? – спросила Флоранс.

– Я же говорил, что есть. Красное. Уже откупорено и доходит до кондиции. Знаю, что традиция велит подавать к курице белое вино, но я любитель красного.

– Я тоже люблю красное, и плевать на традицию.

– Вот это моя девочка.

– Едва ли уже девочка.

Джек посмотрел на нее и слегка прищурился. Между ними что-то произошло. Флоранс отчаянно старалась понять смысл произошедшего. И поняла. Осознание. Джек приоткрыл рот, словно был немного удивлен, и это подсказало Флоранс: он впервые видит ее такой, какая она есть.

– Нет, – совсем тихо произнес он, больше для себя, чем для нее. – Уже нет.

– Что? – все-таки спросила она.

– Уже не девочка.

«Он заметил, – с бьющимся сердцем подумала она. – Он заметил».

Джек разложил по тарелкам жареную картошку с овощами, затем принес на стол курицу. Тарелка Флоранс оказалась доверху наполненной дразняще вкусной едой.

– В меня столько не поместится, – запротестовала она.

Джек налил вина. Они чокнулись и выпили. Подрагивали фитили горящих свечей. Флоранс было хорошо. Судя по всему, Джек тоже наслаждался этим вечером, и ей не хотелось все портить. Но после недавнего его взгляда Флоранс чувствовала, что просто обязана спросить его об Элен. Дальше избегать этой темы она не могла.

Когда закончили есть, Флоранс собрала волю в кулак и сказала:

– Мне необходимо кое-что обсудить с тобой.

– Мне тоже так показалось. – Его голос стал каким-то блеклым, а лицо сделалось серьезным и непроницаемым. – Я тебя слушаю.

У Флоранс покраснели щеки.

– Я должна тебя спросить о твоих чувствах к Элен. – (Он кивнул.) – И что ты скажешь?

Его молчание тяготило Флоранс. В кухне было тихо, если не считать шелеста ветра за окнами.

– Этот вопрос я прочитал в твоих глазах, – наконец заговорил Джек. – Но я был слишком труслив или… сам не знаю что… Словом, я противился этому.

– Противился?

– Ты же знаешь о непростой истории моих отношений.

– Ты про Белинду?

Он снова замолчал.

– Я был… в восхищении от Элен. Она потрясающая женщина. Я восхищался ее характером, но я не был готов. И я не любил ее ни тогда, ни сейчас.

Флоранс кивнула, испытывая внутреннее облегчение и понимая, что узнала еще не все.

– И тем не менее ты спал с ней, – сказала Флоранс, стараясь, чтобы в ее голосе не было упрека.

– Один раз. – Джек покачал головой. – Этого не должно было случиться. Это было неправильно, и я себя виню, но она была расстроенная… Словом, свою последнюю ночь во Франции я провел вне вашего дома.

– Я помню.

– Вернувшись в Англию, я почти сразу написал Элен. Разумеется, через Женеву. В том письме я постарался все прояснить.

– А мне ты ничего не сказал.

– Да. То письмо далось мне нелегко. И потом, оно касалось меня и Элен. Я поблагодарил ее, сказал, насколько дорожу ее дружбой, и пожелал ей счастья в будущем. Находясь во Франции, я догадывался о ее чувствах ко мне, пусть она и не говорила о них. Мне хотелось, чтобы Элен поняла: наши отношения никогда не перейдут черту дружеских. Я выразил надежду, что мы навсегда останемся друзьями.

Флоранс понурила голову. У нее кольнуло сердце.

– Бедная Элен, – прошептала она, представляя, чтó испытывала старшая сестра, читая письмо Джека.

– Я ответил на твой вопрос? – спросил Джек.

Флоранс ответила не сразу, а когда наконец ответила, то смотрела ему в глаза:

– Сам знаешь, что нет.

– Пустая, – подняв бутылку, сказал Джек, и Флоранс кивнула. – Я сейчас вспомнил, как мы с тобой перебирались через горы. Незабываемое впечатление. Каждый день я видел, насколько тебе страшно, но страх тебя не останавливал. Ты была смелой, Флоранс. Очень смелой.

– Джек, у меня такое чувство…

Флоранс потянулась к нему. Ее сердце опять бешено забилось. Но Джек не ответил. Чувствуя себя отвергнутой, Флоранс убрала руку и медленно втянула в себя воздух, пытаясь успокоиться.

– Флоранс, я не могу дать тебе того, что тебе нужно. Я уже немолод. Разведенный мужчина, снедаемый горем по погибшему сыну. Если бы обстоятельства не вынуждали нас жить под одной крышей, на этом все и кончилось бы. Понимаешь? Тебе нужен совсем другой мужчина. А я тот, с кем тебя на время свела судьба.

Флоранс медленно кивнула, ей сдавило горло так, что она не могла говорить. Да, она понимала. Как бы оскорбительно ни звучали его слова, она понимала.

Она поднялась из-за стола.

– Что-то я устала, – сказала она, стараясь говорить своим обычным голосом. – Пойду спать.

Она поднялась к себе, легла, накрылась подушкой и беззвучно заплакала.

Глава 22

После разговора с Джеком прошло несколько дней, и примерно столько же оставалось до Рождества. Как-то утром Флоранс решила взглянуть правде в лицо. Пора стать прагматичной. Джек ее не любит, и хотя она делала вид, что это ее не задевает, сердце Флоранс было разбито, поскольку она его любила. Однако Джек окружил свое сердце непроницаемыми стенами, и с этим ничего не поделаешь. То, что он не испытывал любви и к Элен, ничего не меняло. Для сестры было бы ударом, узнай она, что Флоранс всерьез полюбила этого англичанина.

Клодетта прислала письмо, где рассказала о характере Розали. Тетя Флоранс была живой, страстной натурой, любящей развлечения. Родители никогда не понимали младшую дочь, считали ее белой вороной и пытались сломить ее неукротимый дух, поскольку он их пугал. Из письма матери Флоранс поняла, что Розали остро ощущала себя нелюбимой и никому не нужной. Ее охватила волна сочувствия к тете, бывшей тогда моложе, чем она сейчас. Неудивительно, что Розали сбежала из родительского дома. И теперь, все обдумав, Флоранс решила: как только закончится война, она отправится на Мальту искать Розали и поедет туда одна.

А пока ей не помешает увидеться с Брюсом. Он был дружески настроен к ней и вызывал ответную симпатию. Флоранс все еще колебалась, звонить ему или нет, но потом решила позвонить. Хватит сидеть в четырех стенах и терзаться мыслями о Джеке. Пора расправить крылья и выпорхнуть в мир. Войдя в телефонную будку, она торопливо, пока не кончился запал, набрала его номер. Она не ждала, что ответит именно он, и была несколько смущена, услышав в трубке его голос.

– Флоранс! Как я рад вас слышать!

Теплота в голосе Брюса окрылила ее. Она напомнила себе, какой он внимательный и порядочный.

– Простите, что долго не звонила. Я была занята по горло. А теперь с удовольствием прокатилась бы на вашем мотоцикле, как только дороги освободятся от заносов.

– Отлично! Ловлю вас на слове. Если верить прогнозам, снег продержится еще пару дней. Тогда… как насчет четверга? Знаю, что вы живете неподалеку от фермы – но где именно? Я подъеду к вам утром, часов в десять.

– Вечером мне на работу.

– Так мы вернемся еще засветло, – засмеялся Брюс. – Зимой на мотоцикле долго не покатаешься. Замерзнуть можно. Обязательно оденьтесь потеплее.

В четверг, заслышав стрекот мотоцикла, Флоранс торопливо спустилась вниз, надеясь одеться и выйти раньше, чем Джек откроет дверь. Она надела пальто и плотно натянула шерстяную шапку, однако не смогла найти рукавицы и, пока искала, услышала скрип открываемой двери. Затем послышались голоса. Найдя злополучные рукавицы, Флоранс выскочила на крыльцо:

– Извините, Брюс. Не могла найти…

– Ничего страшного, – сказал он и улыбнулся. – Мы тут с Джеком разговаривали.

– Вы знакомы? – удивленно спросила Флоранс, не готовая к такому повороту событий.

– Немного, – угрюмо ответил Джек и ушел в дом, закрыв дверь.

Из-за холода поездка была недолгой, но Флоранс понравился ветер, обжигавший щеки. И находиться рядом с Брюсом ей тоже нравилось. Он остановил мотоцикл на краю леса, и они отправились гулять, поддевая ногами листья, разбросанные по мерзлой земле. Говорить с Брюсом было легко и просто. Флоранс рассказала ему о сестрах и о том, как ей тоскливо без них. Он внимательно слушал, а потом сказал, что у него, кроме матери, нет никого. Брюс хотел пойти в армию, но его как врача освободили от призыва, чему мать несказанно обрадовалась. Вместо фронта он два года отработал в военном госпитале Плимута, после чего вернулся в Эксетер и теперь специализировался по кардиологии.

– Вам всегда хотелось быть врачом? – спросила Флоранс.

– Я родился с этим желанием. В детстве я, что называется, лечил окрестных кошек и собак. Вместо бинтов брал полоски газеты, а вместо мази – клей. Едва завидев меня, все зверье пряталось.

Флоранс засмеялась, а потом сказала:

– Наверное, вам тяжело было работать в военном госпитале.

– Тяжело, но не настолько, если сравнить мое положение с положением солдат, попадавших к нам с фронта. Я имею в виду не только переломы костей или ампутированные конечности.

– Да, представляю. Моя сестра Элен работает медсестрой у деревенского врача. Ей приходилось ухаживать за ранеными.

– Было бы интересно познакомиться с ней и сравнить впечатления.

Брюс отличался от Джека большей прямотой и меньшим количеством разных сложностей и противоречий. Он знал, чем занимается, и имел ясную жизненную цель. Флоранс это нравилось. Когда шли обратно, она поскользнулась на обледенелой земле. Брюс успел ее подхватить и дальше держал за руку. Это ей тоже понравилось.

Привезя Флоранс домой, Брюс пожал ей руку в толстой рукавице и сказал:

– Я хотел бы встретиться с вами опять. Может, еще покатаемся, когда погода станет получше? Даже на побережье съездим. Правда, все места возможной высадки противника, наверное, заминированы. Поэтому надо будет хорошенько подумать, куда ехать.

Вернувшись, Флоранс постаралась вести себя как обычно. Джек лишь спросил, не замерзла ли она, и тем ограничился. С тех пор он стал молчаливее прежнего и избегал смотреть ей в глаза. Но перед сочельником он принес домой срубленную сосенку, немало удивив Флоранс. Она усмотрела в этом шаг к восстановлению прежних отношений.

– На чердаке должны быть елочные украшения. Бабушка всегда обожала наряжать елку. Потом слазаю, взгляну.

Он вышел из дому и вскоре вернулся с ветками остролиста, плюща и картонной коробкой.

– Я набрал шишек, – пояснил он.

Флоранс радостно захлопала в ладоши:

– Пока ты ищешь елочные игрушки, я развешу гирлянды из веток.

– Включи радио. Там, наверное, рождественские песенки передают, – предложил Джек.

– Ничто так не создает праздничного настроения, как рождественские песенки.

– Почему же? Есть и другой способ. Мне в кладовой одного развороченного винного магазина удалось раскопать бутылку старого арманьяка. Надеюсь, содержимое не пострадало. Когда увидел, подумал, что тебе это напомнит Францию. – (Флоранс кивнула и отвернулась.) – Флоранс, ты хорошо себя чувствуешь? – забеспокоился Джек.

Она снова кивнула, не отваживаясь взглянуть на него. Тоска по дому была слишком велика, но Флоранс крепилась, чтобы не расплакаться в присутствии Джека.

Она включила радио, где действительно звучали рождественские песенки. Она стала подпевать, отчего настроение повысилось. Флоранс обвила плющом каминную доску, добавив в гирлянду шишек и остролиста. В этом году на кустах остролиста было изобилие красных ягод. Очень скоро гостиная приобрела праздничный вид. Флоранс заметила, что Джек не принес ни одной ветки омелы.

Вскоре Джек появился в гостиной, неся старую картонную коробку.

– Кажется, нашел, – объявил он, ставя коробку на кофейный столик.

Джек открыл крышку. Флоранс заглянула внутрь и увидела множество пакетиков, перевязанных шелковыми ленточками. Джек занялся установкой сосны, заменившей им традиционную елку. Чтобы дерево не упало, он окружил нижнюю часть ствола обломками кирпичей, насыпав поверх камешков. Убедившись, что сосна стоит прочно, Флоранс взяла наугад пакетик, развернула и достала фигурку маленького белого дятла с зелеными крыльями. В спине дятла имелось отверстие, куда была вставлена металлическая распорка с проволочной петелькой.

– Все бабушкины стеклянные игрушки изготовлены и раскрашены вручную, – пояснил Джек.

– Этот дятел такой хрупкий. Даже страшно к нему прикасаться. Вдруг разобью?

– Не разобьешь.

Джек развернул другой пакетик. Внутри оказался стеклянный пряничный домик. Стены и крыша были покрыты золотистой краской и разрисованы сердечками.

– Я схожу за нитками и ножницами. Вешать за петельки нельзя, а то игрушки могут соскользнуть с веток.

Помимо белого дятла, в бабушкиной коробке хранились другие стеклянные птицы, а также сердечки, звезды и ангелы. Ко всем прикрепили нитки и повесили так, чтобы котенок не смог достать.

– Смотри, а тут что-то вроде квитанции или накладной, – сказала Флоранс, когда коробка наполовину опустела. – Написано от руки. – Она присмотрелась. – Лауша[8]. Германия.

– Получается, часть игрушек появилась у бабушки задолго до Первой мировой войны.

Флоранс развернула еще два пакета. В них оказались стеклянные виноградные гроздья.

– Боже мой! – выдохнул Джек. – Я их помню, хотя столько лет не видел. Это же настоящие немецкие кугели…[9] Мне было пять или шесть, когда бабушка разрешила подержать один в руках. У нее были игрушки в форме виноградных гроздей, а еще яблоки, груши, ананасы и разные ягоды. Посмотрим, что еще сохранилось.

Развернув несколько пакетов, они нашли кугели сочного синего, зеленого, золотистого и аметистового цветов.

– Изнутри они покрыты настоящим серебром, – сказал Джек. – Бабушка рассказала мне об этом, когда я нечаянно разбил одну игрушку. Она говорила, что когда-нибудь они будут стоить очень дорого. Интересно, как кугели попали к бабушке?

Флоранс пожала плечами. Немецкие елочные игрушки вызвали у нее в животе странное ощущение. Слишком многое, касавшееся ее жизни, мать от нее утаивала. Флоранс не знала, чтó унаследовала от Фридриха, своего настоящего отца. Возможно, очень многое, а не только любовь к садоводству, в чем она была схожа с единокровным братом Антоном. Она ведь ничего не знала об отце. Какой у Фридриха любимый цвет? Любит ли он рыбу? Антон признавался, что сам он любит ловить рыбу. Может, и Фридрих тоже? А как насчет плавания? Флоранс любила плавать. Наверное, существовали и более важные черты характера, о которых она даже не подозревала. С тех пор как она узнала правду об отце, что-то в ее душе изменилось. Ее сердце по-прежнему откликалось на музыку французской жизни, однако ритм стал иным.

Остаток сочельника прошел тихо и спокойно. Флоранс с Джеком уплели вкусный рождественский кекс Глэдис, щедро сдобренный домашним шерри-бренди. Они пили арманьяк, который действительно напомнил ей дом, а потом, устроившись у камина, слушали программу внутреннего вещания Би-би-си. Выпуск новостей сменился радиопостановкой «Алисы в Зазеркалье». В половине десятого симфонический оркестр Би-би-си исполнил концерт из рождественских мелодий. Флоранс с Джеком говорили о чем угодно, но не касались ни Элен, ни прогулки Флоранс с Брюсом. В половине одиннадцатого они разошлись по комнатам и легли спать. Казалось бы, мир был восстановлен, но Флоранс все равно ощущала какое-то напряжение, оставшееся между ними.

Глава 23

Рождественским утром Флоранс проснулась в тишине, если не считать мурчания малыша Барта. Котенок пристроился и спал рядом с ее лицом, щекоча нос, отчего она чихнула. Флоранс вспомнила, как они отмечали Рождество в довоенной Франции. Тогда это было шумно и весело. А сейчас, когда в доме появился новорожденный ребенок? Вчера сестры отпраздновали Le Réveillon – французский долгий сочельник, затягивающийся за полночь. Вот только кто им готовил угощение и что стояло у них на столе? Без Флоранс, делавшей припасы и умевшей доставать продукты, стол сестер наверняка был скромным.

Ей опять вспомнились довоенные сочельники. Элен лихорадочно полирует все до блеска. Она бы и Элизу с Флоранс отполировала, если бы те позволили. Элен любила железную дисциплину. Элиза, как всегда, в последнюю минуту приносила зеленые ветки и расставляла их повсюду. В барах и ресторанчиках подавали вино с пряностями. При мысли о вине с пряностями у Флоранс навернулись на глаза слезы. Она вытерла их рукавом и вспомнила ароматы кухни, когда там жарился гусь. Она почти чувствовала запахи своей старой кухни, что еще больше усилило тоску по дому.

В те благословенные дни к ним в гости приезжали доктор Юго и его жена Мари и привозили bûche de Noël – рождественское полено из шоколада и каштанов. К этому Мари добавляла коробку, полную фруктов, сушеного инжира, фундука, грецких орехов, миндаля, нуги и изюма. Чтобы грядущий год выдался удачным, после окончания трапезы нужно было отведать тринадцать различных сластей, символизирующих Христа и двенадцать апостолов.

Война изменила очень многое, в том числе и Рождество, хотя сестры старались сохранять атмосферу праздника. А теперь опять все менялось. Сколько растерянности и смятения вносило это в душу каждого! Вон она, Флоранс, еще год назад думала, что ее мир останется неизменным и жизнь будет продолжаться так, как прежде. И вдруг, без малейшего поползновения с ее стороны, мир встал с ног на голову. Будут ли Фридрих с Антоном есть stollen – рождественский кекс, испеченный с обилием пряностей и густо посыпанный сахарной пудрой? И вспомнят ли о ней?

Флоранс встала и подошла к зеркалу. Глаза были припухшими и мокрыми от слез. Так не годится. В Рождество полагается быть веселым и счастливым. Она попыталась придать лицу радостное выражение, наблюдая в зеркале результат. Результат был так себе. Но вскоре они отправятся в гости к Глэдис, а та всегда умела поднять ей настроение.

Флоранс умылась, оделась и спустилась вниз.

– Счастливого Рождества! – произнес Джек и, застенчиво улыбаясь, протянул ей коробочку.

– Ой! Я и не ожидала…

– Вспомнил в последнюю минуту, – перебил ее Джек.

Флоранс открыла коробочку. Там на красном бархате лежал потрясающе красивый браслет, состоящий из двух тонких серебряных цепочек с маленькими жемчужинами и синими камнями.

– Его носила моя бабушка, – сказал Джек.

– Какая красота!

– Жемчуг настоящий, а синие камешки – это сапфиры. Сдается мне, что дед привез браслет из Индии.

– Так он же невероятно дорогой. И к тому же фамильная драгоценность. Ты действительно готов подарить его мне?

– А кому же еще? – улыбнулся Джек. – Бабушка была бы рада, что его снова кто-то носит.

После легкого завтрака они вышли взглянуть на погоду. В это время снова повалил снег.

– Теперь так и будет падать, – взглянув на свинцово-серое небо, заключил Джек. – Не хотелось бы гонять машину.

– А я не против пройтись по снежку, – сказала Флоранс.

Джек вернулся в дом. Флоранс осталась ждать его на улице и, чтобы не озябнуть, притопывала ногами. Из дома Джек вынес картонную коробку.

– И что внутри?

– Вино, бренди и сухофрукты. Привез из Лондона.

– Боже мой! Где ты это достал? – хмуро спросила Флоранс. – Такое на карточки не купишь.

– Если ты подумала про черный рынок, спешу тебя успокоить: не там. В свое время я помог одному человеку благополучно выбраться из Франции. Хотя я ему и говорил, что он мне ничего не должен, он настоял на таком вот платеже.

– Все, что в коробке, от него?

Джек кивнул:

– У него невероятно богатая родня. Он совершил набег на их дом в Глостершире и поделился со мной трофеями.

Дверь фермерского дома им открыл Ронни.

– Проходите. Мы уже собрались в гостиной, – сказал он, пропуская гостей вперед.

Флоранс, вошедшая туда первой, ахнула от восторга. В гостиной стояла высоченная – под потолок – елка, перемигиваясь огоньками десятков свечей. Это были настоящие елочные свечки в изящных маленьких подсвечниках. У Флоранс на глаза навернулись слезы. Глэдис, стоявшая у камина, рядом со спящей колли, улыбнулась:

– Дорогая, я знаю, как тебе хотелось бы сейчас быть рядом с близкими. Вот и решила немного порадовать тебя.

Комок в горле мешал Флоранс говорить. Она подошла и крепко обняла Глэдис.

– Спасибо, – прошептала она. – Огромное вам спасибо!

– А теперь я познакомлю тебя со своей подругой Грейс. Она живет в Эксетере. Я ей все про тебя рассказала.

– Здравствуйте, Флоранс, – произнесла женщина с каштановыми волосами и кожей цвета топленых сливок, протягивая ей руку.

– Ну а с Брюсом, сыном Грейс, ты уже знакома.

– Как я рада вас видеть! – призналась Брюсу Флоранс. – Никак не ожидала, что вы окажетесь здесь.

Брюс тепло ей улыбнулся, встал и поцеловал в щеку.

– Вообще-то, сегодня у меня намечалось дежурство, – громким шепотом сообщил он. – Но я, узнав, что вы придете, пустил в ход все свои способности и стал уговаривать коллег поменяться со мной. И – о чудо! Буквально в последнюю минуту нашелся тот, кто согласился. Вот так я оказался здесь.

Флоранс почувствовала, что краснеет.

– Садись на диван рядом с Брюсом, – предложила Глэдис.

Флоранс оглянулась на Джека, который все еще стоял, глядя в пол:

– Джек, что ж ты не отдаешь Глэдис свой подарок?

Когда он поднял глаза, Флоранс увидела в них что-то новое. Не упрек. Она не могла понять, что же выражает его взгляд. Это было похоже на душевную боль. Все длилось какое-то мгновение, хотя Флоранс оно показалось вечностью. Кажется, остальные ничего не заметили. Джек передал коробку Глэдис, которая тут же ее открыла и показала гостям содержимое.

– Хвала небесам! – обрадовался Ронни. – А то у нас только домашняя выпивка.

Флоранс увидела, как Джек сражается со своим внутренним состоянием, и нее сжалось сердце. Навалилась тяжесть. Значит, Джек все-таки испытывал к ней чувства, хотя и тщательно скрывал. Он совладал с собой и теперь улыбался.

– Тот случай, когда полученное в подарок не грех передарить хорошим людям.

– Там никак и сладенькое есть? – Глэдис запустила руку в коробку. – А это что за черт? Драм… как его называют?

– «Драмбуи», – подсказал Джек. – Делают из шотландского виски с добавлением меда, трав и специй. Ко мне попал из винного погреба отца моего приятеля.

– Живут же богачи, – проворчал Ронни. – Давайте пробовать.

– Этот ликер обычно пьют после еды, – сказал Джек.

– Плевать нам на их «обычно». Давай его сюда.

Ронни ушел на кухню, вернулся с подносом, уставленным стаканчиками. Он разлил ликер. Все выпили. Он налил по второй порции, которую тоже выпили.

Флоранс пошла с Глэдис на кухню, чтобы помочь с ланчем. И пока они готовили, Глэдис шепотом спросила:

– Тебе нравится Брюс?

– Да, он очень милый.

– Запал он на тебя, девочка. Явно не худший вариант. Но только не задень его чувств. Он хороший парень.

– Глэдис, ну что вы за женщина! – засмеялась Флоранс.

Когда подали угощение, все сосредоточились на еде. Разговоры смолкли. Все было вкусным. Ронни тайком бросал кусочки прожорливой колли. Затем Глэдис принесла из кухни рождественский пудинг с зажженными свечками, умножив охи и ахи гостей.

– Под пудинг полагается бренди, но у нас лишь домашняя настойка, – сказала Глэдис. – Пробирает не хуже.

Флоранс посмотрела на собравшихся. Счастливые лица, румяные щеки, сверкающие глаза, особенно у Брюса. Казалось, о войне все забыли.

– Кто хочет еще? – немного заплетающимся языком спросила Глэдис.

Флоранс покачала головой и мысленно послала рождественские благословения Клодетте, Элен, Элизе, малышке Виктории и всем друзьям, оставшимся во Франции.

Потом включили радио и прослушали рождественское обращение короля Георга к подданным Британской империи.

Когда настало время уходить, Флоранс увидела большую ветку омелы, таинственно появившуюся над дверью. Честное слово, днем этой ветки не было. Она заметила, как Глэдис подмигнула Ронни. Брюс встал из-за стола и обнял Флоранс.

– Надеюсь, мы скоро увидимся, – сказал он.

Брюс поцеловал ее в щеку. Флоранс покраснела. Оставалось надеяться, что гости отнесут это за счет выпитой настойки.

Они с Джеком надели пальто, шарфы и шапки и подошли к двери.

– Сосед, поцелуй ее! – крикнул Ронни.

Джек смущенно стоял под омелой, сунув руки в карманы. Услышав слова Ронни, он наклонился и чмокнул Флоранс в щеку.

– Эй! Это разве поцелуй? – не унимался Ронни. – Повтори, сынок. И жару поддай.

Игнорируя его слова, Джек толкнул дверь и вышел. Флоранс недоумевала: она действительно увидела тоску, мелькнувшую в его глазах, или ей лишь захотелось это увидеть?

Домой они шли молча. На небе, очистившемся от туч, сияла полная луна.

Глава 24

Начало апреля 1945 года

Флоранс постоянно откладывала поездку к матери, но теперь, когда погода значительно улучшилась, она взяла несколько дней отгула. Как и в прошлый раз, она поехала на поезде и, глядя в окно, наслаждалась яркими красками расцветающей природы. Война еще продолжалась, но веселые полевые цветы уверенно провозглашали скорое окончание сражений. Флоранс помнила побелевшее, перекошенное гневом лицо Клодетты. Но мать, встретив ее на пороге, тут же взяла дочь за руки. Флоранс опасалась увидеть мать погруженной в сожаления об упущенных шансах и неосуществленных мечтах. Опасения не подтвердились. Мать улыбалась. Возможно, за это время Клодетта произвела переоценку ценностей, хотя внешне это никак не проявлялось.

– Дорогая, как же долго ты не приезжала! Я надеялась, ты появишься раньше.

– Мама, я писала тебе, что работаю и коплю деньги для поездки на Мальту. И все время стараюсь понять, как мне туда добраться. Даже после окончания войны вряд ли это будет легко.

– Ты писала, что работаешь не весь день.

– Да, по вечерам и выходным. Но у меня были заняты все вечера и все выходные, за исключением Рождества.

– Я могу помочь тебе деньгами для поездки на Мальту, – предложила Клодетта. – Рада, что ты наконец приехала. Идем в дом, угощу тебя чаем. Увы, у меня лишь мятный. Приличного черного чая сейчас не достать. Сметают с полок вместе с пылью.

– Дефицит продуктов только усугубляется, – согласилась Флоранс. – Но это скоро закончится. И война тоже.

Мать кивнула:

– Несколько дней назад я услышала по радио, что американские войска захватили Окинаву, последний плацдарм японцев.

Поначалу Флоранс думала, что мать забыла о своем обещании стать более открытой. Они почти весь день провели за работой в саду, а вечером слушали радио. Дверь в прошлое оставалась плотно запертой, однако терпение Флоранс было вознаграждено. На второй день вечером Клодетта вдруг сама заговорила о прошлом.

– Я действительно любила человека, которого ты привыкла считать своим отцом, – сказала Клодетта. – В прошлый приезд ты спрашивала меня об этом.

У Флоранс мелькнула мысль: не собирается ли мать переписать историю и предложить ей подлакированную версию правды? Она затаила дыхание. Из приоткрытой двери доносилось тиканье напольных часов в холле.

– Мама, у меня отлегло от сердца, – призналась Флоранс, пытаясь сдержать эмоции.

– Он был хорошим человеком, но Фридрих… Фридрих отличался от него.

– Мне Фридрих понравился, – призналась Флоранс. – И его сын Антон, мой единокровный брат. Не знаю, сколько времени пройдет после войны, прежде чем я снова их увижу.

– Ты так хочешь их увидеть? – насторожилась Клодетта.

– Да. Но пока не знаю, смогу ли поехать в Германию… Ты сказала, что Фридрих отличался от отца. Может, расскажешь, чем именно?

Флоранс сразу почувствовала изменившуюся атмосферу. Взгляд Клодетты стал отрешенным.

– Дорогая, он… он был моей душой, моей жизнью. – (Флоранс сжала руку матери.) – В твой прошлый приезд я была слишком шокирована, чтобы говорить с тобой. Я очень долго все скрывала, прятала в себе, старалась задавить. Мне казалось, что у меня это получилось. А потом, когда ты встретилась с Фридрихом и мой секрет раскрылся, мне захотелось, чтобы земля разверзлась и я туда провалилась.

– Маман… – пробормотала Флоранс, почувствовав вину за душевную боль, которую причинила матери; Клодетта вздохнула, ее глаза остекленели. – Маман, я не настаиваю на рассказе. Я услышала достаточно.

Клодетта взмахнула рукой, требуя помолчать. Казалось, она перенеслась в прошлое, когда все это происходило.

– Для меня было немыслимым уйти к нему, бросив детей. Фридрих с радостью принял бы вас всех, но как я могла увезти вас из Англии? Элен и Элиза были дочерьми Шарля. Это разбило бы ему сердце.

– И ты осталась с ним из-за нас? – почти шепотом спросила Флоранс.

Клодетта с недоумением посмотрела на нее и кивнула:

– Да. Именно так.

– И обрекла себя на несчастье.

– Я не видела другого выхода. – Глаза Клодетты широко раскрылись и стали жесткими. – Но без Фридриха я не могла даже дышать… Боль сжирала меня изнутри. Каждый день мне казалось, что я умру от этой боли. Я действительно хотела умереть. Сейчас это звучит нелепо, но тогда я нетвердо стояла на ногах. Когда вы были в школе или с няней, я хваталась за мебель, боясь, что иначе распадусь на куски. Вот так я себя чувствовала. Да, дорогая, это были мрачные дни. Очень мрачные.

Флоранс была шокирована услышанным. Ее сердце сжималось от жалости к матери, в глазах стояли слезы. Правда, которую она жаждала услышать, оказалась слишком ранящей и гнетущей. Флоранс смотрела на Клодетту, дрожащей рукой прикрывавшую рот. Вся боль, которую мать столько лет носила в себе, сейчас отражалась на ее лице. За годы эта боль ожесточила ее, окружив прежнюю Клодетту панцирем.

– Если оглянуться назад, – продолжала Клодетта, – наверное, можно было найти какое-то приемлемое решение. Но тогда я не видела его. Я делала то, что считала лучшим для всех вас.

– И ради нас ты пожертвовала своим счастьем.

– Счастье было для меня недосягаемым. Я была замужем… – (По щекам Флоранс потекли слезы.) – Но ты права. Я была несчастна. Однажды во мне что-то надломилось, и я наглоталась снотворного. Шарль нашел меня. Он стал насильно вливать мне в горло раствор морской соли, пока меня не начало рвать.

Флоранс смотрела на мать, не смахивая капавших слез. Правда оказалась гораздо трагичнее, чем она представляла. И она ничего не знала. А Элен с Элизой знали?

– Мне… – начала Клодетта и замолчала. – Мне очень больно признаваться, но я была плохой матерью.

– Пожалуйста, не говори так, – сказала Флоранс, у которой снова зашлось сердце.

– Это правда. Флоранс, мне очень жаль. Вы были моими драгоценными девочками, а я этого не знала. Я вижу свои промахи в молчаливом упреке Элен, в сердитом взгляде Элизы, а теперь и в тебе, моя дорогая девочка. Я была поглощена собственным несчастьем. Меня не было рядом с вами, когда вы нуждались во мне. Я сама не знала, где нахожусь. Потому я и отправила вас во Францию. Лучше так, чем рассчитывать на мать, от которой осталась лишь телесная оболочка, а сердце и разум обитают неведомо где. Во Франции вы научились рассчитывать друг на друга.

Флоранс не могла вымолвить ни слова. Встав, она подошла к матери и крепко обняла. Как сильно исхудала Клодетта! Ее трясло, потом дрожь сменилась рыданиями. Флоранс закрыла глаза, продолжая держать мать в объятиях. Слишком дорого дался Клодетте рассказ о жизни, которую она так долго скрывала.

В тот вечер они рано легли спать, а на следующий день Клодетта рассказала о причине бегства Розали. Родительская семья находилась на грани скандала, виновницей которого они считали Розали. На самом деле младшая сестра Клодетты была ни в чем не виновата. Она лишь выполнила роль курьера, передав отцу компрометирующие материалы, но родительский гнев больно ударил по ней, и она решила бежать. Розали не могла ужиться со строгими, консервативными родителями, которые требовали от нее найти подходящего мужа и угомониться. А ей совсем не хотелось размеренной жизни. Она хотела танцевать.

Наступил день отъезда. Пока Флоранс ждала такси для поездки на станцию, Клодетта подала ей сверкающий серебряный браслет с подвесками:

– Возьми его и носи постоянно. Это парный браслет. Точно такой же был у Розали. Она носила его, не снимая, и говорила, что браслет приносит ей удачу. Если найдешь аналогичный браслет, то найдешь Розали.

– Ты можешь еще что-нибудь рассказать о ней?

Клодетта выглядела бледной, словно недавняя исповедь высосала из нее силы, но глаза оставались на удивление блестящими.

– Только то, что она танцевала в парижском кабаре. Наши родители не знали. Она рассказала мне по секрету.

– Маман, мне кажется, тебе нездоровится, – сказала Флоранс. – Давай я останусь еще на несколько дней и помогу тебе.

– Не говори глупостей! – сердито отрезала Клодетта. – Я великолепно себя чувствую.

Раздражение в глазах матери вызвало у Флоранс улыбку. Она почти обрадовалась. Привычная манера разговора свидетельствовала о том, что вспыльчивость и гневливость Клодетты никуда не делись. Далеко не лучшие черты характера, позволявшие матери столько лет держаться на плаву.

– Маман, я люблю тебя, – крепко обняв мать, сказала Флоранс.

В этот момент послышался гудок подъехавшего такси.

Почти всю дорогу до Эксетера в глазах Флоранс стояли слезы, и, когда Джек встретил ее на станции, она не могла говорить. Он привез ее в Мидоубрук и спросил, не возражает ли она, если он включит радио. Флоранс молча кивнула. Это было 12 апреля. В выпуске новостей сообщили, что Франклин Делано Рузвельт, двенадцать лет находившийся на посту президента Соединенных Штатов Америки, умер от обширного инфаркта.

Флоранс была шокирована новостью. Рузвельт возглавлял страну в самые тяжелые для Америки годы и умер, не дождавшись неминуемой капитуляции нацистской Германии и грядущего поражения Японии.

– Боже! – сдавленным голосом произнесла она. – Как печально, что он не дожил до конца войны.

Джек протянул к ней руки. Флоранс не противилась его объятиям. У нее снова полились слезы. Она плакала по американскому президенту, по матери, по себе самой и Джеку, по сестрам и всему, что им довелось пережить. Она плакала по миру, где до сих пор были возможны войны и бессмысленная гибель множества людей.

Конца войны ждали со дня на день. Флоранс мотало между усиливающимся чувством облегчения и тревогой, что разгромленная Германия может преподнести неожиданный сюрприз. Джек успокаивал ее, говоря, что этого не будет. Теперь он никуда не уезжал, если не считать нескольких дней, проведенных в Дорсетшире. Но туда он поехал налегке: перочинный нож, смена белья, зубная щетка и компас. По его словам, УСО просуществует до конца года или начала следующего, а пока бóльшая часть его работы заключалась в устранении некоторых недоработок. Это был самый подробный рассказ о том, чем он занимался.

Хорошей новостью стало согласие Белинды развестись без претензий на часть Мидоубрука. Джек обрадовался, хотя и не знал, чтó заставило ее изменить позицию. Наверное, Белинда, как и многие в конце войны, стремилась начать жизнь с чистого листа. Это было мнение Флоранс.

Джек вновь заговорил о Сицилии. Задолго до принятия решения отправиться туда, задолго до намеченной даты отъезда Флоранс начала читать книги об этом острове, говорить о нем и даже видеть его во сне. Она помнила свое прежнее решение – поехать на Мальту одной, но поездка вместе с Джеком виделась ей гораздо более разумной. Думая о Сицилии, Флоранс воображала себя кем-то вроде мифических крылатых существ, летающих над залитыми солнцем зданиями и сверкающими водами моря. Во сне она босой бродила по пустым пляжам, чувствуя то теплый песок, то теплую воду, ласкающую ей ноги.

У Джека был атлас мира. Открыв страницу с картой Сицилии, Флоранс водила пальцем по очертаниям острова. Как ни странно, Сицилия почему-то тянула ее больше, нежели Мальта. Может, и Розали, привлеченная сицилийскими красотами, решила остаться на этом итальянском острове?

В библиотеке Флоранс взяла книгу сицилийских легенд и, читая, представляла их героев.

– Что ты думаешь об этом? – ткнув пальцем в иллюстрацию, спросила она, и Джек пробормотал что-то невразумительное. – Это легенда о фонтане Аретузы в Сиракузах. Я бы хотела его увидеть. Мы сможем туда съездить?

– Во-первых, если мы поедем. Пока еще ничего не решено. Сначала эта чертова война должна закончиться!

– Знаю, – раздраженно перебила его Флоранс.

Джек добродушно засмеялся:

– Паром на Мальту отправляется из Сиракуз. Так что посмотреть фонтан вполне реально.

Флоранс снова заглянула в книгу:

– Вода выливается из расщелины в скале и наполняет чашу природного происхождения. По легенде, богиня Артемида превратила греческую нимфу Аретузу в поток, который ушел в землю и появился на островке Ортиджия. Тем самым нимфа спаслась от преследования.

– Аретуза могла напрямую общаться с богиней? – спросил Джек.

– Наверное, это может каждая прекрасная нимфа, – улыбнулась Флоранс. – Фонтан считается волшебным. Влюбленные опускают руки в его воды, моля богов о счастье и потомстве.

– Что ж, удачи им. Мне более знакома легенда об Этне и гиганте Энкеладе или истории о циклопах. В школе мне пришлось изучать античную литературу, включая «Метаморфозы» Овидия.

– Циклопы? Эти одноглазые великаны? Нет уж, спасибо.

Джек закрыл один глаз и сделал страшное лицо. Флоранс поморщилась, замахнувшись на него подушкой:

– Значит, художественная литература тебе не нравится. А что любишь? Повествования о войнах, сражениях и все такое?

– Не угадала. Мне нравятся романы Грэма Грина. Одна из моих любимых книг – «Сердце тьмы» Джозефа Конрада.

– А еще?

– «Госпожа Бовари». Уверен, тебе бы этот роман понравился.

– Кто его написал?

– Флобер. Роман был опубликован в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году. Это о девушке по имени Эмма Руо. Она выходит замуж, мечтая, что муж будет ее страстно любить и что ее жизнь пройдет в роскоши. Но муж оказывается отвратительным занудой, и она заводит любовника. Увы, любовник ее предает, и Эмма погружается в водоворот отчаяния и обмана.

– Какой мрачный сюжет!

– Ценность романа – в умении автора показать целый мир ущербных людей: ограниченных, ведущих блеклую жизнь. Ни один из его героев не благоухает розами.

Флоранс задумалась над его словами. Слова о предательстве пробудили в ней утихшее было чувство вины. Разве влюбиться в Джека, зная, что его любит Элен, – не предательство с ее стороны? А ее затянувшееся пребывание в Мидоубруке, хотя Джек вполне ясно дал понять, что не любит ее? Она же собиралась уехать отсюда, но так и не уехала.

Глава 25

Флоранс распахнула дверь библиотеки, кивнула библиотекарю и направилась к справочному отделу. Жителям Барнсфорда повезло: их библиотека располагала богатыми фондами и попутно обслуживала несколько окрестных деревень. Утром читателей было мало. Флоранс быстро разыскала нужный словарь и уселась за столик в углу. Он находился вблизи окна, выходящего на местную пекарню. Здесь ей вряд ли помешают. Флоранс поставила сумку на стол и достала старую, изрядно потрепанную кулинарную книгу. Эту книгу вручил ей престарелый лорд Хэмбери, которому она готовила еду.

– Тут есть рецепт, – сказал он. – Вы легко его найдете. К странице прикреплен английский перевод.

Прежде чем взяться за рецепт, она немного посидела, думая о Брюсе. После Рождества они виделись дважды: на праздновании Нового года, потом еще раз, когда собрались отправиться на мотоцикле к берегу моря. Увы, поездка не состоялась из-за пронзительно холодного дня. Вместо моря они нашли уютное кафе, где и проговорили несколько часов кряду. Флоранс казалось, что она общается с другом, которого знает многие годы. Потом Брюс был по горло занят, и только сегодня у него выдался первый свободный день. Они договорились встретиться в Эксетере и сходить в кино. Флоранс надеялась, что покажут «Касабланку». Глория уже видела этот фильм и с восторгом в глазах рассказывала о потрясающей игре Хамфри Богарта.

Флоранс открыла кулинарную книгу. Дарственная надпись была сделана готическим шрифтом, красивым, но совершенно непонятным. Она нашла нужную страницу, где с трудом прочитала название лакомства.

Berliner Pfannkuchen

– Берлинер пфанн…кухен[10], – шепотом прочитала она незнакомые слова.

Оказалось, что лорд Хэмбери был атташе и работал в английском посольстве в Берлине перед Первой мировой войной. Еду им готовил первоклассный немецкий повар. Так Флоранс поняла из отрывистых фраз лорда, поскольку бóльшую часть времени он находился в прошлом, иногда выныривая в настоящее. Кэрол, медсестра, навещавшая лорда Хэмбери дважды в день, сказала, что тот впадает в старческий маразм. Жена лорда узнала рецепт его любимых пончиков и, пока была жива, готовила их. Старик со слезами на глазах умолял Флоранс испечь эти пончики, и она, проникшись состраданием к бедняге, согласилась. Пожелтевший листок с английским переводом, о котором он говорил, уже не был прикреплен к странице. Чернильные строчки наполовину пострадали от воды. Флоранс внимательно прочитала то, что сохранилось.

4 чашки муки

1^1/2 унции дрожжей

1/4 чашки сахарного песка

3/4 чашки молока плюс 2 столовые ложки…

5…

Это все, что она сумела разобрать, плюс отдельные слова:

…жареные пончики… промыть на… добавить джем.

Флоранс вздохнула. Половину рецепта уничтожила вода. Придется читать немецкий текст со словарем. Немецко-английский словарь она взяла из любопытства, не думая, что он всерьез ей понадобится. Флоранс всматривалась в строчки рецепта, не понимая ни слова. Вдобавок шрифт был старомодным и неудобочитаемым. Взглянув на титульную страницу, Флоранс увидела, что книгу издали в 1905 году.

Автобус на Эксетер уходил в четверть двенадцатого. Время еще есть. Флоранс достала из сумки блокнот, выписала немецкие слова, надеясь отыскать их перевод в словаре.

Она так ушла в это занятие, что даже вздрогнула, когда за спиной послышался шорох. Обернувшись, она увидела миссис Уикс.

– Доброе утро, миссис Уикс, – поздоровалась Флоранс и встала; она была благодарна этой женщине, с которой впервые встретилась в «Женском институте» и которая сообщила ей о вакансии поварихи у лорда Хэмбери. – Очень рада вас видеть. Я должна поблагодарить…

– Немка! – прошипела миссис Уикс, тыча в нее пальцем. – Ты одна из них.

– Что? – переспросила Флоранс.

Ее потрясло не столько негодующее выражение лица миссис Уикс, сколько то, что эта женщина близка к правде.

– Я слышала о таких, как ты, – прищурилась на нее миссис Уикс.

– Как понимать ваши слова? – писклявым, совсем не своим голосом спросила Флоранс и глубоко вдохнула, чтобы успокоиться.

– Шпионы притаились среди нас. Чего ж ты читаешь по-немецки, если не немка? Поди, и говоришь по-ихнему?

У Флоранс колотилось сердце, но она старалась оставаться спокойной.

– Я не знаю немецкого. Я выполняю просьбу лорда Хэмбери. Когда-то он работал в Берлине, в английском посольстве. С тех пор он полюбил пончики, которые пекут особым образом. Он попросил меня испечь такие же и дал кулинарную книгу. Но она на немецком. Можете посмотреть. Вот рецепт.

– Язык у тебя подвешен. За словом в карман не лезешь, – зло бросила ей миссис Уикс.

– Послушайте, будь я немецкой шпионкой, стала бы я в библиотеке что-то искать на виду у всех?

Женщина шумно дышала и сердито смотрела на нее. Флоранс торопливо собрала вещи. Надо поскорее уходить отсюда.

– То-то я думала: странная ты какая-то. Еще тогда, в «Женском институте», ты показалась мне странной. Я переговорила с соседкой. Посмотришь на тебя – милая девочка, да только внешность бывает обманчивой. Соседка посоветовала заявить в полицию.

Флоранс подавила беспокойство и поднялась:

– Я не немка, и ваши домыслы для меня оскорбительны!

Миссис Уикс уперла руки в бока и мрачно усмехнулась:

– Так докажи!

– Этого еще не хватало! – раздраженно крикнула Флоранс, сознавая, что подобное поведение говорит не в ее пользу. – Ваши подозрения смешны. Я всего-навсего старалась выполнить просьбу лорда Хэмбери. Несчастного, одинокого старика. Хотела немного скрасить его жизнь. Если вам угодно знать, откуда я здесь появилась, то я приехала из Франции. Можете думать все, что хотите. Наверное, потому я и кажусь вам странной.

– Вот она, правда! – довольно ухмыльнулась миссис Уикс. – Я так и знала. Мы здесь и лягушатников не жалуем. Позволили Гитлеру подмять их под себя.

Флоранс вздохнула и мысленно выругалась. Ну зачем она проговорилась про Францию? Одному Богу известно, какие небылицы теперь станет рассказывать миссис Уикс за ее спиной. Ничто не распространяется так быстро, как сплетни. Если эта вздорная тетка не уймется, вскоре вся деревня узнает, что она не англичанка, а кто-то даже поверит, что она немка. К глазам подступали слезы. Флоранс чувствовала то гнев, то стыд. После всего, что она пережила во Франции, ей смеют предъявлять нелепые обвинения! Это же несправедливо! Ей пришлось покинуть Францию. Неужели теперь придется бежать и из Девона?

Кондукторша в автобусе на Эксетер называла всех пассажиров дорогушами и милашками. У Флоранс за спиной сидели две старухи, и от их пересудов ей стало еще тошнее. Она договорилась встретиться с Брюсом на углу Норт-стрит и переулка, где находился кинотеатр. Недавний разговор с миссис Уикс взбудоражил ее и нагнал уныния, но при виде улыбающегося Брюса настроение немного поднялось.

– Как доехала? – обняв Флоранс, спросил он.

– Прекрасно. Извини, что опоздала.

– Ничего. Время еще есть, но давай поторапливаться.

– У меня за спиной сидели две старухи и без умолку болтали о том, какие немцы ужасные и отвратительные. Нацисты – те отвратительные, но ведь не все немцы ужасные. В кого война превратила и нас, и их? Как подумаю, противно становится.

О разговоре в библиотеке Флоранс умолчала.

– Знаешь, а ты говоришь очень по-английски, – улыбнулся Брюс. – Я имею в виду не твой акцент, а выражения.

– Это оттого, что я провела много времени с Глэдис.

Кинотеатр сети «Гомóн» был единственным открывшимся после бомбардировок Эксетера в 1942 году. Сегодня демонстрировался английский фильм на военную тему. А Флоранс так хотелось на пару часов вырваться из безрадостной повседневности. Они вошли в темный кинозал, где уже шел выпуск «Пате-журнала», сборника сюжетов кинохроники. Билетерша, посветив фонариком, показала их места. Найдя нужный ряд, Флоранс и Брюс с извинениями стали пробираться в середину, выслушивая ворчание недовольных зрителей.

Вместо «Касабланки» сегодня показывали фильм «Как прошел день?», снятый по рассказу Грэма Грина. Вступительные кадры сопровождались громкой патриотической музыкой, но Флоранс ее словно не слышала. Она вдруг остро почувствовала, что сидит рядом с Брюсом. Они еще никогда не сидели так близко друг к другу. Это смутило ее, однако смущение быстро прошло, и она стала думать, что после кино он, быть может, пригласит ее к себе домой. Изображение на экране мелькнуло и погасло. В зале послышались раздраженные голоса, выкрики: «Чертовщина!» Кто-то даже засвистел. Обрыв пленки – явление привычное. Такое бывало и в мирное время. В зале зажегся свет, и из громкоговорителей раздался пронзительный женский голос:

– Леди и джентльмены! Приносим извинения за сбой в демонстрации фильма. – (Эти слова лишь усилили недовольство зрителей.) – Показ возобновится в самое ближайшее время.

Вскоре свет снова погас, застрекотал проектор, и фильм продолжился. Флоранс откинулась на спинку кресла. При всем старании она не могла получить удовольствие от картины. Тематика фильма лишь усугубляла ее мрачное душевное состояние. Когда отряд немецких парашютистов, переодетых в форму британских инженерных войск, захватил мирную английскую деревню, Флоранс стало не по себе. Постепенно выяснилось, что среди жителей был предатель. Сложилась парадоксальная ситуация: жители деревни, оставаясь на английской земле, оказались под немецкой оккупацией.

В зале послышались возмущенные перешептывания зрителей.

К тому моменту, когда всех жителей деревни под дулом автоматов загнали в церковь, а священника, пытавшегося позвонить в колокол и поднять тревогу, немцы хладнокровно застрелили, в зале стало совсем тихо. Флоранс потрясли сцены, где вполне натуралистично показывалось сопротивление жителей. Даже почтмейстерша, схватив топор, без раздумий зарубила немецкого караульного. Нет, Флоранс не считала, что жители должны были покориться судьбе. Конечно же, они должны были давать отпор. Но эти сцены напомнили ей о ее собственном уязвимом положении. Какая участь ее ждет, если откроется, что ее отец – немец? Теперь, когда миссис Уикс, сама того не подозревая, попала в точку, Флоранс уже не чувствовала себя в безопасности. Вплоть до этого утра Мидоубрук был ее прибежищем. Неужели из-за Фридриха ей придется всю жизнь опасаться мести?

– Еще неизвестно, что задумали эти звери, – говорила одна из героинь фильма, смелая, решительная женщина. – Нужно помочь детям выбраться отсюда.

Один парнишка хотел вылезти из окна и побежать за подмогой, но не успел: захватчики увидели его и убили. Флоранс вздрогнула.

– Все в порядке? – шепотом спросил Брюс.

Она молча кивнула.

Фильм закончился победой храбрых жителей над немцами. Зрители ликовали. Люди вставали с мест, смеялись и делились впечатлениями.

Из громкоговорителей вновь зазвучал женский голос:

– Обнаружена невзорвавшаяся бомба…

Ее слова потонули в грохоте.

– Что это? – спросила Флоранс.

Люди вокруг задавали друг другу тот же вопрос.

– В сложившихся обстоятельствах, – продолжил голос, – просим вас организованно покинуть свои места и направиться…

Они двинулись в сторону выхода. И тут снаружи прогремел взрыв. Свет в зале снова погас.

Старуха, которая сидела рядом с Флоранс, схватила ее за локоть:

– Дорогая, можно мне присоседиться к вам? Я уронила очки. Без них я и при свете неважно вижу, а тут еще темно.

– Конечно. Держитесь крепче. Нам главное – добраться до лестницы.

– А леди, что делала объявление по радио, сказала, где обнаружили бомбу? Я из-за шума не расслышала.

– Бомба уже взорвалась. Где – пока непонятно. Мы слышали звук взрыва. Вы держитесь за меня крепче. Нужно поскорее выбираться отсюда.

Брюс шел где-то впереди. В темноте его не было видно. Из-за старухи Флоранс выпустила его руку, но, когда он ее окликнул, тут же отозвалась, перекрикивая гул голосов растерянных зрителей:

– Я здесь! Иди, не останавливайся.

Люди привыкли к неразорвавшимся бомбам, но при отсутствии света зал кинотеатра казался ловушкой. Флоранс почувствовала страх. А если бомб несколько и сейчас раздастся новый взрыв? Держа старуху за руку, Флоранс буквально волокла ту по проходу. Возможно, зрителям ничего не угрожало, но никакого организованного выхода из зала не получалось. Люди толкались и пихались. Билетерша догадалась подняться на балкон и направила луч фонарика в сторону лестницы. Даже этот слабый свет принес облегчение. Флоранс потащила за собой старуху, торопясь побыстрее оказаться на ступеньках.

Вскоре они выбрались в фойе, где поток возбужденных зрителей вынес их из кинотеатра на улицу. В глазах старухи блестели слезы. Она горячо поблагодарила Флоранс за помощь. Флоранс смущенно улыбнулась, пожелала ей благополучно добраться домой и оглянулась в поисках Брюса. Что-то горело, и в воздухе едко пахло дымом. Забыв о фильме, недавние зрители пытались выяснить, что же произошло в реальном мире.

Наконец Флоранс заметила махавшего ей Брюса. Они свернули в переулок. Площадь впереди была оцеплена. Флоранс увидела полицейских и солдат из оцепления. Тут же кучками стояли родители, судорожно прижимая к себе детей. Возгорания в нескольких местах уже потушили, однако дым продолжал отравлять воздух. Окружающее пространство было густо усеяно обломками. На школьном дворе зияла воронка шириной футов пятнадцать. Края воронки были всхолмлены. Взрыв частично обрушил стены школы, сорвав водосточные трубы и выбив стекла. Уцелевшие стены были в пробоинах. Откуда-то доносились детские крики.

– Боже мой! – прошептала Флоранс и оглянулась; задняя стена кинотеатра тоже пострадала от взрыва. – Рядом с нами.

– Эти проклятые неразорвавшиеся бомбы… Жизнь оказалась драматичнее фильма, – криво усмехнулся Брюс. – Правда, та почтмейстерша с топором… Помнишь, какое было у нее лицо? Жуть! В следующий раз пойдем на мелодраму.

– Или на комедию, – предложила Флоранс. – С меня достаточно потрясений. Хочу посмеяться до колик в животе.

Постепенно события фильма потускнели. Отошла на задний план и страшная история с неразорвавшейся бомбой. Но Флоранс не давало покоя столкновение с миссис Уикс в библиотеке. Что, если эта женщина уже насплетничала о ней? В таком случае безопасность Флоранс и ее дальнейшее нахождение в Мидоубруке оказывались под угрозой. С Брюсом они больше не виделись. Он дважды написал ей: первый раз вскоре после их встречи. По словам Брюса, невзирая на драматичные события, они неплохо провели время. Они договорились о новой встрече, однако накануне он прислал короткое письмо, сообщив о болезни матери. Теперь он разрывался между дежурствами и уходом за ней и не знал, когда у него появится свободное время. Это расстроило Флоранс, но причина была более чем уважительная, и она написала ответ, пожелав Грейс скорейшего выздоровления.

Ей хотелось вновь оказаться в объятиях Джека, ощутить покой, исходящий от его сильного тела, но рассказать ему о миссис Уикс и возможных сплетнях она не могла. Единственной, с кем Флоранс решилась поделиться, была Глэдис, ничего не знавшая о ее немецком отце. Глэдис посоветовала ей не тревожиться и пообещала замолвить слово в ее поддержку. Обещание фермерши не уменьшило беспокойства Флоранс. Да и могла ли она не беспокоиться? Она все чаще думала о Фридрихе и Антоне, надеясь, что с ними все благополучно.

День за днем они с Джеком постоянно слушали радио. Оба находились в состоянии нервного ожидания. Новости шли яростной лавиной. Второго мая сообщили о том, что Красная армия вынудила Берлинский гарнизон сдаться. Флоранс и Джек встретили это сообщение аплодисментами. Еще через несколько дней пришло сообщение о капитуляции части германской армии.

– Джек, а что теперь будет в Германии? – спросила Флоранс. – Как это скажется на жизни Фридриха и Антона?

– Этого я не знаю. Могу лишь сказать: жизнь у обоих легкой не будет. По крайней мере, в ближайшие месяцы.

Седьмого мая диктор Би-би-си сообщил, что адмирал Карл Дёниц, ставший по завещанию Гитлера новым фюрером, согласился на безоговорочную капитуляцию нацистской Германии. Поэтому завтрашний день объявлен в Великобритании Днем победы в Европе.

Флоранс и Джек смотрели друг на друга. У обоих глаза были полны слез. Столько всего случилось с каждым из них за время этой нескончаемой войны. Даже не верилось, что она закончилась; по крайней мере, в Европе. Флоранс закрыла глаза и мысленно перенеслась во Францию к сестрам и всем, кого она знала и кто претерпел чудовищные страдания. Не в силах сдерживаться, Флоранс разрыдалась. Джек молча обнимал ее.

Глава 26

8 мая 1945 года,

День победы в Европе

В этот день Флоранс надела платье в белый и синий горошек, добавив красную окантовку и красные пуговицы. С ними платье становилось особо патриотичным, и она была довольна результатом. Погода выдалась пасмурная, но сухая. Вместе с Джеком Флоранс забралась в кузов фермерского грузовичка. Глэдис с Ронни сели в кабину, и все четверо поехали в деревню. Флоранс невольно улыбалась, думая о грядущих «увеселениях», как их называла Глэдис. После долгих шести лет каждому понадобится время, чтобы по-настоящему прочувствовать окончание войны, но этот день непременно запомнится, если только сплетни миссис Уикс не сделали свое черное дело.

Прежде чем остановиться, Глэдис завернула на главную улицу, где вовсю шли приготовления к торжеству. Двери и окна домов были украшены зелеными ветками вперемешку с ранними цветами, отчего казалось, что деревня переместилась в прошлое. Надев самодельные красно-бело-синие бумажные шапочки, жители расставляли столы на козлах, выносили стулья и с осторожностью передавали посуду. Размахивая флажками, с криками и визгом носились дети, одетые эльфами, принцессами и солдатами. Духовой оркестр настраивал инструменты, а над головами – куда ни глянь – реяли флаги Британского Содружества и красные, белые, синие полосы ткани. Флоранс ощутила подъем и ликование. Война в Европе действительно закончилась.

– А об угощении они подумали? – проворчала Глэдис, сворачивая на боковую улицу и останавливая грузовичок. – Мы, конечно, поделимся, но у меня припасов на всю деревню не хватит.

– Каждый что-нибудь да принесет, – сказал Джек. – И домашнее пиво выставят. В нем недостатка не будет.

– И сидр, – добавила Глэдис.

Из кузова они с Джеком выгрузили небольшой стол и четыре стула.

– Не удивлюсь, если после пива народ побежит облегчаться в кусты, – пробормотал Ронни.

«Неужели побегут?» – подумала Флоранс и потом засмеялась. В этот фантастический, головокружительный день такие мелочи не имели значения. К черту условности! К черту нацистов! К черту все тяготы войны! Сейчас ей хотелось распустить волосы и веселиться. Ведь они очень долго ждали этого дня. И он наступил – славный день. Удивительный день. День радости.

Празднование началось с выступления духового оркестра, сыгравшего старую патриотическую песню «Land of Hope and Glory». Музыканты явно не были виртуозами, и Флоранс прикрыла рот ладонью, пряча улыбку, но потом зааплодировала вместе со всеми. Песню сменил марш. Начался парад. Первыми шли бойцы сил самообороны, за ними полицейские, солдаты близлежащей воинской части и ветераны Первой мировой войны, горделиво поблескивая начищенными медалями. Прошли и веселые, возбужденные местные жители с целой оравой детворы. Вся эта пестрая толпа остановилась перед приходской церковью, где к перилам крыльца был прикреплен транспарант с надписью: «Боже, храни короля!» Никто не бросал в сторону Флоранс косых взглядов. Значит, Глэдис выполнила обещание, так что паутина клеветы, сотканная миссис Уикс, была сорвана и растоптана. Впервые за все эти недели Флоранс почувствовала облегчение.

Жители заполнили церковь. Наступило время благодарственных молитв и песнопений. И здесь, в тишине, к радости победы примешивалась горечь потерь. За спиной Флоранс рыдала женщина, одна из многих, потерявших отцов, сыновей, братьев, мужей и женихов. Вспомнилось, что кто-то из английских мужчин по-прежнему сражается с японцами в Малайзии и Бирме. В голове Флоранс звучали слова из недавнего выступления Черчилля: «Япония отказывается сдаваться… случаи невыразимой жестокости».

Глэдис, сидевшая рядом, комкала платок и постоянно вытирала глаза. У Флоранс защемило сердце. Джек смотрел в пол и наверняка думал о своем погибшем малыше. Флоранс коснулась его руки. Он мельком взглянул на нее и кивнул, принимая жест сострадания. У нее самой появились слезы при мысли о сестрах во Франции, о пережитом, о маленькой племяннице, которую она еще не видела.

– Тьма и опасности войны позади, – звучал над рядами голос священника. – Настал день радости и торжества. Но мы не вправе забывать о павших и о том, какой чудовищной ценой далась нам победа. И мы – могучее братство людей, – дрогнувшим голосом произнес священник, – должны ввериться Богу и вместе строить будущее.

Служба закончилась. Под перезвон колоколов Флоранс спросила Джека, как он. Он улыбнулся, но так печально, что она едва не заплакала снова.

– Джек, я тебе очень сочувствую.

– Идем веселиться, – ответил он. – Нельзя застревать в прошлом. Особенно сегодня. Осталось выяснить главный вопрос: чему отдать предпочтение – пиву или сидру?

Мысль о пиве заставила Флоранс поморщиться, зато она с радостью выпила целую пинту домашнего сидра.

– За будущее, – сказала она, улыбнувшись Джеку.

Она хотела сказать «за нас», но вовремя спохватилась.

Сидр мгновенно ударил ей в голову. Джек не напрасно предлагал ей сначала перекусить, однако тогда она была слишком возбуждена и не хотела есть.

Дети устроили шумное состязание по перетягиванию каната. То ли это им быстро надоело, то ли они не рассчитали маневр, но обе группы соперников одновременно разжали руки и повалились на землю под оглушительный хохот взрослых. Тем временем сын священника выкатил на улицу пианино. Флоранс с недоумением посмотрела на Джека.

– Тебе понравится. Джеффри умеет играть.

Они с Джеком стояли рядом, раскачиваясь в ритм музыке и вместе со всеми подпевая хорошо известным мелодиям, начиная с песенки «Daisy Bell», более известной под названием «A Bicycle Built For Two». Джеффри сыграл «Pack Up Your Troubles», затем разухабистую «It’s a Long Way to Tipperary» и куда более мелодичную «Goodnight Sweetheart».

К этому времени пиво и сидр лились рекой. Флоранс оставалась там, где стояла. Джек куда-то отошел. На соседний столик прихрамывающий молодой человек взгромоздил старый, видавший виды механический патефон. Флоранс решила, что пока с нее хватит музыки, и тоже пошла, но в другом направлении. Она улыбалась жителям и смеялась над проделками детишек. Те ползали под столами, где сидели празднующие, и сновали под ногами идущих, визжа от удовольствия, когда кто-то из взрослых спотыкался о них. Флоранс выпила вторую пинту сидра и ощущала легкое головокружение.

И вдруг она увидела Брюса. Он стоял возле стола, за которым сидела бледная, но выздоровевшая Грейс. Брюс помахал Флоранс, и она подошла, чтобы поздороваться с обоими.

– Я так рад тебя видеть! – признался Брюс, и его светло-карие глаза вспыхнули. – Жаль, что после того памятного киносеанса мы больше не встречались.

– Это моя вина, – сказала Грейс. – Но сейчас мне гораздо лучше.

– Мама настояла на поездке сюда, хотя я и предлагал остаться дома вместе с ней.

– Чепуха! – воскликнула Грейс. – Что за праздник в четырех стенах?

В этот момент послышалось шипение пластинки. Патефон хромого парня ожил, и понеслись звуки танцевальной музыки.

Брюс вопросительно посмотрел на мать. «Иди танцуй», – сказал ее ответный взгляд. Брюс взял Флоранс за руку и повел танцевать. Целый час они протанцевали почти без передышки, начиная со знаменитой зажигательной мелодии Гленна Миллера «In the Mood». Ближе к концу они кружились под романтическую «Wonder When My Baby’s Coming Home», исполняемую оркестром Джимми Дорси. Флоранс нравилось ощущать себя пьяной и еще более нравилось прикосновение рук Брюса. Заведя в очередной раз патефон, хромой парень поставил пластинку с Верой Линн, исполнявшей «There’ll Always Be an England». Весь день Флоранс упрямо сдерживала слезы, но теперь они покатились по ее щекам. Брюс протянул ей носовой платок.

– Чистый, – сказал он, понимающе улыбаясь.

Флоранс оглянулась. Практически у всех в глазах блестели слезы. Слушая песню об Англии, которая будет всегда, люди думали о том, как война изуродовала их прекрасную страну. Бомбардировки, развалины на месте домов, гибель близких, страх. Он не остался в прошлом. Временно вынырнув из праздничной атмосферы, люди не без страха думали о будущем. Каким-то окажется оно?

Когда стемнело, на лугу за деревней развели большой костер. Брюс пошел проведать мать. Флоранс вспомнила, что давно не видела Джека. Она посмотрела по сторонам, но так его и не заметила. Не мог же он отправиться домой. Скорее всего, пошел помочь с устройством костра.

Вернувшийся Брюс обнял ее за плечи и спросил:

– Не озябла? – (Флоранс покачала головой.) – Мама пошла к подруге отдохнуть. – Брюс посмотрел направо. – Я вижу чай. Хочешь?

– Еще как! В горле пересохло.

Они вместе выпили кружку тепловатого и очень слабенького чая, потом, взявшись за руки, побрели к костру.

– Ты надеешься вскоре навестить сестер? – спросил Брюс.

Флоранс вздохнула:

– Вчера я написала им. Не знаю, какая там обстановка. После освобождения начался хаос и, похоже, продолжается до сих пор.

Флоранс не рассказала ему о Розали и планируемой поездке на Мальту. В последнем письме Клодетта снова упоминала младшую сестру. Одна фраза не шла у Флоранс из головы: «Флоранс, я должна знать, что случилось с ней, пока не стало слишком поздно».

Золотистые отсветы костра выхватывали из темноты пьяные, счастливые лица жителей деревни. Флоранс чувствовала себя легкой, словно воздух. Скорее всего, это из-за выпитого сидра. Но как приятно на время сбросить с себя груз забот! Брюс осторожно развернул ее лицом к себе.

– Я по тебе скучал, – сказал он.

Потом он поцеловал ее в губы. Флоранс прижалась к нему и забыла обо всем.

Глава 27

РИВА

Мальта, 1925 год

С полотенцем, закрученным на голове наподобие тюрбана, и другим, обернутым вокруг тела и завязанным узлом, Рива услышала стук во входную дверь. Сегодня у нее был выходной, и она только что вымыла голову, а потому никак не могла спуститься. Кто-то из девушек открыл дверь, и снизу донеслись приглушенные голоса. Через несколько минут постучали в дверь ее комнаты, после чего на пороге, ослепительно улыбаясь, появился Бобби с цветами и шоколадными конфетами.

– А ты выглядишь…

– Неодетой, – сказала она жестче, чем намеревалась, сожалея, что позволила увидеть себя в таком виде. – Дезабилье?

– Я хотел сказать, что ты потрясающе выглядишь. Розовощекая, свежая. Поедешь со мной к Лотти?

– Зачем?

Рива была рассержена и уязвлена тем, что после трех недель отсутствия он вдруг свалился ей на голову, даже не подумав извиниться.

– Лотти со своим ненаглядным отправились на Гоцо. Вернутся только завтра. Вся квартира в нашем распоряжении.

– А почему не приглашаешь к себе?

– Там не так уютно. Жуткий беспорядок. Логово холостяка. И выпивкой пахнет. Сейчас как раз должна прийти уборщица.

– Как мило, – буркнула Рива и выгнула бровь, решив так быстро не уступать его натиску.

Мир за пределами клуба все еще оставался для нее новым и воспринимался слишком английским. Она ничего не знала о правилах поведения в этом мире. Жаль, что нельзя поговорить с Клодеттой. Сестра просветила бы ее насчет особенностей английских мужчин.

– Вообще-то, я занята, – сказала она.

Улыбка Бобби погасла.

– Прости. Конечно, я должен был бы сообщить заранее. Дело в том, что… это было непросто. Сюда приезжала моя мама.

– Из Англии?

– Нет. Она живет в Италии.

– И она не останавливалась в твоем… логове холостяка, где все пропахло выпивкой? Я правильно поняла?

– Она предпочла лучший отель Валлетты, – смеясь, ответил Бобби.

– А ты на время ее визита предпочел не видеться со мной?

– Просто времени не было, – поморщился он.

– Ну… – Рива понимала: приезд матери – не более чем отговорка. – Я лишь подразнила тебя. Твоя мама тут ни при чем.

– Значит, ты согласна поехать в гнездышко Лотти? Я припас шампанское.

Рива засмеялась. Бобби пристально смотрел на нее, и в его глазах она увидела надежду.

– Я же тебе сказала, что занята.

Рива подняла руку, чтобы убрать выбившуюся прядь волос, и ее полотенце соскользнуло.

Бобби мигом очутился рядом, целуя ее в лоб, в щеки и, наконец, в губы. Рива не противилась. Его рука обняла ее за талию, опустилась на ягодицы. Бобби крепко прижал Риву к себе. Она таяла от его затяжного поцелуя. Биение времени достигло пика и остановилось. Рива растерялась.

– У тебя красивый зад, – прошептал на ухо Бобби.

Рива была готова уступить, позволить ему взять то, чего он хотел, немедленно, здесь и сейчас, поскольку и она хотела того же. И все же что-то заставило ее отпрянуть.

– Я очень соскучился по тебе, – сказал Бобби. – Прости, что из-за матери я даже не заглянул. Прошу тебя, поехали.

У Ривы колотилось сердце. Подмышки стали мокрыми от пота, но она старалась говорить спокойно. Хотя ее выдавало учащенное дыхание и Бобби об этом знал, она сумела повернуться к нему спиной и холодно сказала:

– Ну хорошо. Возможно, я поеду. Но ты подождешь на улице, пока я одеваюсь, а потом отвезешь меня куда-нибудь позавтракать.

– Я могу обождать здесь и посмотреть, как ты одеваешься.

– Брысь отсюда! – уже со смехом сказала Рива и выпроводила его из комнаты.

Она неторопливо высушила и расчесала волосы. Глядя в зеркало, она слышала назидательный голос матери: «Девушка, не знающая себе цену, никому не нужна». Неужели она действительно собралась провести с Бобби не только день, но и ночь? Ей хотелось выпить шампанского и позволить ему раздеть ее. Хотелось целовать его везде: до самого пупка и ниже. Рива хотела… нет, она страстно желала все это почувствовать. У нее еще не было интимной близости ни с кем, только фантазии вроде тех, что нахлынули сейчас.

Рива мысленно одернула себя. Размечталась! Она почти ничего не знала о Бобби. После единственного свидания он исчез и вдруг появился без всякого предупреждения, предположив, что она согласится. Держи карман шире! Бобби явно считал себя пупом земли, а ее – живой игрушкой, с кем можно поразвлечься. По его представлениям, танцовщица недалеко ушла от шлюхи. И тем не менее он познакомил ее со своим дядей. Рива приняла быстрое решение: она поедет с ним, но не будет делать то, чего он хочет. Она надела свой лучший наряд – темно-синее платье из хлопка, с мягко облегающим лифом и юбкой с зигзагообразными белыми полосами и белым бантом на бедрах. К платью она добавила недавно купленную белую широкополую шляпу. Немножко косметики на лицо, и она будет выглядеть просто неотразимо.

Бобби заказал для них фантастический завтрак: круассаны, фрукты и превосходный кофе. Он поднял кофейную чашку, словно это был бокал с марочным вином, и чокнулся с Ривой:

– За нас!

Рива вытерла салфеткой рот и, глядя ему в глаза, заносчивым тоном заявила, что им не стоит появляться вместе на публике.

Такой ответ изумил Бобби.

– Почему? – с любопытством спросил он. – Я хочу, чтобы все нас видели.

Над их головой пронеслись три черные птицы. Рива проводила их глазами и вдруг увидела на противоположной стороне улицы мужчину. Одной рукой он прикрывал глаза от солнца, другой опирался на трость.

– Ты знаешь этого человека? Я уже видела его. Мне кажется, он наблюдает за нами.

Бобби посмотрел и приветственно помахал рукой. Мужчина приподнял шляпу и пошел дальше.

– Я склонен думать, что он смотрел на тебя. У него есть определенная репутация.

– По части женщин? Ты это хотел сказать? Но он же стар. Ему больше сорока.

– Самый отвратительный возраст, – засмеялся Бобби.

– Так кто он?

– Стэнли Лукас. Вероятно, ты видела его на том дурацком обеде, куда тебя затащила Лотти. Местный предприниматель и посредник с обилием связей. Однако ты не ответила на мой вопрос. Почему нас не должны видеть вместе?

Рива могла назвать любую причину, но предпочла сказать правду:

– Девушки будут завидовать. Валлетта – небольшой город. Здесь не спрячешься от посторонних глаз.

– Ну и пусть завидуют, – хмуро возразил Бобби.

Рива вздохнула, словно перед ней был маленький ребенок:

– Мне жить с ними бок о бок.

– Вот оно что.

– И они способны делать гадости.

– Хорошо. Тогда мы будем тайными влюбленными!

– Не слишком ли ты самоуверен?

– Я думал…

– Ты думал?

– Я думал… думал, что мы поедем к Лотти.

Рива покачала головой:

– Я сказала «возможно».

У него хватило такта покраснеть.

– Да… да, конечно… Прости меня, пожалуйста. Если не хочешь, мы туда не поедем. Мне бы не хотелось, чтобы ты решила… Мы можем придумать что-нибудь другое. Не сомневайся. – (Рива улыбнулась, наслаждаясь его смущением.) – Как бы ты хотела провести время?

– Помнишь, когда мы впервые встретились, ты обещал показать мне Мальту? Вот и исполни обещание.

– Великолепно. Мы устроим пикник.

– Я бы с удовольствием поплавала в море.

Пока Бобби покупал все необходимое для пикника, Рива ждала в машине. Они поехали на северо-запад. Когда впереди показалась деревушка, Бобби сказал:

– Отсюда можем поехать к бухте Ривьера.

– Ривьера?

– Не питай надежд, то место не похоже на Французскую Ривьеру. Небольшой дикий уголок, но очень милый. Местные называют его Айн-Туффиха, что в переводе с мальтийского означает «яблочный глаз». Это мой любимый пляж.

– Думаю, мне понравится.

– Я слышал, что скоро дорогу сюда закроют, и тогда придется добираться пешком.

По опасной скользкой дороге они подъехали к пляжу. Выйдя из машины, Рива залюбовалась видом изогнутой бухты и бирюзовым морем. Кроме них с Бобби, вокруг никого. Только глинистые склоны и высокие скалы по обеим сторонам залива.

Бобби расстелил коврик и достал привезенную еду: джбейну – овечий сыр, зальзетт – колбасу с кориандром, а также деревенский хлеб, оливковое масло, анчоусы и бутылку вина. Они перекусили, после чего Бобби предложил пробежаться к воде.

Рива сбросила туфли и побежала за ним. Ее ступни утопали в мелком красноватом песке. Вскоре оба достигли мелководья. Ей понравилась прозрачная вода, яркие ракушки и камешки на дне. Рива увлеченно рассматривала их, пока не поймала на себе взгляд Бобби.

– Нравится? – спросил он.

– Еще как! – призналась она, обводя взглядом завораживающе красивую бухту.

– Ты хорошо плаваешь?

– Конечно, – не захотев признаться в обратном, ответила Рива.

– Здесь есть подводные течения, поэтому нужна осторожность. Лучше плавать в разгар лета, но, думаю, сейчас тоже будет неплохо. Мы не так много выпили, чтобы это могло на нас подействовать.

Рива опустила голову и зарыла пальцы ног в песок:

– Сначала я хочу хорошенько погреться на солнце.

– Конечно. А я схожу за подстилками и полотенцами. У Аддисона они всегда лежат в багажнике.

Бобби сходил к машине, принеся то и другое. Он расстелил и тщательно расправил соломенные подстилки, затем протянул Риве полотенце.

– В чем дело? – спросил он, почувствовав ее нерешительность.

– У меня нет купального костюма.

– Но ты сама предложила поехать на пляж.

– Знаю. И все равно…

Бобби взглянул на безоблачное синее небо:

– Вскоре станет очень жарко.

Он был прав. Спрятаться от жары не получится – негде. Понимая, что Бобби наблюдает за ней, Рива неторопливо расстегнула пуговицы и сняла платье. Ей было неловко остаться перед ним в розовых панталонах, сорочке и нижней юбке; все из нового материла, называемого вискозой. Но в них она потела и жалела, что не надела шелковое белье. На Мальте она прекрасно обходилась без корсета, хотя ее мать пришла бы в ужас от такой вольности. Ее мать. При мысли о матери Рива понурила плечи.

– В чем дело? – вновь спросил Бобби.

– Да так. Подумала о матери.

– Наверное, ты по ней скучаешь.

– Скажешь тоже! Ничуть.

– Мне знакомо это чувство, – засмеялся Бобби.

– Но твоя мама хотя бы приезжала тебя навестить. Держу пари, она считает тебя самым лучшим.

– Едва ли. А приезжала она не только из желания повидаться со мной.

– Зачем еще?

– Уладить неразбериху с банком. Скучища жуткая. Она женщина подозрительная. Как говорят, стреляный воробей. Любит во все совать свой нос.

– И все-таки она приезжала.

Бобби молча покачал головой и стал раздеваться. Он снял летние брюки кремового цвета, синюю рубашку и остался в коротком нательном комбинезоне. Подойдя к воде, он повернулся спиной и снял комбинезон. Рива оторопела. Она впервые видела мужчину голым, хотя и со спины. У Бобби была светлая кожа и в меру мускулистое тело. Он оглянулся. Рива покраснела, поймав себя на мысли, что Бобби сделал это намеренно.

Он нырнул в море. Рива остановилась там, где вода покрывала ступни, и проверила температуру. Она стояла и смотрела, как Бобби плавает. Через какое-то время он вынырнул и помахал ей:

– Присоединяйся. Вода просто великолепная.

– А по-моему, холодная! – крикнула Рива, продолжая переминаться с ноги на ногу и рассматривать дымку на горизонте.

– И ничуть не холодная, – возразил Бобби и поплыл дальше.

Рива набралась смелости, вышла из пенящейся воды на песок, сняла нижнюю юбку, но оставила сорочку и панталоны, затем вошла в воду по пояс, вскрикивая, когда холодные волны ударяли ей прямо в живот.

– Вода просто ледяная! – воскликнула она, когда Бобби снова вынырнул.

Он засмеялся и поплыл в ее сторону.

– Я еще не плавала в море, – призналась Рива, почувствовав, как Бобби рассматривает ее полуобнаженное тело.

– А где ты плавала?

– В реке Дордонь. Есть такая во Франции.

– Вода прекрасная. Как поплывешь – сразу согреешься. Только далеко не заплывай.

– Не так далеко, как ты?

Бобби кивнул. Рива робко поплыла. Некоторое время Бобби плыл рядом, затем свернул в сторону. Он плавал кролем, вполне профессионально, что позволяло ему быстро двигаться под водой.

– Дальше не заплывай! – снова предупредил Бобби.

Рива плыла неспешно, наслаждаясь движениями, красотой моря и безграничностью неба – синего, как цветы барвинка. Ветра почти не было. Согревшись, Рива закрыла глаза и позволила воде нести себя. Она ощущала покой и совсем не думала о том, далеко ли отплыла от берега. И вдруг, без всякого предупреждения, вода всколыхнулась, невидимое течение прижало ей ноги к животу и понесло в открытое море. Рива окликнула Бобби и замолотила руками по воде, пытаясь сопротивляться силе течения, которое несло и несло ее. Охваченная паникой, Рива нырнула, затем вынырнула, но вода успела попасть ей в ноздри и рот, отчего она закашлялась. Она пыталась плыть боком, чтобы выбраться из полосы течения, но течение не желало ее отпускать и лишь набирало скорость. Ну почему она не прислушалась к словам Бобби? Стоило ей вынырнуть, как вода тут же тянула ее обратно. Море не оставляло попыток ее утопить, однако каждый раз ей удавалось подняться к поверхности и продержаться несколько секунд, глотая драгоценный воздух. Рива выбивалась из сил. В мозгу замелькали картины. Она совсем не хотела тонуть, но именно к этому все и шло. Водная стихия настойчиво тянула ее вниз, отнимая силы и желание сопротивляться. Течение цепко держало ее в своей невидимой хватке, и Рива сознавала, что сил противостоять стихии у нее не осталось, а значит, она утонет.

Жизненной энергии все же хватило на последний всплеск. Рива вынырнула и закричала. Ужасаясь тому, что она действительно тонет, Рива крикнула еще раз, глотая соленую воду. И вдруг она ощутила сильные руки Бобби, вырвавшие ее из полосы течения. Придерживая ее, он поплыл к берегу.

Очутившись на песке, Рива упала на колени, плача и выкашливая воду. Когда к ней вернулась способность говорить, она встала, повернувшись лицом к Бобби:

– Ты абсолютный негодяй! Я могла утонуть. Какого черта ты не следил за мной?!

Бобби поежился:

– Ты же говорила, что хорошо плаваешь.

– Я предупреждала, что никогда не плавала в море.

Сохраняя чувство собственного достоинства, Рива побрела по сыпучему песку к оставленной одежде и не без труда натянула нижнюю юбку и платье на мокрое белье. Бобби пошел вместе с ней и подал ей полотенце. Рива отмахнулась, прошипев:

– А теперь отвези меня домой. Больше я до конца жизни не желаю тебя видеть.

Глава 28

В ту ночь Риве снилось, что она тонет. Она чувствовала, как море вырывает ее из жизни, уносит вниз, забивает жгучей соленой водой ноздри, горло, глаза. Проснувшись, она судорожно хватала воздух, кашляла и всхлипывала. Она ненавидела Бобби за наплевательское отношение к ней, хотя тихий голос здравого смысла шептал: «Сама виновата». Бобби был прав. Она же наврала ему про умение плавать, а он заранее ее предупреждал о подводных течениях. По собственной глупости она хотела произвести впечатление, однако гнев внутри не утихал.

Встав с кровати, Рива открыла ставни, щурясь от яркого утреннего солнца. Ей опять затосковалось по Парижу, где утром часто бывали туманы, а горничная приносила ей горячий шоколад в ее любимой чашке. Рива села на кровать, взглянула на часы. Раннее утро. Куда деть время до работы? Может, заглянуть к Лотти? Вчерашнее происшествие выбило ее из колеи. Накатила печаль. Словом, не то состояние, когда наслаждаешься одиночеством. В мыслях был полный разброд. Она перебирала события на пляже и понимала, что напрасно накричала на Бобби. Его голая спина снова и снова появлялась у нее перед глазами, и все попытки прогнать эту картинку имели лишь частичный успех.

Рива надела халат, вышла на площадку и вдруг услышала приглушенные рыдания. Она подошла к двери комнаты Паломы, прислушалась, затем к двери, за которой жила Бригитта. Тихо. Похоже, рыдания доносились с нижнего этажа. Ступая босыми ногами, Рива спустилась туда и поняла: это в комнате, где поселилась новая девушка. Как быть? Вмешаться? А если той не понравится, что кто-то вторгается в ее личную жизнь? Но кто эта девушка? Не та ли, которую она видела в клубе? Бледная, молодая и, как ей тогда показалось, испуганная.

Рива осторожно постучала в дверь. Ответа не было. Тогда она приоткрыла дверь и спросила:

– Я могу тебе чем-то помочь?

Девушка лишь застонала и покачала головой.

Рива открыла дверь пошире:

– Хочешь, я принесу тебе воды?

На этот раз девушка кивнула и подняла голову от подушки. Опухшее лицо и покрасневшие глаза подсказывали, что она проплакала почти всю ночь.

– У меня с собой нет платка. Ты обожди немного. Я принесу воды и салфетку для лица.

Девушка не ответила. Шмыгая носом, она вытерла лицо и глаза рукавом.

Через пару минут Рива вернулась, довольная тем, что новенькая не закрыла дверь, поставила стакан на тумбочку и протянула девушке влажную салфетку:

– Возьми. Она чистая. Когда выпьешь воды и вытрешь лицо, тебе станет намного легче.

Девушка не возражала, а сделала то, что предлагала Рива.

Оглядев комнату, Рива увидела небольшой чемодан и пару платьев на вешалке. Когда девушка допила воду, Рива спросила, откуда она.

– Из России, – ответила девушка и застонала.

Боясь, как бы она снова не заплакала, Рива взяла ее за руку:

– Я Рива. Скажешь свое имя?

– Меня… зовут… Ан… Аня, – пробормотала девушка.

По-английски она говорила неуверенно. Рива обняла ее за вздрагивающие плечи, настолько худые, что казалось, порыв ветра способен унести бедняжку.

– Какие красивые! – Рива указала на несколько разных по высоте деревянных куколок на подоконнике.

Анины глаза вспыхнули.

– Это матрешки. Мама и дочка, а у дочки – своя. Много. Одна в другой. Это жизнь.

– То есть все куколки помещаются в одну большую? – (Аня кивнула.) – И сколько их?

– Восемь.

Рива подошла к окну и взяла самую большую куклу – женщину, державшую в руках черного петуха. Видно было, что куклы изготовлены и расписаны вручную. Розовая и желтая краска местами поблекла, но куклы все равно выглядели очень красиво.

– Это мама, – улыбнувшись, подсказала Аня. – Подарок бабушки. Очень старая и ценная. Она всегда со мной.

– Но куколок только семь.

– Последнюю я спрятала.

– Почему?

Девушка пожала плечами. Лицо ее вновь сделалось печальным.

– Я не… хотела ехать сюда. Я не знаю, где моя семья. Они меня заставили.

– Твоя семья заставила сюда поехать?

– Наверное. Не знаю. Я думаю… мой отец и брат мертвы.

– И теперь ты хостес.

Аня искоса взглянула на Риву из-под ресниц, словно пыталась решить, насколько безопасно рассказывать.

– Так они говорят. Мне не нравится.

– Сколько тебе лет?

– Не могу сказать.

– Кто запретил тебе говорить?

– Пожалуйста… не надо вопросов.

– Давай куда-нибудь сходим? Выпьем чая. Я знаю очень приятное кафе. Там безопасно.

– Мне… – Аня употребила не то английское слово и смущенно улыбнулась. – Мне страшно, что эти люди придут. Опять меня заберут.

– Не бойся. Я буду с тобой. Сейчас отдохни, а потом я к тебе снова зайду. Ты знаешь, что ванная находится по соседству с твоей комнатой? – (Аня кивнула.) – Не возражаешь, если я зайду туда первой? На обратном пути я постучу тебе в дверь, но ты не спеши. Оставайся там столько, сколько нужно.

Рива сбегала к себе за полотенцем и поспешила в ванную. К счастью, за это время ее не опередили. Выйдя оттуда, она постучала в дверь Ани и ушла одеваться. У местной портнихи Рива довольно дешево заказала несколько платьев из хлопка. Сегодня она надела зеленое и принялась расчесывать волосы. Сколько бы она ни распрямляла пряди, те снова начинали виться. Она снова покрасила волосы в темный цвет, но краска быстро смывалась, и Рива не знала, надолго ли хватит ее ухищрений.

По пути к жилищу Лотти Рива твердила себе, что не надеется снова увидеть Бобби. Отчасти это была правда. Окажись он там, Рива не знала бы, куда деть глаза со стыда за вчерашнее поведение на пляже. Между ними все кончено, но это не значит, что она не может видеться с Лотти, ее единственной настоящей подругой на Мальте.

– Как же я рада тебя видеть! – сказала Лотти, впуская ее. – Проходи.

Они поднялись по лестнице, и, когда Лотти открыла дверь своих апартаментов, Рива удивленно посмотрела на подругу. Одежда была разбросана повсюду: на спинках стульев и прямо на полу, а на кровати лежали три больших чемодана, заполненные наполовину.

– Ты уезжаешь? – встревожилась Рива.

– Съезжу домой ненадолго. Отец занемог, вот меня и вызвали.

– Какая неприятность! Надеюсь, он быстро поправится.

– Может, просто буря в стакане воды, но ехать надо. Ничего, как-нибудь выдержу.

– А твой жених?

Лотти пожала плечами. В ее глазах промелькнуло что-то непонятное для Ривы.

– Но ты ведь хочешь выйти замуж за Арчи? – спросила Рива.

Лотти закусила губу, однако тут же весело улыбнулась:

– Конечно. А теперь, если послушать мою мамочку, она вообще перестала что-то понимать… Кстати, ты давно виделась с Бобби? – (Рива поморщилась.) – Видела его вчера вечером. Выглядел как побитая собака. Так ни разу и не улыбнулся.

– Мы поссорились.

– Когда любовь настоящая, без ссор не обходится. Но я не помню, чтобы он, расставаясь с кем-то, был так подавлен. Может, расскажешь?

Рива покачала головой и предложила:

– Хочешь, помогу тебе со сборами?

– Очень хочу, а то у меня все из рук падает.

Два часа подряд девушки придирчиво оценивали каждую вещь, отбирая лишь то, что Лотти действительно будет надевать в Англии.

В какой-то момент Лотти призналась:

– По-моему, я маюсь дурью. У меня в Англии полным-полно одежды. Возьму-ка я всего один чемодан.

– Здравое решение. Бери только то, что тебе понадобится в поездке.

Закончив сборы, Лотти достала из ящика тумбочки связку ключей и вручила Риве.

– Что это?

– Ключи от моей квартиры. Можешь приходить сюда, когда пожелаешь.

– Ты уверена?

Рива завидовала жизни Лотти, и от такой щедрости подруги ей стало неловко.

– Если события… словом, если вы с Бобби помиритесь, вам понадобится место для встреч. Я предупрежу Арчи.

– Он не станет возражать?

– Ничуть. Но никого другого сюда не приводи. Только Бобби и, естественно, Арчи. Тебя не смущают столь жесткие условия?

– Ни капельки. Для меня это и так неслыханная щедрость, хотя сомневаюсь, что я появлюсь здесь.

– Не зарекайся.

Оставив довольную Лотти с одним собранным чемоданом, Рива вернулась домой, но сначала решила заглянуть к Ане. Она постучалась в дверь. Ответа не было. Рива постучала еще раз. Снова тишина. Если Аня уснула, не стоит ее будить. Времени до работы еще достаточно, пусть поспит. Рива уже собралась подняться к себе, однако что-то ее не пускало. Тогда она осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Ани в комнате не было. Рива вошла и закрыла за собой дверь. В глаза сразу бросилась кровать с полностью снятым постельным бельем. Исчезновение Ани вызвало у Ривы дурные предчувствия. Она проверила оба шкафа и тумбочку. Вместе с Аней исчезли ее платья, куклы и чемоданчик. Словно и не было здесь никакой девушки.

Глава 29

Прошло несколько дней. Никто ничего не знал, а если и знал, то молчал. Поначалу Рива расспрашивала всех подряд о русской девушке Ане, которая внезапно исчезла из дома, где жили иностранные танцовщицы. От мысли о том, что человек может бесследно исчезнуть и всем вокруг наплевать, Риве становилось тошно. Она решила сменить обстановку и в свой выходной день заночевать в апартаментах Лотти. Ей требовалось взбодриться, чему как нельзя лучше способствовала роскошная обстановка апартаментов. Поднимаясь по лестнице, Рива нос к носу столкнулась с Бобби. Тот спускался вниз.

Оба остановились как вкопанные, посмотрели друг на друга и разом заговорили.

– Я хотел… – начал Бобби.

– Мне нужно… – произнесла Рива, сознавая, до чего ей хочется восстановить отношения с ним.

Оба не знали, как вести себя дальше. Бобби протянул руки, и Рива, почувствовав несказанное облегчение, оказалась в его объятиях. Все остатки гнева по поводу его безответственного поведения на пляже мгновенно испарились.

– Ты идешь в квартиру Лотти? – спросил Бобби, выпуская ее из объятий.

– Да. Она оставила мне ключи и разрешила там бывать.

– Великолепно! После ее отъезда в холодильнике осталась бутылка шампанского.

– Серьезно?

– Да. Электрический холодильник американской фирмы «Фриджидейр». В нашей квартире такого нет.

– Я имела в виду шампанское, а не холодильник, – засмеялась Рива.

– Да, конечно, – немного смутился Бобби. – Знала бы ты, сколько раз я поднимался и спускался по этой лестнице, сколько раз сидел на верхней ступеньке, ожидая, не появишься ли ты. Рива, я очень виноват перед тобой. Я вел себя как безмозглый болван.

Бобби захлебывался словами, будто хотел поскорее оставить ту ссору позади. Риве пришлось его перебить.

– Нет. Это я виновата. Я тебе соврала, сказав, что хорошо плаваю.

– Я по тебе скучал, – признался он.

– И я по тебе скучала.

– Тогда идем пить шампанское?

В тот вечер между ними не было близости. В свой следующий выходной Рива снова пришла ночевать в апартаменты Лотти, но и тогда дальше объятий и поцелуев не пошло. Не перешли они черту и в третью встречу. Всякий раз после полуночи Бобби возвращался в квартиру, где жили они с Арчи. Наступил их четвертый вечер. Бобби растянулся на диване. Он курил и слушал радио. Рива сидела, глядя на него и оценивая собственную готовность к интимным отношениям.

– Почему бы тебе не остаться? – спросила она; слова буквально соскользнули с ее языка, но она тут же повторила с большей решимостью: – Проведи ночь со мной.

Рива легла рядом и поцеловала его. Они много целовались и разговаривали. Ей казалось, будто она знает Бобби всю жизнь, но не как давнего друга, а совсем по-иному.

Они поднялись по широким ступеням в спальню, где Рива попросила, чтобы Бобби раздел ее, но медленно. Он исполнил ее просьбу, снимая с нее одну деталь одежды за другой, пока она не осталась совершенно голой, не испытывая при этом никакого стыда. Собственное тело не вызывало у Ривы сомнений. Она была здоровой, сильной, с хорошей фигурой и знала, что мужчины находят ее привлекательной.

– Тогда начнем? – спросил Бобби и замолчал, словно потерял способность говорить.

Рива присела на кровать, затем, двигаясь с нарочитой медлительностью, легла, слегка разведя ноги. Бобби не сводил с нее глаз. Энергия, пульсирующая между ними, возбуждала обоих.

– Боже мой, Рива… – пробормотал он и буквально сорвал с себя одежду.

Продолжая стоять, он склонился над ней и пальцами провел по ее телу от шеи до пупка. Рива ощутила электрический разряд и инстинктивно подняла бедра.

– Пока еще рано, – улыбнулся Бобби.

Она засмеялась и протянула к нему руки:

– Иди же ко мне, клоун. – (Он покачал головой.) – Между прочим, у меня этого еще не было.

– Я догадался.

Бобби положил ладонь Риве на живот, затем сместил ладонь вниз, к бедрам, раздвинул ей ноги пошире и стал ласкать между ног. В какой-то момент Рива не выдержала, потянула его к себе и, обхватив ягодицы, попыталась помочь ему войти в нее. Не имея опыта, она полагалась на инстинкт.

– Не так быстро, – прошептал Бобби.

Рива посмотрела на него. Должно быть, она что-то сделала не так.

Но Бобби вовсе не выглядел недовольным. Он сунул руку в карман брюк, валявшихся рядом, и что-то достал.

– Что это? – удивилась Рива.

– Их называют «резиновые друзья джентльменов». Должно быть, ты слышала о них. Жуткие штучки, – со смехом добавил он, – хотя из надежных источников мне сообщили, что вскоре американцы выпустят куда более совершенный аналог.

Прикрыв глаза и часто моргая, Рива следила, как он надевает «жуткую штучку». Затем Бобби начал медленно, неторопливо входить в нее, и когда вошел окончательно, она вскрикнула от непродолжительной боли и от какой-то неудовлетворенности. Последняя была вызвана монотонным голосом, звучащим в ее голове. Этот голос сухо комментировал происходящее, словно вел протокол, занося туда каждую мелочь. И вдруг все изменилось. Противный голос исчез. Исчезло и ощущение, что за ней наблюдают со стороны. Они с Бобби начали двигаться в едином ритме. Рива перестала думать, поскольку теперь точно знала, как себя вести. Почему никто не рассказал ей, на что это будет похоже? И теперь она лежала на роскошной кровати Лотти, с головой, очистившейся от всех мыслей. Рива закрыла глаза. Все прошло быстро, стремительно и неожиданно кончилось.

Оба вспотели от напряжения и, пока восстанавливали дыхание, молчали.

– А можно повторить? – наконец спросила Рива.

– Прямо сейчас?

Она кивнула.

Бобби засмеялся, и вокруг его синих глаз появились морщинки.

– Дай мне немного времени на восстановление сил.

Вскоре он показал Риве, как и чем она может помочь ему восстановиться, после чего состоялось столь желанное для нее повторение.

Утром она проснулась и увидела, что Бобби смотрит на нее.

– Доброе утро, – произнес он.

Рива вдыхала его запах. От Бобби пахло лавровым листом и клевером. Аромат был терпким и несколько старомодным.

– Знаешь, я еще вчера хотел сказать, но произошедшее меня отвлекло.

– О чем? – насторожилась Рива.

– О моей матери.

– О твоей матери? Забавная тема для разговора после того, чем мы занимались ночью.

Бобби расхохотался:

– Ты права. Но она приедет на пару недель. И я не смогу проводить ночи с тобой.

Услышанное не огорчило Риву. Она встала и потянулась всем телом. Бобби сидел на краешке кровати, наблюдая за ней.

– Я еще не все сказал. На этот раз она остановится не в отеле, а здесь.

– В апартаментах Лотти? – спросила ошеломленная Рива.

– Нет, – засмеялся Бобби. – Там, где живем мы с Арчи.

– Ты не шутишь? Почему она не захотела остановиться в лучшем отеле?

– Мамочка вдруг стала скаредной. Я уже нанял женщину для основательной уборки нашего логова.

– Но ты всегда можешь ненадолго заскочить сюда и передохнуть.

– Что-то подсказывает мне: ненадолго у нас с тобой уже не получится, – засмеялся Бобби.

– А мне что-то подсказывает, что это будет весело.

Рива вызывающе качнула бедрами и наклонилась. Бобби не оставалось иного, как взять в рот ее сосок. Их новое слияние происходило уже без «жуткой штучки», отчего Бобби пришлось быть начеку и вовремя выйти из нее.

– У тебя месячные приходят регулярно? – спросил он.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что есть один метод, называемый календарным. Полной гарантии он не дает, но мы хотя бы будем знать, в какие дни нужно осторожничать.

– Я слышала об этом. Я составлю календарь. Сексуальный календарь.

Произнеся последние слова, Рива покатилась со смеху, подумав о возможной реакции матери. Рива не представляла, как ее родителям удалось произвести на свет двух дочерей.

– Мне пора, – сказал Бобби и поцеловал ее в нос.

– Так рано?

– Мать приезжает сегодня, ближе к вечеру. Мне нужно еще до прихода уборщицы придать логову видимость человеческого жилища… Возможно, вскоре мне придется уехать. Как ты знаешь, я обучаюсь на пилота. Пока все тренировочные полеты проходят над Мальтой. Но для завершения учебы я рано или поздно буду вынужден отправиться в Англию.

– Ты уедешь надолго? – спросила Рива.

– Пока не знаю. Давай не будем волноваться раньше времени.

– Хорошо. Тогда топай готовиться к встрече мамочки. – (Бобби улыбнулся и начал одеваться.) – Кстати, я тоже хотела тебе кое о чем рассказать. Даже не знаю, почему забыла. Из дома, где я живу, пропала девушка. Это было недели три назад. Может, четыре. Кого я ни спрашивала, никто не знает. Русская девушка. Совсем молоденькая. Я услышала, как она плачет, и зашла к ней в комнату. Она сказала, что боится.

– Она назвала причину страха?

– Нет. Как я поняла, она боялась чего-то или кого-то. В тот же день она исчезла.

– Хорошо, я поспрашиваю.

– Только осторожно.

– Разумеется.

Одевшись, Бобби подошел к Риве, сидевшей на кровати. Он хотел поцеловать ее на прощание. Рива притянула его к себе, расстегнула и приспустила брюки, затем взялась за трусы.

– Боже! – застонал Бобби. – Как быстро ты превратилась в ненасытную женщину.

Глава 30

После отъезда матери Бобби Рива в очередной свой выходной поехала с ним в Мдину навестить его дядю. Ей хотелось снова увидеть Аддисона и удивительно красивый потаенный дворец. Она предвкушала ночь с Бобби. Настроение у Ривы было приподнятое. Она стала напевать песенку, недавно услышанную по радио.

Бобби потянулся и поправил ей волосы. Рива поцеловала его руку.

– Осторожно. Я за рулем.

День был великолепный. Даже ветер не мог испортить впечатление. Рива откинулась на спинку сиденья, подставив лицо солнцу.

– Кстати, у меня есть новости о твоей русской девушке, – сказал Бобби. – Во всяком случае, мне так кажется.

Рива повернулась к нему и с надеждой спросила:

– Хорошие новости? – (Бобби покачал головой.) – Тогда какие? – насторожилась Рива.

– В общем-то, жуткие. На один из пляжей выбросило останки совсем молодой девушки.

Бобби на мгновение повернулся к Риве. Лицо его было мрачным.

– Нет! – вскрикнула Рива.

– У меня есть друг. Он работает в газете «Таймс оф Мальта». Я пересказал ему твои слова о пропавшей девушке. Он и сообщил мне о страшной находке. Власти обычно это скрывают.

– Когда ее нашли?

– Около двух недель назад. Труп какое-то время находился в воде.

– Боже, какой ужас! Но почему ты думаешь, что это была она?

– Кто-то со Стрейт-стрит опознал в ней русскую девушку, которая пару дней поработала, а затем не явилась на работу. Там не очень беспокоились. Как они объяснили, у них большая текучесть персонала.

– Но это могла быть и другая русская девушка.

– Они называли ее Аней.

Глаза Ривы наполнились слезами. Она смахнула их. Недавнее хорошее настроение сменилось гнетущим чувством утраты. У нее был шанс помочь этой несчастной русской девочке, а она… Рива мотнула головой, словно этим можно было стряхнуть чувство вины. Конечно, она не знала, что все так повернется, и потому не осталась с Аней. Той уже не поможешь, а все оправдания – лишь попытка успокоить свою совесть.

Бобби вздохнул:

– Дорогая, в заведениях на Стрейт-стрит творятся разные неблаговидные делишки. Не исключено, что полиция вплотную займется клубами и барами. Мне бы хотелось, чтобы ты ушла оттуда.

– Что значит «вплотную займется»?

– Подробностей не знаю, но мой друг-газетчик хочет поговорить с тобой.

– Со мной? Почему со мной?

– У него отличное чутье на разные скандальные истории. Но он не проныра, охотящийся за сенсациями. Хороший парень. Ты могла бы с ним подружиться. Он предложил встретиться за чашкой чая.

– Ты считаешь, мне стоит с ним встретиться?

– Пожалуй. Тебе вовсе не надо рассказывать ему про обстоятельства твоего бегства из Франции или называть свое настоящее имя. Я подумал… Как я уже говорил, он мог бы стать твоим хорошим другом. Человек надежный.

Рива смотрела на Бобби и думала, не совершила ли она ошибку, рассказав ему правду о себе.

– У меня уже есть друг. Ты.

– Надеюсь, я для тебя больше чем друг. Но если меня здесь не будет… – Бобби как-то странно посмотрел на нее и тут же снова сосредоточил взгляд на дороге. – Ты для меня – целый мир. Ты должна это знать.

– А ты – для меня, – ответила она и поцеловала его в щеку.

Слова Бобби обрадовали ее. Это мгновение наверняка было особенным для них обоих. Но к счастью примешивалось тягостное чувство, вызванное трагедией с Аней. Рива представила, каким адом стала для этой бедняжки Мальта, какой испуганной и одинокой чувствовала себя Аня, разлученная с родными и брошенная в жестокий взрослый мир. Риве вновь стало стыдно за свое поведение. Ведь чувствовала же, что девочке плохо. Могла бы побыть с ней, поддержать. Глядишь, Аня осталась бы жива. Но Рива предпочла отправиться к Лотти.

Как бывает в таких случаях, разум противопоставил совести свои доводы. Откуда Рива могла знать, что с Аней произойдет трагедия? И потом, она не знала, при каких обстоятельствах погибла русская девушка. Почему Аня вдруг оказалась в море? А ведь у кого-то наверняка были ответы на все эти вопросы. Мысли об Ане не давали Риве покоя до самой Мдины.

Аддисон встретил их с неизменным радушием и угостил потрясающе вкусным пирогом лампуки. Таких вкусных рыбных пирогов Рива еще не ела. Помимо пирога, на столе стояло блюдо с канноли – хрустящими сладкими слоеными трубочками, начиненными сыром рикотта. Этот большой человек с таким же большим и добрым сердцем разогнал мрачные мысли Ривы. Вино текло рекой. Все трое ели, смеялись и снова ели. После кофе, завершившего ланч, Аддисон вытер рот и сказал:

– Хочу вам, ребята, кое-что показать. – Взяв что-то в ящике письменного стола, он вернулся на террасу. – Идемте со мной.

Они дошли до входной двери его апартаментов и спустились по лестнице. Остановившись перед другой дверью, Аддисон отпер ее и позвал их в коридор, выдержанный в светлых тонах. Коридор заканчивался дверью в красивую гостиную с высоким потолком, залитую светом благодаря французским окнам. Из гостиной имелся выход на узкую открытую террасу. Нежный цвет стен и мебель подсказывали: когда-то эта комната принадлежала женщине.

– Какая красота! – выдохнула Рива, восторженно оглядываясь по сторонам.

– Да, это было любимое место моей жены. Вот ключи. Бобби, думаю, вам оно пригодится.

– Ты уверен?

– Я не хочу сдавать эти апартаменты, хотя время от времени сдаю помещения на первом этаже. Когда-нибудь, племянничек, весь дворец станет твоим.

– Ой, дядя, спасибо, – моргая от удивления, сказал Бобби. – Очень щедро с твоей стороны. Но я надеюсь, ты не торопишься покидать этот мир.

– Пока нет. – Аддисон повернулся к Риве. – Детей у нас с Филоменой не было, и Бобби – сами видите, – он мне как сын.

– Я думал, ты оставишь дворец моей матери, – сказал Бобби.

– Упаси боже! Она ненавидит это место. Она бы продала дворец. Нет, это старинное гнездо очень много значит для меня, и я хочу, чтобы оно осталось в семье. Я дал вам два ключа. Третий на всякий случай оставил себе.

Рива невольно сравнила своих вечно недовольных родителей с этим удивительно великодушным человеком и вздохнула.

– Вам здесь не нравится? – спросил Аддисон.

– Что вы! Я сразу влюбилась в эту гостиную. Просто подумала о другом, – поспешила успокоить его Рива и улыбнулась.

Аддисон поднялся к себе, а Рива с Бобби стали обследовать апартаменты, оказавшиеся просторнее, чем ей думалось. Открыв стеклянные двери, Рива вышла на террасу, раскинула руки и закружилась. Ей казалось, будто вместе с ней кружится весь мир. Помимо гостиной, здесь была столовая, за которой находилась кухня, а в другой стороне располагались две спальни с общей ванной и еще одна туалетная комната рядом с холлом.

– Просто не верится, что мы можем сюда приезжать, – призналась Рива.

Бобби протянул ей ключ:

– Если я почему-либо не смогу поехать, садись на автобус и приезжай сюда в любое время. Пусть это будет твоей тихой гаванью.

– Обязательно, – ответила Рива, даже не представляя, каким спасительным пристанищем окажутся в будущем эти апартаменты.

– Хочешь, останемся здесь на ночь? – предложил Бобби.

– А можно?

Бобби наморщил лоб и скривил рот, изображая глубокую задумчивость.

– Ну… да.

– В таком случае я намерена принять ванну.

– До или после того, как мы опробуем кровать? – поймав ее за локоть, спросил он.

– До.

– Не-е-ет.

– Да. Хочу, чтобы у меня была розовая сверкающая кожа, и хочу благоухать потрясающими средствами, которые я заметила в ванной.

Поискав в шкафу, Рива нашла белые махровые полотенца и шелковый халат лавандового цвета.

– Тут есть еда и вино! – крикнул с кухни Бобби.

Аддисон явно позаботился не только о том, чтобы все здесь блестело чистотой, но и о том, чтобы у них было все необходимое. Рива набрала полные легкие воздуха и медленно выдохнула, думая о щедром подарке. Как судьба привела ее в рай?

Она пустила воду и села на табурет, наблюдая за наполнением ванны.

Ванна была фантастически красивой: с золотыми опорами в виде когтистых лап и золотыми кранами. «Настоящее золото», – подумала Рива. Она открыла стеклянный шкафчик, где стояли бутылочки с ароматическими маслами: розовым, эвкалиптовым и маслом нероли, которое выжимали из апельсинового дерева. Рива вылила в ванную содержимое всех бутылочек. Над водой поднимался ароматный пар, а вместе с ним вверх устремлялись ее надежды на будущее. Бобби достаточно внятно сказал, что любит ее. Рива не осмеливалась загадывать на слишком долгий срок, поскольку жизнь может все переиграть на противоположный вариант. И все же она мысленно видела себя рядом с Бобби и несколькими их детьми. Рива вовсе не мечтала о замужестве и не стремилась стать чьей-то женой. Она хотела сделать себе имя, хотела что-то собой представлять. Но возможно… всего лишь возможно, она сделает исключение для сэра Роберта Бересфорда, баронета. Кончилось тем, что она обругала себя идиоткой и с головой нырнула в ароматную воду.

Вдоволь наплескавшись, Рива вылезла, неторопливо вытерла тело и волосы, после чего надела халат и отправилась искать Бобби. Не дождавшись ее, он уснул на диване, положив голову на боковую спинку. Рива развязала халат, и тот бесшумно упал на пол, а она оказалась на Бобби. Его глаза оставались закрытыми. Рива, словно наездница, гарцевала на нем, ощущая, как его «достоинство» становится все больше и жестче. Едва заметная улыбка на губах Бобби подсказала ей, что он симулирует сон. Рива расстегнула и сняла с него рубашку, поцеловав его грудь, затем проделала то же самое с брюками. Трусов под брюками не оказалось, что немало ее удивило. Бобби по-прежнему не открывал глаз. Риве удалось найти нужное положение и ввести его член в себя. Ее движения начались с медленных. Рива наслаждалась силой и властью над Бобби. Потом она увеличила скорость. Бобби продолжал делать вид, что спит. Ее оргазм наступил быстро; сердце колотилось, дыхание стало прерывистым. Ничего подобного она еще не испытывала. Ощущения возбуждали и будоражили ее. Рива чувствовала себя непобедимой покорительницей Бобби, но в этот момент он открыл глаза.

– А теперь в наказание… – сказал Бобби; по-прежнему находясь в ней, он опрокинул их обоих на пол и тоже кончил.

Наслаждаясь полученными ощущениями, Рива смеялась, пока на глазах не выступили слезы.

– Я знала, что ты не спишь.

– Да, но я хотел сдаться.

– Кто бы мог подумать, что Роберт Бересфорд хочет сдаться?

– Как ты сказала?

– Что ты позволишь заурядной девушке быть главной.

– Дорогая, в тебе нет ничего заурядного. И мне, вообще-то, нравится, что ты здесь главная.

– Я люблю тебя, Бобби.

На следующий день ее голову вновь наполнили мысли о погибшей Ане. «Британский отель», куда друг Бобби пригласил ее на ранний ужин с чаем, находился в районе Великой гавани. Увидев Риву, мужчина встал и пожал ей руку. Он был выше Бобби и старше. Наверное, лет тридцать пяти. Смуглая кожа, вьющиеся каштановые волосы и глаза янтарного цвета с золотистыми крапинками.

– Очень рад, что вы согласились прийти, – сказал журналист, пожимая Риве руку. – Оттавио Дзампьери.

– Рива Жанвье.

Они сели, и тут же появился официант, принесший меню. Пока делали заказ – чай и пирожные, – Рива рассмотрела Оттавио. Чувствовалось, что он человек обеспеченный, но позволяющий себе некоторую небрежность в облике. И несомненно, привлекательный. Затем Рива повернулась к окну, наслаждаясь потрясающим видом на Великую гавань. В лучах предвечернего солнца вода была похожа на жидкое золото.

– Вам доводилось здесь бывать? – спросил журналист.

– Нет, – покачала головой Рива. – Какое у вас необычное имя, мистер Дзампьери.

– Отец у меня был итальянцем, а мать – мальтийка. Прошу называть меня просто Отто.

– Рада познакомиться с вами, Отто, хотя мне до сих пор непонятно ваше желание встретиться со мной.

– Боб рассказал мне, что вы танцовщица.

– Да.

Отто перестал улыбаться.

– И у вас была подруга, которая пропала, а потом ее тело море выбросило на берег, – понизив голос, сказал он, предварительно оглядевшись по сторонам.

Рива тяжело вздохнула.

– Да, эту девушку звали Аней, – сказала она, подаваясь вперед и тоже понижая голос. – Меня потрясла ее гибель. Но мы с ней не были подругами. Я и говорила с ней всего один раз.

– Можете рассказать подробнее?

– Ее поселили в доме, где живу я. По-моему, она пробыла там не больше двух дней. Я услышала ее плач и зашла в комнату узнать, в чем дело. Поначалу она вообще не хотела говорить, но потом все-таки рассказала, что ее заставили поехать на Мальту.

– И это все?

– Она показалась мне очень испуганной.

– Она называла какие-то имена? – Отто перешел почти на шепот.

– Имена? – еще больше понизив голос, переспросила Рива.

– Имена тех, кого она боялась.

– Нет, – покачала головой Рива. – Это был наш первый и последний разговор. Потом она пропала.

– В тот же день? – хмуро спросил Отто.

– Я обещала зайти к ней попозже, и когда зашла, комната была пуста. Все ее вещи тоже исчезли.

– Почему вы обещали зайти к ней?

– Хотелось поддержать ее. Сводить куда-нибудь на чай.

– Я вот думаю… – Отто не договорил.

Появившийся официант принес тарелку с пирожными. Следом подошел второй и поставил на стол серебряный заварной чайник, сахарницу и кувшинчик с молоком. Разлив чай по чашкам, официант удалился.

– Здесь очень английская атмосфера, – положив себе сахара и добавив молока, сказала Рива.

Отто не последовал ее примеру.

– Да. А вы, как понимаю, француженка, – непринужденным тоном заключил он.

– Так оно и есть. Какие аппетитные пирожные! Не возражаете, если я угощусь?

– Ничуть.

Рива взяла кусочек бисквита, эклер и еще одно, похожее на шоколадное печенье.

– Я сейчас вспомнила один эпизод. До этого я видела Аню в клубе, где работаю. Она была с мужчиной.

– С каким?

– Его зовут Стэнли Лукас. Он может быть причастен к ее гибели?

– Не знаю, – пожал плечами Отто. – Но… – Он снова перешел на шепот. – Скажите, вы согласились бы мне помочь? Я хочу докопаться, что же происходит с этими девушками.

– Девушками? – Рива торопливо проглотила кусочек пирожного, подавилась им и закашлялась. – Вы хотите сказать, что Аня не единственная жертва?

– Пропало несколько иностранных артисток. Кто-то бесследно, трех нашли мертвыми. Аня была последней. До нее были обнаружены тела француженки и венгерки.

– Боже мой! Я даже не подозревала.

– Все это замалчивается. Дело в том, что на Мальте процветает проституция, а проституция – это рынок, который в определенной степени зависит от поставок живого товара. Мало того, что работорговля – явление отвратительное и постыдное. Такое положение вещей мешает нашим стараниям развивать туризм. Одно категорически противоречит другому.

– Понимаю. Вряд ли туристы захотят приезжать туда, где регулярно пропадают девушки, а потом их находят мертвыми.

– Или где туристам расскажут жуткие истории о торговле иностранными женщинами и девушками. Какая после этого будет репутация у Мальты?

– Аня была русской. Совсем молоденькая.

– Они почти все очень молоды. Остров удивительно красивый, но у него есть оборотная сторона, и средоточие этой оборотной стороны – Стрейт-стрит. Поскольку вы работаете в одном из тамошних заведений, я подумал, что вы смогли бы сообщать обо всем, что видели и слышали. Разумеется, я за это буду вам платить.

– Вы предлагаете мне стать шпионкой. Это так захватывающе.

– Пожалуй, – засмеялся Отто.

– Я могу подумать над вашим предложением?

Рива откусила кусочек эклера и принялась жевать. Она уже знала ответ. Ей всегда хотелось перемен, хотелось отличаться от своих буржуазных родителей, и теперь ей представляется случай. Шпионка! Почему бы и нет? Она обязательно сделает все, чтобы защитить ровесниц Ани от произвола негодяев.

Отто снова огляделся по сторонам:

– Многие из этих девушек работают на опасных людей. На преступников. Те жиреют на аморальных заработках, а жизнь юных рабынь для них гроша ломаного не стоит. Но вы должны действовать крайне осторожно.

– Я сумею позаботиться о своей безопасности.

– И тем не менее. Не торопитесь соглашаться. Сначала хорошенько подумайте.

– Я могу рассказать Бобби?

– Вряд ли его это обрадует, но рассказать можете. И больше никому. Встретимся здесь через неделю.

– Наверное, нас не должны видеть вместе. Люди могут быстро сообразить, что к чему.

– Я выбрал этот отель, поскольку он полностью английский. Газета, в которой я работаю, тоже проанглийская, а потому всякий, кто нас увидит, ничего не заподозрит. Не тревожьтесь. Здесь вы в безопасности. А вот на Стрейт-стрит вам нужно быть предельно осторожной. Там вы должны глядеть во все глаза.

Глава 31

Мальта, 1926 год

– Маску на входе придется снять, – сказал Бобби, когда они подошли к зданию, где гражданская администрация Мальты устраивала бал.

Бал не был закрытым; посетить его мог каждый, кто в состоянии заплатить за входной билет.

– Охрана у входа должна видеть твое лицо, – пояснил он. – А затем можешь сразу надевать маску. Кстати, на улицах тоже запрещено появляться в масках после захода солнца.

– Почему?

– Долгая история. Кто знает, чего боится правительство? Скорее всего, по соображениям безопасности. Преступнику в маске легче скрыться после совершения преступления. Правда, мальтийцы категорически против снятия масок. Я их не осуждаю. Когда в зале все в масках, каждый ощущает себя равным. Этот бал будет совсем не похожим на напыщенные балы, которые проводились в губернаторском дворце. Там все было густо пропитано снобизмом.

Рива взяла напрокат костюм древнеегипетской царицы Нефертити, главной жены фараона Эхнатона. Золотистое платье, такой же золотистый головной убор и черная маска. Бобби оделся фараоном. Его костюм был черный, расшитый золотом. Они составляли впечатляющую пару; пожалуй, даже слишком впечатляющую. Рива это поняла, едва войдя в ярко освещенный зал и поймав на себе множество взглядов. За месяцы их знакомства они впервые решили появиться на публике вместе. Вскоре к ним подошел высокий мужчина, нарядившийся Шерлоком Холмсом, в котором она узнала Отто.

– Вы можете отойти со мной? – спросил он.

Рива оглянулась на Бобби.

– Я потом вас разыщу, – сказал он.

Отто увел ее подальше от толпы гостей и гремящего оркестра.

– Вам не жарко в таком наряде? – спросила она.

– Да. Сглупил.

– У вас есть новости?

– Есть. Помните, вы рассказывали, что видели Аню в клубе со Стэнли Лукасом?

Рива кивнула:

– Дней десять назад я видела его еще с двумя девушками. Опять совсем молодые. Мне не терпелось рассказать вам об этом. Тех девушек я больше не видела.

В клубе она старалась подмечать каждую мелочь, постоянно рассказывая Отто о своих наблюдениях. Впрочем, ничего примечательного за это время не произошло. Новые девушки появлялись и исчезали, однако никого не находили мертвым. По крайней мере, до нее такие слухи не доходили.

– Так вот: Лукас арестован, – сказал Отто.

– За работорговлю?

– Нет. За мошенничество, но я надеюсь, что полиция копнет под него глубже. Пока у меня нет доказательств его причастности к деятельности шаек работорговцев.

– Он ведь англичанин? И к тому же богатый?

– Да, что добавляет необычности этой истории. Возможно, сам он непричастен, так сказать, к механизму поставок, а девушек ему поставляли другие.

– Или он переправляет их в другие места. Вчера Томми-О рассказал мне, что заметил Стэнли Лукаса с девушкой, которая больше не работает на Стрейт-стрит.

– Возможно, он перепродал эту девушку за хорошую сумму. Спасибо вам за сведения, Рива. Вы хорошо умеете их добывать. Скажите, вам бы хотелось расширить рамки вашей помощи в борьбе с этим позорным явлением? Например, стать моей помощницей. Разумеется, в свободное время.

– Нет, пока это меня не привлекает, – засмеялась Рива. – Может, потом, когда поседею и постарею. – (Отто поморщился.) – Ой, простите! Я не имела в виду, что вы уже старый и седой. А пока… я очень люблю танцевать, и свободного времени у меня не много.

– И все-таки если вы передумаете… Я намерен начать кампанию за избавление Мальты от белого рабства и поставок живого товара для проституции.

В этот момент их разыскал Бобби и увел Риву. Позабыв об Отто, она погрузилась в веселье. Весь вечер они с Бобби танцевали и пили шампанское. Наконец оба устали так, что не могли ни танцевать, ни вообще стоять на ногах. Вспотевшие, перевозбужденные, они остановились, цепляясь друг за друга. Шум, табачный дым и острый запах пота сделались для Ривы невыносимыми. Голова гудела от выпитого шампанского, и у нее просто не было сил толкаться в толпе таких же подвыпивших гостей. Видя, в каком она состоянии, Бобби взял ее за руку и вывел в сад. Там они сели на ближайшую скамейку. На темно-синем небе ярко светились звезды.

– Я слишком пьян, чтобы ехать в Мдину, – сказал Бобби. – Пойдем к тебе.

Они встали на одеревеневшие ноги и побрели по спящим улицам, забыв снять маски. Они шли, крепко держась друг за друга и пьяно смеясь над разными глупостями. Глаза Ривы туманила дымка, и она немало удивилась, когда увидела силуэты двоих дородных полицейских, шедших им навстречу.

– Ты молчи. Я сам с ними поговорю, – пробормотал Бобби, снимая маску.

– Благодарю вас, сэр. Дурацкое правило, если хотите знать мое мнение, – сказал один из полицейских, мгновенно узнав Бобби.

– Извините, сержант. Доброй ночи, – ответил Бобби, торопясь увести Риву, пока полицейские не попросили и ее снять маску.

Дойдя до парка, откуда открывался вид на гавань, они сели и сняли маски. Какое-то время сидели молча, разглядывая городские огни.

– Давай просто посидим здесь, – сонным голосом предложила Рива.

– Между прочим, уже четыре утра, – взглянув на часы, сказал Бобби.

– Где же твой дух приключений?

– С тобой в постели, – засмеялся он.

У Ривы появилась идея.

– А давай наймем дайсу. Хочу увидеть, как восходит солнце над парапетами форта Святого Эльма. Лотти говорила, что зрелище просто захватывающее. Я уже столько месяцев на Мальте, а так и не удосужилась посмотреть.

– Когда вернемся, угостимся ранним утренним кофе и пончиками, – сказал Бобби, соглашаясь на ее предложение.

Искать дайсу было рановато, и они задержались на скамейке, продолжая разговор. Бобби рассказал, что для дальнейшего обучения летному делу ему вскоре придется поехать в Англию, но через два месяца он обязательно вернется.

– Не хочу, чтобы ты чувствовал себя привязанным ко мне, – сказала Рива.

– А я хочу быть привязанным к тебе. Для меня больше никого не существует.

– Хочу, чтобы мы с тобой везде появлялись открыто.

– Но это же ты опасалась зависти и мести других танцовщиц.

– Сейчас уже нет. Я с ними вроде как сдружилась.

Бобби крепко обнял ее. Рива уткнулась головой ему в грудь и почти заснула. Но через какое-то время он осторожно потряс ее за плечи.

– Пора искать дайсу, – сказал он.

Лодку они нашли без труда. Рива смотрела на просыпающийся город. А когда могучее утреннее солнце поднялось из-за горизонта, все вокруг окрасилось в розовые тона. Парапеты крепости из розовых становились ярко-красными.

– Ты посмотри, – прошептала Рива. – Они как будто охвачены огнем. Ну разве Мальта не самое удивительное место на земле?

Глава 32

Мальта, 1929 год

Шло время, шли годы. Жизнь продолжалась.

У Ривы был перерыв. Она сидела одна в сценическом костюме, украшенном бисером, перьями и лентами. В этом наряде она чувствовала себя крикливо раскрашенной куклой. Из танцевального зала доносились музыка и топот ног, с улицы долетали чьи-то пьяные выкрики. «Какое гиблое место», – думала она. От здешних запахов ее с некоторых пор начало тошнить. Не будучи замужем, она не могла пойти к гинекологу, но и так знала, что беременна. Достаточно было взглянуть в зеркало и увидеть, как начинает меняться ее фигура.

– У тебя все в порядке, дорогая? – спросил Томми-О, присаживаясь на соседний табурет. – А то ты какая-то грустная.

– Мне уже двадцать три, и меня воротит от ядовитой смеси табачного дыма, пивного перегара, жареной рыбы и чеснока.

– Дорогая, вот и тебя накрыло.

– Чем накрыло?

– Мыслью. Я даже знаю какой: «Должна же где-то быть жизнь получше этой тягомотины».

Он был прав. То, что когда-то радовало, теперь вызывало отторжение: яркие разноцветные огни, фальшивая праздничная атмосфера, в которой не было ничего праздничного. Клуб высасывал из нее жизненные силы. Нужно набраться смелости и сделать рывок, пока ее беременность еще не бросается в глаза.

Томми-О встал и потрепал Риву по плечу:

– Рано или поздно эта мысль приходит ко всем нам. Я сейчас, любовь моя, пойду надевать свой сказочный наряд и готовиться к выступлению.

– До встречи, – послав ему воздушный поцелуй, ответила она.

Их счастливая жизнь с Бобби продолжалась уже четыре года. Пару недель назад они должны были встретиться, но он не появился и не прислал записки с объяснением. С тех пор Риву не оставляла тревога. Их отношения вовсе не были безоблачными. Как и все пары, они ссорились, спорили, сердились друг на друга. Рива могла взорваться, могла упрямо стоять на своем. Бобби в такие моменты обычно шел на уступки, что злило ее еще сильнее. Но они всегда мирились. Рива стойко выдерживала периоды его отсутствия, когда он находился в Англии. Бобби с пониманием относился к особенностям ее работы. В день их несостоявшегося свидания она собиралась сообщить ему о беременности. Бобби должен знать об этом, и чем скорее, тем лучше.

Не было больше той радостной, беззаботной жизни. Выступления в клубе не приносили ничего, кроме усталости и отвращения. А тут еще эта неожиданная беременность. Рива не знала, что делать дальше. На Стрейт-стрит она не останется, иначе Кишка ее погубит. Единственным светом в конце туннеля оставался Бобби. Правда, ей по-прежнему нравилось шпионить, помогая Отто.

Рива дождалась следующего выходного и твердо решила узнать, чем вызвано продолжительное отсутствие и молчание Бобби. Она привыкла считать его человеком слова. За все эти годы он ни разу ее не подвел. Бобби всегда заранее сообщал о задержках и отъездах. Так что же могло с ним случиться? Рива не знала, какие чувства он испытает, узнав о ее беременности. Она и в собственных чувствах еще не разобралась. С одной стороны, беременность вызывала у нее радость, но ведь они с Бобби никогда не обсуждали брак. Вдруг она родит внебрачного ребенка? Эта мысль ужасала Риву.

Они часто говорили о жизни и о том, как прожить ее наилучшим образом.

– Надо хвататься за любой шанс, – говорил Бобби, и это было его девизом. – Надо выжимать максимум из каждого дня.

Они говорили о своих отношениях, и слова Бобби о том, как сильно он ее любит, всегда подкреплялись поступками. Он покупал Риве подарки, водил и возил ее везде, где ей хотелось побывать. Они открыто появлялись вместе, и это никого не удивляло. Рива часто бывала на коктейльных вечеринках, устраиваемых Аддисоном, она привыкла к роскоши отведенных им апартаментов и встречам с интересными людьми. Рива запросто держалась с элегантными мужчинами и женщинами в дорогих нарядах. У Аддисона бывали богачи и люди среднего достатка, но имевшие творческую жилку. Однако Бобби ни разу не завел разговора о женитьбе. Молчала об этом и Рива. Ее не волновало придание их отношениям законного статуса. Они еще так молоды, и у них вся жизнь впереди. Бобби знал ее настоящее имя и то, что она сбежала из Парижа. Рива заявляла о желании стать чем-то бóльшим, нежели жена и мать, хотя ее мать и считала это истинным предназначением женщины.

– Я не попадусь в ловушку, в которую угодила моя сестра Клодетта, – запальчиво твердила она. – Приземленная жизнь не для меня.

Вспоминая свои слова, она задним числом думала, не допустила ли ошибку. Нужно ли было говорить об этом с такой непреклонностью? Напрасно она не рассказала Бобби более подробно о родителях и детстве. Может, тогда бы он понял, откуда в ней все это бунтарство.

А теперь где он и почему до сих пор не дал о себе знать?

Рива старалась не тревожиться, но у нее не получалось. К тошноте, вызванной беременностью, добавилась постоянная боль в груди, мешавшая полноценно дышать. Ее жизнь казалась похожей на застывший кадр внезапно остановленного кинофильма. В этом безутешном состоянии Рива бродила по главным улицам Валлетты и щурилась от яркого света. Была еще одна причина, заставлявшая ее щуриться: какая-то нелепая детская уверенность, что тогда перед ней волшебным образом появится Бобби. Волшебство сработало, но иным образом: в окне одного из дорогих кафе она увидела Лотти. Подруга улыбнулась и жестом поманила ее.

– Я заходила к тебе, – сказала Рива, усаживаясь за столик.

– Я там больше не живу. Арчи оставил за собой свое холостяцкое логово. Но ты это знаешь, поскольку там обитает Бобби. А у нас теперь дом на острове Гоцо.

– Кажется, Бобби что-то говорил. Но я тебя целую вечность не видела и на всякий случай решила заглянуть по старому адресу.

– Ты искала меня?

– Вообще-то, я ищу Бобби.

Лотти слегка покраснела и заерзала на стуле.

– Что? – насторожилась Рива.

– Тут не все так просто, – поморщилась Лотти.

– Лотти, не таись. Если что-то знаешь, скажи. Мы же с тобой по-прежнему подруги?

– Ну хорошо. Дело в том, что Бобби уехал.

– Уехал? – переспросила Рива и нахмурилась. – Куда?

– В Англию.

– По делам?

– Нет, – покачав головой, ответила Лотти. – Из-за финансового кризиса на Уолл-стрит. Мать прислала ему телеграмму и потребовала вернуться.

Известие ошеломило Риву.

– Но почему он мне не сообщил?

– Возможно, времени не хватило. Все произошло слишком внезапно. Его мать требовала, чтобы он возвращался без промедления. Он собрал чемодан и уехал, почти ничего не объяснив. Весь такой… потерянный.

– Ты видела, как он уезжал?

– Да. Арчи попросил меня зайти в их логово. Телеграмму принесли при мне.

– И ты не знаешь, на какой срок он уехал?

– Нет. Знаю только, что кризис серьезно ударил по его семье. У меня сложилось впечатление… – Лотти замолчала и сидела, покусывая большой палец.

– Какое впечатление?

– Что он мог уехать надолго.

– Ну, это не страшно. Жаль только, что он мне не сообщил. – (Лотти кивнула и уставилась на свои руки.) – Может, есть еще что-то, о чем ты не говоришь? – (Лотти не подняла головы.) – Что ж, спасибо и на этом.

Рива вздохнула. От новости на душе стало еще тошнее, однако это не помешало ей заметить непонятную перемену в поведении Лотти. Да и выглядела подруга неважно. Прежний блеск в глазах исчез.

– Как твоя семейная жизнь? – спросила Рива.

– Нормально, – мельком взглянув на нее, ответила Лотти.

– Нормально? Это все, что ты можешь сказать? Разве ты не на седьмом небе от счастья?

– Арчи часто уезжает. Я одна торчу на Гоцо. А там такая скучища! Никаких событий.

– Так езди вместе с ним.

Лотти покачала головой. Затем потянулась, чтобы поправить волосы, и на запястье, показавшемся из-под рукава, Рива увидела ссадину. Казалось, рука подруги побывала в клещах.

– Откуда у тебя это? – спросила оторопевшая Рива.

Лотти передернуло.

– Пустяки. Забудь.

– Неужели это Арчи?

Глаза Лотти наполнились слезами.

«Какой ужас!» – со вздохом подумала Рива.

– Он часто разговаривает с тобой таким образом?

Лотти опустила глаза и не ответила.

Рива не знала, что сказать и чем помочь.

– Ты можешь кому-нибудь рассказать об этом?

– Ни в коем случае! – испуганно воскликнула Лотти.

– Давай будем встречаться за чашкой кофе, как сегодня, – предложила Рива, но Лотти покачала головой. – Почему?

– Арчи бы это не понравилось.

– Да плюнь ты на его «не понравилось»! Ты что, должна отчитываться перед ним за каждый шаг? Или он рассказывает тебе о всех своих делах?

Лотти горько рассмеялась:

– Ему незачем рассказывать. Он оставляет множество следов.

– У него есть другие женщины?

– Возможно.

– Как же я тебе сочувствую!

Прошло два месяца. Рива так ничего и не знала о Бобби. Его нынешнего адреса в Англии у нее не было, только адрес его прежней лондонской квартиры, в которой он уже давно не жил. Писать туда не имело смысла. Рива тешила себя надеждой, что рано или поздно Бобби вернется или напишет. Может, он писал ей, но письмо затерялось в пути. Он никак не мог просто взять и исчезнуть из ее жизни. Была какая-то серьезная причина, вынудившая его уехать, однако чем дальше, тем слабее Риве верилось в существование этой причины. Работа, которая ей опостылела, хотя бы помогала отвлечься от тягостных дум. Слава богу, ее беременность еще не была заметна. Но что делать потом? Это добавляло ей тревог. У нее имелась и другая отдушина – работа с Отто. Общение с ним расширяло ее знания и представления о мире.

Теперь она знала, что журналисты, политики и различные общественные организации вели кампанию против торговли женщинами и детьми. В 1927 году Лига Наций опубликовала доклад, где подробно рассматривала способы вовлечения женщин в проституцию. Одним из самых распространенных способов были фальшивые контракты на выступления в мюзик-холлах и клубах. Рива продолжала наблюдение у себя в клубе, фиксируя каждый случай появления несовершеннолетних девушек. Свои отчеты она передавала начальнику полиции. Как потом она узнала, каждый отчет немедленно отправлялся в мусорную корзину. Если в Англии эта кампания наделала много шуму и вызвала большой общественный резонанс, то на Мальте все продолжалось по-прежнему.

Наступил очередной вечер ее выступления в клубе. В перерыве она зашла в женский туалет, и пока находилась там, дверь широко распахнулась. В туалет зашел мужчина.

– Вы ошиблись дверью, – сказала Рива, подумав, что он спьяну перепутал. – Ваша рядом.

Он холодно улыбнулся и шагнул к ней:

– А теперь слушай меня внимательно. Мой босс требует, чтобы ты прекратила вмешиваться в его дела.

– Какой босс? – не поняла Рива. – Кто ваш босс?

Она не успела даже вскрикнуть. Незнакомец прикрыл ей рот ладонью и придавил к стене.

– Мой босс… – снова начал он, но тут Рива укусила его.

Незнакомец отдернул руку, а затем, сжав другую в кулак, ударил Риву в висок. Она покачнулась и привалилась спиной к стене.

– Считай это предупреждением, – произнес он.

Рива выпрямилась, потирая ушибленное место.

– Поняла?

Она кивнула, боясь, что ее сейчас вытошнит прямо на пол. В этот момент она окончательно решила уйти из клуба.

Пару дней спустя она встретилась в «Британском отеле» с Отто. Он сидел в том же тихом углу, где они всегда встречались. Подойдя к столику, Рива заметила непонятную перемену в облике журналиста. Отто выглядел усталым, но было и еще что-то.

– Отто, ты, часом, не заболел? – спросила она. – А то сидишь какой-то… нахохлившийся.

– Иногда я реагирую на погоду. Ничего страшного. Честное слово, можешь не волноваться.

– Правда? – недоверчиво прищурилась Рива.

Отто кивнул.

– Лучше расскажи, как ты?

– Так себе, – ответила она, потирая пострадавший висок. – Сумел что-то узнать про Стэнли Лукаса?

Некоторое время назад Стэнли Лукаса освободили без предъявления дополнительных обвинений, невзирая на улики, подтверждавшие его мошенническую деятельность и многочисленные слухи о его аморальных заработках. После этого он словно в воду канул.

– А почему ты спрашиваешь? – поинтересовался Отто?

– Да вот, думаю, не он ли стоит за спиной негодяя, угрожавшего мне в клубе.

– Возможно. Ты сообщила в полицию?

– Нет. Я решила уйти из клуба. От Бобби до сих пор никаких вестей. Я подумываю поехать в Англию. Танцами сыта по горло. Нужно начинать что-то новое.

– Послушай… – (Риве показалось, что Отто чем-то напуган.) – Я все крутил в голове, как мне быть вот с этим. – Он достал из кармана пиджака газетную вырезку. – Не знаю, видела ли ты и что вообще тебе известно об этом. Но когда я услышал твои слова про Англию… Словом, прочти сама.

Отто развернул бумажку и протянул Риве. Она прочла маленькое объявление в английской газете, и у нее почти остановилось сердце.

Свадьба сэра Роберта Бересфорда, баронета, и блондинки Джоанны Уолтон, дочери техасского нефтяного магната, назначена на май 1930 года.

Подошел официант, принесший традиционный чай, но Отто жестом показал, что им не до чая. У Ривы защипало глаза от непролитых слез. Встав, она побрела из отеля на улицу. Свадьба? Такого просто не может быть. Она же носит его ребенка. Он не может ее бросить, ведь они вместе уже четыре года. Ей вспомнились глаза Бобби, когда он искренне утверждал, что всегда будет ее любить. Она поверила. Он был ее жизнью. Стал ее жизнью.

Отто догнал ее и взял под руку:

– Давай уйдем отсюда. Есть место, куда бы я мог тебя отвезти?

– Есть. Отвези меня в Мдину.

Отто повел ее на тихую улочку, где стояла его машина. Рива оцепенело забралась внутрь.

– Заедем за твоими вещами? – предложил он.

Рива покачала головой. Ей хотелось побыстрее оставить позади и Валлетту, и Калькару, пока никто не увидел, как она распадается на части. Больше Отто не задавал вопросов. Когда приехали в Мдину, Рива сказала:

– Тебе не сложно заглянуть в клуб и сказать Джанни, что я не вернусь на работу? Он знает о моем намерении уйти. Извинись за меня, что ушла вот так, не простившись.

– Я могу тебе еще чем-нибудь помочь? – спросил Отто, открывая ей дверцу.

– Нет. Спасибо, что довез.

Он развернул машину и уехал. Рива открыла массивную входную дверь. У нее начинались позывы на рвоту. Она взбежала по лестнице в их апартаменты. В его апартаменты. Ей удалось вовремя добежать до ванной.

Умывшись, Рива посмотрелась в зеркало, ожидая увидеть выражение отчаяния на лице. Пока что в ее лице ничего не изменилось. Рива побрела в спальню. На тумбочке лежал конверт. Вскрыв его, она достала лист с четырьмя словами: «Я очень сожалею. Бобби». Это все, что он посчитал нужным написать. Рива порвала записку и конверт на мелкие кусочки и выбросила с террасы, где их подхватил ветер.

Значит, у него нашлось время заехать сюда и оставить эту бессмысленную записку. Какой же она была дурой! Он бы ни за что не женился на такой, как она, на танцовщице из кабаре, ради всего святого! Но было так больно осознавать, что она никогда не будет достаточно хороша для него. Она верила ему, отдавала всю себя, а у него даже не хватило мужества сказать ей правду в лицо.

Рива вспоминала все ночи, которые они проводили здесь. Но скоро путь сюда ей будет закрыт. Бобби приведет в эту спальню свою жену. Его жену. Это было невыносимо и даже хуже чем невыносимо. Может, она с самого начала ошибалась в его чувствах? А ведь эти чувства казались такими искренними и настоящими. Как и его любовь к ней. Они ведь прекрасно понимали друг друга. До мелочей. Должно быть, в газете ошиблись. Ведь если это правда, как мог он сам не сказать ей о конце их отношений?!

Рива перебралась в гостиную, наполненную светом закатного солнца. Она откупорила бутылку вина и выпила целиком. Затем откупорила вторую и вдруг заплакала навзрыд, подвывая, словно раненый зверь, а ее сердце разбивалось снова и снова.

Ей хотелось уснуть в их кровати, но дойти туда не было сил, и она уснула на диване. Ночью ее разбудила резкая боль в животе. Рива бросилась в ванную и почувствовала теплую жидкость, тонкой струйкой стекавшую между ног. Ванная была ярко освещена, и потому Рива сразу увидела, что это за струйка. Кровь. Рива схватила салфетку и попыталась остановить кровотечение. Кровь продолжала вытекать на пол. Рива обхватила живот. У нее заколотилось сердце. Ей стало страшно. Нет, только не это! Ребенок, их ребенок – все, что осталось у нее от Бобби. До сих пор она не знала, хочет ли ребенка. Но сейчас она хотела его всем сердцем. Пусть только останется у нее внутри. Она легла на пол, подложив полотенце под голову и подтянув колени к груди. Схватки становились все сильнее, следуя одна за другой. Вскоре кровь вынесла первые плотные комочки, и Рива поняла: поздно. Плод покидал ее чрево, и никакие ухищрения не могли его остановить. Она плакала от боли и ужаса, ощущая такое пронзительное одиночество, какого не чувствовала никогда.

К утру боль прошла, сменившись ощущением полной выхолощенности. Рива вымыла пол, приняла ванну, выпила чая, потом улеглась на диван, где проспала весь день и следующую ночь, надеясь, что сон даст ей желанную передышку от потрясений. Увы, они проникли и в ее сны, принеся с собой осознание потери. Нет, ей не приснилась сцена выкидыша, когда ребенок, недолго погостив в ее чреве, не смог там удержаться и отказался бороться за свою жизнь. Она увидела мальчика лет трех. Вместе со щенком золотистого ретривера он гонял мяч по саду. Наверное, это было в Англии. Светловолосый малыш называл ее мамой и был как две капли воды похож на Бобби.

Риву разбудил звук открывшейся двери и шаги. На щеках высыхали слезы. Он вернулся!

– Бобби! – крикнула она и попыталась встать, но тут же рухнула на диван.

В гостиную вошел Аддисон.

– Я принес кофе, – сказал он, пристально оглядывая ее. – До чего ж ты бледная.

– Я…

– Не надо ничего говорить. Постарайся выпить кофе. Я захватил и аспирин.

– Моя голова… – слабым голосом пробормотала Рива.

Она не могла рассказать Аддисону о выкидыше, боли в животе и жутком месиве эмоций, овладевших ею после случившегося. Рива одновременно испытывала отупение, злость, печаль и замешательство.

– Не надо ничего говорить, – повторил Аддисон.

Она мелкими глотками пила кофе. Аддисон открыл двери на террасу, впустив в гостиную свежий воздух. Яркий свет заставил Риву повернуться к стене.

– Вы знали? – наконец спросила она.

– Нет. Я увидел объявление в газете и как раз сегодня собирался тебя отыскать. Я не был уверен, знаешь ли ты. – (Рива покачала головой.) – Он тебе не сказал?

– Ни слова.

– Гнусные это дела. Мой племянник – хороший парень. Я всегда его любил. Но, увы, есть в его характере такая черта, как моральная трусость. Попомни мои слова: он сделал это не по собственному выбору, а по настоянию его алчной мамаши.

– Это как?

– Она никогда не умела и не желала считать деньги. Тратила так, словно их у нее неисчерпаемое количество. Крах на Уолл-стрит жестоко развеял ее иллюзии, и, чтобы восстановить утраченное богатство, она потребовала от Бобби согласиться на этот брак.

– И он всегда делает то, что она велит? – с горечью спросила Рива, и Аддисон пожал плечами. – Вы тоже пострадали из-за кризиса?

– Меня кризис не затронул.

Рива откинулась на спинку дивана. Ей казалось, будто она падает в глубокую яму. Яркий солнечный свет не мог разогнать ее мрачные мысли.

– Выпрямись, – сказал Аддисон. – Не хватает только, чтобы ты потеряла сознание.

– Я уже потеряла работу и крышу над головой. Не знаю, куда идти.

– Оставайся здесь столько, сколько захочешь.

– А как же Бобби и та женщина? Что, если они приедут?

– Я уже написал Бобби и сообщил, что доступ в эти апартаменты ему закрыт. Есть у меня идея, которая может тебя заинтересовать. Можем поговорить, когда ты немного окрепнешь. Хочешь чего-нибудь съесть? – (Рива поморщилась.) – Тогда отдыхай. Если что-то понадобится, постучись ко мне.

– Спасибо.

– Рива, ты хорошая девушка. Как я уже сказал, это гнусные дела. Ты заслуживаешь лучшего.

После ухода Аддисона она перебралась в кресло. Кажется, она выплакала все слезы. На нее вновь навалилось отупение. Все желания, появлявшиеся в голове, были неисполнимыми. Она хотела, чтобы их с Бобби ребенок по-прежнему находился в ее чреве. Она хотела оказаться в объятиях Бобби. Что угодно, только не ее нынешнее одиночество. И в то же время, появись Бобби сейчас, она бы, наверное, его убила. Рива пыталась упорядочить бессвязные мысли. Может, она, сама того не сознавая, допустила ошибку? Почему ее отношения с Бобби закончились таким образом? Может, она слишком уверилась в его любви и даже не старалась обуздывать свой характер? Может, внешний мир подавал ей знаки, на которые она не обращала внимания? Она вообще не задумывалась о финансовых кризисах и не представляла, как случившееся могло отразиться на Бобби и его матери. Вспомнились его слова о внезапной скаредности матери. Но Рива не отнеслась к этому серьезно и не стала расспрашивать о подробностях. Она просто не хотела знать. Наверное, нужно было тогда расспросить его. Сколько Рива ни пыталась обвинить себя в случившемся, у нее ничего не получалось. Бобби согласился жениться на богатой девушке, поскольку этого потребовала его мать. Возможно, он сделал бы это и без всякого финансового кризиса. Риве вспомнилось, что он ни разу не предложил ей познакомиться с его матерью. Не хотел? Опасался, что Рива, увидев эту женщину, многое поймет?

И тут в безмятежной тишине гостиной ее охватило сомнение иного рода. Риву бросило в жар. Она почувствовала панический страх. А вдруг Бобби по-настоящему любит эту американку? Что, если его отношения с Ривой были лишь затянувшимся увлечением? Она снова заплакала. Никогда еще она не испытывала такого горя, как сейчас.

Она скорбела по прошлому: по времени, проведенному вместе с Бобби, по их неродившемуся ребенку. Так проходили дни, складываясь в недели. Незаметно пролетели три недели – три самые длинные и одинокие недели в ее жизни. Рива думала о родителях и даже беспокоилась о них. Как-то им жилось после ее бегства из Парижа? Она сожалела, что тогда избрала такой путь. Но, по правде говоря, она сейчас грустила и сожалела обо всем. После встречи с Бобби жизнь казалась ей такой ясной и определенной. Она считала, что в ее жизни произошло судьбоносное событие: значительное и целиком понятное. Сейчас ее внутренний мир пребывал в хаосе и неопределенности.

Постепенно печаль сменилась злостью. Рива металась по квартире, дубасила подушки, сердито смотрела на свое отражение в зеркалах. Как он смел так поступить с ней?! Как ему хватило бессердечности отшвырнуть ее, словно старые, надоевшие туфли?! Ничего, она ему покажет! Она им всем покажет! Но среди грохочущего гнева тихий внутренний голос спрашивал ее: «Лучше ответь: что ты теперь собираешься делать?»

Я не знаю. Я ничего не знаю.

Глава 33

ФЛОРАНС

Палермо, Сицилия,

сентябрь 1946 года

Закончилась война в Европе. Закончилась война на Дальнем Востоке, но только через год с лишним Флоранс наконец-то смогла ступить на землю Сицилии. Она надеялась попасть на Мальту гораздо раньше, однако хаос, последовавший за безоговорочной капитуляцией Германии в мае 1945 года и капитуляцией Японии в августе, вызвал жесткие ограничения в плане выезда за рубеж. Флоранс хотелось повидаться с сестрами. У Джека были знакомства в британском Форин-офисе, и она обратилась туда узнать об условиях поездки. Полученный ответ был жестким и однозначным: нечего даже пытаться каким-либо образом попасть во Францию. Сейчас ездить туда могли только военные и дипломаты. Учитывая тяжелейшие условия, в которых находилась Франция, желание повидаться с родственниками не считалось серьезным основанием для поездки.

О послевоенных тяготах ей писала и Элен. Прочитав письмо сестры в первый раз, Флоранс долго плакала. Письмо она не только сохранила, но и взяла с собой на Сицилию, поскольку на обороте листа Элен сделала небольшой карандашный рисунок, запечатлев Элизу, кормившую малышку. Флоранс достала письмо, взглянула на рисунок, затем вновь перечитала то, о чем писала Элен.

Моя дорогая Флоранс!

Твое письмо нас очень обрадовало, но должна тебе сразу сказать: пытаться приехать сюда – крайне неблагоразумная затея. Франция сейчас находится на коленях. Люди болеют и голодают, две трети наших детей страдают рахитом, но особенно тягостно сознавать, сколько младенцев рождаются мертвыми. Разруха коснулась всех сторон нашей жизни. Добраться куда-либо можно только на велосипеде, поскольку в дефиците всё, включая и бензин. Восстанавливать страну нам придется с самого нуля. Да, война закончилась, но радость победы сильно омрачается горечью страданий, через которые прошла и проходит Франция.

Разрушенные дома исчисляются сотнями тысяч. Уровень промышленного и сельскохозяйственного производства более чем в два раза ниже довоенного. Порты, железные и шоссейные дороги, мосты – в ужасающем состоянии. Заказанных лекарств приходится ожидать неделями. Доктор Юго не находит себе места от забот и волнений. Его жена Мари по-прежнему в Лондоне, не имея возможности вернуться. В некоторых районах фермеры с опаской выходят на поля из-за обилия мин, которые еще не успели обнаружить и обезвредить.

Учитывая все эти обстоятельства, думаю, пройдет еще какое-то время, прежде чем ты сможешь приехать к нам или мы к тебе. Дорогая сестричка, мы обе ужасно по тебе скучаем и шлем тебе свою любовь. Надеюсь, мой рисуночек тебе понравится. Как Джек? Я с удивлением узнала, что он может отправиться на Мальту вместе с тобой и что ты продолжаешь жить в его девонширском доме. Но по словам маман, это позволяет тебе сэкономить деньги для будущих поездок. Желаю тебе удачи в поисках Розали.

Элен

Флоранс убрала письмо в конверт, смахнув навернувшиеся слезы. Она много раз перечитывала его, надеясь, что ей откроется какой-то новый смысл, но строчки оставались прежними, и каждое прочтение повергало ее в печаль, добавляя тревог и волнений за жизнь сестер и за Францию.

Джеку удалось получить для себя и Флоранс места на корабле Королевского флота, доставлявшем лекарства и другие товары в Рим, Неаполь и на Сицилию, но на Мальту корабль не заходил. Туда им придется плыть на пароме из Сиракуз.

Флоранс обрадовалась поездке. Наконец-то! Однако плавание было медленным и лишенным удобств. Многочисленные металлические трапы были узкими и скользкими, палуба – постоянно мокрой от морских брызг, а потому было нелегко обойти лебедки, свернутые канаты и выстроенные в ряд спасательные шлюпки, готовые к спуску на воду. Повсюду пахло металлом и смолой. От плотного оранжевого брезента тоже исходил странный запах. Море казалось безбрежным. Поначалу Флоранс страдала от морской болезни, но сумела приспособиться к качке. Последние дни она даже начала получать удовольствие от путешествия, водя пальцами по релингу, покрытому коркой соли, и ощущая свист ветра в волосах. Она обещала матери найти Розали, и выполнение обещанного начинало превращаться в реальность.

Что же касается Брюса… после поцелуя на праздновании победы Флоранс поняла: этот человек ей симпатичен, и даже очень, но она не любит его и никогда не полюбит. Она по-прежнему любила Джека. Флоранс встретилась с Брюсом и сказала ему правду: они могут быть только друзьями. Он согласился. Их отношения продолжались, но уже в дружеском ключе. Брюс одним из первых предсказал полную победу лейбористов в июле 1945 года и провал попыток Черчилля сохранить власть.

И вот теперь она ехала с Джеком туда, где он будет работать. Флоранс думала, что Липари – название сицилийской деревни. Оказалось, так назывался небольшой остров, который входил в группу Липарийских островов, лежавших к северо-востоку от Сицилии. Это несколько огорчило ее. Сколько еще времени пройдет, прежде чем она отправится на Мальту?

Их плавание закончилось в Палермо. Бросив прощальный взгляд на море, Флоранс с Джеком надели увесистые рюкзаки и вышли из порта на жаркие, душные улицы города. Палермо стоял на равнине Конка-д’Оро, что в переводе с итальянского означало «золотая раковина». С суши его окаймляло полукружие пурпурных гор. Вопреки названию никаких золотистых оттенков в палитре города не было. Зато с избытком хватало следов войны. Узкие улицы Палермо утопали в грудах обломков. Рухнувшие стены, куски штукатурки, изрешеченные пулями розовато-кремовые развалины аристократических вилл…

Уцелевшие дома выглядели немногим лучше. Краска на их стенах давно потускнела и облупилась, сами стены держались на честном слове. Кренились двери, наполовину сорванные с петель. Там, где снаряды пощадили стены, зачастую не было крыши или она превратилась в решето из красной черепицы. Флоранс не видела, как выглядят улицы Лондона после многолетних бомбардировок, хотя, пока плыли из Портсмута, Джек достаточно рассказал ей о разрушениях в английской столице. А разрушения, вызванные неразорвавшейся бомбой, Флоранс видела собственными глазами. В Палермо хуже развалин была только мелкая пыль охристого цвета, вызывающая кашель.

Они попали в сад, где росли кипарисы и багрянники. Чуть дальше тянулась апельсиновая роща. От зданий осталось несколько колонн и арок, а также флигель с выбитыми стеклами и уцелевшими ажурными решетками старинных балконов. Вдалеке высились шпили кафедрального собора.

– Джек, даже сейчас на это жутко смотреть. Представляю, какой ужас здесь творился во время войны.

– Да. А ведь Палермо был одним из прекраснейших городов мира.

– До войны.

Джек кивнул:

– Город подвергся ковровым бомбардировкам. Это когда бомбят сплошняком, не выбирая целей. Была общая цель: уничтожить порт, взлетные полосы, военные базы и железнодорожные станции. И как всегда в таких случаях, крепко досталось и мирному населению. Поэтому, когда сюда вступили союзники, местные жители не горели особым желанием им помогать.

У Флоранс перехватило дыхание. Наверное, и Мальта находится в таком же плачевном состоянии. Она видела ужасы, творимые нацистами во Франции, но, когда видишь чудовищные разрушения в других странах, понимаешь масштаб мировой войны.

– Идем дальше, – сказал Джек. – Давай твой рюкзак.

– Я могу и сама нести.

– Хорошо. Нам еще до темноты нужно найти место для ночлега. Сомневаюсь, что сегодня мы попадем на Липари. Попробуем отыскать какой-нибудь отель, если они еще остались в Палермо.

Они побрели дальше. Джек спрашивал дорогу у местных жителей. Оказалось, что наряду с родным английским он говорил не только по-французски и по-немецки, но и немного по-итальянски.

– Беда в том, что сицилийцы говорят не совсем на итальянском языке, – объявил он после нескольких неудачных попыток понять ответы. – Это даже не диалект, а какой-то свой язык.

Жители Палермо выглядели удручающе. Тощие дети бегали босиком, с дырами на ветхой одежде. На стульях сидели старухи в черных платьях и черных платках. За спиной – развалины, бывшие когда-то их домом. По улицам бродили исхудавшие собаки и такие же ослы. Печальное зрелище. Флоранс знала, что история Сицилии полна крови, пота и слез многих поколений, но едва ли остров когда-либо подвергался таким разрушениям, как в минувшую войну.

Расспросив еще нескольких горожан, Джек нашел дорогу к пансиону, когда-то бывшему частной виллой.

Владелицей пансиона была вдова по имени Маргарита. Когда Джек поинтересовался, есть ли свободные комнаты, она горько засмеялась и обвела рукой окружающее пространство:

– Смотрите сами. Как вы думаете, у меня есть комнаты?

Джек огляделся по сторонам. Флоранс тоже.

– Джек, не отчаивайся. Давай поищем в другом месте, – предложила она.

Судя по входящим и выходящим, пансион все-таки имел постояльцев. Джек сомневался, что удастся найти что-то более приемлемое.

– Мадам, если у вас есть место для ночлега, мы хорошо вам заплатим.

Маргарита прищурилась и пожала плечами:

– Водопровод поврежден. Электричества нет. Мои прекрасные комнаты… впрочем, вы сами видите.

Джек договорился с хозяйкой о цене, после чего она повела их в сад с большой террасой. Флоранс удивил аромат роз, которыми была увита беседка. Как, невзирая на масштабные разрушения, розам удалось сохраниться? Из горшков красными каскадами низвергалась герань. По обеим сторонам террасы, под пальмами, стояли две разбитые каменные скамейки. В конце сада находилась крошечная рощица искривленных оливковых деревьев. За ней стоял сарайчик, не имевший двери. Флоранс устала от жары. Ей хотелось вымыться и поесть, но больше всего ей хотелось спать.

– Там колодец, – махнув в сторону, пояснила Маргарита. – Вода хорошая. А это ваше место для ночлега. – Она кивком указала на сарай. – Все, что осталось после немцев, а потом и после союзников. Нищие и бездомные – вот кто мы теперь.

Тяжело вздохнув, хозяйка ушла.

Джек заглянул в сарай.

– Ну как, согласна устроиться здесь на ночлег? – обернувшись, спросил он.

– Конечно. Я не возражаю поспать на соломе, – ответила она, стараясь показать, что совсем не против заночевать с ним, хотя какая-то недосказанность в их отношениях по-прежнему сохранялась. – Номер люкс по здешним меркам.

– Ты серьезно? Если не нравится, давай поищем в другом месте. Должно же здесь быть что-то получше.

– Джек, я очень устала. Я хочу просто лечь и уснуть.

– Тогда я пойду проверю колодец.

Флоранс легла на солому, радуясь тому, что наконец-то будет спать на суше. Однако перевозбужденный мозг не дал ей сразу провалиться в сон. Она лежала с открытыми глазами, сожалея, что нет возможности записать свои впечатления в дневник. За последний год она начала писать роман, навеянный ее жизнью в Дордони, и ей не терпелось вернуться к нему. Флоранс вздохнула. Увы, придется подождать. И с этой мыслью она погрузилась в глубокий сон.

Утром она проснулась от яркого солнечного света. Джека в сарае не было. Флоранс вышла наружу. У дверного проема стояло ведро воды. Джек жевал что-то похожее на булочку.

– Ешь, пока теплые, – сказал он, протягивая ей другую.

– Ой, спасибо! Это что, местные бриоши?

– Сицилийская разновидность с начинкой из миндальной пасты.

Флоранс откусила большой кусок.

– А вкусно, – сказала она, наслаждаясь ароматом миндаля.

– Я и молока раздобыл. Козьего.

Джек подал ей жестяную кружку.

Флоранс залпом выпила молоко.

– Я могу исчезнуть, пока ты умываешься и все такое, – предложил он, указывая на ведро с водой. – Ты хорошо спала?

– Как младенец.

Джек удалился. Флоранс наскоро умылась, достала из рюкзака чистое платье и расчесала спутанные волосы. К моменту его возвращения она уже собирала вещи.

– Какие у нас планы на сегодня? – спросила она.

– Сесть на автобус до Милаццо. Там поищем лодочника, который доставит нас в какую-нибудь гавань на Липари. Туда ходит паром, но не каждый день. В этом смысле нам не повезло.

– Джек, а ты мне так и не расскажешь, чем занимался, пока я жила в Мидоубруке? Тогда еще шла война, нельзя было говорить. Но война закончилась больше года назад.

– На эту работу до сих пор распространяется гриф секретности. – Он скривился. – Могу лишь сказать, что я работал в контакте с нашей Интеллидженс сервис и Французскими силами освобождения. Мне предлагали работу в МИ-6.

– И ты отказался?

– Ты не забыла, что я архитектор?

– Это ты так говоришь, – засмеялась она. – А я, если не забыл, по-прежнему намерена добраться до Мальты и найти Розали. Ты составишь мне компанию, когда закончишь здешнюю работу?

– Обязательно, но сначала давай сосредоточимся на текущих делах. Я почти ничего не знаю о месте, куда мы направляемся. Дом моего друга Эдварда находится на северном побережье Липари, но островок невелик, и найти его владение не составит труда.

– С какой целью он тебя пригласил?

– Прежде всего проверить, не пострадал ли дом от бомбардировок. Если пострадал – оценить степень ущерба и целесообразность восстановления.

– А дальше?

– У Эдварда большие планы на этот дом, но какие – понятия не имею. Я даже не знаю, наймет ли он меня в качестве архитектора.

– Конечно наймет, иначе он не стал бы тебя просить заняться осмотром.

– Возможно. Он очень богат. Владеет недвижимостью по всему миру. Перед войной он как раз начал создавать сеть люкс-отелей.

– В таком случае у него на Липари не дом, а целый особняк. Или замок.

– Не исключено, что это место он готовит для себя. Он человек довольно скрытный. Просил после осмотра связаться с ним.

– Тогда нам обязательно нужно узнать, есть ли у паромов расписание. Нам же потом возвращаться.

Маленькая рыбачья лодка скользила по лазурной морской глади. Плавание оказалось сравнительно недолгим. Вскоре лодочник высадил их на узкий причал. Флоранс держала в руках рюкзак и вдыхала местный воздух, пахнущий солью и водорослями. Джек договаривался с владельцем повозки, запряженной ослом, на которой им предстояло добраться до имения Эдварда.

Остров был пыльным и гористым. «Боже мой, куда он меня привез?» – подумала Флоранс, когда повозка тронулась. Мальта показалась ей еще более далекой и недостижимой. Возница сидел на спине осла, тащившего повозку по каменистой тропе, которую язык не поворачивался назвать дорогой. Кроме унылого вида крестьянского дома, других строений не было. Тропа сменилась узким проселком, то поднимавшимся, то спускавшимся по склонам выжженных солнцем холмов. Чем дальше от моря, тем выше становились бесконечные скалы охристого цвета. Поднявшийся ветер нес пыль, попадавшую Флоранс в глаза. Попытки их протереть лишь усугубляли жжение.

– Ты нормально себя чувствуешь? – спросил Джек, заметив ее состояние; Флоранс кивнула, но ее настроение заметно испортилось. – Мы сюда попали в скверное время года, – сказал он, перекрывая грохот колес, подскакивающих на камнях. – Сухой сезон. На северо-востоке зелени побольше.

Флоранс отвернулась и закрыла глаза. Неужели в другое время года здесь бывает лучше?

Повозка неспешно поднялась на вершину горы и теперь начала такой же неспешный спуск. Местность внизу казалась выбеленной солнцем. Флоранс открыла глаза и даже вскрикнула от удивления. Ее поразил не ландшафт, а безбрежность моря и темно-синий, почти фиолетовый, цвет морской воды.

Заметив ее удивление, Джек улыбнулся.

Повозка грохотала по склону. Флоранс смотрела на скалы из застывшей лавы, которые вдавались в море, и на разноцветные рыбачьи лодки у берега.

– Чувствуется, рыбы здесь полным-полно, – сказал Джек.

– Человеку не прожить на одной рыбе, – отозвалась Флоранс и тоже улыбнулась.

У подножия начиналась длинная, окаймленная деревьями дорога, уходившая в сторону других гор, но уже совсем плоских. На обочине стоял загорелый ремесленник в длинном кожаном фартуке. Он помахал вознице. «А правильно ли называть хозяина осла возницей?» – вдруг подумала Флоранс. То, что она приняла за дорогу, оказалось проездом, ведущим к имению Эдварда. Помимо деревьев, по обеим сторонам появились скульптуры на приземистых пьедесталах. Некоторые были повреждены. Потом она увидела и само имение.

Зрелище заставило Флоранс присвистнуть от изумления.

Перед ней постепенно открывался вид на большой особняк.

Возница что-то сказал на гортанном сицилийском наречии.

– Если я правильно его понял, он рассказывает, что в этом дворце когда-то жили, но здание уже десятки лет пустует. Сейчас там нет никого, кроме экономки, – перевел Джек.

Издали это двухэтажное здание напоминало высокий протяженный прямоугольник кремового и терракотового цветов. Флоранс принялась считать окна второго этажа. Все они имели изящную кованую решетку. Десять? Нет, двенадцать. Может, и больше. На каждом окне была опущенная маркиза, которая не примыкала плотно к окну, а крепилась на стержнях внизу, чтобы обеспечивать доступ воздуха в комнаты.

Возница направил тележку в сторону дома, которая оказалась фасадом.

Джек помог Флоранс выбраться. Ее вдруг охватило ликование, какого она давно не испытывала. Она знала: здесь ее ждет что-то важное.

Декорированный богато украшенной каменной кладкой, главный вход в этот величественный особняк находился на уровне второго этажа, с двумя большими окнами с обеих сторон, и выходил на балкон, откуда вниз вели боковые изогнутые лестницы. Под главным входом располагалась массивная арка с высокими воротами. Яркий солнечный свет делал стены золотыми. По ним вверх карабкались ветви пурпурных бугенвиллей. В воздухе витал сильный аромат лимонов, а еще тимьяна, мяты и розмарина. Флоранс глубоко вдохнула и ущипнула себя за руку. Неужели это место действительно существует? За домом вдали высилась вулканическая гора, тонувшая в розовом мареве. А когда Флоранс повернулась в другую сторону, то увидела кусочек серебристого моря. До него было совсем близко.

Чувствовалось, Джек удивлен не меньше ее.

– Что, Эдвард тебе не рассказывал?

– Нет. Человек, который нас вез, оказался прав. Это действительно дворец.

Из ворот вышла женщина в выцветшем черном платье с крошечным белым воротничком. Поверх платья у нее был надет небольшой фартук. Она не улыбнулась и не сказала ни слова, а жестом предложила следовать за ней. Женщина была высокой и худой, седые волосы, заплетенные в косу, уложены в пучок на затылке. Флоранс поразили ее черные как ночь глаза.

Поднимаясь по широким белым ступеням, Флоранс изнывала от желания поскорее оказаться внутри. Однако пришлось набраться терпения. Женщина двигалась настолько медленно, что казалось, будто ее суставы заржавели и требовали смазки. Достигнув второго этажа, экономка отперла бронзовую дверь. Время и природные стихии, а может и то и другое, покрыли бронзу тонким слоем зеленовато-голубой патины. Они вошли в длинную комнату с дюжиной открытых окон по одной стене. Задувавший снаружи ветер заставлял колыхаться итальянские кружевные занавески кремового цвета. Именно эти окна Флоранс недавно видела снаружи. Она заметила, что и Джек пребывает в состоянии благоговейного восторга. Казалось, они попали в давно ушедшую эпоху. Убранство зала сохранилось неизменным с XIX века. Время было не властно над этим дворцом. Ни намека на существование электричества. Флоранс сомневалась, есть ли здесь водопровод, но все выглядело изысканно. Темная резная мебель, стулья, обитые полосатой золотой тканью. Канделябры на боковых столиках. Но самым изумительным был пол, голубые, охристые, белые и терракотовые плитки которого складывались в затейливые арабские узоры.

– Уму непостижимо! – пробормотал Джек. – И все в прекрасной сохранности.

Подняв голову к потолку, он присвистнул. Было от чего: на потолочных фресках среди облаков резвились пухленькие херувимы.

Флоранс окружало прошлое. Не только вещи, но и духи прошлого. Она слышала шепот и звон призрачного колокольчика. Флоранс представила тех, кто когда-то здесь жил. Эти люди никуда не исчезли. Может, просто отлучились ненадолго? Скажем, решили устроить пикник на пляже. В любую минуту они могут вернуться и спросить: что путники из другого века делают в их доме? До ушей Флоранс донесся шум моря, и вдруг она ощутила дрожь, но уже не от восторга. В самом воздухе зала ощущалось что-то зловещее, и духи, обитавшие здесь, не относились к числу добродушных.

Экономка мрачно улыбнулась и что-то сказала Джеку.

– Что она говорит? – спросила Флоранс.

– Она говорит, что ее зовут Клаудия, и просит пройти с ней дальше. Она хочет показать комнаты, приготовленные для нас.

Они прошли мимо нескольких комнат с открытыми дверями. Флоранс успела заметить, что вся мебель в этих комнатах покрыта густым слоем пыли. В конце коридора Клаудия остановилась и указала на две двери – одна напротив другой. Джек заглянул в обе, а затем предложил Флоранс:

– Выбирай, какая тебе больше нравится.

Комнаты были совершенно одинаковыми, за исключением вида из окон. Одна выходила на гору, казавшуюся совсем близкой, другая – на море. Флоранс колебалась. Вид на гору притягивал ее и в то же время был каким-то… пугающим. Даже зловещим. Но вопреки опасениям она выбрала эту комнату.

– Ты уверена? Может, тебе приятнее смотреть из окна на море? Вид более радостный.

Она покачала головой:

– Уверена.

Клаудия произнесла еще несколько фраз, которые Джек тут же перевел Флоранс:

– Она говорит, что позаботится о нашем пропитании. И у нее есть для меня письмо.

– Письмо? Откуда оно здесь взялось?

– Понятия не имею, – пожал плечами Джек. – Сейчас принесет.

Пока он говорил с Флоранс, женщина вышла и вернулась с белым конвертом, на котором торопливым почерком были написаны имя и фамилия Джека. Он опустил на пол рюкзак, надорвал конверт и стал читать письмо.

– От кого? – спросила изнывавшая от любопытства Флоранс.

– От Эдварда, хозяина этого сказочного места. Он уже на Сицилии.

– Приедет сюда?

– Нет. Он поселился в Доннафугате. Когда я осмотрю его владение и составлю отчет, мне придется поехать туда к нему.

– Он просил тебя руководить реставрацией?

– Нет. Эдварду нужна беспристрастная оценка состояния здания, после чего он уже будет принимать решение.

– Как скоро мы сможем отправиться на Мальту?

– Мне понадобится какое-то время, чтобы все осмотреть, составить отчет и потом встретиться с Эдвардом.

Флоранс вертела на запястье серебряный браслет с подвесками и вспоминала не только странный блеск в глазах матери, когда та отдавала ей этот браслет, но и нездоровую худобу Клодетты, особенно ощутимую, когда они обнялись. Флоранс спросила мать о здоровье, и Клодетта с привычным раздражением в голосе ответила: «Я прекрасно себя чувствую».

Флоранс надеялась, что до их отъезда на Сицилию мать приедет к ней в Мидоубрук. Этот приезд был запланирован, но когда подошло время, Клодетта прислала письмо, сообщив, что подхватила грипп. Ничего страшного, однако в таком состоянии лучше отсидеться дома. Флоранс думала о матери и о Розали. Каково это – двадцать лет не видеть родную сестру? Для Флоранс такое было немыслимым. Жаль, что нельзя рассказать Клодетте о том, что сейчас она находится совсем близко от Мальты.

Глава 34

Джек погрузился в работу. Он проводил обмеры, проверял состояние фундамента и чердачных балок. Предоставленная самой себе, Флоранс бродила по имению и окрестностям, не решаясь отходить на большое расстояние. Что-то в характере этого маленького неподатливого острова настораживало ее и заставляло держаться поближе к их временному пристанищу. Она не расставалась с записной книжкой, куда начала заносить наметки для романа. Часто она смотрела, как гора меняет цвет, становясь в зависимости от времени и угла освещения пурпурной, синей, зеленой, серой и даже охристой. Но бывали моменты, когда Флоранс чувствовала неизъяснимую угрозу, исходящую от горы. И тогда у нее по всему телу ползли мурашки. Откуда-то возникла уверенность, что и на горе, и в стенах этого дома умирали люди и смерть их была насильственной.

Здесь никто не появлялся, за исключением привезшего их сюда возницы. Но и он долго не задерживался. Доставив то, что заказывала Клаудия, возница разворачивался и уезжал. Флоранс вслушивалась в печальные звуки моря и ветра, и тогда у нее вновь появлялось ощущение чего-то ожидавшего ее здесь. Чего именно – она так и не понимала. Она собирала потрясающе ароматные розы и другие цветы, а также терпкие травы, маленькие пучки которых оставляла в разных местах по всему дому. «Ну чем не райский уголок?» – иногда думалось ей, но за окном не пели птицы, а от окрестностей постоянно веяло чем-то угрожающим. Гора была слишком высокой, слишком давила собой. Тишина помещений казалась неестественной, словно из дома ушла вся жизнь. Порой голова Флоранс наполнялась какофонией звуков: перезвоном колоколов, свистом и резким, пронзительным гудением. В такие моменты она чувствовала себя совершенно беззащитной и ходила по дому на цыпочках. Флоранс не покидал страх, что сейчас кто-то выпрыгнет из сумрачного угла и утащит ее неведомо куда. Она слышала призрачные голоса, зовущие на помощь. Потом они слабели, и ветер уносил их прочь. Флоранс озиралась по сторонам, никого не видя, но чувствуя грусть и боль давно умерших людей, и это ее пугало. Конечно, дому Эдварда в красоте не откажешь, но красота была насквозь пронизана страхом. Флоранс казалось, что она попала в западню; совсем как те, кто когда-то здесь жил. Однажды Джек спросил у экономки о судьбе прежних хозяев, но та ничего не ответила.

Флоранс призналась Джеку, что ее настораживает и пугает гнетущая обстановка особняка.

– Потерпи еще немного, – сказал он. – Мы скоро уедем. Согласен: место способно нагнать ужаса, но все твои страхи не более чем плод воображения.

Флоранс знала, что это не так.

Дни шли за днями. Под конец первой недели Джек сказал, что сегодня у них выходной.

– У меня для тебя сюрприз, – сказал он. – Я арендовал судно. Правда, это всего лишь небольшая моторная лодка, а Клаудия приготовила нам кое-что для пикника.

– Ты ей нравишься.

Джек засмеялся:

– Она знает, что ты не понимаешь ни одного ее слова, и потому говорит только со мной.

– Она говорит с тобой, потому что ты мужчина.

Джек выпятил губы.

– И чертовски важный, – напыщенным тоном заявил он.

– Идиот, – вздохнула Флоранс.

– Тем не менее этот идиот хотел бы пригласить вас, мадемуазель, на небольшую морскую прогулку. И отправиться нужно сегодня, пока погода позволяет.

Флоранс была рада на время покинуть этот дом, хотя и любила старые, забытые вещи, несшие в себе следы прежней жизни. Во Франции она рылась на полках книжных магазинчиков, выискивая потрепанные книги по кулинарии и садоводству. В детстве она любила старые сказки. Попав в Мидоубрук, Флоранс начала собирать ленты, веревочки, булавки, пряжки, карандаши, заколки для волос и так далее. Но здесь была иная старина. В стенах задней части дома Флоранс обнаружила следы от пуль. Трагедии, происходившие в этом месте, не остались в прошлом. Она это чувствовала.

Они пересекли остров, сели в лодку с подвесным мотором фирмы «Джонсон аутбордз» и из бухты Марина-Корта поплыли в южном направлении. Прибрежные равнины быстро сменились крутыми холмами.

Через какое-то время Флоранс заметила полоску пляжа.

– Здесь можно поплавать, – сказала она, перекрикивая шум волн и стук мотора.

– Давай сначала посмотрим, нет ли мест поинтереснее. Если не найдем, вернемся сюда.

Они поплыли дальше. Отвесные скалы обрывались прямо в сверкающее от солнца море. Показался мыс, на котором лава когда-то образовала арку. Снова скалы – пониже тех, потом повыше. После череды скал появился галечный пляж. Место было совершенно пустынным. К береговой линии примыкали крошечные островки, мелькали уютные бухточки, в скалах медного цвета темнели пещеры, и над всем этим возвышалась пурпурная гора.

– Давай поищем еще. Вдруг попадется получше? – предложила Флоранс.

И они нашли такое место: за очередной скалой их ждал маленький, защищенный от ветров пляж. Джек заглушил мотор, поставил лодку на якорь, и они выбрались на берег.

Солнце так пекло, что за время пути Флоранс успела взмокнуть от пота. Платье прилипало к телу. Ей хотелось поскорее в воду. В воздухе вкусно пахло росшими поблизости сосной и эвкалиптом. Песок под ногами был горячим, а соленые волны звали в морскую стихию. Флоранс разделась до нижнего белья и с радостным воплем нырнула в воду. Вода оказалась теплой. Флоранс плескалась, кричала, а потом долго-долго плавала.

Джек, вышедший из воды первым, изучал содержимое корзинки с едой. Солнце успело забраться повыше, небо приобрело лимонный оттенок, а вода – пурпурный.

– Вылезай! – позвал он Флоранс. – Кушать подано.

– Смотри, какой у неба странный цвет. Это ничего не предвещает?

– Думаю, что нет.

Успокоенная его ответом, Флоранс отряхнулась и села на камень обсыхать.

Джек достал пакеты, завернутые в пергаментную бумагу.

– По-моему, здесь сыр, – сказал он, разворачивая первый пакет. – Так и есть. Пекорино. Овечий сыр, приправленный перчиком.

– А это хлеб.

Флоранс развернула пакет побольше, отломила кусок хлеба и протянула Джеку.

– Тебе хватит сыра? – спросил он.

– Да. Для меня он солоноват.

– Смотри-ка! – воскликнул Джек. – Клаудия завернула нам салями. И нарезала.

Он протянул Флоранс пару кружочков. Она принюхалась:

– По-моему, смесь свинины и постной говядины. – Она попробовала колбасу. – А вкусно. Даже очень.

– Тут еще помидоры и вино.

– Если я выпью вина, меня потянет в сон.

После их трапезы, во время которой они незаметно выпили все вино, Джек улегся на спину, заложив руки за голову. Его дыхание сразу же сделалось медленным.

Флоранс пошла искать тень и немного промокла, пробираясь по стоячей воде в истертых непогодой каменных заводях и осторожно карабкаясь по камням, но все равно оцарапала коленку. Наконец ей встретилось идеальное место: скалистая бухточка с небольшой пещерой. Если Флоранс заснет на полуденном солнце, то заработает головную боль. Пещера давала идеальную тень. Флоранс решила немного поспать под баюкающий шелест волн.

Позже, проснувшись, Флоранс услышала, как ее зовет Джек. Его голос прорывался сквозь звуки начинающегося шторма. Она встала и обнаружила, что за время сна воды прибыло и там, где она шла по гальке, теперь плескались волны, ударяясь о скалы. Вернуться туда, где остался Джек, означало погрузиться в бурлящую воду. Флоранс стало боязно: вдруг ее унесет в море? Обильная пена, взлетавшая в воздух, заслоняла обзор, и Флоранс не видела ни Джека, ни их лодку. Волны становились все мощнее. Небо зловещего фиолетового цвета быстро чернело. Флоранс стояла на крошечном выступе, крепко прижавшись к скале. «Только бы не соскользнуть», – подумала она и окликнула Джека, но ветер унес ее голос. Сердце Флоранс тревожно забилось. Разыгравшаяся стихия не предвещала ничего хорошего.

Может, ей удастся переждать бурю в пещере? Песок у задней стены сухой, а значит, есть надежда, что волны не затопят пещеру. Надежда, но не уверенность. Флоранс вновь несколько раз прокричала имя Джека. В ответ ничего.

У нее мелькнула мысль поискать какой-нибудь другой выход. Она запрокинула голову и увидела Джека. Он находился не прямо над ней, а в стороне. Высота не позволяла ему спрыгнуть вниз. Джек нашел выступ, с которого смотрел на беснующуюся воду. Флоранс замахала руками, привлекая его внимание. Джек заметил ее, и мрачное выражение лица сменилось радостью.

– Жди там! – велел он. – Я сейчас спущусь.

Флоранс с замиранием сердца смотрела, как он начал спускаться, скользя на мокрых и крошащихся камнях. «Даже если он и спустится, как мы потом заберемся наверх при таком ветре?» – думала она.

Шум ветра превратился в вой. У самого входа в пещеру образовался бурлящий водоворот. Флоранс чувствовала себя в ловушке. На море лучше было не смотреть. Водная стихия совсем обезумела. Вскоре к грохоту волн добавились раскаты грома. Из головы Флоранс исчезли почти все мысли. В этот момент она увидела Джека над самым входом в пещеру. Он изогнулся и протянул руку.

– Цепляйся за мою руку! – расслышала она сквозь неистовство ветра и волн. – Торопись! Времени у нас в обрез.

Чтобы уцепиться за его руку, Флоранс требовалось подпрыгнуть. Это будет настоящим прыжком веры. Если она промахнется, то окажется в воде и волны мгновенно унесут ее прочь от берега. Тогда даже Джек не сможет ее спасти.

Ей было одинаково страшно и шевельнуться, и оставаться неподвижной. Джек снова крикнул, требуя не мешкать. Флоранс показалось, что ее сердце перестало биться. Вскинув руки, она подпрыгнула и – слава богу! – почувствовала руки Джека, крепко сомкнувшиеся вокруг ее запястья. Он стал вытаскивать Флоранс наверх. Она задевала за острые каменные кромки и не отваживалась дышать, боясь, что руки Джека разожмутся, но он держал крепко и сумел вытащить ее на плоский выступ, где находился сам. Теперь они лежали рядом, тяжело дыша. Подъем утомил обоих. Казалось, даже буря решила сделать перерыв.

Затем Джек встал и помог подняться Флоранс. Ветер тут же завыл с удвоенной силой. Похоже, что остров накрыл циклон.

– Пригнись, – сказал ей Джек. – Будем двигаться зигзагами. Так безопаснее. Внимательно смотри, куда ступаешь.

Флоранс понимала его маневр. Вот только она совершенно не чувствовала своего тела, не говоря уже о ногах.

Им удалось добраться до небольшого плато, где они снова сделали передышку.

– Неподалеку есть хижина. – Джек показал куда-то вверх. – Отправимся туда и переждем бурю.

Скрючившись под порывами ветра и хлещущими струями дождя, они шли, внимательно глядя под ноги и стараясь не наступать на вихляющие камни. Этот путь казался бесконечным, но им все-таки удалось добраться до хижины. Джек толкнул дверь. Они вошли и остановились, дрожа и удивляясь, что достигли цели.

– Черт тебя подери, Флоранс! – пробормотал Джек, судорожно глотая воздух.

Она увидела, что этот человек, никогда не терявший хладнокровия, весь дрожит.

– Я… очень… виновата, – только и могла ответить вконец обессилевшая Флоранс.

– Ну и напугала же ты меня! – признался он, обнимая ее за плечи.

– Я сама напугалась.

Снаружи слышался рокот моря, удары волн о скалы. По металлической крыше хижины барабанил дождь. Флоранс проковыляла в угол. У нее подкосились ноги, и она, словно тряпичная кукла, повалилась на грязные, заплесневелые подстилки, неизвестно сколько лет находившиеся здесь.

Джек сел рядом, подтянув колени к груди. Оба молчали. Флоранс впала в оцепенение, сменившееся дремой.

Очнувшись, она по звукам извне поняла, что буря слабеет. Море уже не с таким остервенением билось о скалы. Дождь тоже умерил прыть. Пока она дремала, Джек успел зажечь свечку.

– Нам повезло, что спичка не отсырела, – сказал он.

– Повезло?

Он мрачно усмехнулся:

– Нашел коробок вместе с этой свечкой. Внутри лежала всего одна спичка. Боги явно на нашей стороне.

– Значит, случилось чудо.

Джек снова усмехнулся, и Флоранс уловила в его смехе что-то еще. Может, страх?

Разговор надолго прервался. Джек обнимал ее, и она чувствовала его бьющееся сердце. Там, в пещере, Флоранс боялась, что порыв ветра унесет ее в море. Мысль о возможной смерти ужасала Флоранс. Но сейчас, когда все опасности остались позади, ей вдруг захотелось высказать все, что давно занимало ее мысли и чувства.

– Джек, ты сторонишься меня, сторонишься жизни, – вырвалось у нее. – Почему?

– Что?

В его голосе она уловила раздражение, но решила продолжить:

– После всего, через что мы прошли, я должна была спросить. Нас с тобой что-то связывает. Прояви честность. Ты знаешь, что связывает, однако продолжаешь это отрицать.

– Я ни слова не сказал.

– А разве нужны слова?

– Я тебя не понимаю.

– Прекрасно понимаешь. Ты держишь меня на расстоянии. Чего ты боишься?

– Совсем недавно мы оба могли погибнуть, – сердито напомнил ей Джек. – Вот этого я и боюсь.

– Неправда. Смерти ты не боишься. Не лукавь. А вот жизни ты боишься.

Джек молча отодвинулся от нее. Обстановка в хижине стала напряженной.

– Флоранс, давай оставим эту тему, – помолчав, предложил он.

– Джек, чего ты избегаешь?

– Ты даже не представляешь! – фыркнул он.

– Так расскажи! – повысила голос Флоранс.

Он шумно и резко вдохнул:

– Хорошо. Ты права. Я не боялся погибнуть. Я боялся, что погибнешь ты.

– Я?

– Я несу за тебя ответственность, – глухо произнес он.

«Вот оно что, – подумала Флоранс. – Вот оно что».

– Ты до сих пор носишь в себе столько боли, – сказала она больше себе, чем ему.

Джек молчал, а когда заговорил, его голос звучал глухо и хрипло:

– Я не уберег моего малыша. Я ничем не помог тебе, когда те головорезы из Северо-Африканской бригады ворвались в ваш дом и изнасиловали тебя.

В голосе Джека было столько душевной боли. Флоранс хотелось что-то сказать в утешение, но она промолчала, чувствуя, что Джек расскажет ей все.

– Потеря ребенка… это не поддается описанию… – Он осекся, а затем дрожащим голосом добавил: – Это была моя обязанность… а я не смог его уберечь.

У Флоранс сжалось сердце. Она порывалась обнять Джека, но он продолжал говорить, и она просто слушала.

– Я не могу себе позволить любить. Неужели ты не понимаешь? Я не заслуживал ребенка, которого потерял. Когда Чарли не стало, я достиг конечной точки. Такого горя я больше не выдержу.

– Джек…

Он всхлипнул и вдруг зарыдал. Громко, судорожно. Флоранс не пыталась его остановить, чувствуя, что и ее глаза наполняются слезами. Оплакивал ли он когда-нибудь свою утрату? Флоранс сомневалась. Мужчины, подобные Джеку, редко плачут.

Она гладила его по спине. Через какое-то время, все еще всхлипывая, он провел рукой по мокрым щекам:

– Прости. – (Флоранс потянулась к его руке.) – Однажды Элен спросила меня, хочу ли я иметь семью.

– И что ты ответил?

– Я хотел рассказать ей правду, но Франция стала местом, куда я сбежал от своего горя. Вести подобные разговоры, находясь там… это было невозможно. Я ответил, что пока не могу думать об этом.

– Но ты сказал правду.

– Да. Однако у меня возникло ощущение, что я обделил твою сестру вниманием.

– Ты можешь шагнуть дальше.

Джек покачал головой.

– Флоранс, я не знаю как, – почти шепотом признался он.

– Моя трагедия несравнима с твоей, но после изнасилования я поняла, что невыносимая боль может пройти, не вызвав разрушений. Ты понемногу впускаешь ее, ощущаешь, и она проходит.

– Серьезно?

– Да. Так ты учишься жить заново. В самой гуще страдания вдруг наступают мгновения покоя. Это кажется невозможным, но происходит. Мгновения покоя, которые постепенно становятся все более длительными. Но если ты всю жизнь будешь подавлять боль, она тебя разрушит.

– Флоранс, ты ведь знаешь, что я тебя люблю.

– Да… знаю. И еще знаю, что ты стараешься заглушить в себе любовь.

– Ты мне поможешь?

Флоранс заморгала, готовая сама расплакаться:

– Конечно помогу. Обязательно помогу. Ступить за черту можешь только ты, но тебе не обязательно делать это одному. Я буду рядом. Я всегда буду рядом.

Он кивнул.

– И ты знаешь, что все преходяще; все, каким бы ценным и любимым это ни было. Мы живем с этим знанием. Это и есть жизнь. Но нам хватает смелости любить, зная, что однажды эта любовь разобьет наши сердца.

Джек поцеловал ее. По-настоящему. Нетерпеливо. Страстно.

Глава 35

РИВА

Мальта, 1930 год

Спас Риву не кто иной, как Аддисон. Это он поставил ее на ноги, после того как она более или менее оправилась от потери ребенка и окончательно поняла, что Бобби к ней не вернется… С того поворотного дня, когда она порвала записку Бобби, прошло несколько недель. Аддисон постучался к ней и попросил пойти с ним, не сообщив куда.

Все это время Рива слушала радио, где основными темами оставались прошлогодний финансовый обвал на Уолл-стрит и разворачивающаяся мировая экономическая депрессия. Безработные исчислялись миллионами. Люди голодали и озлоблялись. Немцы все активнее поддерживали нацистскую партию, обещавшую вернуть стране былое величие. Мир становился все более шатким, но Риву это не заботило. Она предпочитала слушать о том, что происходит далеко от Мальты, нежели встречаться с реальным миром, начинавшимся за входной дверью.

Без особого желания она покинула апартаменты, последовала за Аддисоном по коридору, а затем спустилась по лестнице.

– Куда мы идем? – спросила Рива.

Он обернулся, и она увидела его сверкающие глаза.

– Потерпи. Скоро увидишь.

– Но вы же знаете, что я совсем не хочу покидать ваш дом.

Аддисон засмеялся:

– Этого не потребуется. Обещаю.

Они спустились на первый этаж и подошли к неприметной двери напротив лестницы. Аддисон открыл дверь. Рива и подумать не могла, что на самом деле он открыл ей дверь в иное будущее. Поначалу она решила, что ему зачем-то понадобилось зайти в хозяйственное помещение. Однако за дверью оказался узкий темный коридор.

– Аддисон, скажите правду. Вы решили заточить меня в темницу и оставить там седеть и стареть?

Он снова засмеялся и, не говоря ни слова, дошел до конца коридора, где открыл еще одну дверь. Рива прищурилась от яркого солнца.

– Идем дальше, – сказал он, выходя из коридора.

Когда глаза привыкли к свету, Рива увидела потрясающе красивый внутренний сад. Посередине негромко журчал фонтан. Его окружали цветы в больших синих эмалированных горшках. По стенам карабкались розы. В противоположной стене виднелся арочный проход, построенный в арабском стиле и ведущий в подобие ниши.

– Это мой марокканский сад, – пояснил Аддисон. – Мы с женой проводили медовый месяц в Марракеше. Ей понравились тамошние сады, и я пообещал ей сделать такой же у нас дома.

– Вашей жене он нравился?

Аддисон покачал головой:

– Филомена умерла раньше, чем у меня дошли руки до устройства сада. Всегда находились какие-то более спешные дела, а потом… потом уже было поздно.

Цвета плиток пола по яркости напоминали самоцветы: синие, белые, охристые и бирюзовые. Плитки окружали чашу фонтана и поднимались до половины высоты стен. Узор из других плиток – терракотовых – тянулся по границам двух прямоугольных участков, где росли апельсиновые деревья. Красота этого уголка подняла Риве настроение. Арку с обеих сторон окружали раскидистые пальмы в терракотовых горшках. Чем-то они были похожи на экзотических птиц, несущих караул, но готовых взмыть в воздух.

– Чем тут пахнет? – спросила Рива, принюхиваясь к незнакомому аромату.

Аддисон с улыбкой указал на окружавшие фонтан кусты с белыми цветами:

– Трубы ангела. У них есть и другое название – бругмансия.

– Запах просто божественный.

– Мне приятно, что это доставляет тебе радость, – сказал он.

– Как не радоваться, попав в такой рай?

– А это плюмбаго, – пояснил Аддисон, махнув в сторону арки. – Вечнозеленое растение. Я расположил их так, чтобы они затеняли нишу.

– Вы здесь работали?

– Иногда… пока артрит не лишил меня этого удовольствия.

– Простите. Я не подумала.

Аддисон улыбнулся:

– Тебя, поди, удивит, когда я скажу, сколько мне лет. А мне под восемьдесят. Обычно я помалкиваю о своем возрасте. Артрит неумолимо завоевывает позиции. Бедра, позвоночник и так далее. Но самое скверное, что он добрался до моих рук, лишая пальцы гибкости.

– Я могу чем-нибудь помочь?

Аддисон пристально на нее посмотрел и ответил:

– Возможно.

Поглощенная своими мыслями, Рива прошла вслед за ним через арку и очутилась в тенистой нише, где стоял белый диван с красивыми узорчатыми подушками. Рива оглянулась на сад и снова вдохнула аромат цветов, но Аддисон повернул направо и открыл еще одну дверь.

– Да ваш дворец – настоящий лабиринт, – сказала Рива.

– Ты даже не представляешь, насколько это так.

Они вошли в небольшую и довольно мрачную прихожую, ведущую в спальню и ванную, выкрашенные в розовато-терракотовый цвет, а из высоких окон можно было видеть только небо. Аддисон щелкнул выключателем. Вспыхнула лампа. Риве показалось, что стены засветились изнутри. За кроватью висел вышитый марокканский гобелен.

– Какая красота! – воскликнула она.

– Я купил это в Марракеше. Как ты знаешь, с электричеством на нашем острове не очень благополучно. Есть ограничения. Так что кое-где этот милый уголок освещается только масляными лампами. А теперь давай поднимемся наверх.

Они снова вышли в прихожую.

– А тут, оказывается, винтовая лестница, – удивилась Рива. – Что ж я ее сразу не увидела?

– Глаза не успели привыкнуть после солнца. Да и лестница в углу. Без света можно и не заметить. Поднимайся первой. Я за тобой.

Лестница привела Риву в большую светлую кухню с обеденным столом. Ей казалось, что она попала в очаровательный, но какой-то странный дом, где все перевернуто с ног на голову.

– Здесь и холодильник есть, – с гордостью сообщил Аддисон. – Естественно, американский, фирмы «Дженерал электрик». Давай поднимемся на следующий этаж.

Поднявшись туда, Рива изумленно оглянулась по сторонам. Она попала в просторную гостиную с высоким потолком, где доминировали светло-зеленые и нежно-голубые тона. Из окон были видны окрестности Мдины. Гостиная освещалась двумя массивными лампами под тонкими шелковыми абажурами. С зеркала свисали нитки серебряных бусин, а на темно-синем диване лежали вышитые подушки. Выхода на террасу не было. Стеклянная двустворчатая дверь вела на балкончик под навесом, где едва хватало места для металлического столика и двух таких же стульев.

– Нравится? – спросил Аддисон.

– Потрясающее место! – улыбнулась Рива. – Но какое странное. Впервые вижу дом, где на каждом этаже всего по одной комнате.

– Если ты согласна продолжить нашу маленькую экскурсию, я угощу тебя кофе с выпечкой.

Одна из стен гостиной не имела окна, а только дверь. Аддисон отпер ее. За дверью оказался небольшой проем и вторая дверь.

– Сюрпризы продолжаются?

– Нет. Это мои апартаменты. – Аддисон открыл дверь. – А эта комната – мой кабинет. Идем.

– Я и представить не могла.

Они вышли на знакомую террасу с балюстрадой, где на столе уже стояли кофейник, две чашки с блюдцами и тарелка с аппетитного вида выпечкой.

– Угощайся, – предложил Аддисон.

Рива налила кофе и с удовольствием съела два пирожка. Впервые за эти недели она не заставляла себя есть.

Аддисон подождал, пока она допьет кофе, и спросил, не желает ли она узнать историю трехэтажных апартаментов.

Рива кивнула, хотя апартаменты показались ей похожими скорее на небольшой дом.

– Этот дворец, как и другие дворцы Мдины, – настоящий лабиринт. Но мне не сразу удалось раскрыть все его тайны. Дверь, через которую мы прошли в мой кабинет, была заложена кирпичами, и я даже не подозревал о ее существовании.

– А почему ее заложили?

– Возможно, в годы преследования католиков там прятался какой-то священник. Но более вероятной мне кажется версия о тайнике контрабандистов.

– Тогда как вы обнаружили дверь?

– На балкончик залетела птица и запуталась в прутьях решетки. Я услышал отчаянное хлопанье крыльев. Как ты знаешь, одна из стен этого дворца является внешней городской стеной. Оттуда мне был виден балкончик со злополучной птицей. Я предположил, что это соседский балкончик, и пошел узнать. Сосед ответил, что на его балконы никаких птиц не залетало.

– Как здорово! Похоже на сон о помещениях в доме, о которых ты даже не подозревала. Ты просыпаешься в радостном возбуждении, а тебя ждет разочарование: все эти потайные комнаты тебе только приснились.

– Я бы сказал, подобные сны на что-то намекают.

– На что?

– Возможно, твоя жизнь многограннее, чем тебе казалось до сих пор. И перед тобой могут открыться возможности, о которых ты не подозревала.

– Надеюсь, вы правы, – улыбнулась Рива. – Пожалуйста, продолжайте.

– Так вот, я поспешил нанять архитектора, и он предположил, что здесь есть дополнительные помещения, а в стене моего кабинета – замурованная дверь, которая туда ведет. Видела бы ты, как выглядела гостиная, когда строители разобрали кирпичи. Везде сплошная плесень.

– И вы сразу же начали реставрацию апартаментов?

– Нет. Откладывал с года на год. И вдруг у меня возникло прелюбопытнейшее ощущение, что они могут кому-то понадобиться.

– Серьезно? И кому же? – спросила Рива и вдруг поймала на себе пристальный взгляд Аддисона.

– Как оказалось, тебе, моя дорогая. Тебе. – (Рива заморгала, не поняв ответа.) – Я чувствую, что тебе неуютно находиться в апартаментах Бобби. А этот трехэтажный домик «вверх тормашками», спрятанный внутри дворцовых стен, пустует. Если он тебе нравится, перебирайся туда.

– Он мне очень нравится, – ответила потрясенная Рива. – Но я не могу жить просто так. Мне нужно работать, зарабатывать на жизнь.

– Я подумал и об этом, – улыбнулся Аддисон. – На протяжении всей жизни я вел дневники и даже – ты не поверишь – писал стихи. И сейчас один английский издатель намерен опубликовать мои мемуары.

– Значит, вы не только художник.

– Моей первой любовью была литература, но она не приносила мне доходов. А вот мои картины покупали довольно охотно, хотя после женитьбы финансовые вопросы перестали меня беспокоить.

– Но вы продолжили писать картины.

– Не сразу. Нельзя делать другого человека целью своей жизни. Я это понял, когда Филомены не стало. – (Рива с сочувствием посмотрела на него.) – Да, после ее смерти я вернулся к живописи и достиг определенных успехов. А теперь из-за артрита пальцы меня не слушаются. Через пару месяцев должен приехать издатель. Хочет убедиться, насколько я преуспел в написании мемуаров. – Аддисон беспомощно поднял руки. – Мне отчаянно нужен кто-то, кто поможет отобрать материалы и скомпоновать их. Человек, который мне симпатичен.

Рива от удивления разинула рот.

– Вы имеете в виду меня? Я…

– Я тебя не тороплю. Обдумай все как следует. Разумеется, я буду платить тебе за работу. Продлится она месяцев шесть, если не больше. Что-то в этом роде. Если тебе понадобится куда-то съездить, можешь воспользоваться моим автомобилем.

– Я не умею водить.

– Это легко исправить.

– Да и на машинке я печатаю так себе. Мать заставляла меня ходить на курсы, но я больше интересовалась танцами. Квалифицированная секретарша справилась бы с этой работой лучше.

Аддисон покачал головой:

– Мне нужен человек, которому я доверяю и который способен вкладывать душу в работу. Полагаю, эта работа чем-то поможет и тебе.

– Я тронута вашим отношением ко мне. Но… дело в том… не знаю, как вам сказать, но я не та, за кого себя выдаю.

Аддисон покровительственно улыбнулся и потрепал ее по руке:

– Девочка моя дорогая, я знаю, кто ты на самом деле. Ты Розали Делакруа из Парижа.

Услышав свое настоящее имя, Рива чуть не заплакала, однако сумела сдержать слезы.

– Не вини Бобби в том, что он выболтал твой секрет. В этом нет его вины. Я сам выудил правду из него. И у меня есть новости о твоей семье.

Рива зажала рот, чтобы не вскрикнуть.

От Аддисона она узнала о громком судебном расследовании, связанном с ее отцом. Оказалось, что мошенники просто шантажировали его. Никаких растрат государственных средств выявлено не было, зато вскрылось тайное пристрастие отца к азартным играм. В результате он потерял работу, а из-за его долгов родителям пришлось продать парижскую квартиру и драгоценности матери. Они переехали в провинциальный городок, где стали вести гораздо более тихую и скромную жизнь, чем прежде. Риву радовало то, что отец избежал тюрьмы, но при мысли об унижениях, выпавших на его долю, ее охватила тоска. И теперь, думая о своем прошлом и покинутых родителях, она уже не могла сдержать слез.

Глава 36

Мальта,

спустя несколько месяцев

Риве не понадобилось долго обдумывать предложение Аддисона. На следующий же день она сказала, что согласна. В работе с Отто она сделала перерыв, рассчитывая в дальнейшем возобновить их сотрудничество. Теперь уютные трехэтажные апартаменты стали ее прибежищем, а работа с Аддисоном – отвлечением от невеселых мыслей. Пока она жила в квартире Бобби, ее не покидал страх, что он, вопреки дядиному запрету, может появиться со своей американской женой. Горе, вызванное потерей ребенка, она загнала вглубь – слишком сильной была душевная боль. Она жила в домике «вверх тормашками» и изо всех сил старалась не вспоминать о предательстве Бобби. Как ни странно, она до сих пор скучала по нему, а воспоминания о былых счастливых днях вызывали целый ком эмоций, где горе тесно переплеталось со злостью. Никогда уже ей не проснуться рядом с ним. Нет, он не умер, как жена Аддисона. Но для нее он был потерян.

Сегодня ей предстояло встретить Джерарда Макмиллана, того самого издателя, к приезду которого готовился Аддисон. Желая произвести соответствующее впечатление на гостя, Рива надела темно-синее платье из хлопка и белые туфли на высоком каблуке. Оставалось решить, как быть с волосами. Краска быстро смывалась, и Рива решила вернуться к своему естественному ярко-рыжему цвету, но пока граница между двумя цветами слишком бросалась в глаза. Порывшись, Рива нашла красно-синий шарф и повязала его на голове наподобие тюрбана. Посмотревшись в зеркало, она накрасила губы красной помадой, но тут же стерла. Ей хотелось выглядеть серьезной и не походить на танцовщицу со Стрейт-стрит.

Одевшись, она постучала в дверь, которая отделяла ее квартиру от жилья Аддисона. Когда она вошла в его кабинет, Аддисон, оглядев ее с головы до ног, улыбнулся.

– Я приемлемо выгляжу? – спросила Рива, испытывая сомнения.

– Дорогая девочка, ты всегда замечательно выглядишь. Кофе выпьешь?

Она кивнула.

Аддисон позвал дворецкого, и тот через несколько минут принес им кофе.

– Боюсь, времени у нас немного. Встречать Джерарда и везти сюда придется тебе.

– Вы не шутите? – на мгновение оторопела Рива.

– Как ты считаешь, справишься?

Рива вскинула голову и улыбнулась.

Вскоре она села в красивую машину Аддисона, холодея при мысли, что может разбить автомобиль, и в то же время полная решимости доказать свою пригодность для выполнения серьезных поручений. Каждый день Аддисон давал ей уроки вождения, заставляя ездить по тихим проселочным дорогам вокруг Мдины. Помимо этого, она регулярно ездила в соседний городок Рабат за продуктами. Но это была ее первая поездка в Валлетту.

Чем ближе к городу, тем сильнее Рива волновалась. В порту, как всегда, царила суматоха, однако мистера Макмиллана она увидела сразу. Это был высокий, худощавый, бледный мужчина лет тридцати пяти, одетый в полотняный костюм кремового цвета, белую рубашку и синий галстук. Наряд довершала легкая панама. На носу англичанина сидели круглые солнцезащитные очки в тонкой оправе. И тем не менее он прикрывал глаза от яркого солнца и удивленно моргал. Рива помнила собственные впечатления, очутившись среди шума и толкотни Великой гавани. Махнув англичанину рукой, она поспешила ему навстречу.

Она представилась, стараясь выглядеть более собранной, чем была на самом деле. Макмиллан энергично пожал ей руку, подхватил желтовато-коричневый кожаный чемодан и вместе с ней пошел к машине.

– Х-хорошая машина, – сказал он.

Рива заметила, что он слегка заикается.

– Это автомобиль Аддисона.

– Вы давно водите?

– Не очень, – беззаботным тоном ответила Рива, стараясь не показывать испытываемого ею напряжения, которое было вызвано не столько ее умением водить машину, сколько присутствием Макмиллана, ведь этот человек проведет с ними две недели, оценивая работу, проделанную Аддисоном и ею.

Архив Аддисона занимал три шкафа из красного дерева. Ящики с бронзовыми ручками тянулись от пола до потолка. Они вдвоем проводили долгие часы, занимаясь подбором материалов.

– Эти шкафы мне делали на заказ, – пояснил Аддисон, когда Рива впервые увидела архив.

Она просматривала тетради его дневников, листы со стихами, карандашные рисунки и часто поражалась образности стиля, особенно когда записи касались покойной Филомены. У Ривы не раз наворачивались слезы на глаза. Она очень трепетно относилась к работе и надеялась, что Макмиллан не станет придираться к подбору материала. Ее волновало и другое: количество отобранного материала значительно превышало объем одной книги мемуаров, и здесь им требовалась помощь профессионального издателя.

Пока ехали по тряским дорогам, немного поговорили о Лондоне и экономической ситуации. Рива перечислила Макмиллану захватчиков и поселенцев, ступавших на землю Мальты: финикийцев, арабов, итальянцев, французов и англичан. За разговорами подъехали к месту, где вдоль дороги появились пинии, указывая путь к Мдине.

– Ну вот мы и приехали, мистер Макмиллан, – сказала Рива, когда еще через несколько минут они миновали массивные ворота и оказались внутри старинного города.

– Пожалуйста, н-называйте меня Джерардом. Или Джерри, если не возражаете.

Рива остановила машину. Джерард вышел, огляделся и признался:

– Я потрясен. Даже не представлял, что здесь так красиво. Я ожидал увидеть нечто впечатляющее, но это…

Их гость настаивал, чтобы его называли Джерри. Он оказался мягким, улыбчивым человеком, причем улыбка часто появлялась неожиданно, и в этот момент его голубые глаза вспыхивали. Он был вежливым и дипломатичным, ненавязчиво направляя Аддисона в нужное для книги русло.

– Дело в том, что мы должны определиться с сюжетной линией.

– С сюжетной линией, – сухо повторил Аддисон. – Это моя жизнь, а не роман.

– И тем не менее читателям будут интересны не просто воспоминания, а повествование, имеющее сюжетную линию. Издательству это тоже интересно. Поэтому сейчас нам надо прояснить главный вопрос: какую историю вы предпочтете рассказать?

– Что-то я вас не понимаю, старина, – проворчал Аддисон, всем своим видом выражая неодобрение.

– Почему бы не сделать сюжетной линией историю любви?

Аддисон что-то пробурчал. Рива не расслышала, но не сомневалась, что он выругался.

– Или историю вашего становления как художника. А может, вам захочется рассказать о представлениях, которые вы устраивали по всему миру?

Аддисон пребывал в замешательстве. Джерри дипломатично отправился на прогулку, дав им с Ривой возможность поговорить наедине. Когда он ушел, Аддисон сразу спросил, какие у нее соображения.

– Вам правду?

– Правду.

– Думаю, история любви произведет на читателей самое сильное впечатление. Людям захочется узнать, как вы нашли любовь своей жизни, как потеряли и как пережили потерю, став самым добрым и щедрым из всех, кого я знаю.

– Боже мой! – пробормотал он, и в его глазах блеснули слезы.

Решение было принято, хотя пару дней Аддисон продолжал упорствовать. Под предлогом того, что ему нужно еще раз хорошенько все обдумать, он уговорил Риву показать Джерри достопримечательности Мальты.

Она начала с экскурсии по Мдине.

– В Средние века Мдина называлась Нотабиле – благородный город, – рассказывала она, водя англичанина по тихим улочкам. – Аристократические семьи, живущие в мдинских дворцах, – потомки норманнских, сицилийских и испанских завоевателей и феодалов, которые и строили эти дворцы.

– Потрясающе! – с восхищением произнес Джерри. – Дворцы, над которыми не властно время.

– Но здесь не только красота. Под одним дворцом находится подземная тюрьма. Может, и не под одним.

– Звучит интригующе.

– У Аддисона есть книги на эту тему. Там подробно описано устройство застенков и кого там держали. Насколько я поняла, когда читала, в подземельях преобладали пыточные камеры. Во времена римлян Мальта была колонией рабов. С ними, как понимаете, не церемонились. Однако пытки продолжались и в более позднее время. Даже в период французской оккупации.

Пока Джерри восхищался суровыми красотами Мдины, Риве улицы города напомнили о Бобби. Казалось, заверни за угол – и увидишь его, улыбающегося ей. Сердце Ривы замирало, но разум тут же возвращал ее в реальность. Этого не произойдет, поскольку это попросту не может произойти. Если когда-нибудь она и увидит Бобби на здешней улице, он не улыбнется, да и она тоже.

– Может, поедем смотреть другие места? – предложила Рива. – Собор Святого Павла я покажу вам в другой раз. Его красно-белый полосатый купол виден практически отовсюду.

Она повезла издателя в Хаджар-Ким – к развалинам доисторического храмового комплекса на южной оконечности острова. Там они провели полчаса, бродя среди громадных камней. Оттуда поехали в деревушку Кренди, где нашли кофейню и, перекусив, отправились на юг, к пещерам.

– Пещеры лучше видны с вершины скалы. Но туда надо забираться. Хотя проще всего было бы нанять лодку и полюбоваться на них с моря.

Рива замолчала. Пещеры снова напомнили ей о Бобби. Он тогда так и сделал. Они плыли по восхитительно синему морю, любуясь скалами и пещерами.

– Что-то случилось? – спросил Джерри, удивленный ее молчанием.

Сглотнув, Рива покачала головой.

Они двинулись дальше, достигли вершины и остановились. Даже сквозь темные стекла очков было видно, как Джерри моргает от удивления и восхищения.

– Возможно, завтра проедемся до утесов Дингли, – сказала Рива. – Из всех скал я люблю их больше всего.

– Надеюсь, что завтра же мы вернемся к работе.

– Конечно.

– Не сочтите мои слова бестактностью, – спохватился Джерри. – Послушайте, я же вижу: с вами что-то происходит. Может, я сумею помочь? Кстати, я хорошо умею слушать.

Рива не ожидала, что тем же вечером ее потянет на откровенность. Ужин был поздним. Когда закончили есть, Аддисон встал и, зевая, сказал:

– Вот и день прошел. А ты, Рива, возьми бутылочку вина и отведи этого очаровательного молодого человека к себе. Встретимся утром.

– Вам совсем не обязательно идти со мной, – сказала Рива, когда Аддисон ушел. – Но мне лучше уйти. Аддисон дал понять, что хочет остаться один. Ему пришлось разворошить воспоминания о жене, и это его эмоционально истощило.

– Но я не прочь пойти с вами, – признался Джерри, взглянув на свои часы с красивым кожаным ремешком. – Конечно, если вы не возражаете. Сейчас всего десять часов.

После таких слов у нее язык не повернулся сказать «нет». Рива кивнула, собравшись провести гостя коротким путем, но дверь в кабинете Аддисона, которая вела в ее апартаменты, оказалась запертой. Ключ он всегда носил с собой, поэтому им пришлось спуститься вниз и пройти через холл и марокканский садик.

Отперев входную дверь, Рива сразу увидела, что оставила дверь спальни открытой, а лампу включенной. Помимо недопустимого растранжиривания электричества, это выглядело как приглашение. Джерри с величайшей осторожностью взял ее за руку и посмотрел в глаза, словно пытаясь понять, чего она ждет от него. Когда он улыбнулся, она мигом все поняла и кивнула.

Наклонившись, Джерри нежно ее поцеловал. Рива попыталась заговорить, но он, приложив палец к ее губам, снял с нее шарф. Каждый день она закрывала волосы новым шарфом.

– Меня очаровали ваши волосы. Зачем вы прячете такие великолепные локоны? – спросил он, водя по ним пальцами.

– Я красилась в черный цвет. Теперь жду, когда он исчезнет.

– Он почти исчез. А ваш естественный рыжий просто великолепен… Рива, Аддисон немного рассказал мне о своем племяннике Роберте.

Рива вдруг почувствовала себя уязвимой и нерешительной.

– Только если вы хотите, – сказал Джерри, оглядываясь на кровать. – Никаких привязанностей.

Рива догадалась: это проделки Аддисона. Старику хотелось, чтобы она оправилась после удара, нанесенного ей Бобби, и он подумал, что добрый, тактичный Джерри сумеет ей помочь. И с сюжетной линией мемуаров он упирался для виду. Аддисон заранее знал, что главной темой станет его любовь к Филомене.

Рива засмеялась, оценив смелость, прямолинейность и мудрость Аддисона.

– Чему вы смеетесь?

– Аддисон просил вас уложить меня в постель?

– Нет, – замотал головой Джерри. – Ни в коем случае. Он только сказал, что вам не помешает встряхнуться.

– Ну и хитрющий старикан этот Аддисон!

– Каким будет ваш ответ?

Рива снова засмеялась:

– Ну что мне сказать? Добро пожаловать в мой будуар.

Близость с Джерри отличалась от той, что была у нее с Бобби. Англичанин оказался чувственным, внимательным и более деликатным. В его движениях не было и намека на необузданную, животную страсть. Джерри не проявлял присущего Бобби желания обладать ею, да и у Ривы не возникало отчаянной потребности стать единым организмом. Но ей понравилось. Очень понравилось. Джерри явно имел опыт в таких делах и позаботился о том, чтобы у нее не появилось страха забеременеть.

– Расскажите о себе, – попросила Рива, заинтригованная его поведением в постели.

– Моя жена Ивонна – француженка. Всему, что я умею в интимных делах, я научился у нее.

– Вы женаты?

– Только номинально. Англия ей не нравилась, и сразу после войны она вернулась в солнечный Прованс, забрав с собой нашего сына. Она из семьи парфюмеров. Они владеют плантациями лаванды в Греу-ле-Бен, но моя работа… целиком связана с Лондоном.

– Вы скучаете по ней?

– Я скучаю по сыну.

Они помолчали.

– Послушайте, Джерри… Должна вам сказать, что не хочу никаких новых отношений. Не хочу нового мужчины в своей жизни. Но я рада тому, что между нами было. Я даже не знала, как соскучилась по объятиям.

– Иногда всем нам надо оказаться в чьих-то объятиях, – печально признался он.

Риву никто не тянул за язык. Здравый смысл советовал промолчать, но что-то заставило ее пойти против здравого смысла.

– Я должна вам еще кое-что сказать. Вернее, рассказать. Об этом я не говорила никому. Даже Аддисон не знает… Когда Бобби меня бросил, я была беременна его ребенком. Его исчезновение напрочь выбило меня из колеи. Я не знала, как жить дальше. Я напилась. Сильно напилась и в результате потеряла ребенка.

– Бедная девочка, – погладив ее руку, произнес Джерри.

Рива быстро заморгала, удерживая слезы, которые уже жгли веки.

– Эта боль до сих пор не утихает. Я считаю себя целиком виноватой во всем. Я спровоцировала выкидыш. Чувство вины продолжает грызть меня изнутри.

Джерри покачал головой:

– Уверен, что вы не виноваты. У Ивонны однажды тоже случился выкидыш. Потом мы прочли, что такое бывает при нарушениях внутри самого плода.

– Если это действительно так, от ваших слов мне стало чуточку легче.

– Это действительно так. Не тащите на себе груз вины. Выкидыши иногда происходят и без эмоциональных потрясений.

Рива ничего не сказала, но заметила, что легкое заикание Джерри полностью прошло.

– Если вам захочется поменять жизнь, я мог бы подыскать вам работу в издательском мире. Разумеется, в Лондоне. Начали бы со стажера, но эта работа необычайно увлекательна.

Ей было удивительно легко с Джерри. Ей нравилось говорить с ним, нравилось его внимательное отношение. Он действительно умел слушать. Ему было ничего от нее не надо, кроме присутствия. Ей тоже. И Рива начала смотреть на себя его глазами. В их отношениях не будет романтизма, но что, если она поймает его на слове и попросит найти ей работу в Лондоне?

Глава 37

Мальта, декабрь 1932 года

Рива еще два года помогала Аддисону подбирать материалы для мемуаров, сопротивляясь как просьбам Отто вернуться в Валлетту и помочь ему, так и уговорам Джерри перебраться в Лондон. Но в 1932 году Аддисон закончил второй том и поклялся, что третьего не будет. У Джерри отпала надобность приезжать на остров. В жизни Ривы настал момент, когда она уже не могла игнорировать нарастающую опасность, которая угрожала молодым женщинам Мальты.

Две крупные английские газеты – «Ньюс оф зе уорлд» и «Дейли геральд» – печатали статьи о бесстыдных мюзик-холлах Мальты. «Англичанок заманивали на работу в притоны разврата», – кричали заголовки. Далее шли впечатляющие рассказы о том, как неопытные молодые девушки покидали безопасные английские берега и отправлялись на чужбину, привлеченные посулами сказочных гонораров. Радужные надежды разбивались мгновенно, когда эти несчастные обнаруживали, что вынуждены жить в грязных комнатенках, работать за гроши и есть впроголодь. Бедняжки-англичанки должны были ублажать матросов в так называемых домах, которые не имели ничего общего с домами. «Бордели! Вот как это называется!» – вопили заголовки. По утверждению газет, благочестивые мальтийцы возненавидели обманутых англичанок и швыряли в них гниющие отбросы. Не имея денег для возвращения на родину, англичанки становились узницами индустрии развлечений, на самом деле являвшейся ширмой для белого рабства.

Белое рабство.

Эти слова эхом откликнулись по всему миру.

После появления нескольких аналогичных статей в «Дейли Мальта кроникл» Отто позвонил Риве и попросил о встрече.

Он по-прежнему работал в проанглийской «Таймс оф Мальта». И их встреча состоялась в чайном заведении «Британского отеля». Пока шли к знакомому столику у окна, Отто раскланивался со знакомыми.

– У нас поднимается буча, – поздоровавшись, сказал он. – Ты только посмотри.

Он пододвинул Риве номер «Дейли Мальта кроникл».

– Ну и ну, – поморщилась Рива, прочитав статью. – Мальтийцев это разозлит.

– Еще как! Ко мне уже приходили негодующие читатели. И они правы. Я не верю, чтобы этих девиц забрасывали гнильем.

– Я о таком вообще не слышала. Газетчики высосали это из пальца.

Отто сообщил ей, что опубликовал статью, в которой призвал к отставке министра внутренних дел.

– Естественно, министр не собирается покидать свой пост. Но теперь «Кроникл» требует расследования, и, судя по слухам, министр согласился.

– Это хорошо или как?

Отто скривил рот:

– Зависит от того, как оно будет проведено и не явится ли расследование попыткой обелить власти.

– Возможно и такое? – со вздохом спросила Рива.

Отто кивнул:

– Все встревожены. Кстати, эту шумиху окрестили «кабаре-скандалом». Так вот, мальтийцы опасаются, что последствия «кабаре-скандала» разрушат доброе имя Мальты и отпугнут туристов, в которых мы очень нуждаемся. Вероятнее всего, расследование окажется лишь дымовой завесой.

– Жаль, что я не могу помочь.

– Как раз можешь. Ты не понаслышке знаешь специфику Стрейт-стрит. Вместе мы могли бы публиковать статью за статьей, чтобы полиция не благодушествовала и знала реальное положение дел в индустрии развлечений. Что скажешь насчет работы со мной на более регулярной основе?

– В качестве кого?

Отто улыбнулся, явно довольный собой:

– Ничего заоблачного не обещаю. Предлагаю работу в качестве независимой журналистки, моей помощницы.

– Похоже, у тебя и план уже готов, – улыбнулась Рива.

На Стрейт-стрит она не появлялась более двух лет и не знала, остался ли там кто-то из ее прежних знакомых. Но ее старый друг Томми-О продолжал выступать в «Вечерней звезде», и она решила встретиться с ним.

Когда Рива появилась в клубе, зал был почти пуст. Увидев ее, Томми-О махнул, подзывая к стойке бара. Рива чмокнула артиста в густо напудренную щеку и села на соседний табурет. Томми-О заметно постарел. Вид у него был усталый. Убранство «Вечерней звезды» не изменилось: те же зеркала, те же ярко-красные и золотистые цвета стен, те же газовые фонари и до тошноты знакомый запах дешевых духов и прокисшего пива.

– Я не знала, застану ли тебя здесь.

– Как видишь, я никуда не делся. А вот тебя я не ожидал увидеть. Думал, ты работаешь у нашего знаменитого мальтийского художника.

– Работала, – ответила Рива, не вдаваясь в подробности.

– Видела газетные статьи?

– Кто ж их не видел? Потому я и пришла. – Она понизила голос. – Отто из «Таймс» просил меня помочь. Ты на острове знаешь всех. Мог бы ты каким-то образом устроить мне встречу с шефом полиции? Естественно, конфиденциальную.

Томми-О надул щеки и выпустил воздух.

– Могу попытаться. Но просьба очень серьезная. – Он покачал головой. – Полиция и церковь расследуют этот скандал, однако они копают не в том направлении.

– Поясни.

– Девицы, о которых трубят английские газеты, – не англичанки. Даже в двадцатые годы сюда приезжали в основном из Италии и Франции, и одной из приехавших была ты. Сейчас едут почти сплошь венгерки. Англичанок нет. Спроси в любом баре, ресторанчике с живой музыкой – табарине – или мюзик-холле. Везде одна и та же история.

– Даже если они не англичанки, проституция и эксплуатация все равно существуют.

– Да, – согласился он. – Но властям на это плевать. Ведь газеты писали о несчастных англичанках. Расследование легко докажет ложность утверждений.

Вошел Джанни и лишь издали кивнул Риве. Он так и не простил ее за то, что она самовольно оставила работу, даже не предупредив.

– Будь осторожна, Рива, – сказал ей на прощание Томми-О.

Через несколько дней она сидела на скамейке в саду, смотрела на море и ждала встречи, сама не зная с кем. Томми прислал ей записку, попросив в десять утра быть на этом месте и посоветовав проявлять осторожность. Часы показывали половину одиннадцатого. Рива уже собиралась встать и уйти, когда увидела направлявшегося к ней мужчину в очках. Шел он неторопливо, и ей хватило времени разглядеть его хмурое лицо с острым подбородком и редеющими волосами ржавого оттенка. Чем-то он напоминал мелкого хищника: горностая или ласку. Облик дополняли буравящие глазки. Оскаль он зубы, она бы ничуть не удивилась.

– Мисс Жанвье? – слегка поклонившись, спросил он, и Рива кивнула. – Некто желает поговорить с вами. Вам будет угодно пройти со мной?

– Вы из полиции?

– С вашего позволения, обойдемся без имен. Сложности нам не нужны. Это понятно?

– Понятно, – ответила Рива, стараясь не показывать возникшей настороженности.

Какие сложности? От нее? Или от него?

– Возможно, вы знаете, что на кон поставлена независимость Мальты. Поднят вопрос об аннулировании конституции. Если такое произойдет, остров вновь станет колонией Британской империи. Все хотят, чтобы этого не случилось.

Они достигли центра города, где провожатый Ривы свернул на боковую улицу.

– Вы ведете меня к черному ходу в полицейское управление? – спросила она, чувствуя нарастающую тревогу.

– Щепетильные вопросы редко решаются в стенах полицейского управления, – рассмеялся провожатый. – Вот мы и пришли.

Он отпер массивную дверь. Войдя, они поднялись по широкой каменной лестнице и прошли в заднюю часть дома. Постучавшись, провожатый открыл дверь, пропуская Риву. Она попала в комнату с начищенным до блеска паркетом и кремовыми стенами, на которых висели картины с изображениями диких животных.

– Сэр, мы пришли, – сказал провожатый.

Слова были обращены к сухощавому мужчине, стоявшему у окна спиной к ним. Когда тот повернулся, еще один мужчина, находившийся рядом с дверью, кашлянул. Рива инстинктивно бросила взгляд в его сторону.

– Здравствуйте, мисс Жанвье, – произнес он.

У Ривы душа ушла в пятки. Она узнала этого мужчину с проседью в волосах, опиравшегося на палку. Стэнли Лукас.

– Мы снова встретились, – произнес Лукас, улыбаясь ей. – Как приятно.

– Я думала, вы покинули остров, – сказала Рива, упирая руки в бока.

Лукас подал знак, и те двое вышли, закрыв дверь.

– Да, на время. Теперь вернулся. Думаю, вам известно, что с меня сняли те оскорбительные обвинения в мошенничестве.

– Продажная полиция у вас на содержании?

– Мне нравится ваше чувство юмора, – засмеялся Лукас. – Но перед законом я чист. Если у вас есть доказательства моей вины, излагайте.

Рива глубоко вдохнула, ощутив собственную неуверенность. И вдруг у нее вырвалось:

– Я вас видела.

Взгляд Лукаса метнулся в сторону, словно он не ожидал это услышать.

– Видели меня? – переспросил он.

– С совсем молоденькими девушками. Например, с русской девушкой Аней. – Рива в упор посмотрела на него, потом склонила голову набок и спросила: – Полиция сняла с вас и обвинение в убийстве?

Ее вопрос рассердил Лукаса. Он надул щеки и с неприязнью глянул на нее:

– Похоже, вы склонны к нездоровым фантазиям. В прошлом женщина и не за такие слова могла расстаться с жизнью.

– Вы имеете в виду свою жену?

Его лицо покраснело, затем побагровело.

– Ариадна умерла.

Воцарилось долгое молчание. Лукас повернулся спиной, закурил сигарету. Рива не знала, как ей быть. Уйти? Или все же остаться?

– Вот что я вам скажу. – Лукас вновь повернулся к ней; чувствовалось, он справился с собой. – Как и вы, я сделал Мальту своим домом. Я коллекционер.

– Коллекционер?

– Произведений искусства.

«И людей», – подумала Рива.

Он вяло махнул на застекленный шкаф позади письменного стола. Полки шкафа были плотно уставлены разными вещицами.

Рива присмотрелась, и у нее сжалось сердце. На одной из полок она увидела несколько деревянных кукол. Это были старинные русские матрешки, когда-то принадлежавшие Ане.

В голове Ривы зазвенел голос девушки: «Это матрешки. Мама и дочка, а у дочки – своя. Много. Одна в другой. Это жизнь».

Рива смотрела на самую большую матрешку – женщину с черным петухом в руках. Желтые и розовые тона немного выцвели. Ее замутило.

– Насколько я понимаю, вас интересует расследование по поводу шокирующих и голословных утверждений ряда газет о торговле живым товаром, – продолжал Лукас.

Рива почти его не слушала. В голове крутилась только одна мысль: «Надо убираться отсюда, и побыстрее».

– Да, конечно, – ответила она, слыша дрожь в своем голосе. – Если они подтвердятся, это просто чудовищно.

– И естественно, вы бы хотели узнать правду. Но и для всех мальтийцев, и для английского правительства крайне важно, чтобы это расследование было проведено как можно быстрее и беспристрастнее.

– Разумеется, – пробормотала Рива, чувствуя участившееся сердцебиение.

– В сложившихся условиях с вашей стороны было бы разумно отойти в сторону и не делать попыток замедлить процесс.

– Разумно?

– Вы девушка привлекательная. И вы знаете…

Ей стало душно в этой заставленной мебелью, пропахшей табаком комнате. Кожа покрылась пупырышками, но Рива не дрогнула.

– Мистер Лукас, я не поддаюсь на угрозы.

– Это не угроза. Считайте меня доброжелателем. Во все это вовлечены теневые и весьма опасные фигуры. Мне бы не хотелось, чтобы вы пострадали. Оставьте расследование заботам полиции. Они хорошо справятся с работой. Насколько я понимаю, результаты расследования будут обнародованы в феврале. Не так уж долго и ждать.

– Какова ваша роль во всем этом? – осмелев, спросила Рива, сознавая, что второго шанса у нее не будет.

Лукас нахмурился, поднял руки и пожал плечами, разыгрывая удивление:

– У меня нет никакой роли, но есть деловые интересы. Мы строим сеть отелей. Рестораны, казино, теннисные корты, плавательные бассейны. Думаю, вы улавливаете смысл. После ухода военных нашим будущим станет туризм. Все мы хотим поскорее стереть нынешнее грязное пятно с репутации Мальты.

Лукас был опасен, однако Рива с нескрываемым презрением бросила ему:

– И вы тот, кто это осуществит.

– Будь вам знакома бедность – настоящая бедность, – вы бы поняли. Я не позволю вам рушить то, что я построил.

– Бедность? О чем таком вы говорите?

Лукас мотнул головой, явно рассерженный ее недоверием:

– По происхождению я венгр. Родился в семье бедняков. Мои родители умерли от испанки… и я оказался бездомным сиротой.

На мгновение Рива прониклась к нему почти что сочувствием.

– Я считала вас чистокровным англичанином.

– Обстоятельства вынуждают, – холодно улыбнулся он.

– И как же вас звали?

– Лукач. Золтан Лукач.

– Значит, никакой вы не Стэнли Лукас. А зачем вы мне это рассказываете?

– Ваш приятель из «Таймс» знает об этом. Но я ведь не единственный, кто взял себе другое имя. Правда? Берегите себя, мисс Жанвье.

– Я могу уйти?

– Конечно, – улыбнулся он. – Желаю вам всего хорошего.

Рива ушла, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

Вернувшись в Мдину, она набросала черновик статьи для Отто. Там она опровергала утверждения английской газеты об эксплуатации английских девушек, но признавала, что невыносимые условия работы и жизни других иностранных артисток действительно существуют. Далее она писала, что поднятая шумиха хотя бы заставила полицию опрашивать девушек, работающих на Стрейт-стрит и в других местах. Рива уже знала, к кому она теперь обратится. К церковным властям, стремящимся оздоровить нравственный климат на острове. Она не позволит, чтобы такие, как Лукас, победили. Он может сколько угодно ей угрожать, но она не отступит.

Глава 38

Рива сидела вместе с Аддисоном на его террасе. Небо заволокли плотные тучи, заслонившие луну и звезды. Она с горечью рассказывала о встрече с церковными властями. В разговоре с ней духовные пастыри отказались обсуждать любые вопросы эксплуатации девушек-артисток и упрямо придерживались утверждения об аморальной природе женщины. По мнению церковников, женщины нуждались в подчинении; их нужно воспитывать покорными и почтительными, иначе устои общества рухнут. Во всяком случае, такого мнения придерживался священник, с которым она говорила.

– Конечно, он не утверждал, что женщин нужно держать в невежестве и тогда присущая им греховность не прорвется наружу, но я не удивлюсь, если у него такие взгляды.

– Какой ужас! – вздохнул Аддисон. – И это в наш просвещенный двадцатый век.

– Черт бы побрал эти предрассудки! – продолжала Рива. – Все прекрасно знают, чтó происходит на самом деле. Все. Но никто не готов разбираться с проблемами. Никто не готов помогать.

– Попомни мое слово: расследование тоже сделает главными виновницами самих женщин, – сказал Аддисон. – Никто даже не попытается выявить, насколько британское колониальное правление и присутствие огромного числа военных на острове способствуют эксплуатации.

– Даже не знаю, что теперь делать. Переговорила со всеми, кого знаю. Статьи Отто остаются без внимания. Я подумываю устроить собрание.

– Какого рода?

– Открытое. Я разоблачу лицемерие властей и начну сбор подписей под петицией о немедленных действиях в защиту девушек.

– Будь осторожна, Рива. Мне совсем не хочется, чтобы тебя нашли мертвой в каком-нибудь переулке.

Вопреки предупреждению Аддисона в начале 1933 года Рива арендовала зал неподалеку от Стрейт-стрит и назначила дату собрания. Она ходила по пустому помещению и волновалась, что вообще никто не появится. Наконец пришла горстка церковных активистов с плакатами, требующими положить конец проституции. Рива рассчитывала совсем на другую направленность, но не выгонять же их. Она убедила пришедших занять места, пообещав, что у них будет возможность высказаться.

Ее обрадовало, когда пришли несколько девушек из индустрии развлечений. Они уселись на заднем ряду, не сводя глаз с боковой двери. Волосы девушек были прикрыты косынками. У Ривы волосы теперь снова были рыжими и волнами падали на плечи. Она больше не стриглась коротко и не красила волосы, скрывая свой истинный облик. Убедившись, что больше никто не появится, Рива вышла вперед и обратилась к собравшимся. Она говорила страстно, ратовала за права людей и против нарушения этих прав, требуя положить конец эксплуатации молодых иностранных артисток. Она рассказала о своем опыте танцовщицы и, не называя имен, поведала историю Ани.

– Для властей настало время отнестись к этому со всей серьезностью, – говорила Рива, приближаясь к концу выступления. – Сколько еще нам ждать действий, которые по-настоящему изменят жизнь этих девушек? На столе лежит петиция. Пожалуйста, подпишите ее и расскажите вашим друзьям, что на следующей неделе в это же время состоится еще одно собрание. Если мы соберем достаточно подписей, я передам петицию шефу полиции, и тогда Министерству внутренних дел придется обратить внимание на наши требования о мерах безопасности.

Дверь главного входа открылась, и в зале появилась довольно большая группа мужчин. Они прошли в конец, где встали, широко расставив ноги и сложив руки на груди. У Ривы забилось сердце. Обстановка в зале резко изменилась. Запахло неприкрытой угрозой. Но пришедшие поначалу вели себя тихо, и Рива продолжила говорить. Это была ее ошибка.

Противодействие началось с перешептывания, сменившегося негромким скандированием. Рива не могла расслышать слова, но сразу ощутила их зловещий характер. Но самым удивительным оказалось то, что слова повторяли не стоявшие в угрожающих позах мужчины, а девушки. Их лица были до тупости безучастными. Девушки!

Неужели они не поняли, что она пытается им помочь?

Вскоре все девушки, прикрывая лица руками, вышли через боковую дверь. Значит, они выполняли чей-то приказ. Риве стало по-настоящему страшно, но она продолжала.

– Я не намерена спорить с вами, – заявила она мужчинам, которые хохотали и издавали неприличные звуки.

– Убирайся туда, откуда явилась, лягушатница! – выкрикнул один из них.

Рива не поддавалась, пытаясь продолжать. Она заговорила громче, чтобы ее было слышно сквозь свист и улюлюканье. «Они угомонятся», – мысленно твердила она себе. Но они и не собирались прекращать травлю. Их голоса звучали все агрессивнее, а поток ругательств становился все отвратительнее. Шлюха. Сука. Рива видела лица, искаженные злобой. Шлюха. Сука. Шлюха. Сука. Риву трясло от злости, но она решила, что не позволит эмоциям одержать верх. Она вскинула руку, требуя тишины. Неподалеку от беснующихся мужчин она заметила полицейского. Тот невозмутимо наблюдал за происходящим. Казалось бы, он должен вмешаться.

Не вмешался.

Рива огляделась по сторонам, поскольку выкрики продолжались. Сука. Шлюха. Шлюха. Сука. Сука. Сука. Сука.

– Парни, я знаю, как бы поступил с этой фригидной коровой! – выкрикнул кто-то, и остальные одобрительно загоготали.

Рива мельком взглянула на боковую дверь, понимая: нужно прекращать выступление и бежать отсюда, пока ей не причинили вреда. Пока все не закончилось трагедией.

В нее что-то бросили, но не попали, зато церковные активисты, сидевшие впереди и явно шокированные этой вакханалией, вдруг стали вскрикивать и пригибаться. В воздухе засвистели мелкие камешки.

– Считай это предупреждением! – со смехом крикнул кто-то, когда камешек задел щеку Ривы. – В следующий раз, куколка, это будут пули.

Мужчины похлопывали друг друга по спине. Сочтя свою миссию выполненной, они покинули зал.

По щеке Ривы текла струйка крови. Потрясенная случившимся, Рива объявила собрание закрытым. Все равно никто ее не слушал: ни религиозные активисты, среди которых было много женщин, ни девушки из индустрии развлечений, ни жеребцы, явившиеся ее напугать. Чего она ожидала?

Быстро стемнело. Вечерняя темнота была под цвет черного такси, довезшего ее до Мдины. Остаток пути до дворца Аддисона она шла пешком. Риве вспоминались слова Отто: «Остров очень красив, но у него есть оборотная сторона, и средоточие этой оборотной стороны – Стрейт-стрит». Ей показалось, будто кто-то идет за ней. Но ведь это Мдина, а не Валлетта, и все равно по коже забегали мурашки. Рива остановилась, чувствуя, как страх пробирает ее до костей. Никого. Это еще ничего не значит. Вдруг кто-то затаился в кустах и поджидает ее? Рива озиралась по сторонам. Дурное предчувствие становилось все сильнее. Но вокруг не было никого. Или был, умело пользуясь темнотой? Пройдя еще немного, она услышала урчание автомобильного мотора. Кто-то выезжал из Мдины. Вероятно, кто-то из местных жителей. Ничего угрожающего. У нее просто разыгралось воображение, вот и мерещатся опасности.

Она поднялась к Аддисону. Они распили бутылку вина, и, пока он ходил за второй, Рива осталась на террасе одна. Мысли снова и снова возвращали ее к встрече с Лукасом. На фоне подавленности и разочарований нахлынули воспоминания о прошлом. Не о ее жизни с Бобби. Нет. О Париже, где она родилась и откуда почти восемь лет назад уехала, даже не оглянувшись. Сбежала из родительского дома. Рива думала о Клодетте, по которой сильно скучала. Думала о родителях. И хотя она никогда не соответствовала их требованиям и не считала парижскую квартиру своим домом, полностью заглушить его зов так и не смогла.

– У вас неиссякаемый запас вин? – спросила Рива, когда Аддисон вернулся с бутылкой.

– Что-то в этом роде, – засмеялся он, и Рива улыбнулась. – Я вот тут подумал. Почему бы тебе не согласиться на предложение Джерри и не поехать работать в Лондон? – Рива попыталась возразить, но Аддисон взмахнул рукой. – Апартаменты останутся за тобой, если приедешь сюда в отпуск или если в Лондоне тебе не понравится и ты захочешь вернуться. Я, конечно же, буду по тебе скучать, но ты сделала все, что в твоих силах.

– Все ли?

Он пожал плечами:

– Не знаю, но подумай над моими словами. Тебе надо что-то менять. Я волновался за твою безопасность.

– Спасибо за заботу.

– О ком же мне еще заботиться?

– Если не возражаете, я пойду спать. Ног не чувствую от усталости.

Рива повернулась, собираясь уйти с террасы. В темноте мелькнули автомобильные фары. Машина ехала медленно и вскоре исчезла из виду. Рива спустилась к себе и, пока шла, позабыла про неизвестную машину. Она легла не раздеваясь и мгновенно заснула, едва успев выключить свет. Сон был недолгим. Ее разбудил громкий стук в дверь.

На пороге стоял Аддисон вместе с полицейским.

– Что случилось? – спросила она.

– С Отто беда.

– Несчастный случай?

– Нет. На него напали. Он попросил вам сообщить, – ответил полицейский.

Отто провел в больнице неделю, попав туда с сотрясением мозга и сломанными ребрами. О самом нападении он почти ничего не помнил. Когда его выписали, Рива регулярно навещала его дома.

– Для большей безопасности, – смеялась она, однако в отсутствие Отто поменяла дверные замки его квартиры на более крепкие. – Значит, ты не видел, кто на тебя напал? – допытывалась она, надеясь, что к нему частично вернулась память о нападении.

– Нет. Было слишком темно. Думаю, нападавших было двое.

– Они что-то говорили?

– Угрожали, что будет хуже. И тебе тоже угрожали. Это все, что я помню.

– Как ты считаешь, нападавшие действовали по указке Стэнли Лукаса?

Отто лишь пожал плечами.

Через неделю опубликовали результаты расследования. Как и предсказывал Аддисон, основной причиной была названа безнравственность иностранок, и это, к сожалению, лишь подхлестнуло растущие ксенофобские настроения на острове. Кто-то легко и умело сыграл на дремлющих страхах мальтийцев. Под благочестивой поверхностью, словно потоки лавы, бурлила ненависть. Не приведи господь, если когда-нибудь они вырвутся на поверхность!

«Женщины сами виноваты», – кричали заголовки газет.

Расследование разоблачало продажных девиц и требовало от них признать собственную вину, но ничего не говорило о влиянии британского правления на мальтийское общество. А британские военные власти волновала лишь опасность передачи венерических заболеваний их военнослужащим и гражданскому персоналу. Задумываться о своей ответственности во всем этом они не собирались.

«Англичанки не подвергаются эксплуатации», – утверждалось в заголовках. Газетчики начисто игнорировали проблемы других иностранных девушек на Мальте.

Отсутствовало всякое упоминание о белом рабстве. Его как будто не существовало. Газетчики брали интервью у официанток и клубных танцовщиц; те и другие в большинстве своем были иностранками. Все они утверждали, что приехали на Мальту добровольно и что их никто не заставлял заниматься проституцией. Обыватели, читавшие отчет или газетные статьи, приходили к выводу: никакой проституции на Мальте нет, равно как нет и эксплуатации женщин.

Желая оспорить результаты расследования, Рива обратилась к министру финансов с просьбой об интервью, но получила отказ. Она написала министру, ведавшему вопросами национальной безопасности и охраны порядка. Снова отказ. Никто из правительственных чиновников в Валлетте и Лондоне не был готов обсуждать этот вопрос. Пока Отто выздоравливал, Рива написала статью, критикующую расследование и сделанные на его основе выводы. Все газеты отказали ей в публикации.

Когда она встретилась с Томми-О за чашкой кофе, тот лишь пожал плечами, клеймя политическую ситуацию на Мальте. Он посоветовал Риве забыть о белой работорговле и больше не касаться этой опасной темы.

– Девочка моя, это становится все опаснее. Весь шум вокруг проституции привел лишь к тому, что она стала более скрытой. Девицы по уши в долгах у своих преступных хозяев. Они рта раскрыть не смеют. В их жизни ничего не изменилось.

– И они ни за что не согласятся дать показания? – горестно вздохнув, спросила Рива.

– Они запуганы современными работорговцами. Они живут на птичьих правах, завися от агентов, которые дерут за жилье и могут в любой момент выкинуть их на улицу. Добавь так называемых матрон, которые «одалживают» им украшения и одежду. Получается западня, из которой не выбраться.

– Если девушки боятся рассказывать правду о своей жизни, есть хоть какой-нибудь выход?

– Легализовать проституцию. Выдавать лицензии проституткам и борделям и вывести их за пределы Валлетты.

Риве эта мысль показалась здравой.

– Я всерьез считаю, что тебе надо дать задний ход, – сказал Томми-О. – Для твоей же безопасности.

Вскоре о расследовании забыли. Случилось то, чего страшились и надеялись избежать. Мальта вернулась к статусу английской колонии, и вся полнота власти, как и в 1813 году, перешла в руки губернатора. Самоуправление мальтийцы получили в 1921-м, и за десять лет, прошедших после этой британской уступки, мальтийская политика успела стать многосторонней и весьма запутанной. Пышным цветом расцвел мальтийский национализм. Многие мальтийцы стремились к тому, чтобы в будущем их остров стал полностью независимым. Возвращение колониальных порядков было возвратом в прошлое и вызывало немало недовольства.

В день, когда Мальта вновь стала колонией, Риве на улице встретился Стэнли Лукас. Увидев ее, он самодовольно улыбнулся. «Вот так, девочка. Теперь ты тем более ничего не сможешь сделать», – говорила его улыбка.

Рива и сама понимала: она никак не сможет разоблачить таких, как он. Во всяком случае, сейчас. Она признала необходимость отступить и заняться своей жизнью. Возможно, она никогда не узнает, чтó случилось с Аней и другими несчастными, которые умирали или исчезали. Но она будет и дальше в меру своих сил помогать Отто, и вместе они постараются хоть как-то облегчить жизнь девушкам, застрявшим в западне индустрии развлечений.

Но затем колониальный статус Мальты стал такой же ничтожной темой, как и расследование. К концу тридцатых годов на горизонте замаячила и стала набирать силу новая угроза. Однажды это уже случалось, но никто не верил, что подобное может повториться.

Глава 39

ФЛОРАНС

Сицилия, 1946 год

Флоранс и Джек вернулись на Сицилию. Такси довезло их до нужного места. В небе сияло раскаленное солнце. В жарком воздухе разносился звон колоколов. Флоранс и Джек стояли напротив крестьянского дома со стенами цвета охры, который окружали поля и заросли диких кустарников. Флоранс с радостью покинула Липари. После признания Джека и их поцелуя в хижине у обоих нарастало предчувствие чего-то важного в их отношениях, хотя об этом не было сказано ни слова.

Флоранс толкнула деревянную дверь и оказалась во дворе, выложенном красивым камнем песочного цвета. Предвечернее солнце добавляло к ним золотистые полосы.

– Это известняк, – послышался мужской голос.

Обернувшись, Флоранс увидела невысокого жилистого мужчину. Тот шел к ним, улыбаясь и протягивая руки.

– Его добывают на Сицилии, в Иблейских горах. Добро пожаловать, Джек!

Джек и мужчина пожали друг другу руки.

– Познакомьтесь, Эдвард. Это Флоранс, – пояснил Джек.

Эдвард улыбнулся и поцеловал ее в обе щеки. Флоранс залюбовалась суккулентами и перистыми стеблями бамбука, росшими в громадных терракотовых горшках. Из-под окон второго этажа вниз каскадом спускались цветущие растения. Эдвард сказал, что во двор выходят два салона, как он называл гостиные.

– Выбирайте любой и устраивайтесь. Мы тут с Глорией одни. А вот там у нас бассейн. Правильнее его называть прудом, но пополоскать ноги можно. Рыба не кусается.

Флоранс здесь сразу же понравилось. Эдвард провел их в дом и через холл в одну из спален. Комната имела сводчатый потолок, а ее стены были выкрашены в светло-голубой цвет. Кремовые льняные портьеры обрамляли две выцветшие голубые двери, а из двух окон с почти прозрачными тюлевыми занавесками открывался вид на золотистые холмы. Все это разительно отличалось от гнетущей обстановки особняка на Липари.

– Глория – декоратор интерьеров и моя племянница, – сказал Эдвард. – Сейчас она подойдет.

Через несколько минут в комнату вошла высокая, элегантная женщина в оранжево-розовом восточном халате, полы которого развевались при ходьбе. У нее были светлые волосы до пояса и глаза пронзительного синего цвета.

– Учимся жить на природе, – сказала она. – Здешняя жизнь протекает в замедленном темпе. Рада познакомиться с вами.

– У вас есть огород? – спросила Флоранс.

– Да. Выращиваем баклажаны, перцы, цукини, дыни, лук и клубнику.

– Все это я выращивала во Франции.

– Мы тут первый год. Сами знаете, война…

– Вы сильно пострадали от войны?

– Не сказать чтобы сильно, но зацепило.

– Вы здесь живете круглый год?

Женщина вздохнула и, взяв Флоранс под локоть, повела к голубой двери со стеклянными панелями, за которой оказалось небольшое патио, затененное пальмами. Воздух дрожал от жужжания пчел и птичьего пения. Таких двориков Флоранс не видела ни во Франции, ни в Англии. В нем было что-то мавританское. По каменным стенам карабкалась бугенвиллея. В керамических горшках росли три небольших папоротника. В патио стояли два кресла из ротанга, столик, удобный шезлонг и росло лимонное дерево.

– Это ваш райский уголок, – сказала Глория. – Как видите, вход прямо из вашей комнаты.

Флоранс посмотрела на Джека, ожидая, что тот скажет про две комнаты. Но Джек молчал.

Ужин был легким, с местным красным вином. Сославшись на усталость, они рано ушли к себе. Комната имела отдельную ванную, освещаемую только свечами. Флоранс вымылась первой, затем пошел Джек. Он погасил масляную лампу. Они улеглись на хрустящие крахмальные простыни. Прямо над кроватью висел вентилятор. Из открытого окна доносилось журчание фонтана и вкусно пахло чабрецом. Конец лета на Сицилии был очень теплым.

Флоранс еще не испытывала таких ощущений. Она потянулась и дотронулась до Джека, услышав, как он резко вдохнул. Она повернула голову и увидела его. Он лежал рядом. Осуществилось то, о чем она давно мечтала, но в темноте ей был виден только его профиль. Флоранс заставляла себя ждать, однако теперь она знала, что Джек ее хочет. В своем желании она не сомневалась, хотя прежде ее грызли сомнения. Ей казалось, что после изнасилования она уже не вступит в интимные отношения с мужчиной. Сейчас она находилась в состоянии приятного предвкушения, зная, что желаемое еще не произошло, но обязательно произойдет. Флоранс водила пальцами по мускулистым рукам Джека, затем повернулась к нему лицом.

Джек поцеловал ее, сначала нежно, потом страстно.

– Ты уверена, что тебе хочется? – спросил он.

– И ты еще спрашиваешь? – Флоранс засмеялась; Джек гладил ей шею, грудь, бедра. Его прикосновения были нежными и совсем легкими. – Ты же знаешь, что я не сломаюсь. – В темноте она почувствовала его улыбку. – Я оправилась от случившегося со мной.

После столь долгих ожиданий она думала, что их близость будет стремительной, но этого не случилось. Они никуда не спешили, испытывая мгновения неописуемого ликования. В другие моменты ее щеки становились мокрыми от слез. От тела Джека шли жаркие волны. Флоранс целовала его запястья, ощущая его пульс и замирая от восторга, когда губы подрагивали от биения его сердца. Потом Джек накрыл ее собой. Она так давно пыталась представить, каков он в постели, и теперь узнала. Флоранс погрузилась в Джека. Ее сердце билось так неистово, что казалось, вот-вот выскочит за пределы грудной клетки. Это было так волнующе, так захватывающе. Это превосходило все известные ей восторженные слова, и Джек с лихвой оправдал ее ожидания.

Утром за завтраком они держались за руки под столом. Ветер теребил белую скатерть. В складках тюлевой занавески запуталась оранжевая бабочка. Флоранс словно во сне смотрела, как Джек встал, осторожно взял бабочку и выпустил в сад. Глория принесла кофейник, домашнюю выпечку, хлеб и местный сыр.

– Апельсиновый сок забыла, – спохватилась она.

Джек встал, но она жестом усадила его обратно.

После завтрака они пошли прогуляться по каменистым холмам, окружавшим глубокую лощину. Сверху были видны окрестные скалы с темнеющими входами в пещеры.

– Пожалуй, я повременю с пещерами, – сказала Флоранс.

Джек засмеялся и обнял ее.

За скалами виднелись холмистые перелески и снова скалы с зубчатыми вершинами.

– Если хочешь, съездим в Ното. Эдвард говорит, что это сплошной лабиринт из домов янтарного цвета. Тебе должно понравиться.

– Ты ведь сегодня встречаешься с Эдвардом? В смысле, по работе.

– После ланча.

– А этот дом его или Глории? Я спросила ее, живет ли она здесь постоянно, но она ушла от ответа.

– Как я понимаю, она живет в Нью-Йорке, но часть года проводит здесь. Она достаточно известна в мире интерьерных декораторов. Во всяком случае, была до войны. Убранство этого дома – ее последний проект.

Пока Джек рассказывал Эдварду о результатах осмотра особняка на Липари, Флоранс решила вздремнуть. С некоторых пор ей понравилось называть это итальянским словом «riposo». Она провела замечательный час в состоянии полудремы-полубодрствования, слыша звуки, но не реагируя на них. Ее безмятежные грезы длились до тех пор, пока она не подумала об Элен. И сразу же замелькали картины их жизни в Дордони. Флоранс захотелось оживить в памяти каждый момент. Вместе с сестрами она снова взбиралась ранним утром на холмы, не дождавшись, пока рассеется туман. Она снова вела пастись своих любимых коз и плавала с Элен, которая всегда была ей как мать. Флоранс привыкла считать себя хорошим человеком. Но – боже мой! – она полюбила Джека, полюбила по-настоящему, и он ответил на ее любовь. Однако она любила и старшую сестру и волновалась о реакции Элен, когда та узнает новость. Потекли тревожные мысли. Флоранс осознавала, что сделала нечто недопустимое, запретное, что существенно осложнит ее отношения с Элен, если не хуже.

К концу дня вернулся Джек. Его прекрасные зеленые глаза стали намного спокойнее, чем прежде, и Флоранс полегчало. Она знала, что взрослеет и меняется и больше не может прятаться от жизненных сложностей. Она убеждала себя, что отношения с Элен обязательно наладятся. Не будут же они находиться в вечной ссоре. А ее изменившиеся отношения с Джеком были еще такими хрупкими. Они только-только начинали узнавать друг друга, и Флоранс хотела, чтобы никакие случайности не повредили ее счастью.

– Как ты после вчерашней ночи? – осторожно спросил он.

– Замечательно, Джек, – с улыбкой ответила она. – Но я постоянно думаю об Элен.

– Флоранс, с ней все будет в порядке. Я в этом уверен. Элен – прекрасный человек.

Флоранс кивнула, позволив себе надеяться, что он прав.

– Эдвард решил отложить реставрацию дома на Липари. Зато он дал мне адрес одного человека на Мальте. Конечно, все под большим вопросом, но возможно, тому понадобится помощь в восстановительных работах. Мальте сильно досталось во время войны. После турок в шестнадцатом веке это вторая Великая осада.

– Кто этот человек?

– Кто-то из правительственных чиновников, занимающихся восстановлением. Мальта пострадала куда сильнее, нежели Палермо.

– Даже представить сложно.

– А у меня возникает вопрос: если Розали по-прежнему на Мальте, насколько серьезно ее жизнь была затронута войной? – Джек покачал головой. – Я тебе уже говорил о стратегическом значении Мальты как колонии Британской империи.

– Помню. Ты еще рассказывал, что остров нещадно бомбили.

Джек сжал ее руку:

– Понимаешь, есть вероятность того, что Розали уже нет в живых.

Флоранс задумалась.

– Наверное, ты прав.

– Я искренне надеюсь ошибиться в своих предположениях… Давай сменим тему. Эдвард кое-что рассказал мне о доме на Липари. Гнетущая атмосфера – не плод твоего воображения. Три поколения жившей там семьи умирали не своей смертью. Эдвард считает причиной кровную месть, существующую в сицилийской мафии. Редко кто из местных жителей отваживается приближаться к этому месту. Они считают, что оно проклято.

Флоранс не усомнилась в рассказанном Эдвардом. Судя по ее собственным ощущениям, место действительно было прóклятым.

Зато в комнате, где они сейчас находились, обстановка стала легче.

– Я давно уже хочу тебе сказать… – продолжал Джек, не выпуская ее руки из своей.

Флоранс улыбалась, ожидая дальнейших слов. Вид у Джека был искренний, но какой-то неуверенный.

– Джек, ты можешь говорить мне все, что захочешь. Абсолютно все.

– Дело в том, что… – упершись глазами в пол, пробормотал он; Флоранс терпеливо ждала. – Я не очень сведущ в подобных делах, но я хочу любить без страха… и отсутствие тебя в моей жизни… Раньше я как-то не задумывался об этом, а когда ты стала встречаться с Брюсом, мне… мне было не по себе.

Слыша, как Джек рассказывает о своих чувствах, Флоранс не могла сдержать улыбку.

Он поднял голову и пристально посмотрел на Флоранс:

– По правде говоря, я умирал внутри… Хочу, чтобы ты поняла, по-настоящему поняла… Флоранс, я не отношусь к тебе легковесно и никогда не буду относиться легковесно. И никоим образом не хочу воспользоваться сложившимися обстоятельствами.

Джек нежно отвел волосы с ее лба. Флоранс хотела заговорить, но он коснулся пальцем ее губ, а затем поцеловал.

Глава 40

На следующий день к ним в комнату постучался Эдвард.

– Я в патио, – отозвалась Флоранс.

– Смотрите, что я нашел, – сказал он, войдя в их маленький дворик и протягивая Флоранс пачку газет. – В основном это мальтийские газеты. Возможно, вам будет интересно их посмотреть.

Флоранс поблагодарила его и сразу погрузилась в чтение. Надеясь отыскать там какое-либо упоминание о Розали, она внимательно просматривала каждую страницу, но ничего не обнаружила. В номере, датированном 1944 годом, Флоранс с удивлением прочитала, что мальтийские женщины все еще не имели права голоса. Там же сообщалось о создании Ассоциации женщин Мальты, намеренной бороться за права мальтиек. Судя по рассказам матери, Розали горячо отстаивала то, во что верила. Может, ее тетя входила в эту ассоциацию? Флоранс просмотрела имена восьмидесяти женщин-участниц, но Розали среди них не было.

Далее она прочла, что как Конституционная, так и Националистическая партии не имели четкой позиции относительно роли женщин в обществе. Местная церковь резко противилась присутствию женщин в составе Национальной ассамблеи. Церковники вообще были против допуска женщин в политику, считая, что это пагубно скажется на традиционном предназначении женщин – материнстве и ведении домашнего хозяйства.

В комнату вошел Джек.

– И они по-прежнему бесправны! – сердито выдохнула Флоранс, отбрасывая газету более позднего выпуска. – Даже сейчас, хотя прошло уже два года.

– О каких двух годах идет речь? – не понял Джек.

Флоранс пододвинула ему газету:

– Почитай. Женщины на Мальте до сих пор лишены избирательных прав. Ты можешь поверить? Франция наконец-то предоставила своим женщинам право голоса, а на Мальте все по-прежнему.

– Прежде чем мы отправимся на поиски, которые могут закончиться ничем, стоит вспомнить все, что твоя мать рассказывала о своей младшей сестре.

– Что именно?

– Клодетта говорила, что Розали отличалась независимым и своевольным характером. Ты мне сама рассказывала, и я запомнил. Возможно, Мальта показалась ей слишком старомодным местом и она не захотела там жить. Или пробыла совсем недолго.

– Давай съездим в Ното и по дороге обо всем подумаем.

Вскоре автобус уже вез их в Ното. Он буквально полз по извилистым проселкам мимо оливковых рощ, небольших виноградников и садов, полных спелых груш и абрикосов. Флоранс высунула голову из окошка, с наслаждением вдыхая аромат эвкалиптов и чего-то еще. Кажется, это был дикий фенхель.

Этот потрепанный старый автобус с металлическими сиденьями сильно отличался от тех, на которых Флоранс ездила в Эксетер. Здесь не было веселых, говорливых кондукторш, или клиппи, как их называли. Вокруг звучали гортанные сицилийские голоса. Флоранс не понимала ни слова. Наконец они приехали в Ното. В городе были две главные улицы: Корсо Витторио Эммануэле и Виа Камилло Бенсо Конте ди Кавур. От обеих улиц в разные стороны отходил настоящий лабиринт старинных каменных зданий.

– Часть войск союзников высадилась вблизи залива Ното, – сказал Джек. – Это произошло десятого июля сорок третьего года.

Флоранс закрыла глаза и мысленно представила, как это все могло выглядеть.

– Ното хотя бы не так пострадал от бомбардировок, как Палермо.

По широкой лестнице они поднялись к кафедральному собору, выстроенному в стиле барокко. Полуденное солнце палило нещадно, отбивая желание гулять. Флоранс успела пропотеть насквозь.

– Красивый собор, – сказала она, глядя на величественный фасад. – Но давай поищем прохладное место и выпьем чего-нибудь холодненького.

Неподалеку нашлось тихое кафе с прохладным залом. Флоранс с наслаждением сняла туфли и откинулась на спинку стула. Джек все-таки сумел объясниться с хозяином и сделать заказ. Еда была простой: мясистые помидоры, вкусный овечий сыр и хрустящий хлеб. Все это они запивали местным вином.

– Здесь наверняка полно разных историй, – сказала Флоранс. – В смысле, на Сицилии. Прошлое ведь никогда не исчезает бесследно.

– А ты знаешь, что в конце тринадцатого века сицилийцы восстали против французов?

– Не знала.

Поев, они не торопились уходить из кафе. Говорили о том, с чего начинать поиски на Мальте.

– Я предлагаю начать с правительственных учреждений, – сказал Джек. – И естественно, с управления полиции.

– На Мальте наверняка вели учет погибших во время войны. Еще стоит поискать по газетным архивам. – Флоранс задумалась. – Возможно, они даже проводили перепись населения.

– Хочется думать, что наши поиски не окажутся бесплодными. Но мы до обидного мало знаем о Розали.

– Одно я знаю наверняка: Розали была неуправляемым ребенком и постоянно доставляла неприятности родителям. Бунтарка вроде Элизы, – сказала Флоранс.

– Сила, с которой надо считаться, – улыбнулся Джек.

– А ты говорил, что Мальта держится за старое. За традиции.

– Словом, место не для женщин с характером Розали. Решать, конечно, тебе, но я вот думаю: может, после окончания здешних дел нам вернуться в Англию и забыть про Мальту?

Флоранс не ответила. Она не знала, что и думать. Но она обещала матери. К тому же ей самой было любопытно попытаться найти Розали. Тем более что они находились почти рядом с Мальтой. Хотя Мидоубрук тянул к себе, искушая привычным течением жизни и ощущением стабильности.

Позже они сидели в патио и потягивали вино. В воздухе разливались ароматы раннего вечера. Внутри Флоранс шло сражение надежд со страхами. Надежды касались их с Джеком будущего, а страхи – реакции Элен и неудачи в поисках Розали. Слишком многое оставалось неопределенным.

Блуждая в мыслях, Флоранс смутно видела, как Джек полез в свой мешок.

– Флоранс! – позвал он.

– Извини. Отключилась от реальности.

Джек разжал пальцы. На его ладони лежала голубая бархатная коробочка.

– Флоранс Боден, согласна ли ты… – Он замолчал и посмотрел на нее. – Согласна ли ты… Я хотел сказать, давай поженимся. Ты согласна?

Ее глаза наполнились слезами.

– Боже, я совсем не хотел довести тебя до слез.

– Идиот, это слезы счастья! – засмеялась Флоранс. – Я согласна.

Джек застенчиво улыбнулся, открыл коробочку, достал помолвочное кольцо с сапфиром и надел ей на палец.

– Это кольцо моей бабушки.

– А как ты узнал, что оно подойдет?

– Я изменил его под твой палец… не так давно.

– Значит, ты думал о помолвке?

Флоранс была удивлена. Джек всегда так неохотно проявлял свои чувства.

– Думал, хотя мои мысли были не о тебе. Я всегда знал, что ты совершенна. Я думал о себе. Беспокоился, что не смогу дать тебе то, чего ты заслуживаешь.

Флоранс покачала головой, размышляя о том, сколько времени они потеряли напрасно. А может, и не напрасно. Может, именно так и должно было все произойти. Предложение, сделанное в невероятно красивом, романтичном месте.

– И все-таки как ты узнал размер моего пальца?

– Как-то ты пошла мыться и сняла кольцо, которое носила на этом пальце. Я взял его в качестве образца.

– Помню, я считала его потерянным, а потом вдруг нашла в мыльнице. – (Он улыбнулся.) – Джек, честное слово, ты еще тогда мог бы сделать мне предложение. Или, чтобы услышать мое «да», тебе понадобились все эти приключения с пещерой на Липари, где я чуть не утонула?

Джек засмеялся, и она засмеялась вместе с ним. Затем подняла руку, глядя, как свет играет гранями сапфира.

– Какое красивое кольцо!

– Оно с Цейлона.

– Потрясающе красивое! Просто потрясающе!

– У меня есть и другое кольцо. Обручальное.

Флоранс снова засмеялась:

– А разве не принято ждать, пока мы по-настоящему поженимся?

– Мальта – очень консервативный остров. Если мы туда поедем, разумнее назваться мужем и женой. И лучше, если ты наденешь обручальное кольцо еще до свадьбы.

– Я бы не стала искушать судьбу.

– Понимаю. Мы можем спать в разных комнатах.

– Вот уж нет! Мне понадобилось столько времени, чтобы уложить тебя в свою постель, и так легко я тебя не отпущу.

– А ты коварная сирена, Флоранс Боден!

Переодеваясь к ужину, Флоранс решила обязательно написать Элен, и как можно раньше. О помолвке старшая сестра должна узнать от нее. И снова мысль об Элен отозвалась в ней мимолетным ощущением чего-то тягостного.

Снаружи донесся стук расставляемой посуды, смех и хлопанье в ладоши. Соблазнительно пахло жареным осьминогом в чесночной подливе. Звуки и запахи развеяли все дурные мысли Флоранс.

Небо стало золотистым, потом огненно-красным. Флоранс вышла к столу. Эдвард и Глория тут же поднялись с мест. Джек откупорил бутылку шампанского.

– Поздравляем! – хором произнесли Эдвард и Глория, а Джек густо покраснел.

Флоранс ликовала. Ее буквально распирало от счастья. Все будет хорошо. Теперь она в этом не сомневалась. Их корни достаточно крепки. Они с Джеком поженятся, и Элен примет их союз.

Еще до предложения Джека Сицилия казалась ей особенным местом. Так оно и случилось. Она навсегда запомнит этот остров.

Вечером, в постели, Джек поцеловал ее ладонь и сказал:

– Знаешь, я просто невероятно счастлив.

Флоранс улыбнулась, ощущая теплую волну внутри.

– Мы ведь с тобой еще не говорили о нашем будущем.

– В каком смысле?

– Мы останемся жить в Девоне?

– Я думал, что да… но если тебе не хочется…

– Очень даже хочется, – поспешила возразить Флоранс. – Я люблю Мидоубрук.

Джек заговорил о Девоне, о местах, куда они могут съездить, о том, чем займутся дома. Хоуп-Коув, залив Ланнакомб, Бантам. Слова Джека о Южном Девоне несли прохладу, хотя в комнате было жарко и влажно.

Флоранс снова подумала о Розали. Конечно, было бы соблазнительно вернуться отсюда в Мидоубрук, но судьба тети не давала ей покоя. Как сложилась жизнь этой бунтарки, если не на Мальте, то где-то в другом месте? Была и еще одна мысль, возможно наивная: найдя Розали, она восстановит в своей семье утерянную связь времен.

– Так когда мы отправимся на Мальту? – с улыбкой спросила она.

– Ты по-прежнему полна решимости туда поехать?

– Конечно. До Мальты рукой подать. Сейчас тем более глупо отказываться от поисков Розали.

Глава 41

РИВА

Мальта, 1940 год

Никто не верил в реальность войны, но ранним утром 11 июля Рива проснулась от оглушительного скрежета, за которым последовал такой же оглушительный грохот. Она резко села на постели. Дом качнулся. Рива задрожала от страха, уверенная, что в дом попала бомба и крыша сейчас рухнет. Скрежет и грохот продолжались, наполняя уши, голову, мозг. Потом завыли сирены воздушной тревоги и раздались залпы противовоздушных орудий английских кораблей в гавани. Ожидание закончилось. Мальта успела подготовиться к неизбежной войне с Италией, находящейся всего в сотне морских миль от острова. Но подготовка не могла гарантировать мальтийцам неуязвимость.

Рива жила в гостевой комнате квартиры Отто, откуда можно было пешком дойти до порта. По работе ей было удобнее находиться в Валлетте, чем постоянно ездить сюда из Мдины. В голове роились вопросы. Пострадали ли портовые сооружения? Есть ли погибшие? Преодолев оцепенение, она оделась и, спотыкаясь на крутой лестнице, вместе с Отто выбежала на улицу.

Вся территория верфи была густо затянута дымом. В воздухе носилась пыль вперемешку с обломками. Раненые умоляли о помощи. Слышались сигналы карет «скорой помощи». Рива кашляла, задыхалась и терла воспаленные, слезящиеся глаза. Отто тащил ее в сторону нового полевого госпиталя, который построили незадолго до того, как Муссолини объявил войну.

В последующие дни Рива жаждала, чтобы появился некий указующий перст и помог понять, где она может принести максимальную помощь. Никаких своих мыслей на этот счет у нее не было. Она съездила в Мдину и убедилась, что Аддисон находится в полной безопасности. Остаться там она не могла, как и не могла сидеть сложа руки в Валлетте. Она сознавала необходимость помогать обороне острова. Вот только как? А затем вдруг наступило странное затишье, словно остров и не бомбили. Вскоре она убедилась: то было затишье перед бурей.

В декабре немцы начали ожесточенные бомбардировки Мальты, а в январе сорок первого люфтваффе атаковало авианосец «Илластриес», гордость Королевского военно-морского флота.

Немцы применили светящиеся авиабомбы. Рива в этот момент читала в постели и увидела голубые отсветы на стенах комнаты. Вскочив, она подбежала к окну. Снаружи завыли сирены. Раздались оглушительные взрывы над Великой гаванью и где-то в стороне. У Ривы возникло ощущение, что воздух раздувается, пухнет и вот-вот прорвется, поглотив весь остров. Дом Отто отчаянно дрожал, угрожая обвалиться. Какая же она дура, что вовремя не спустилась в убежище! Теперь только и оставалось, что с ужасом наблюдать, как в небе мечутся лучи прожекторов, а вражеские самолеты отделяются от звена, снижаясь для бомбардировки зенитных орудий. Действия люфтваффе существенно отличались от налетов итальянской авиации. Те бомбили кое-как, и большинство бомб с пронзительным свистом падало в море, не причиняя вреда. Немецкие «юнкерсы» были куда свирепее и применяли прицельное бомбометание. На глазах у Ривы небо наполнилось рвущимися снарядами и отчаянно маневрирующими самолетами. Был атакован весь конвой кораблей, включая «Илластриес». Многоствольные орудия авианосца вели непрекращающийся ответный огонь. Для немцев налет оказался успешным. Помимо английских кораблей, они бомбили и береговые сооружения. Рива видела рушащиеся здания и языки пламени.

К десяти вечера сильно накренившийся «Илластриес» вывели из Великой гавани. В темноте его раскаленный корпус светился вишнево-красным. Авианосец переместили в залив Френч-Крик. В воздухе удушливо пахло взрывчатыми веществами. Портовые рабочие в противогазах разматывали шланги, готовясь тушить пожары.

Когда рассвело, Рива вместе с сотнями горожан поспешила на парапеты гавани и увидела весь масштаб разрушений на другом берегу. В воздухе до сих пор стояла пыль. Прибрежные здания превратились в развалины. Кое-где еще продолжались пожары.

Вместе с Отто она села на паром у здания таможни. Они поплыли к так называемым Трем городам[11], оказавшимся главными целями вчерашнего налета. Сойдя с парома, Рива сжалась при виде десятков мертвых коз, туши которых плавали в воде. Улицы сделались непроходимыми из-за развороченных бетонных блоков, гор битого стекла и кирпичей. Дальше полицейские их не пустили. Позже Рива узнала, что атака немцев унесла жизни ста двадцати шести матросов «Илластриеса». Девяносто один матрос получил ранения.

Авианосец пострадал и во время другого налета на Мальту. Получив повреждения наряду с верфью, где он находился, корабль остался на плаву. Чувствовалось, немцы решили окончательно потопить авианосец. Несмотря на бомбардировки, ремонтники трудились круглосуточно, восстанавливая ходовую способность корабля. Двадцать третьего января серьезно поврежденный «Илластриес» ушел в Египет.

А бомбы продолжали падать на Мальту.

Ночь за ночью.

День за днем.

В последующие недели бомбардировки продолжались. Люди ночевали в подвалах домов и бомбоубежищах. Власти определили порядок действий относительно последствий бомбардировок. В просторечии их закон назывался «Разрушение и расчистка». Выбираясь из убежища на запыленную и заваленную улицу, Рива старалась помогать тем, чем может. Сопровождала раненых до ближайшего медицинского пункта, участвовала в расчистке завалов. Она знала, что медсестра из нее не получится, и потому оказывала посильную помощь. Нуждающихся в этом было более чем достаточно. Тысячи мальтийцев, живших в прибрежной полосе, переселялись к родственникам во внутренние части острова. Их тележки были доверху нагружены домашней утварью, постельным бельем и одеждой. Домашних животных по большей части бросали, обрекая на голод.

Днем Рива и Отто писали статьи о происходящем. Она сосредоточивалась на историях из повседневной жизни людей, на их мужестве, стойкости, трагедиях, пытаясь найти лучики надежды во тьме, окутавшей Мальту. Отто писал о ходе войны. Новости были неутешительными. Что-то хорошее встречалось редко.

Риву тянуло повидаться с Аддисоном и вновь убедиться, что у него все в порядке. Устав после очередной ночи, проведенной в полевом госпитале, она не пошла передохнуть, а поспешила на автобус до Мдины, так как уже давно не ездила на роскошном автомобиле Аддисона.

Поднявшись по лестнице, Рива увидела приоткрытую дверь. Дворецкий иногда это делал, чтобы проветрить комнаты. Рива пошла дальше, почти не обращая внимания на доносившиеся голоса и совсем не представляя, кого увидит.

– Привет! – крикнула она, войдя в гостиную.

Аддисон повернулся в ее сторону. То же сделал и другой синеглазый мужчина в гражданской одежде.

Рива застыла на месте.

– Давно не виделись, – произнес мужчина.

– Двенадцать лет, – сухо ответила она и обратилась к Аддисону: – Заехала вас проведать.

– Рива, я в лучшем виде. Спасибо, что не забываешь обо мне.

– Вы же знаете, мне несложно сюда приехать. – Она замолчала, повернулась к гостю Аддисона и опять застыла; ее сердце бешено заколотилось. – Ну а ты, Бобби, как поживаешь? – все-таки спросила она.

– Неплохо.

– А твоя жена?

– Умерла пять лет назад. От рака.

Рива кивнула и постаралась глубоким дыханием подавить чувство ожесточенности.

– Прими мои запоздалые соболезнования. Аддисон, я заехала ненадолго. Нужно возвращаться в Валлетту.

– Ты даже не выпьешь с нами кофе? – спросил Бобби.

Он встал и шагнул к ней. Рива заметила, что он прихрамывает.

«Значит, с авиацией ему пришлось проститься», – подумала она и, покачав головой, направилась к двери. – До свидания, Аддисон.

На площадке она остановилась, чтобы успокоить дыхание, и услышала слова Бобби:

– Она здесь больше не живет?

– Нет, – ответил ему Аддисон. – Она живет с Отто. Да ты его знаешь. Журналист из Валлетты.

Не желая слушать продолжение разговора, Рива поспешила вниз.

Воскресным вечером она услышала скулящий звук бомбы, сменившийся жутким грохотом и звуками артиллерийской канонады. Сирены на этот раз молчали. Дом снова тряхнуло. Отто вбежал в ее комнату – проверить, не пострадала ли Рива.

– Никак в наш дом попало? – спросила она, чувствуя, как колотится ее сердце.

– Не знаю. Ты не пострадала?

– Как видишь. Давай-ка спускаться в подвал.

Отто помчался следом за ней. Бомбардировка продолжалась. Когда они достигли подвала, забитого разным хламом, Отто остановился рядом. Оба тяжело дышали от быстрого бега и страха. Налет продолжался. У Ривы гудела голова от рокота авиационных моторов, взрывов и стрельбы зениток. Ад. Кромешный ад. Других слов у нее не находилось. Она чувствовала, что совсем не готова к такой действительности.

Утром они выбрались наружу, осмотрели разбитые окна и заваленные осколками улицы. И снова пыль, тучи пыли. Однако большинство соседних зданий не пострадало. Людей, пробирающихся через завалы, это не радовало. Они были озлоблены, кричали и ругались. Многие находились в состоянии ступора, совершенно не зная, что делать. Рива успокоила нескольких стариков. Сходив в квартиру, она вынесла им одеяла и угостила горячим питьем. Это подействовало. Люди поблагодарили ее и побрели дальше.

Постепенно вечерние и ночные ужасы, когда пурпурное небо раскалывалось от взрывов, стали настолько регулярными, что мальтийцы к ним привыкли. Рива засыпала не сразу. Вслушиваясь в обманчивую тишину, она позволяла себе думать о Бобби. Что он делает на Мальте? Почему остановился в Мдине у Аддисона? Англия эвакуировала почти всех своих граждан, и потому нахождение Бобби на острове казалось весьма странным. Как бы она ни пыталась его забыть, ей не удавалось выкинуть мысли о нем.

Прошло несколько месяцев. В конце одного из невероятно длинных дней Рива встретилась с Лотти и узнала, что Хью Ллойд, главный маршал Британских королевских ВВС, втайне набирает женщин для несения дежурства в координационных центрах. Эти центры были перегружены работой и нуждались в расширении штата, но набор проводился в обстановке строжайшей секретности. Командование очень придирчиво относилось к претенденткам. Обрадованная перспективой, Рива немедленно отправилась по адресу, полученному от Лотти. Но ее тревожило, что набор распространялся только на англичанок.

Риву провели в комнату, где ее встретила сурового вида женщина-офицер по фамилии Робертс и подала ей несколько листов бумаги:

– Это задание на проверку вашей сообразительности и умственных способностей. На выполнение дается полчаса.

Рива присела за столик в углу, нервно склонившись над листами. Это напомнило ей школьные времена. Теперь она снова получила контрольную работу, с которой должна справиться за полчаса.

Она не заметила, как пролетели эти полчаса. Женщина позвонила в колокольчик и подозвала Риву к своему столу.

– Так вы француженка, – сказала Робертс, глядя на верхний лист, где Рива написала свои имя и фамилию, и нажала кнопку у себя на столе; вошла другая женщина. – Джованна, вам несложно проверить результаты?

Та кивнула и унесла листы.

– Да, я француженка, – ответила Рива, – но живу на Мальте с двадцать пятого года.

– Верно. Слышала о ваших попытках решить проблему проституции. Как понимаю, вы действовали очень искренне и напористо.

– Я делала то, что в моих силах.

– Самое важное – это ваше владение английским языком, хотя нужно посмотреть, как вы справились с проверочным заданием, и пройти проверку по линии безопасности. Учитывая ваше долгое проживание на Мальте и хороший послужной список, это не должно вызвать осложнений.

Рива скрестила пальцы у себя за спиной.

Вернулась Джованна и подала офицеру проверенное задание.

Робертс взглянула на число в верхнем углу, обведенное зеленым карандашом:

– Вы выполнили задание на высший балл. У меня к вам претензий нет. Джованна, проводите мисс Жанвье к представителю службы безопасности.

В комнате, куда привели Риву, лысый мужчина просмотрел ее заявление, после чего задал несколько вопросов о происхождении, наличии немцев среди родственников, а также часто ли она посещала до войны Италию. Получив отрицательные ответы, он спросил о ее работе с Аддисоном. Вопросы продолжались. Риву беспокоило, что может открыться история с ее фальшивым паспортом. Но за все годы никто этого не обнаружил. По этому паспорту она оформила медицинскую карту и страховой полис. Через какое-то время проверяющий отпустил ее. Рива почему-то не сомневалась, что ее не возьмут.

Однако, к своему немалому удивлению, вскоре она получила письмо, где сообщалось о готовности взять ее на работу. Через пару дней ее препроводили в ситуационный центр Ласкариса, где находился подземный штаб противовоздушной обороны Мальты. Линда, женщина, сопровождавшая ее, со смехом назвала это место Лабиринтом. Вскоре Рива поняла, что название вполне уместное. Она действительно попала в лабиринт мрачных туннелей и таких же мрачных помещений. Человек, страдающий клаустрофобией, тут бы не выдержал. Основой комплекса служили старинные туннели, проложенные еще рыцарями ордена госпитальеров. Но этого английским военным было недостаточно. Они наняли шахтеров из Йоркшира и Уэльса, которые продлили туннели, пробив скальные породы. Там, где сейчас стояла Рива, на поверхности находились Сады Верхней Баракки с видом на Великую гавань. А дополнительные туннели тянулись туда, куда требовалось офицерам ВВС и военно-морского флота. Шахтеры исследовали состояние туннелей, тянущихся под Валлеттой на многие мили, приспособив их под убежища для горожан. Они даже выдолбили небольшие помещения, где во время воздушных налетов могли укрываться семьи.

Линда устроила ей краткую экскурсию по рабочим комнатам, именуемым контрольными пунктами. В контрольном пункте номер восемь, где Риве предстояло работать, имелась галерея для командования. Под галереей находился громадный стол, где отображалась оперативная обстановка. Линда познакомила Риву с контрольным пунктом береговой обороны, контрольным пунктом противовоздушных операций и несколькими другими.

– Воздух накачивается сюда по трубопроводам. Трубы были сняты с кораблей, затонувших в Великой гавани, – с гордостью сообщила Линда. – Ваша работа начнется в понедельник, но уже сейчас рекомендую запомнить: мы – мозговой центр обороны Мальты. Вам нельзя никому рассказывать о том, чем мы тут занимаемся. Поняли?

Выходные прошли относительно спокойно. Риве даже удалось выспаться, но, к ее удивлению, в сны вклинился Бобби.

Понедельник стал ее первым рабочим днем в качестве оператора-планшетиста. Так называлась ее должность. Громадный стол с авиационной картой назывался планшетным столом. Территория, обозначенная на карте, включала в себя Мальту и сопредельные районы, в число которых входила часть Сицилии и Липарийские острова. Галерею в шутку называли обиталищем богов. Взглянув наверх, Рива в ужасе попятилась.

Увидев ее растерянность, Линда шепотом пояснила:

– Сейчас там находится командующий силами противовоздушной обороны острова, полковник авиации сэр Роберт Бересфорд, ему помогает капитан авиации Уэстон.

Рива молча кивнула. Ей отчаянно захотелось сбежать. Знал ли Бобби, что она будет здесь работать? Вряд ли. Если больше не поднимать глаз на галерею и целиком погрузиться в работу, возможно, он ее даже не заметит.

Рива надела наушники, как ей показали, и из пункта обработки данных начали приходить сообщения. Лица работавших рядом с ней женщин мгновенно стали серьезными. Из головы Ривы тут же выветрились все посторонние мысли, включая и мысли о Бобби. Следуя указаниям пункта обработки данных, она стала перемещать фигурки самолетов. Вражеские самолеты шли со стороны Сицилии, приближаясь к Мальте. Чтобы нанести их положение на карте, Риве пришлось воспользоваться длинной палкой. Галерея, где до сих пор было тихо, казалось, пришла в движение. Причиной тому стали голоса английских летчиков, зазвучавшие из громкоговорителей. Эскадрилья британских ВВС готовилась вылететь на перехват. А когда в наушниках послышалось: «Внимание, противник!» – Риве и ее напарницам оставалось лишь молиться о том, чтобы все защитники мальтийского неба вернулись обратно.

Новая работа отнимала все силы. Риве стало не до мыслей. Ей буквально было не продохнуть. Она спала урывками. После одного из таких ночных дежурств она вышла на утренний воздух, густо пропитанный пылью, и увидела Бобби. Изможденный, он стоял, привалившись к стене, и курил.

– Привет, Рива, – сказал он, протягивая ей пачку сигарет.

Рива взяла сигарету больше из желания успокоить нервы. Курила она редко.

– Я надеялся, что мы с тобой поговорим.

– О чем? – резко спросила она. – Наверное, я должна сказать: «О чем, сэр?»

Бобби улыбнулся:

– Рад, что ты не изменилась.

– Ошибаешься. Изменилась, и очень.

– Я сожалею о случившемся. Искренне сожалею. Но давай не ссориться. Мы же были друзьями.

«Ах вот как ты называл наши отношения», – подумала она, однако промолчала.

– Я еду в Мдину. Там во дворце Шара разместился клуб ВВС. Хочешь составить мне компанию? Может, вместе заглянем к Аддисону. У нас обоих два выходных дня. Или твоему дружку не понравится, если ты уедешь из Валлетты?

– Дружку?

– Я про Отто.

Рива покачала головой и засмеялась:

– Отто – мой друг, но не дружок. Я живу в его гостевой комнате, только и всего. Так удобнее, чтобы не мотаться в Мдину и обратно.

На лице Бобби промелькнуло облегчение, которое он тут же спрятал.

– Ну как? Поехали?

– Ладно, – ответила Рива, хотя разум лез из кожи вон, убеждая ее отказаться.

– У меня есть служебная машина с шофером. Но наверное, лучше, если я сам сяду за руль. Командование ВВС не очень-то терпимо относится к офицерам, забавляющимся с молоденькими женщинами из центра Ласкариса.

– Во-первых, у меня нет намерений забавляться. Во-вторых, я едва ли тяну на молоденькую женщину.

– Внешне ты все такая же.

– Бобби, мне скоро стукнет тридцать пять. Я никак не могу быть все такой же.

– Думаю, никто не станет возражать, если двое старых друзей посидят за бутылочкой вина. Ты бываешь в апартаментах, которые отвел тебе Аддисон? Он мне все рассказал о твоем участии в выпуске его мемуаров. Они имели большой успех.

– Я была счастлива помочь Аддисону.

– Удивлен, что тебя потом не похитило какое-нибудь лондонское или нью-йоркское издательство.

– Мне предлагали.

– Не сомневаюсь. – Он помолчал. – А замуж ты так и не выходила?

– Нет.

Остаток пути ехали молча.

Подъехав к древним стенам Мдины, Бобби предложил не сразу идти к Аддисону, а сначала заглянуть в его апартаменты и чего-нибудь выпить. Рива не знала, соглашаться или нет. Хорошая ли это затея? Скорее всего, нет, но все же согласилась. Они поднялись туда, где она провела с Бобби столько счастливых часов.

– Виски? – предложил он, доставая бутылку.

– Небольшую порцию.

Взяв стаканы, они перешли на террасу. Рива молча потягивала виски. Бобби тоже молчал. С улиц доносился собачий лай. Пахло дымом. С террасы была видна паутина проселочных дорог и холмистых полей. Война войной, но на полях трудились крестьяне, а по дорогам ослики привычно тянули повозки.

Бобби сидел напротив нее, глядя в пол. Он почти не притрагивался к виски.

– Чувствую, что я должен объясниться, – нарушил он молчание.

– В этом нет необходимости, – сказала Рива, стараясь держать себя в руках, поскольку знала: малейшая слабина в чувствах – и ей конец.

– Как раз есть необходимость, – возразил Бобби. – Я повел себя…

– Отвратительно, – перебила его Рива. – Ты повел себя отвратительно.

– Я…

Она передернула плечами:

– Послушай, это уже не имеет значения. Что было – осталось в прошлом. Мы стали совсем другими людьми.

– Ты уверена? Я не переставал тебя любить.

Услышав это, Рива сердито вскочила:

– Зато я перестала тебя любить.

Выплюнув эти слова, Рива поспешила к двери.

– Пожалуйста, не уходи!

Рива обернулась. Бобби тоже встал и, хромая, шагнул к ней, протянув руку.

– Нет, – замотала она головой и помчалась по лестнице вниз.

Забежав в узкий переулок, Рива прислонилась к стене и заплакала навзрыд. Душевная боль передалась телу. Рива скрючилась. Как он смел вновь появиться в ее жизни и говорить такие слова?! Зачем она сглупила, согласившись на поездку с ним? Повела себя словно наивная дурочка.

Через какое-то время она услышала неровные шаги, торопливо вытерла рукавом лицо и пошла дальше. Бобби догнал ее и взял за локоть. Она стала отбиваться, яростно колотя его в грудь, словно это могло избавить ее от боли, которую она слишком долго носила внутри и не решалась прочувствовать сполна.

– Рива… – дрогнувшим голосом произнес он.

– Нет.

– Ну пожалуйста!

– Мерзавец, ты разбил мне сердце!

– Я…

Рива качнулась, охваченная вспышкой яростного гнева. Гнев пульсировал по ее телу, заставляя сердце бешено колотиться, а кровь кипеть… Она глотнула воздуха и вдруг обмякла, как тряпичная кукла, и уперлась в стену, чтобы не упасть.

– Ты… разбил… мне сердце, – повторила она. – И я потеряла нашего ребенка.

– Ребенка?

Вокруг исчезли все звуки. Бобби помог ей выпрямиться, потом обнял, и они оба заплакали. Она от облегчения, что наконец-то сказала ему, а он… причину его слез она не знала. Возможно, от запоздалой печали.

Когда слезы иссякли, он прошептал:

– Я очень виноват. Я не знал, что ты беременна.

– Это что-нибудь изменило бы?

– Конечно. – Чувствовалось, слова о ребенке шокировали Бобби. – Я бы не позволил тебе проходить через все это одной. Знаю, ты никогда меня не простишь, но я сделаю все, чтобы хоть как-то исправить положение. Я сделаю все, что ты захочешь.

Рива оцепенела, потом высвободилась из его рук:

– Ничего-то ты не сможешь сделать. Не все поддается исправлению. Отдыхай, Бобби, а я поехала.

– Давай я тебя отвезу.

– Не надо. Я поеду на автобусе. Незачем транжирить бензин.

Глава 42

После той встречи Рива сторонилась Бобби. Она видела его на галерее, но изо всех сил старалась не оказаться рядом с ним. Линда заметила странность в ее поведении и отозвала в угол:

– Не знаю, что с вами происходит, но настоятельно рекомендую сосредоточиться на работе. Ошибка каждой из нас может обернуться гибелью кого-нибудь из пилотов. Надеюсь, это вам понятно? – (Рива кивнула.) – Ну вот и умница, – добродушно добавила Линда. – Война тяжела для всех нас. Вы кого-то потеряли? Я угадала?

– В определенном смысле.

Линда похлопала ее по плечу.

После этого предостережения Рива не поднимала глаз к галерее и думала только о работе.

Через пару недель, после очередного сигнала «Внимание, противник!», одна из женщин залилась слезами. Линда быстро увела ее.

– Что случилось? – шепотом спросила Рива, повернувшись к Тилли, двадцатилетней крашеной блондинке.

– Она замужем. У нее был роман с кем-то из военных. Теперь Линде придется ее уволить. – (Рива тут же подумала о Бобби.) – Командование военно-воздушных сил не может запретить холостому персоналу встречаться во внеслужебное время. Но к супружеским изменам они относятся строго. Считается, что это понижает моральный дух военных. Ее любовником был летчик. Я слышала, его уже куда-то перевели.

Дневные дежурства были похожи одно на другое и почти не отличались событиями, зато ночные становились все напряженнее и тяжелее. Дежурства разбивались на четыре смены, и в каждой было занято до четырнадцати женщин. Наблюдение за небом велось круглосуточно, не прекращаясь ни на час. Обстановка в командно-координационном центре стала очень напряженной. Мужчины и женщины трудились наравне. От правильных действий каждого зависели жизни. Эмоции могли зашкаливать, но люди запирали их внутри. Весь пар выпускали в выходные.

Как и все сотрудники центра Ласкариса, Рива имела специальный пропуск на случай, если ночью ее остановит военная полиция. Бдительность стала частью образа жизни. В темноте категорически запрещалось закуривать. Уличное освещение было выключено на неопределенное время. Ночи стали по-настоящему темными.

Былые вечерние развлечения перенесли на дневное время. Танцы устраивались с трех до шести, но Рива редко туда ходила. «Пусть туда зеленые девчонки бегают», – думала она. Ей нравилось гулять, но она старалась держаться поближе к убежищам и укрытиям. Для этой цели были приспособлены железнодорожные туннели, погреба, подвалы и скалы из песчаника, внутри которых за минувшие века проделали немало проходов и туннелей.

В одну из таких прогулок по Садам Верхней Баракки она вновь наткнулась на Бобби. Хотя «наткнулась» было не совсем точным словом. Она заметила его раньше, чем он ее, и застыла на месте. Увидев Риву, Бобби остановился, затем медленно двинулся к ней, опираясь на палку. Ее сердце растаяло. Она закусила губу, чтобы сдержать неожиданно появившиеся слезы.

– Привет, Рива, – поздоровался он и улыбнулся.

Выглядел он таким одиноким, что она непроизвольно протянула руку, хотя и не собиралась этого делать.

Он взял ее руку.

– Может, сядем? – предложила она. – Твоя нога…

– Да. Сейчас мне трудновато ходить.

– Болит?

– Иногда.

Но Рива видела, как он поморщился, когда сгибал ногу, чтобы сесть.

– Ой, Бобби! – выдохнула она.

– Никак не ожидал увидеть тебя в центре Ласкариса. Меня это потрясло.

– Меня тоже, когда в первый день я увидела тебя на галерее.

– Можем мы хотя бы снова быть друзьями? Знаю, ты не желаешь об этом слышать, но я скучал по тебе. Рива, я невыразимо скучал по тебе!

– Почему ты уехал, ничего не сообщив? Это ударило по мне больнее всего.

– Трусость с моей стороны. Обыкновенная трусость.

– И воля твоей матери. Женитьба была ее планом? – (Он мрачно кивнул.) – Как она?

– Лучше не спрашивай.

– А дети? – поинтересовалась Рива. – У тебя остались дети?

Бобби покачал головой.

– Послушай, я был несправедлив к тебе и к своей жене тоже. Я не любил ее. Не мог любить. Я хорошо к ней относился, заботился, когда она заболела, но полюбить ее не мог. На ее месте всегда была ты, Рива. Я…

– Прекрати, Бобби! Перестань. Я не хочу этого слышать.

Он пристально смотрел на нее:

– Я должен сказать. Расставание с тобой было величайшей ошибкой моей жизни.

Рива проглотила стоявший в горле комок, а когда заговорила, в голосе было больше горечи, чем ей хотелось бы.

– Но, бросив меня, ты решил свои финансовые проблемы. Значит, все прекрасно?

– Рива, пожалуйста… – (Она покачала головой.) – Это… это съедает меня изнутри. Я прошу меня простить.

– Я… – начала она и замолчала, неожиданно поняв простую вещь.

– Что ты хотела сказать?

– Тебе ведь нужно не мое прощение. Ты должен сам себя простить.

Бобби вперился в землю. Оба молчали.

– Жизнь коротка, – нарушил молчание Бобби. – Особенно сейчас. Ты это знаешь. Есть хоть какой-то шанс, что нам удастся начать сначала?

И вдруг все эти годы завершили полный круг. Рива силилась принять случившееся, но время непонятным образом сжалось, словно и не было двенадцати прошедших лет, не было душевной боли, горя и гнева.

– Может, и есть, – ответила она.

Он прижал ее к себе так крепко, что ей стало трудно дышать.

– Отпусти, – с трудом произнесла она.

– Пока жив, я тебя никуда не отпущу.

В последующие недели им выпадали лишь крупицы свободного времени, и эти драгоценные часы они начали проводить вместе, в основном в Мдине, вдали от любопытных глаз. Они стремились уединиться, хотя Аддисон только радовался, снова видя их такими счастливыми. Они очень дорожили временем, которое проводили вдвоем. Их отношения изменились, став менее яркими и искрящимися. Оттенки их любви сделались приглушеннее. Эта любовь была отмечена жизненным опытом, горечью предательства, а теперь и прощения. Судьба начертала им быть вместе, и, невзирая на прошлое, они вновь соединились. Риве казалось, что еще тогда она поняла, чем является их любовь. Оказалось, ничего-то она не поняла. Движущей силой их любви двенадцать лет назад были желание, страсть, возбуждение и тоска. Та любовь была зависимостью. Упиваясь любовью, они приходили в неистовство, поглощались друг другом и едва не разрушились от этого.

Но тогда была радость – невыразимая, невысказанная, не нуждавшаяся в определениях. Эта радость ушла навсегда. Ушло и восприятие любви, присущее только молодым. Молодой Риве, молодому Бобби. Итак, что теперь? Какой стала их любовь? Более глубокой, более связующей, но по-прежнему не укладывающейся в слова? Означало ли это, что через десять лет их любовь снова изменится? А через двадцать, через тридцать? Не поздно ли ей зачать и выносить ребенка? Важно ли это? Бобби снова ее нашел. Она нашла его. Казалось, они знают друг друга до мелочей и в то же время совсем не знают.

Глава 43

Ожесточенные бомбардировки Мальты продолжались. 15 апреля 1942 года король Георг VI наградил остров Георгиевским крестом. Для люфтваффе и итальянских ВВС Мальта стала одной из главных целей в Средиземном море. Противник стремился уничтожить военные базы и заморить жителей острова голодом, заставив капитулировать.

В один из дней, когда Рива отправилась за хлебом, ее поразила необычайно длинная очередь в булочную. К ней сразу же повернулась женщина с морщинистым лицом, чьи седые волосы почти целиком были скрыты под платком.

– Напрасная трата времени, – пробормотала женщина.

– Почему? – спросила Рива.

– Мука закончилась, – угрюмо сообщила женщина. – Чем, спрашивается, моей дочери кормить своего малыша? Ему всего два года.

– Я вам очень сочувствую. Но если нет хлеба, за чем стоят люди?

Женщина вздохнула, удерживая близкие слезы:

– За козьим сыром и сливочным маслом. Молочную разбомбило, вот они и торгуют в булочной… А по вам не скажешь, что вы боитесь. Вам действительно не страшно? А мне страшно. Постоянно.

– Мне тоже страшно, – дотронувшись до руки женщины, ответила Рива.

– Похоже, запасы продовольствия на исходе. Мой муж Павлу говорит, что мы все помрем голодной смертью.

К их невеселому разговору присоединилась другая женщина:

– Мой сын считает, что нам голодать до середины августа, если конвои не сумеют пробиться. Он в порту работает. Говорит, корабли практически сюда не заходят.

Рива кивнула. Разум отказывался соглашаться с услышанным. Ей хотелось верить, что это обычное преувеличение опасности и паникерство, вызванное страхом. Но интуиция подсказывала другое.

16 июня ее худшие страхи подтвердились. Находясь в квартире Отто, она включила радио и прибавила громкость. Ожидалось выступление губернатора по радиовещательной сети «Редифьюжн».

– Приношу свои извинения за то, что вынужден сообщить вам печальные вести, – начал свою речь губернатор. – Попытка отправить на Мальту два конвоя общей численностью в двадцать четыре корабля потерпела неудачу. Один конвой подвергся массированному нападению самолетов люфтваффе, и до мальтийского берега удалось дойти лишь двум небольшим судам. Второй конвой был вынужден повернуть обратно.

– Боже мой, Отто! – воскликнула Рива. – Нас и в самом деле ждут тяжелейшие времена. Подумать только: из двадцати четырех кораблей дошли всего два. Черт бы побрал этих немцев! Что нам делать?

– Это лишь малая часть поставок, на которую мы рассчитывали, – продолжал губернатор.

– И не говори, – пробормотал Отто сквозь зубы. – Черный рынок тут не спасет. Мои источники сообщают, что Стэнли Лукас имеет самое прямое отношение к черному рынку.

– Меня это совсем не удивляет. Бобби рассказывал, что продовольствие для офицерского клуба в Мдине было перехвачено. Из армейских машин отсасывают бензин.

– Гнусные твари! – отозвался Отто. – Но в жизни всегда есть хорошие парни и плохие парни. Война в этом отношении ничего не меняет. Просто для людей типа Лукаса открываются новые возможности.

Выступление губернатора продолжалось:

– Нас ждут лишения, поэтому мы должны делать все, что в наших силах, чтобы избегать непродуманного расходования ресурсов. Наши запасы нефти невелики. Керосин почти исчез. Текущее положение заставляет еще сильнее ужесточить нормирование. Но продовольствие и товары первой необходимости обязательно придут на Мальту. Мы должны помнить об этом. А пока мы вводим суровые наказания, являющиеся частью кампании по обузданию черного рынка. Тех, кто промышляет на черном рынке, ожидает максимальный срок в пять лет тюремного заключения.

Вскоре Рива вышла из дому, отчаянно надеясь, что сумеет сделать хоть какой-то запас продуктов. Пока ей удалось купить лишь козьего молока и плитку шоколада. Продавец сказал, что эту плитку он случайно нашел в подсобном помещении, под ящиком, а потому шоколад может оказаться заплесневелым. Риву это не остановило, и она купила шоколад. Но главной целью ее поисков были куриные яйца. Мальтийцы по-прежнему держали кур, значит где-то яйца продавались. Как это отличалось от ее довоенных прогулок по городу! Сейчас что ни шаг, то следы разрушений. В воздухе ощущался отвратительный запах, который она называла запахом бомбардировок. Навстречу ей попадались исхудавшие, угрюмые люди. Все это удручающе действовало на нее, настолько удручающе, что захотелось сесть на грязные, пыльные уличные булыжники и прекратить поиски. Но она заставила себя пойти дальше и вышла за пределы хорошо знакомых улиц.

Как часто бывало, налет начался неожиданно. Сигнал воздушной тревоги не успел прозвучать. Бомбовые удары наносились пикирующими самолетами. Судя по гулу, их к острову прорвалось немало. После секундного оцепенения Рива помчалась обратно в знакомую часть города. Большинству жителей приходилось почти целыми днями прятаться от длительных, ожесточенных налетов. У них даже появились любимые уголки в туннелях, вырытых английскими шахтерами. В сельской местности люди устраивали убежища в известковых скалах и во дворах. В городе укрывались в подвалах. Рива заскочила в одно из таких укрытий вблизи разбомбленного оперного театра. Оказавшись внутри, она присела на корточки. Кто-то держал в руке зажженную свечку. Рива плотно зажала уши, но все равно слышала душераздирающий свист бомб, скрежет и глухие удары. В какой-то момент у нее перехватило дыхание от звуков падающих камней. Вскоре оказалось, что часть потолка обрушилась, образовав завал.

Воздух стал спертым. Свет исчез. Возможно, обрушение погасило свечу. А вдруг человек, державший ее, оказался по другую сторону завала? В кромешной темноте Рива нащупала сумку и стала рыться в поисках фонарика, который всегда носила с собой. Но куда он запропастился? Рива начала шарить по полу вокруг себя, чувствуя нарастающую панику. Она даже всхлипнула несколько раз и вдруг – слава богу! – нашла фонарик, укатившийся в сторону. Свет был тусклым, однако Рива сумела увидеть, что же произошло. Упавшая часть потолочной скалы образовала зубчатую стену. Рива ощупью стала искать проход и не нашла. Стена была непроницаемым нагромождением крупных обломков. И тут Риве по-настоящему стало страшно. Страх навалился на нее со всех сторон и зажал в невидимые тиски.

Помимо Ривы, в западне оказались старик, выглядевший скорее мертвым, чем живым, и женщина с двумя маленькими детьми. Судя по громадному животу, женщина была на последнем месяце беременности. Остальные обитатели убежища находились по другую сторону. Когда беременная мальтийка заплакала, Рива взяла ее за руку и попыталась успокоить, затем поговорила с детьми, которые тоже начали громко плакать.

– Не волнуйтесь, – сказала она матери и детям, хотя самой было по-настоящему тошно.

Подойдя к стене, Рива стала кричать, что их завалило, и звать на помощь. Она стучала кулаками по щербатой каменной поверхности, затем начала стучать поднятым каменным обломком. С противоположной стороны доносились слабые голоса. Рива прислушалась, однако гул бомбардировок мешал что-либо расслышать. И все равно она закричала, подавая сигнал:

– Мы здесь! Мы здесь!

Беременная женщина тихо стонала. Являлось ли это нормальным состоянием? Рива вспомнила собственную боль во время выкидыша. И вдруг женщина испустила вопль и схватилась за живот, выпучив глаза от страха. Но было ли это только страхом? Неужели бедняге суждено здесь родить?

Риву обуревали собственные страхи. Она боялась, что никогда не выберется отсюда и не увидит ни дневного света, ни Бобби. Но она заставила себя сосредоточиться на помощи женщине. Грязная дыра была неподходящим местом для родов. Снаружи все еще доносились звуки падающих бомб, ставшие какими-то приглушенными. Рива даже слышала «ра-та-та-та» зенитных орудий. Перед мысленным взором мелькнул ее красивый садик в Мдине. Она глотнула воздуха. А вдруг они все здесь погибнут? Беременная тяжело дышала. Дети хныкали. Потом мальтийка крепко сжала руку Ривы, закричала и снова затихла. Вероятно, схватки отпустили.

В почти мертвой тишине Рива то выныривала из состояния обостренного внимания, то возвращалась в него. Ее мутило от жары и вони. Шло время. Сколько его прошло, она не знала. Чувствовалось, что много. Если бы снова увидеть свет. Дневной. Любой. Но их окружала темнота, едва разгоняемая слабеющим лучом ее фонарика.

Бомбардировка закончилась.

Наступило затишье.

Дети уснули, а когда проснулись, Рива отдала им шоколад.

И снова тишина.

Недолгая, нарушенная негромким стоном, а потом криком. Рива могла лишь представлять боль, испытываемую женщиной. Она взяла мальтийку за руку и попыталась успокоить словами, но та отчаянно молила о помощи. Сколько продлятся схватки, Рива понятия не имела.

Женщина задышала медленнее. Лоб покрылся потом.

Рива с тяжелым сердцем ждала и молилась.

В их заваленной части убежища становилось то холоднее, то жарче. Так холоднее или жарче? Рива не понимала. Мозг буравила другая мысль: надолго ли хватит воздуха? К этой мысли примешались другие. Их гонка продолжалась, пока у Ривы не закружилась голова. Ей стало все равно, где она находится. Захотелось закрыть глаза и провалиться в сон.

Но темноту прорезал пронзительный, яростный вопль. Звук, который не спутаешь ни с чем. Младенец, родившийся без чьей-либо помощи. Сонливость пропала. Рива потянулась к пространству между поднятыми коленями женщины. От волнения и изумления у нее заколотилось сердце. Она нащупала крошечного извивающегося младенца. Развязав свой шарф, Рива запеленала младенца и протянула сверток матери. Мальтийка что-то быстро говорила. Рива не понимала о чем, но уловила слово «послед».

Ну конечно. Она знала о существовании последа и ждала, надеясь, что пуповина оборвется сама собой.

Женщина вскрикнула, затем послышался звук льющейся жидкости. Кровь? Никак у нее открылось послеродовое кровотечение? Далее Рива услышала другой звук: как будто выскользнуло что-то мокрое.

Роженица раздвигала пальцы на манер ножниц, несколько раз произнеся слово «обрежьте».

У Ривы при себе не было ни ножа, ни ножниц. Или все-таки были, маникюрные? А если она не сумеет перерезать пуповину? А если это опасно? Она ничего не соображала в родовспоможении. «Быстрее! – мысленно торопила она себя. – Быстрее!» Положив фонарик на пол, Рива дрожащей рукой полезла в сумку и едва не вскрикнула от облегчения. Расстегнув молнию внутреннего кармана, она достала маникюрные ножницы, лежавшие вместе с тюбиком губной помады, взяла фонарик и осмотрела послед. Тот был пурпурного цвета, похожий на кусок печенки. Новый вопрос: в каком месте резать пуповину? Женщина показала: выше. Ножничками, предназначенными совсем для других целей, Рива принялась резать неподатливую пуповину. Роженица сердито сопела. Когда Риве удалось перерезать пуповину, женщина жестом показала узел и подняла ребенка вверх, стащив с него шарф. Рива быстро перевязала пуповину вблизи младенческого животика. Все это время она действовала, затаив дыхание, и только теперь позволила себе долгий, судорожный выдох.

Дети пристроились рядом с матерью. Рива подошла к нагромождению камней, освещая их фонариком и пытаясь понять, какой из них безопаснее сдвинуть с места. А вдруг перемещение вызовет новый обвал? Ей было страшно даже притрагиваться к камням, но и бездействовать она не могла. Она осторожно вытащила несколько камней поменьше, потом, осмелев, извлекла пару крупных обломков. В перерывах она звала на помощь, но голосов с той стороны больше не доносилось. Утомившись, с воспаленным горлом и жжением в груди, она присела на корточки. Что, если им вообще не выбраться отсюда?

Глава 44

ФЛОРАНС

Мальта, 1946 год

Восход солнца Флоранс встречала на палубе парома. Она вдыхала запах водорослей и средиземноморской соли и думала о Розали. Неужели после стольких месяцев ожиданий ей все же суждено найти свою тетю? Суждено раскрыть секреты Розали? Узнать, как та жила и чем занималась в течение двадцати лет жизни на Мальте? Сможет ли она сообщить Клодетте новости, которые мать жаждала получить? Флоранс вцепилась в релинг, моля судьбу о положительном результате и готовая сделать все, что в ее силах. Полная надежд, она слишком мало знала о Розали. Сумела бы она узнать тетю, если бы вдруг встретила на улице? Флоранс мысленно подытожила то, что ей известно о Розали. Своевольная, бунтарка с самого детства, ярко-рыжие волосы и браслет с подвесками – такой же, как ей передала Клодетта. Браслет матери она носила не снимая. Была еще одна мысль, смущавшая Флоранс. Розали могла не задержаться на Мальте, а давным-давно перебраться в другое место. Мысль, не имевшая аргументов ни за, ни против.

К середине утра паром из Сиракуз бросил якорь в гавани Валлетты. Чайки встретили пассажиров пронзительными криками. Флоранс во все глаза смотрела на внушительные стены, крепостные валы и бастионы, которые, словно скалы, поднимались из морских вод.

– Джек, какое удивительное место! – произнесла она через несколько минут, садясь вместе с Джеком в лодочку, покачивающуюся на воде.

Она узнала мальтийское название таких лодок – дайса. Выкрашенные в красные, желтые и синие цвета, они чем-то напоминали гондолы. На корпусах, по обе стороны от носа, были нарисованы глаза. Лодочник управлял дайсой стоя, а вместо весла отталкивался от дна шестом. Вскоре Флоранс и Джек сошли на берег. В воздухе густо пахло рыбой. Десятки кошек расселись вокруг мест, где рыбаки выгружали улов. В иное время и в ином месте это позабавило бы Флоранс, но сейчас она пришла в ужас, увидев многочисленные следы разрушений. Более половины портовых сооружений лежало в развалинах.

– Боже мой! – прошептала она. – Сколько им всего восстанавливать!

Эдвард сдержал обещание и снабдил Джека номером телефона и адресом учреждения, где работал правительственный чиновник, занимающийся восстановлением былого величия Мальты. Он же забронировал им номер в «Британском отеле» с видом на гавань.

По пути туда они на каждом шагу встречали следы варварских бомбардировок: груды обломков, поврежденные стены. Часть старинных зданий была полностью разрушена. Повсюду глаз натыкался на лачуги, где обитали люди, лишившиеся жилья. Строили из всего, что могли найти, – в основном из обломков разрушенных зданий и жести. Пахло дымом и жарящимся луком. Несколько женщин готовили на кострах. Другие женщины стирали белье в металлических тазах или кололи дрова. Вокруг с криками бегали дети.

– Здорово же им досталось, – сказал Джек. – Английская авиация базировалась в основном на аэродроме в Луке. Там же находился главный командный пункт Средиземноморского театра военных действий.

– Откуда ты знаешь?

– Это общеизвестные сведения.

Отель порадовал комфортом, но при мысли о том, как искать Розали в здешнем хаосе, Флоранс стало не по себе.

– С чего же начать? – задала она риторический вопрос, пока Джек смотрел из окна на панораму разрушенной гавани. – Мне бы хотелось немного ознакомиться с островом, освоиться, а потом уже составить план. Ты тоже можешь поспрашивать о Розали у тех, с кем будешь встречаться.

Джек спустился к стойке администратора, позвонил по номеру, полученному от Эдварда, и договорился о встрече на завтра. Он не знал, выпадет ли ему шанс найти здесь работу, однако решил попытаться.

Они прогулялись по городу. Незаметно наступил вечер. Дорога и обилие не самых приятных впечатлений утомили Флоранс.

– Давай ложиться, – предложила она.

Джек мигом поднял ее на руки и понес к кровати.

– Легкая как перышко, – сказал он.

– Ошибаешься. Глэдис месяцами меня откармливала, а я ела, как сицилийская хрюшка.

– Моя обожаемая хрюшка! – засмеялся Джек и поцеловал ее в нос.

Утром Флоранс первым делом написала Элен. Ей было нелегко сообщать сестре о помолвке, но она собрала волю в кулак, взяла лист бумаги и вывела:

Дорогая моя Элен!

Написав эту фразу, она остановилась, покусывая ручку и обдумывая содержание письма.

Наконец-то я вместе с Джеком приехала на Мальту в надежде найти Розали. Мы прибыли вчера. Валлетта серьезно пострадала от войны. Множество красивейших старинных зданий полностью разрушены. Знала ли ты, что противники более трех тысяч раз бомбили этот маленький остров? Одно дело слышать о разрушениях, но увидеть все это своими глазами… Был период, когда жителей Мальты старались уморить голодом, не пропуская конвои с продовольствием и медикаментами. Стоит подумать об этом, как у меня разрывается сердце. Я не преувеличиваю.

Но жизнь продолжается. Надеюсь, что ты, Элиза и моя чудесная племяшка Виктория здоровы и чувствуете себя хорошо. Мне ужасно хочется увидеть всех вас, но прежде, чем это произойдет, должна сообщить еще одну новость.

Когда мы были на Сицилии и готовились отправиться сюда, Джек сделал мне предложение, и я ответила согласием. Очень надеюсь, что эта новость не приведет тебя в смятение. Знаю, что когда-то ты была с ним близка. Наше сближение произошло только на Сицилии. Как ты знаешь, пока я жила в Девоне, Джек редко появлялся. Но я терзалась своими чувствами к нему. Выяснилось, что и он находился в таком же состоянии. Элен, мне очень жаль. Надеюсь, ты сможешь меня понять. И еще я надеюсь, что ты уже нашла себе кого-нибудь или вскоре найдешь.

Джек дал разрешение рассказать тебе кое-что, о чем он молчал, будучи во Франции. Во-первых, тогда он формально был женат, хотя к настоящему времени завершил развод с женой. Во-вторых, он переживал последствия трагедии. Оказалось, у них с его бывшей женой Белиндой был маленький сынишка, погибший в возрасте четырех лет во время налета немцев на Лондон. Думаю, это многое объясняет в поведении Джека, когда он находился у нас.

Все эти годы он горевал по сыну, и только сейчас боль утраты начала ослабевать.

Вот так.

Я шлю вам троим всю свою любовь. Пожалуйста, обними их за меня. Да, почти забыла… В мой последний приезд я нашла маман слишком похудевшей. Меня это насторожило. Если международная телефонная связь восстановлена, могла бы ты позвонить от доктора Маршана и узнать, в каком она состоянии? Со мной она только и говорила о поисках Розали, и я приложу все усилия, чтобы отыскать нашу тетю. Возможно, очень скоро мы соберемся всей семьей.

С неизменной любовью,

Флоранс ххх

Джек уже отправился на встречу. Флоранс оделась и решила поискать почтовое отделение, чтобы отправить письмо. По пути, привлеченная запахом натурального кофе и выпечки, она зашла в небольшое кафе позавтракать. Когда завтрак закончился, к ней подошла хозяйка и спросила, не желает ли она еще чего-нибудь. Сознавая, что нужно откуда-то начинать, Флоранс сказала:

– Мне нужно отыскать женщину, пропавшую здесь.

Хозяйка кафе втянула щеки.

– После бомбежек многие пропали. По большинству уже есть сведения. Когда это произошло?

– Не знаю. Она приехала сюда задолго до войны. Француженка по имени Розали Делакруа.

– Никогда не слышала про такую, – покачала головой женщина. – Извините, ничем не могу вам помочь. Обратитесь в городской архив… в уцелевшую его часть. Или в городскую ратушу. – Она прищурилась и, казалось, о чем-то задумалась. – Не знаю, поможет ли это вам, но у меня есть двоюродный племянник. Он профессор в университете. У него широкий круг знакомств.

Женщина торопливо написала адрес, вырвала листок из записной книжки и протянула Флоранс.

Улица, по которой шла Флоранс, то и дело сужалась из-за неразобранных завалов. Она спросила у старика-прохожего, где находится городской архив. Он махнул в направлении ратуши:

– Все, что уцелело, собрано там.

– А не подскажете, как найти бюро записей актов гражданского состояния?

Старик почесал в затылке:

– Вот этого не знаю. Вроде они во время войны куда-то переехали.

Служащий ратуши, к которому Флоранс обратилась с просьбой посмотреть архивные записи, не выказал желания ей помочь. Сидя за аккуратным, отполированным до блеска письменным столом из красного дерева, он лишь нахмурился и покачал головой. За его спиной висела картина с прежней, не тронутой войной Мальтой.

Флоранс не смутилась и одарила его самой ослепительной из своих улыбок.

– Как красиво было у вас до войны, – кивнув в сторону картины, сказала она, и мужчина что-то пробурчал себе под нос. – Послушайте, сэр. Я приехала сюда издалека. Из Англии. Я разыскиваю свою тетю. Мне необходимо знать, пережила ли она бомбардировки. И вообще, была ли она на Мальте, когда началась война.

– У вас есть разрешение на просмотр записей?

– Нет. А где его надо получить?

– В полиции. Если вы соответствуете критериям, вам дадут разрешение.

– Каким критериям?

– Сходите в полицию. Там вам все объяснят.

– Неужели вы не можете хотя бы немного мне помочь? – (Служащий пожал плечами и погрузился в бумаги.) – Тогда подскажите, как найти бюро регистрации? Место, где ведут учет рождений, смертей и заключаемых браков.

– Первая дверь налево.

Флоранс обрадовалась, что это совсем рядом. «Вот уж не ожидала», – подумала она. Но ее радость была преждевременной. Ей пришлось немало времени просидеть на жестком стуле. Наконец грузный и очень медлительный регистратор вернулся и сообщил, что не обнаружил никаких записей о Розали Делакруа.

– Все, что регистрировалось во время войны, сгорело при пожаре, – сообщил он. – Бюро временно переместили в Рабат. Мы никак не ожидали, что его тоже будут бомбить, но досталось и нам.

– А после войны?

– Я проверил данные по имени, которое вы мне назвали. Увы, ничего.

Флоранс вздохнула, однако первая неудача не обескуражила ее. Прежде чем идти в полицию, она решила зайти по адресу, полученному от хозяйки кафе. Идя туда, она молила Бога, чтобы здание университета оказалось не затронутым войной. Добравшись туда, она убедилась, что так оно и есть. Флоранс вошла в старинное здание и попала в настоящий лабиринт коридоров, комнат, лестниц и лекционных залов. Внутри пахло корицей и воском. Наконец на втором этаже она нашла нужную комнату и постучала. Ответа не последовало. Она постучала еще раз, не зная, как ей быть. Изнутри послышались шаги. Дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина с всклокоченными волосами и буравил Флоранс глазами. Смешавшись, она попятилась.

– Простите. Кажется, я нарушила ваш сон? – весело спросила она, глядя на коренастого профессора, волосы которого топорщились во все стороны.

Он угрюмо посмотрел на нее и вдруг расхохотался:

– Каюсь, виноват. – Его темные глаза вспыхнули. – Кто вы будете?

Флоранс представилась и объяснила причину своего прихода.

– А я Флеминг Камиллери. Зовите меня просто Кам. Меня все так зовут. Значит, разыскиваете тетю?

– Да. Розали Делакруа. Француженку.

– Вы уже были в полиции?

– Пока нет. Я хотела просмотреть записи в ратуше, но мне ответили, что требуется разрешение.

– Так это легко. Я выпишу вам разрешение.

– Серьезно? Служащий сказал мне, что разрешения выдает полиция.

– Да. А помимо полиции, это может сделать любой университетский профессор, включая меня. Подождите немного, я найду бланки.

Кам порылся в ящиках письменного стола, нашел бланки, сброшюрованные в блокнот, и оторвал верхний лист.

– Ну вот. Флоранс, напомните мне вашу фамилию.

– Боден, – не задумываясь произнесла она.

Может, нужно было назваться Джексон? Ведь они приехали сюда под видом супружеской пары.

Профессор заполнил бланк, подписал и вручил ей, пристально глядя на Флоранс:

– Не знаю, но… может, вы не против, если я провожу вас туда?

– Я только за. Вы мне очень поможете. А у вас есть время?

– На этой неделе я свободен. Вокруг ни одного студента. Надо передохнуть от всего этого. – Он указал на заваленный бумагами стол и горы папок, громоздящихся на полу.

– А что вы преподаете? – со смехом спросила Флоранс.

– Хотел бы я знать.

– Я серьезно.

– Эту чертову древнюю историю. – Он тоже засмеялся. – Мы называем ее классической. Итак, в путь!

В городской ратуше никаких сведений о Розали не обнаружилось. Кам спросил, не возражает ли Флоранс против экскурсии по Валлетте. Она кивнула, обрадовавшись появлению гида.

– Я бы хотела разместить в витринах нескольких магазинов открытки с вопросами, знает ли кто-нибудь о местонахождении моей тети или располагает какими-либо сведениями о ней. Я подготовила несколько штук.

– У вас есть ее фотография?

– Увы, нет.

– Жаль. Но мы обязательно заглянем в магазины по пути. Вас устроит мотоцикл? Машины у меня нет. И потом, при обилии все еще не разобранных завалов мотоцикл куда проходимее.

Флоранс улыбнулась. Как хорошо, что нашелся человек, искренне готовый ей помочь.

– Замечательно! Я бы хотела ознакомиться с расположением улиц Валлетты и узнать, где все находится.

Ее желание быстро исполнилось. Сидя на заднем сиденье мотоцикла, она очень быстро узнала кратчайшую дорогу от форта Святого Эльма до таможни, а оттуда – до Садов Верхней Баракки. Кам показал ей, где находятся библиотека и управление полиции. Флоранс узнала, как от развалин оперного театра попасть в сад Гастингса и отель «Финикия» и как потом вернуться в «Британский отель», где они с Джеком остановились. По пути они заехали в несколько магазинов, и везде владельцы охотно соглашались разместить ее открытку в витрине.

После экскурсии по городу Кам показал Флоранс скалы, пляжи, а также деревушки в глубине острова. Она влюбилась в Мальту. Флоранс надеялась, что когда-то и Розали полюбила этот остров, оценив величественное синее небо, проселочные дороги с белой пылью и сверкающие бирюзовые воды моря. Этого было достаточно, чтобы остаться на Мальте. Море здесь просматривалось практически отовсюду. Флоранс ощущала теплый ветер, ласкавший ей щеки, вдыхала запах соли и водорослей, представляя, что то же самое делала Розали.

Они проезжали мимо крестьянских домов в окружении полей, огороженных каменными стенами сухой кладки. За стенами росли опунции и рожковые деревья. Кам был знающим гидом. История Мальты заворожила Флоранс. Пока ехали в центральную часть острова, она мысленно перенеслась во времена, когда Карл V отдал Мальту во владение ордену госпитальеров. «Все приходит и уходит», – думала Флоранс вдыхая сладковатый воздух.

– Чувствуешь себя мухой на стене истории, – призналась она.

Кам засмеялся. Ей нравился этот человек. Чувствовалось, ему доставляет радость ощущать себя живым. И хотя он преподавал «чертову древнюю историю», сам он был веселым и остроумным человеком.

В отель она вернулась первой. Когда появился Джек, Флоранс все еще вычесывала из волос дорожную пыль.

– Смотрю, ты успела побывать за городом?

– Да, и это было чудесное путешествие.

Флоранс рассказала ему про знакомство с Камом и их поездку на мотоцикле.

– И никаких следов Розали?

– Нет, – отведя взгляд, ответила она.

– Тебя ведь еще что-то тревожит. Что именно?

Флоранс вздохнула. Она хотела найти Розали, чтобы успокоить мать, но грудь сдавило при мысли, что попутно может открыться что-то мрачное и неприятное.

– Ничто меня не тревожит.

– Ну, если ты так уверена… А у меня есть новость…

– Не держи меня в напряжении. Говори.

– Можно сказать, мне повезло. Я нашел нам жилье. – Джек подхватил Флоранс на руки и закружил. – Увидел объявление и решил попытать счастья.

– Опусти меня на пол, варвар. И где находится это жилье?

– Неподалеку отсюда. Завтра мы туда переберемся.

Глава 45

Просторная квартира на третьем этаже оказалась настоящей жемчужиной. Она принадлежала английскому банкиру, который в самом начале войны уехал в Лондон и пока не собирался возвращаться. Все это Джек узнал, заглянув к инженеру, осуществляющему архитектурно-планировочный контроль и разместившему объявление о поиске специалиста, способного надзирать за ходом восстановительных работ. Объявление попалось Джеку как нельзя кстати. Роскошная квартира с высокими лепными потолками и большими окнами частично пострадала во время войны, но была вполне пригодна для жилья. В ряде мест требовался ремонт штукатурки, а один из балконов опасно провис. Плата за проживание не взималась, если Джек возьмет на себя обязательство контролировать процесс ремонта и завершить его за три месяца.

Окна двух больших спален выходили на улицу, застроенную старинными домами в стиле барокко, с разноцветными деревянными галлариями. Ванная, кухня и гостиная выходили на задний двор – место, где жители соседних домов развешивали выстиранное белье. Владелец телеграфом перевел инженеру, осуществляющему архитектурно-планировочный контроль, деньги для найма рабочих и оплаты по представленным сметам.

– Просто сказка, – сказала Флоранс, впервые увидев квартиру.

– Да, фантастическая квартира, – согласился Джек. – Только во второй спальне не пытайся выйти на балкон.

Они вселились, и на следующий день Джек спросил Флоранс о планах по поиску Розали и нужна ли ей сегодня его помощь. Никаких особых планов у нее не было, но это ее не удручало. Новое жилье способствовало ее хорошему настроению.

– Пожалуй, я справлюсь сама. Хочу побывать еще в одном месте, а потом уже решать, что делать и в какой последовательности. А чем намерен заняться ты?

– У меня встреча с одним человеком. Встречаемся с ним в небольшой церкви в Рабате. Это неподалеку от Мдины.

– Я как раз собиралась сегодня поехать в Мдину.

– Со своим другом Камом? – Джек изобразил на лице недовольство. – У меня есть основания для ревности?

– Не говори глупостей. Я поеду на автобусе. Дождусь бригадира, а потом сразу отправлюсь в Мдину.

– Извини, что перекладываю свои обязанности на тебя.

– Ничего страшного. Раз Мдина недалеко от Рабата, может, у меня получится заехать в ту церквушку. Дай адрес. Глядишь, встретимся и вместе перекусим.

Вскоре после ухода Джека появился бригадир строителей, рекомендованный инженером. Это был мускулистый усатый мальтиец с красным лицом и сверкающими глазами. Флоранс быстро поняла, что он знает лишь отдельные английские слова, хотя бегло говорит по-итальянски. Правда, это не облегчало их общения, поскольку ее запас итальянских слов был невелик.

К счастью, Джек уже встречался с бригадиром и объяснил тому поставленную задачу. Так что усатый мальтиец занялся осмотром. Он ходил по квартире, осматривал места повреждений и морщился. Флоранс интуитивно почувствовала, что ему хочется пить, и принесла стакан воды. Бригадир улыбнулся и закивал, благодаря ее. Затем поднял вверх три пальца. Флоранс кивнула, хотя ничего не поняла из произнесенных им слов.

Когда он ушел, она вскоре тоже покинула квартиру и на автобусе отправилась в Мдину. По словам Кама, этот город стоило посмотреть. Флоранс замирала от восторга, глядя на старинные бастионы, высокие золотистые стены, башни и купола. Чувствовалось, город не пострадал от бомбардировок. Мдина выглядела неприступной крепостью. Пройдя через внушительную арку ворот, Флоранс попала в лабиринт узких извилистых улочек, и у нее возникло ощущение, что кто-то наблюдает за ней из окошка на верхнем этаже одного из домов. Ее поразила какая-то неестественная тишина, царящая в городе. Трудно представить, чтобы Розали могла жить в подобном месте.

– Кто здесь живет? – спросила она у старика, прогуливавшего собаку.

– Мальтийская знать, – угрюмо ответил он и пошел дальше.

До Рабата Флоранс добиралась на попутном грузовике, перевозящем фрукты. Джека она застала в церкви. Он как раз заканчивал осмотр и был весь в пыли и грязи, но, увидев Флоранс, заулыбался:

– Есть успехи?

Она покачала головой:

– Пока осматриваюсь. Но остров – чудо, даже после бомбежек. Теперь я готова заняться разработкой плана.

– Я купил нам подержанные велосипеды и попросил доставить сюда. Это облегчит тебе поиски. Можем вместе вернуться в Валлетту, если ты потерпишь еще полчасика.

Они благополучно добрались на велосипедах до своего нового жилья. Флоранс наскоро приготовила ланч: омлет и салат. Поев, она взялась за составление списка.

– С чего начнешь? – спросил Джек.

– Завтра объеду больницы, церкви и редакции газет, но еще сегодня хочу побывать в управлении полиции.

В полиции дородный усатый полицейский, к которому обратилась Флоранс, рассмеялся ей в лицо.

– Вы думаете, я в состоянии найти человека, пропавшего… – он поднял глаза к потолку, – неизвестно когда и неизвестно где? Тем более что эта женщина вообще могла уехать с Мальты. Она была француженкой. Это все, что вы можете мне сказать.

– Была и остается француженкой, – поправила Флоранс, чувствуя подступающее раздражение, однако, вздохнув, переменила тактику и решила польстить полицейскому. – Я слышала, здешняя полиция работает очень эффективно.

– Стараемся, – кивнул он.

– Мне так сказали в отеле.

– Так вы туристка?

Флоранс закусила губу и попыталась изобразить из себя дамочку, оказавшуюся в трудном положении, хотя на самом деле ей хотелось хорошенько встряхнуть этого мужчину.

– Видите ли, я ищу свою тетю. Моя мать ужасно переживает ее исчезновение.

– Сочувствую вам, дорогая.

Флоранс беспомощно посмотрела на него широко распахнутыми глазами:

– Мама настоятельно просила меня найти ее сестру.

– Печальная история. Столько людей пропало без вести в войну. Даже моя двоюродная сестра. Но таково положение дел.

– Есть вероятность, что она работала танцовщицей. Вы могли бы посмотреть в ваших архивах?

– Прошу прощения, но мы находимся не у себя в управлении. Как видите, мы здесь временно. Почти все архивы сгорели во время пожара. Скажу вам честно: вы пытаетесь найти иголку в стоге сена.

– Но Мальта – совсем небольшой остров.

Эти слова задели полицейского.

– Пусть и небольшой, но число прибывающих на Мальту велико. И добавлю: далеко не все попадают сюда законным путем.

Флоранс склонила голову и часто заморгала. Убедившись, что на глазах появились слезы, она посмотрела на полицейского сквозь влажные ресницы. Это сработало. Полицейский сдался:

– Послушайте, если она была танцовщицей, вам стоит поспрашивать в клубах на Стрейт-стрит. Сходите туда вечером. По вашим расчетам, когда это могло быть?

– Еще до войны.

Он пожал плечами:

– Желаю удачи.

Вернувшись домой, Флоранс изготовила несколько объявлений для размещения в магазинных витринах. В сумерках они с Джеком отправились на Стрейт-стрит. Улица имела жалкий вид. С обшарпанных стен свисали обрывки старых афиш. Бродячих собак и кошек здесь было не меньше, чем в порту. Преодолев очередной завал, Флоранс едва не задохнулась от удушающей смеси запахов вареной капусты, пива, мочи и дешевых духов. Она устала, пропотела насквозь и мечтала забраться в ванну. Но они с Джеком продолжали заходить в каждый открытый клуб, число которых было невелико. Флоранс уже собиралась махнуть рукой на поиски, когда в очередном клубе один старик удостоил ее разговором.

– Француженка, говорите? – (Флоранс кивнула.) – У нас были иностранные танцовщицы. Поначалу француженки, затем преимущественно венгерки. С началом войны всех иностранок заставили уехать. Правда, англичанки остались и кто-то из француженок. Но в тридцатые годы тут была большая шумиха.

– Какая шумиха?

– Угостите меня пивом, тогда расскажу.

Джек купил ему пива. Флоранс села рядом, приготовившись слушать.

– Сейчас это называется работорговлей. Мы тогда говорили про торговлю белыми рабынями.

Флоранс шумно вдохнула. Ее охватил страх. Вдруг такая же участь постигла и Розали? Не на это ли намекала тетя, написав Клодетте и попросив помощи?

Джек обнял ее за плечи.

– Простите, дорогуша. Не хотел вас расстраивать, – сказал старик.

– Ничего. Это прошло. Куда бы вы посоветовали обратиться?

– Попробуйте заглянуть в архивы газет. В те годы проводилось расследование, и о нем писали в газетах. Может, та, кого вы ищете, давала интервью, тогда данные о ней сохранились. – Старик пожал плечами. – Особых надежд не питайте. Редакция «Таймс оф Мальта» пострадала от бомбардировок. А еще поспрашивайте в церквях. Эта женщина могла выйти замуж или, простите, умереть.

Флоранс кивнула, надеясь, что Розали по-прежнему жива.

– Советую сначала позвонить в «Таймс» и договориться о встрече, – сказал на прощание старик.

Он оказался прав. Флоранс убедилась в этом, когда через неделю пришла в редакцию «Таймс оф Мальта». Ее встретил излишне услужливый человек с маленьким ртом, отвратительными зубами и зловонным дыханием. Он проводил ее в тесную комнатку, где пахло застоявшимся табачным дымом. Сотрудник редакции подтвердил, что здание подверглось бомбардировке. Пострадал редакционный архив. К счастью, уцелевшая часть позволила продолжать работу. Флоранс рассказала о цели прихода. Собеседник предложил изложить ее просьбу в письменной форме. Он передаст запрос архивариусу, и где-то через неделю она получит ответ. Это время Флоранс потратила на поиски в церквях и больницах, но везде результаты были неутешительными. Она вновь наведалась на Стрейт-стрит и поговорила с несколькими танцовщицами. Девушки не слышали ни о Розали, ни о расследовании десятилетней давности, говоря, что это было до их приезда. Флоранс сходила и в полицию – узнать, не подвергалась ли Розали аресту. Но и таких данных там не оказалось.

Время летело неумолимо. Флоранс не знала, где еще искать. Архивариус из «Таймс оф Мальта» молчал. А в руках у нее было письмо, доставленное авиапочтой из Франции. Элен написала ей до востребования. Письмо получил и принес Джек. Флоранс смотрела на адрес, написанный знакомым почерком, и почему-то не решалась вскрыть.

Вздохнув, она сделала над собой усилие и осторожно надорвала конверт. После первых же прочитанных слов на глаза навернулись слезы.

Дорогая Флоранс!

Я дозвонилась до нашей матери. Ты совершенно права: она нездорова. Извини, я обойдусь без прелюдий: у Клодетты неоперабельный рак. Не знаю, как долго ты собираешься пробыть на Мальте, но жить нашей матери осталось совсем немного: месяца три-четыре, если не меньше. К счастью, теперь снова можно выезжать за границу. Я отправляюсь в Англию для ухода за Клодеттой. Элиза с Викторией пока останутся во Франции и приедут ближе к финалу.

Меня потрясла история о гибели сына Джека. Пожалуйста, передай ему мои запоздалые соболезнования.

Элиза посылает тебе свою любовь.

Элен

Флоранс несколько раз перечитала письмо. Ее смутные опасения подтвердились: мать больна, серьезно больна. Почему она не осталась с матерью, не попыталась хоть как-то скрасить жизнь Клодетты? Месяца три-четыре, если не меньше. В груди стало больно. По щекам потекли слезы. «Маман, почему ты ничего мне не сказала? – мысленно спрашивала Флоранс. – Почему отправила в погоню за призраками, когда на самом деле я должна была оставаться с тобой?»

– Ужасная новость, – повернувшись к Джеку, сказала она. – Клодетта неизлечимо больна. Рак. Элен пишет, что жить моей матери осталось несколько месяцев. Возьми почитай…

Задыхаясь от слез, она протянула Джеку письмо.

Пока он читал письмо, Флоранс сидела, обхватив руками голову. Ей отчаянно хотелось оказаться рядом с матерью, а не за многие сотни миль. Судя по всему, они так и не найдут Розали, поэтому единственным разумным шагом будет скорейшее возвращение к Клодетте. Флоранс представила, что случилось чудо и мать выздоровела. У Клодетты порозовели щеки, губы накрашены ее любимым оттенком помады, на веки наложены голубые тени, а волосы уложены в безупречный узел. Но воображение тут же нарисовало ей другую картину, и Флоранс всхлипнула. Исхудавшая Клодетта с лицом землистого цвета умирает одна, и никого из дочерей нет рядом. Флоранс зажала рот и зажмурилась. Затем подумала о том, какое холодное, официальное письмо прислала Элен. Следом вспомнилось, что старшая сестра вскоре приедет к матери. Обхватив лицо, Флоранс принялась раскачиваться. Ее тело разрывалось от рыданий. Невыносимее всего была мысль, что Клодетта может умереть раньше, чем Флоранс сумеет вернуться в Англию.

Глава 46

Флоранс и Джек проговорили до глубокой ночи. Усталость, недовольство застопорившимися поисками Розали, страх за мать… Флоранс чувствовала, что выжата до предела.

– Можешь узнать, когда отходит ближайший пароход в Англию? – спросила она Джека.

– Узнать могу, но ходят они не часто.

– Вдруг нам повезет?

– Возможно, еще до отплытия тебе сообщат результаты поисков в архивах «Таймс».

Флоранс хотела поскорее увидеть Клодетту. Но мать так ждала вестей о Розали. Флоранс была ненавистна сама мысль о возвращении с пустыми руками. Мать рассчитывала на нее, а теперь получается, ей будет нечем скрасить последние месяцы жизни Клодетты.

– Схожу подровняю волосы, – сказала Флоранс Джеку, когда тот совершенно голым вышел из ванной. – Меньше всего меня тянет в парикмахерскую, но надо хоть чем-то заняться, иначе я сойду с ума.

– А не хочешь ли ты вернуться в кровать? – спросил он и притянул ее к себе.

– Ты мокрый, – ответила Флоранс, высвобождаясь из объятий. – Я давно не стриглась и успела превратиться в пугало. К тому же мне надо подумать, а парикмахерская – прекрасное место для раздумий.

– На мой взгляд, у тебя прекрасные волосы.

– Затем я собираюсь просмотреть записи в церковных книгах, – не обращая внимания на слова Джека, продолжала Флоранс.

Действия – единственное, что не позволит ей раствориться в слезах от мыслей о Клодетте.

– Я думал, ты уже обошла все церкви.

– Только большие. И потом, я не говорю по-мальтийски. На этот раз Кам вызвался помочь.

– Тогда до встречи. Мне сходить за едой? – спросил Джек.

– А как насчет той церкви в Мдине?

– Дожидаюсь разрешения. Колесики здешней бюрократии крутятся до ужаса медленно.

– Если у нас получится скоро уехать в Англию, как с твоим надзором за ремонтом квартиры?

– Что-нибудь придумаю.

С тяжелым сердцем Флоранс вышла на улицу и отправилась в «Парижский стиль» – старейший парикмахерский салон Валлетты, куда люди ходили десятками лет и где могут сохраниться журналы за прошлые годы. Кто знает: вдруг где-то мелькнет упоминание о Розали?

Парикмахершу, которая должна была вымыть и подстричь Флоранс волосы, звали Ганна. Это была крупная мальтийка с большими мускулистыми руками, целиком одетая в черное. Флоранс потрясли каштановые волосы этой женщины: длинные, вьющиеся, отливающие блеском.

– Хотите подстричься покороче? – спросила Ганна.

– Только подровнять кончики, – возразила Флоранс.

– Всем только подровнять! – разочарованно всплеснула руками парикмахерша. – А я художник своего дела. Люблю стричь, делать прически, менять облик.

– Простите, – пробормотала Флоранс.

Ганна пожала плечами, вымыла Флоранс голову и взялась за ножницы. В ее ручищах они казались игрушечными, но работала она очень умело.

Женщины в соседних креслах говорили о своих детях. И вдруг Флоранс показалось, что она услышала что-то интригующее. Она подалась вперед, вслушиваясь в разговор.

– Лулу говорит, что слышала об этом от соседки.

– И ты думаешь, это правда? – шепотом спросила другая женщина.

– Как и ты, могу лишь гадать. Соседка Лулу – та еще сплетница. Уж это я знаю.

– М-да… Может, там нашли мертвую лошадь?

– Нет. Лулу сказала, что человеческое тело.

– Где?

– Где-то за старым оперным театром.

– Сегодня?

– Да. Утром.

– Черт! Война кончилась больше года назад, а трупы по-прежнему находят. Труп-то мужской?

– Лулу не знает.

Волосы Флоранс еще не просохли, но она сказала, что спешит, расплатилась и быстрым шагом пошла в сторону Страда Реале, где между Саут-стрит и Орднанс-стрит громоздились развалины Королевского оперного театра, разбомбленного еще в 1942 году. Война уничтожила столько красивых зданий Валлетты. Невдалеке от остатков дома, окруженного горами обломков, стояли двое скучающих полицейских.

– Что случилось? – спросила она у полицейского помоложе, судя по всему новичка.

– Под завалами нашли тело. Должно быть, убило шальной бомбой в конце войны. Печально, но мы до сих пор находим тела погибших.

– Мужчина или женщина? – задала новый вопрос Флоранс.

– Женщина. Все тело в повреждениях. Только волосы уцелели.

– Волосы, говорите?

– Да. Ярко-рыжие. Должно быть, иностранка. Среди местных рыжих нет… А что вас так интересует? – насторожился парень.

– И куда отвезли тело этой несчастной? – спросила Флоранс, стараясь говорить тоном любопытной прохожей, хотя у самой колотилось сердце; полицейский пожал плечами. – Вы знаете? Обыкновенное женское любопытство.

– В больничный морг, – ответил он.

– Понятно. Хорошего вам дня. Надеюсь, вам не придется долго стоять на жаре.

Флоранс посмотрела на часы. Слова о погибшей рыжеволосой женщине почему-то вызвали у нее панику. А вдруг? Ведь всякое могло случиться. И, судя по времени, она опаздывала на встречу с Камом. Флоранс приказала себе успокоиться, поскольку знала кратчайший путь отсюда до университета. Если повезет, она доберется туда вовремя.

Когда она постучалась в дверь кабинета Кама, он надевал пиджак.

– Я уж начал думать, что вы не придете.

– Простите. Узнала о мертвой женщине, найденной утром под завалами. Кам, вы можете мне помочь в одном деле?

Вернувшись вечером домой, Джек застал Флоранс в подавленном состоянии.

– Переживаешь из-за матери? – сочувственно глядя на нее, спросил он, а затем подошел и обнял. – Узнавал насчет парохода. В ближайшие десять дней не будет ни одного. Последний ушел не далее как вчера.

– Переживаю, но не только из-за маман. Ты слышал новость?

– Какую?

– Утром нашли тело женщины. В завалах разбомбленного дома. Отвезли в больничный морг. У Кама есть знакомый в больнице. Обещал разузнать.

– Боюсь, на острове и дальше будут находить тела под завалами.

– Я говорила с полицейским. Они думают, что женщина погибла ближе к концу войны. Возможно, пару лет назад. Как они говорят, от шальной бомбы. Ее запечатало под обвалами и потому тело разложилось лишь частично.

– И ты подозреваешь…

– Сама не знаю. Мелькала такая мысль. Завтра пойду в больничный морг.

– Зрелище может оказаться… словом, не для слабонервных.

– Джек, Каму в морге сказали, что у нее на руке был браслет с подвесками, а от парня-полицейского я узнала, что у нее рыжие волосы. Я должна пойти в морг хотя бы для собственного спокойствия.

– Представь, что аналогичных браслетов было больше двух.

– Возможно, – вздохнула Флоранс.

– Ты всерьез думаешь, что это Розали?

– Уже не знаю, что и думать. Если это Розали, тогда непонятно, почему никто о ней не слышал.

Флоранс кивнула. Мысль продолжала крутиться, и вдруг ее осенило.

– Боже, какая же я дура! Розали наверняка сменила имя. Почему я раньше не подумала об этом? Очевидная вещь. Мне надо было просто спрашивать о француженке, не делая упор на имя.

– Не изводи себя. На Мальте было полным-полно французов и француженок. Расширение рамок поисков тебе все равно не помогло бы.

На следующий день Джек вместе с Флоранс пошел в морг. Кам позвонил туда заранее и предупредил о ее приходе, сказав, что погибшая могла быть родственницей мисс Боден.

Флоранс вошла в вестибюль со стенами ядовито-зеленого цвета. У стойки регистратора она спросила, где находится морг. Женщина за столом указала на лестницу, по которой нужно было спуститься и затем повернуть направо. Держась за руки, они с Джеком спустились в подвал и нашли дверь. Объявление на двери предлагало войти и занять места. Флоранс нажала ручку. Они вошли. Комната, как и вестибюль с коридорами, была выкрашена в тот же жутко-зеленый цвет. Еще одно объявление сообщало телефонный номер распорядителя похорон. Чуть ниже была приклеена небольшая фотография церкви. Флоранс нажала кнопку звонка на стене и села на жесткий металлический стул. Ее сердце гулко колотилось. Она пыталась представить, чтó увидит, когда откроется последняя дверь. Будет ли это тело Розали?

Через несколько минут к ним вышел почти лысый мужчина средних лет:

– Мисс Боден?

– Да.

– Прошу за мной.

Джек пошел вместе с ней. Служащий морга привел их в комнатку и снова попросил подождать. Флоранс охватило чувство обреченности. Нескончаемое ожидание только усугубляло это чувство. Вдобавок в подвале больницы было холодно, как в леднике. Опять ядовитая зелень стен и крест на одной из них. Больше смотреть было не на что.

Вернулся служащий, держа в руках что-то завернутое в белую ткань. Он осторожно развернул ткань и…

Флоранс смотрела на браслет, и у нее сжималось горло. Боже! Она узнала все подвески: лошадку, кролика, миниатюрную Эйфелеву башню, козу и остальные. Флоранс кивнула служащему, показала ему свой браслет и сказала:

– Я хочу увидеть ее тело. По-моему, я должна это сделать.

– Если вас пугает состояние тела, то могу сказать, что оно в довольно приличном состоянии. Мы считаем, погибшая оказалась в сухом замкнутом пространстве. Тело присыпало сухой пылью и мелкими обломками. Там образовался воздушный пузырь, но доступа воздуха извне не было.

– Смерть наступила мгновенно? – спросила Флоранс.

– Трудно сказать. Она могла умереть от ран или от удушья. Когда здание обрушилось, эта женщина оказалась в подобии каменного склепа. Я предполагал проникновение насекомых, но, похоже, их не было.

Флоранс и Джека провели в комнату, где на тележке лежало тело, накрытое белой простыней. В морге ощущался тошнотворный сладковатый запах. Флоранс зажала нос. Браслет, несомненно, принадлежал Розали. А тело под простыней – это тело Розали? Когда служащий морга откинул простыню, сердце Флоранс забилось еще неистовее. Лицо погибшей частично разложилось. Кожа приобрела пурпурный оттенок. Глаза были открыты. Флоранс едва удержалась, чтобы не застонать. Полицейский был прав: волосы хорошо сохранились. Ярко-рыжие волосы, покрытые густым слоем пыли. Точь-в-точь как у несчастной Розали.

Флоранс попятилась назад. В это мгновение она потеряла надежду. Ее плечи опустились. На тележке лежала ее тетя, погибшая, когда в дом попала бомба. В какой-то момент своей жизни на Мальте Розали поменяла имя. Возможно, вышла замуж, хотя ни в одной церкви Флоранс не обнаружила записей о венчании. Интересно, заметил ли кто-нибудь смерть и исчезновение этой женщины? Хватит называть погибшую «этой женщиной». Перед ней была Розали. Это единственное логичное объяснение. Но мертвые не выдают своих секретов и, уж конечно, не называют имен.

Флоранс вышла из комнаты и оцепенело опустилась на стул. Она пыталась объяснить служащему, что понятия не имеет, какое имя взяла ее тетя. Персонал морга это не очень и волновало; их дело – зафиксировать смерть неизвестной женщины, погибшей в конце войны от попадания бомбы в дом, который находился рядом с разрушенным оперным театром.

Ночью Флоранс не спалось. Она лежала в темноте спальни, а перед глазами мелькало тело погибшей тети. Было еще что-то; что-то не вписывающееся в общую мрачную картину, но она не могла понять, что именно. Джек забормотал во сне и протянул руку, чтобы обнять Флоранс, но она выскользнула из его объятий. Потом встала и прошла в другую спальню.

Флоранс села на стул, продолжая думать о Розали, о ее жизни на Мальте. Какая ужасная гибель! И самое печальное, что Клодетта так и не увидит свою младшую сестру. Розали мертва. Вскоре и Клодетта уйдет из жизни. Должно же найтись судно, которое отправится в Англию раньше срока. Обязательно должно найтись! Ей нужно поскорее вернуться и ухаживать за матерью, нужно сообщить Клодетте печальную новость и выдержать нелегкий разговор с Элен. Дальше думать о Розали просто бессмысленно.

Глава 47

РИВА

Мальта, 1942 год

Рива не знала, сколько времени она и мать с тремя детьми находятся в этом каменном мешке. Она начала терять надежду. Она перестала просить Бога и пытаться договориться с ним. Перестала уповать на чудо и не представляла, сколько еще они продержатся без воды. В темном пространстве было душно, тесно и пахло страхом. Чем раньше наступит смерть, тем лучше. У Ривы жгло глаза, болела голова, а желудок донимал позывами на рвоту. Единственное, на что у нее хватало сил, – это шептать молитвы. Течение времени потеряло всякий смысл. Ей отчаянно хотелось оказаться в объятиях Бобби. Но увидит ли она его снова? Не станет ли заваленная часть убежища их могилой?

В темноте она услышала звук, похожий на царапанье, затем что-то громко треснуло. Рива ойкнула. Сейчас произойдет обвал, и их погребет заживо. Она метнулась к стене, зажала уши, приготовившись к неизбежному, но ничего не случилось. После недолгого перерыва царапающие звуки возобновились. И только тогда у нее мелькнула надежда, и она на четвереньках подползла к завалу и закричала:

– Сюда! Мы здесь!

Она прислушалась и, ничего не услышав в ответ, продолжила кричать, пока не охрипла. Ответа по-прежнему не было.

Но затем – слава богу! – до Ривы донесся приглушенный голос. Она не слушала слов, но человек или люди, находившиеся по другую сторону завала, разбирали камни. Разбирали камни! И этот человек или люди были совсем близко. Рива затаила дыхание, ожидая и страшась, что их действия могут спровоцировать обвал. Мальтийка зашептала молитву, ее дети заплакали. И вдруг Рива увидела лучик света, пробивавшийся сквозь узенькую расщелину.

– Не двигайтесь, – произнес мужской голос. – Мы вытащим вас отсюда. Только не пытайтесь разбирать завал с вашей стороны.

Рива закусила щеку изнутри, едва осмеливаясь надеяться. Ей не сиделось на месте, и она подошла к старику в углу. Она была права: мертв. Скорее всего, бедняга умер от страха, когда начали падать бомбы. Она вернулась к завалу. Руки так и чесались взяться за перемещение камней, но она сознавала, что этого делать нельзя.

– Сколько вас? – спросил спасатель, когда проделанная им дыра стала шире. – Скольких замуровало? – (Рива ответила.) – Понятно. Когда все будет готово, дети пусть лезут первыми. Им придется ползти на животе.

Рива осветила фонариком женщину и детей. Спасатели осторожно переместили еще несколько камней. Женщина торопливо заговорила на мальтийском, толкая детей к проделанной дыре. Спасатель сказал, что готов их принять. Рива затаила дыхание. Дети цеплялись за мать, боясь шевельнуться. Тогда спасатель заговорил по-мальтийски. Наконец дети согласились и один за другим переползли на ту сторону.

– Теперь пусть ползет женщина с младенцем, – сказал спасатель. – Как по-вашему, у нее получится?

– Думаю, что да, – ответила Рива.

Женщина застонала от боли, но все же опустилась на живот и, держа новорожденного перед собой, проползла через дыру.

– Ваша очередь, – сказал Риве спасатель.

– Здесь еще покойник в углу.

– Мы не можем рисковать. Завал того и гляди рухнет. Надо спасать живых.

– Подождите, я посмотрю, есть ли при нем документы.

Она подошла к мертвецу, обшарила карманы, но ничего не нашла.

Послышался грохот и громкий треск. Спасатель был прав. У Ривы сжалось сердце. Она бросилась к дыре и переползла на другую сторону. Там спасатели помогали женщине и детям. За спиной Ривы вновь начали рушиться и падать камни. Замешкайся она хотя бы на минуту, ее бы точно завалило. Рива едва стояла на ногах. Ей было жарко. Ее тошнило. Она медленно дышала, радуясь спасению. Кто-то растер ей спину и вывел из убежища. У Ривы закружилась голова. Мир вокруг стал тускнеть, затем и вовсе исчез. Она потеряла сознание.

Очнулась она на больничной койке, укрытая грубым одеялом. Тут же сидел Бобби, глядя на нее запавшими, беспокойными глазами. Ее зрение оставалось нечетким. Она оглянулась вокруг, думая, не игра ли это воображения. Рива не сразу поверила в реальность увиденного. Неужели рядом с ней на койке действительно сидит Бобби? Она не помнила случившегося, и попытки вспомнить ничего не давали. В голове и перед глазами стоял туман. Воздух был тяжелый и спертый, словно она до сих пор находилась в убежище. Но потом до ее ушей донеслось щебетание птиц на дереве за окном. На противоположной стене она увидела картину, изображавшую оленя. Должно быть, она сумела выбраться из убежища еще до его обрушения. У нее слезились глаза, покрытые слоем пыли и грязи. Лоб пылал, и тем не менее ее знобило. Рива встряхнула головой, зажмурилась, потом снова открыла глаза и попыталась свести их в фокус.

– Это шок, – сказал Бобби. – Потом пройдет.

Рива была не в состоянии ответить и лишь протерла веки. И свет вдруг сделался ярким. Ее захлестнуло мощной волной радости и благодарности. Радость сменилась слезами облегчения. Рива плакала, громко всхлипывая.

– Я жива, – прошептала она, едва замечая, что Бобби тоже смахивает слезы.

– Да, ты жива, и спасибо Богу за это, – сдавленно произнес он и погладил ее по щеке.

Рива потянулась к его руке и поцеловала.

– Однако… – пробормотал он, глядя на нее с наигранным недовольством. – Вот и оставь тебя на пять минут без присмотра.

– Ты увяз в своих бумагах, а я решила немного прогуляться и прикупить еды. – От долгого крика у нее першило в горле и голос звучал хрипло. – Я думала, что так и умру под завалами.

– Напугала же ты меня. Я тебя повсюду разыскивал.

Бобби снова погладил ее щеку и притянул Риву к себе.

– Прости.

– А ты еще и геройский поступок совершила.

– Какой?

Бобби улыбнулся:

– Пока мы тут говорим, Отто спешно готовит статью. Он уже и заголовок придумал: «Сотрудница центра Ласкариса принимает роды в заваленном убежище». Нравится?

– С ребенком все в порядке?

– Насколько знаю – да. – Бобби перестал улыбаться и озабоченно почесал нос. – Рива, может, ты еще не поняла, но у тебя пострадала голова. Она вся была в крови. Пришлось накладывать швы, – добавил он, коснувшись ее лба.

– Я ничего не чувствую.

– Не волнуйся, все пройдет. Но врачи хотят понаблюдать за тобой. Они подозревают сотрясение мозга.

Рива вздохнула и несколько раз чертыхнулась.

Медсестра принесла мятный чай.

– Простите, печенье у нас закончилось, но в чай я положила кусочек сахара. Сами знаете, режим строжайшей экономии.

Выпив чай, Рива откинулась на подушку.

– У меня есть хорошие новости, – сказал Бобби.

– Выкладывай.

– К острову подошли четыре торговых судна и нефтеналивной танкер. Мальта не умрет от голода… по крайней мере, в течение какого-то времени.

– Слава богу! Слава богу! – обрадовалась Рива.

– Можно тебя спросить?

– Конечно, – ответила она и закрыла глаза.

– Рива, ты выйдешь за меня?

Ее глаза широко распахнулись. Она засмеялась, хотя смех отдавался болью в горле и груди. Она ликовала, сердце танцевало от радости, что она избежала смерти. И теперь это. Как здорово жить на свете!

– Я жду ответа.

– Ты спятил? У женщины подозревают сотрясение мозга, а ты спрашиваешь, пойдет ли она за тебя. По-моему, это называется «воспользоваться положением».

Бобби устало улыбнулся и погладил ей руку:

– Я серьезно. Или тебе надо время, чтобы подумать?

– Какой же ты идиот, Бересфорд! Я целых тринадцать лет думала об этом.

– И что?

Рива крепко сжала его ладонь:

– Естественно, я выйду за тебя. Как говорят в романах, почту за честь.

Теперь уже глаза Бобби наполнились слезами.

– Тебе нельзя плакать здесь, – усмехнулась Рива. – Вдруг кто-нибудь увидит?

– Плевать! Пусть хоть весь мир смотрит. Можно тебя обнять?

– Я не сломаюсь.

Бобби обнял ее крепко, но помня о швах на лбу.

Рива уткнулась в него щекой, вдыхая запах его кожи и волос. Бобби. Ее Бобби. На этот раз навсегда.

Глава 48

Местом венчания Рива и Бобби выбрали старинную каменную церковь Санта-Мария-из-Дони в Рабате. Небольшую, построенную в XVI веке, не отличавшуюся роскошным убранством, но с красивым сводчатым потолком и фресками на стенах. Замуж Риву выдавал Аддисон. Гостей было немного, в основном близкие друзья, включая Отто, Томми-О и двух военных летчиков, приятелей Бобби. Они решили, что затем скромно отпразднуют это событие у Аддисона. Свою женитьбу они предпочитали держать почти в секрете. Джерри прислал телеграмму с горячими пожеланиями счастья и сожалением, что война не позволяла приехать самому. «Милый Джерри, – думала Рива. – Чудесный, отзывчивый человек».

– Но что я надену? – посетовала Рива, сидя вместе с Бобби на террасе Аддисона.

Аддисон подслушал их разговор.

– Минуточку! У меня есть решение, – сказал он и ушел внутрь.

Бобби потянулся и поцеловал ее. В Риве бурлила радость. От счастья у нее покалывало все тело. Они достигли новой черты в отношениях. Конечно, ее счастье не было безмятежным. Да и кто может испытывать безмятежное счастье, пока полыхает война? Но Рива почти не испытывала страха. Дни опьяненности любовью давно прошли, однако эта новая, более спокойная любовь явилась для нее откровением. Конечно же, она нашла способ простить Бобби. Это удалось сделать лишь потому, что она с его помощью сумела прочувствовать, насколько глубоко по ней ударило его тогдашнее предательство. Рива побудила и Бобби простить себя за прошлое. Она по кирпичику разбирала так долго воздвигаемые барьеры. Теперь они оба жили в настоящем, а будущее было окутано неопределенностью. Но только ли они? Так жили практически все.

Аддисон вернулся с длинным платьем нежного зеленого цвета. Такой цвет бывает у осколков стекла, долго пролежавших на морском дне.

– Это платье моей жены. Чистый шелк. Парижский фасон. Там же сшито и украшено вышивкой. Надо только подогнать его по твоей фигуре.

Растроганная Рива вскочила со стула:

– Аддисон, это потрясающее платье! Вы действительно готовы отдать его мне? Честно говоря, меня не особо волнует, в чем я буду выходить замуж.

– Нет, дорогая. В день свадьбы ты должна выглядеть неотразимо. Надев это платье, ты окажешь мне услугу. Оно слишком долго провисело в гардеробе. Теперь оно твое.

Рива взяла у него платье:

– Но Бобби не должен видеть меня в нем до свадьбы.

– Племянник, закрой глаза! – скомандовал Аддисон. – Идем, Рива. Взглянем, как оно сидит на тебе.

Они спустились в апартаменты Бобби. Рива надела платье в ванной и, выйдя оттуда, нашла Аддисона в отрешенном состоянии. Казалось, он бродил мыслями где-то в прошлом, но, увидев ее, вернулся в реальность.

– Ты выглядишь замечательно, – с улыбкой сказал он. – Но со дня нашей первой встречи ты, дорогая, заметно похудела.

– Знаю. И не я одна.

– В Рабате есть женщина, у которой я заказываю рубашки. Уверен, она сумеет подогнать платье по твоей фигуре. Приезжай в свой следующий выходной, а я позову ее сюда.

– Я подала заявление об уходе с работы в центре Ласкариса. И скоро у меня будет уйма свободного времени.

– А что так? – удивился Аддисон.

– Мы никому не говорили о намерении пожениться, но если начальство узнает, то нам с Бобби не позволят работать в одну смену. Если же мы окажемся в разных сменах, то будем редко видеться. Так что я приняла самое разумное решение.

– Что ж, ты уже внесла свой вклад в дело обороны острова и даже успела принять роды.

– Ничего-то я не делала. Ребенок сам родился, – засмеялась Рива.

Аддисон тоже засмеялся и погрозил ей пальцем:

– Ложная скромность. А теперь скажи: ты подумала о букете?

– Совсем забыла, – призналась Рива.

– Готова оставить эту заботу мне? Есть предпочтения по части цвета? К твоим потрясающим волосам подойдет что-то красное или оранжевое. Слава богу, цветы на нашем прекрасном острове еще растут. Немцы не смогли лишить нас этого.

Аддисон потрогал ее волосы. Огненно-рыжими волнами они покрывали ее плечи. Рива улыбалась, радуясь столь деятельному участию Аддисона в приготовлениях. Когда они с Бобби поженятся, его дядя станет ее родственником, хотя и не слишком близким. Но Аддисон уже значил для нее больше, чем отец.

Рива и Бобби поженились солнечным майским днем, когда сам воздух был пронизан волшебством и любовью. Церемония бракосочетания отличалась краткостью и быстро закончилась. Далее началось торжество. Когда новобрачные и гости переместились в апартаменты Аддисона, глядя на счастливые, улыбающиеся лица, можно было почти поверить, что нет ни войны, ни бомб, ни смертей, ни грызущего страха. Все происходило как в довоенные времена: непринужденные разговоры, взрывы смеха, тосты под звон бокалов. Тостов было очень много. В воздухе пахло розами и табаком, а простое деревенское угощение было невероятно вкусным. Аддисон открыл свой винный погреб, где за многие годы накопились сотни бутылок вина. Несмотря на жесткий дефицит продовольствия, шампанское в этот день лилось рекой. Рива представляла долгие годы совместной жизни с Бобби и посылала ему воздушные поцелуи, мечтая о завершении торжества в постели. Его лицо сияло от счастья, она знала, что теперь они соединены узами любви навсегда. Она вышла на террасу. Вокруг зеленели весенние поля. Какой простор, сколько надежд на будущее! Теперь их любовь не споткнется. Теперь у нее была непоколебимая вера в Бобби и в себя.

Прошло лето, а затем и осень.

После угрюмых свинцово-синих туч, нескончаемых дождей и яростных бурь небо очистилось. День в канун Рождества был ясным и солнечным. Бобби, Аддисон и Рива уселись в карроцин – мальтийскую конную повозку – и, подобно множеству горожан, отправились к Порта-Реале – городским воротам Валлетты. Вечерний воздух был густо напоен ароматом благовоний. На улицах города звучали рождественские песни. Церкви были переполнены. Церковь ордена кармелиток на Олд-Тиатер-стрит пострадала от бомбежек. Зайдя туда, Рива сквозь дыры в потолке увидела звезды. Она восприняла это как особый знак. Несмотря на разрушения, звезды продолжали сиять.

Другие церкви были полны коленопреклоненных мальтийцев. Опустив голову, люди молились о спасении и окончании войны. Рива, а вслед за ней Бобби и Аддисон протиснулись в заднюю часть барочной церкви Богоматери Победительницы. Перед алтарем подрагивали золотистые огоньки десятков свечей. К глазам Ривы подступили слезы. Она взяла Бобби за руку. Надежда, живущая в человеческом сердце, была поистине загадочным явлением.

Глава 49

Десять дней спустя Бобби отправился в Валлетту на встречу с одним из сослуживцев. Вскоре начался воздушный налет, который был слышен и в Мдине. Рива сцепляла пальцы и твердила, что все будет хорошо. Но где-то через час в дверь их апартаментов постучали. Январский холод давал себя знать, поэтому она накинула поверх теплый халат и пошла открывать.

Первым она увидела Аддисона. Вид у него был потерянный. Потом она заметила полицейского в форме. Тот смотрел себе под ноги.

Едва взглянув на него, Рива все поняла, и ее затрясло.

– Мне очень жаль, мадам, – произнес полицейский и только теперь поднял голову.

Рива отступила на шаг и попыталась закрыть дверь. Аддисон шагнул к ней, держа дверь открытой.

– Бобби… – прошептала она. – Только не Бобби… Пожалуйста… только не Бобби.

– Прямое попадание, – услышала она слова полицейского.

Рива бросилась за пальто:

– Я должна его видеть.

– Нет, Рива. Не надо, – остановил ее Аддисон.

Сами собой потекли слезы. Сам собой из горла вырвался стон. Аддисон о чем-то говорил с полицейским. Рива ушла внутрь. Это какая-то ошибка. Такого просто не могло произойти. Вслед за ней вошли Аддисон и полицейский.

– Когда? – вдруг ощутив ледяное спокойствие, спросила она.

– Около двух часов назад, – ответил полицейский.

– Что с телом?

Аддисон с болью посмотрел на нее:

– Ты знаешь, как это бывает.

Рива знала. После ожесточенных налетов она видела изуродованные тела погибших. Куски людей. Куски семей. Порой тела разрывало настолько, что из-под груды обломков торчала лишь рука или нога. Она видела эти ужасы, но, как и все, продолжала верить в скорое прекращение бомбардировок. Как могло такое произойти? Бобби. Ее Бобби. Разум отказывался воспринимать случившееся.

Когда полицейский ушел, Рива повалилась на ковер. Аддисон не стал пытаться ее поднимать. Он сел на диван, сложил руки на коленях и склонил голову. Взглянув на него, Рива увидела слезы, катящиеся по щекам старика. Она подошла к нему и тоже села. Оба дрожали, отказываясь верить в произошедшее.

Дни и ночи ее разрывало от горя. Их брак не продлился и восьми месяцев. Прежде ей казалось, что она уже испила чашу горя, когда Бобби бросил ее ради той американки. Ничего подобного. Пока он был жив и здоров, это даже не называлось горем. Утрата – да, предательство – да. И гнев. Но не горе, не это разъедающее чувство, когда случается невозможное и ты сознаёшь: самого любимого, самого дорогого для тебя человека больше нет. Этот человек лишился тела. Он уже не может ходить, говорить, дышать, есть и дарить тебе радости в постели. Рива кружила по квартире, не в силах остановиться. Она молила о чуде: вот сейчас она обернется и увидит, как он сидит и улыбается. Она жаждала его прикосновения. Телесно. Ментально. Эмоционально. Всего лишь легкое прикосновение его руки к ее щеке, когда он проходил мимо, а она сидела, погруженная в книгу. Этого было бы достаточно.

– Но почему Бобби? – кричала она, обращаясь к стенам, его стулу, их кровати. – Почему?

В ответ – молчание. Для смерти не существовало правил. Не было формулы, позволяющей пережить боль, когда время скользило между днем и ночью. Без передышки.

Как-то утром к ней заглянул Аддисон:

– Я организовал похороны. Надеюсь, все пройдет как нужно.

Риву передернуло. Ей была ненавистна сама мысль о похоронах.

– Вряд ли я буду присутствовать. Поймите меня. О том, что мы женаты, знали не многие. Я не смогу удержаться от слез. Люди начнут глазеть. Бобби это не понравилось бы.

– Понимаю тебя. Я уже сообщил его матери. Ее на похоронах тоже не будет… по вполне понятным причинам. О надгробном камне мы поговорим потом.

Рива кивнула. Аддисон ушел.

Надгробный камень! Ей не хотелось никаких надгробий. Смерть Бобби не была и не могла быть реальной. Под биение сердца, под пульсацию крови перед ней замелькали воспоминания, сопровождаемые сбивчивым дыханием. Ей не спалось, она не знала, заснет ли вообще. Ее потянуло даже на воспоминания о своей давней жизни в Париже. Вернется ли она туда когда-нибудь? Рива сомневалась. Ее дом здесь, на Мальте. Там, где Бобби присутствует везде и нигде.

Она вела мысленные разговоры с ним и ловила себя на совершенно странном ощущении, словно заранее знала, что это случится. Каким-то образом. В гибели Бобби была какая-то необъяснимая неизбежность. Его возвращение. Их брак. Глубина их любви, глубина ее боли. Заплакав, Рива рухнула на колени. Мир и ее жизнь распадались на куски.

В какой-то момент появился адвокат по имени Саймон Уилсон-Браун. Аддисон провел его к себе в гостиную, где адвокат и огласил завещание. Рива сидела как изваяние, впившись ногтями в ладони, чтобы не заплакать.

– Миссис Бересфорд, сэр Роберт оставил вам почти все, – произнес Уилсон-Браун, после чего начал зачитывать пункты завещания.

Рива слышала слова, как будто они звучали из соседней комнаты и относились к ее двойнику, сидящему там.

– А как же его мать? – взглянув на Аддисона, спросила она.

– О ней он тоже позаботился, – ответил Аддисон. – На ее имя записан дом в Англии. К тому же у нее есть свой личный доход. Бобби это предусмотрел, когда стал летчиком.

– Рада слышать.

– Он еще тогда сознавал, что жизнь пилота истребителя может оказаться короткой, – добавил Аддисон. – Как, впрочем, и жизнь всех нас на земле.

Казалось, Аддисон чувствовал, что и его жизнь подходит к концу. Через несколько недель после визита адвоката Рива поднялась наверх. Сначала ей показалось, что Аддисон просто задремал в своем любимом кресле. Но, подойдя ближе, Рива не увидела признаков дыхания. Она взяла его за руку. Пульс не прощупывался, а сама рука была холодной. Рива села рядом в тишине гостиной, продолжая держать за руку умершего Аддисона и ждать, пока дворецкий вызовет врача.

– Аддисон, – шептала она, гладя его безжизненную руку, – теперь я совсем одна.

– Сердечный приступ, – констатировал пришедший врач.

«Разбитое сердце не выдержало», – подумала Рива.

Вторая неожиданная смерть за столь короткое время. Рива чувствовала, что не справится. Она замкнулась физически и эмоционально и обрела некоторое утешение в абсолютной тишине, в которой встречала самые темные часы самой темной ночи. Одна.

Война продолжалась, но Риве казалось, что она единственная, кто выжил на острове. Она не желала никого видеть, даже Отто. Когда эта война закончится, если закончится, Рива останется в Мдине, постоянно нося только черное.

В ее гардеробе было мало черных вещей, но их хватало среди вещей жены Аддисона: черных шалей, длинных юбок и шелковых блузок. Все они вышли из моды, но Риву это не смущало. Она надевала вещи Филомены, хотя они были ей великоваты и делали похожей на ведьму. Однажды она решилась открыть шкатулку с драгоценностями Филомены и надела серьги: тяжелые золотые серьги, украшенные рубинами, изумрудами и сапфирами.

Между тем Отто регулярно приезжал и стучался к ней в дверь.

Еще через несколько недель Рива сжалилась над ним, впустила, и они вместе пили вино.

– А у меня есть новости, – с улыбкой сообщил он. – Думаю, они тебя заинтересуют. Это касается Стэнли Лукаса.

– И что с ним?

– Его арестовали, судили, признали виновным и отправили в тюрьму на максимальный срок. Пять лет.

– За девушек?

– Нет. Тогда приговор был бы куда суровее. К сожалению, ему удалось вывернуться из тех историй. А вот здесь ему прищемили хвост. Он наживался, продавая на черном рынке армейские поставки.

– Как мы и подозревали.

Рива знала, что Лукас вряд ли когда-нибудь ответит за судьбу Ани и других девушек, но справедливость хотя бы отчасти восторжествовала.

– Он продолжал заниматься белой работорговлей?

– Нет. Он изменил фокус своих интересов. Для таких, как Лукас, война открывает новые возможности для обогащения.

Отто помолчал, затем спросил, чем она намерена заняться дальше.

Рива не знала. Она даже не задумывалась об этом.

– Ты могла бы вернуться к работе в газете, – предложил Отто, но она покачала головой. – Останешься здесь?

– На Мальте?

– Я имел в виду Мдину.

– А где же еще?

Этот потаенный дворец – ее дворец – все крепче держал Риву в своих стенах. Но встреча с Отто что-то всколыхнула в ней. Надо выходить в мир, пока она не сделалась затворницей и заложницей дворца. Рива стала совершать короткие прогулки по Мдине. Постепенно она вспомнила лица нескольких прохожих – местных жителей и тех, кто прислуживал живущим здесь. Во время ее третьей прогулки, когда Рива проходила мимо кафедрального собора, ее остановила величественная пожилая женщина, тоже одетая в черное.

– Простите, что помешала вашей прогулке, – произнесла женщина, слегка поклонившись. – Пожалуйста, возьмите это и позвольте выразить вам мои искренние соболезнования.

– Спасибо, – взяв красивые белые розы, пробормотала Рива.

Женщина молча отошла. «Интересно, эта старуха в черном специально поджидала меня или просто несла букет роз и наткнулась на меня?» – раздумывала Рива.

На следующий день на площади в центре города ее остановил мужчина. Судя по щекам, он забыл побриться или решил отращивать бороду.

– Если вам нужна какая-либо помощь, обращайтесь, – предложил он. – Я хорошо знал Аддисона.

Ничего удивительного, что большинство горожан знали Аддисона. Он столько лет прожил в Мдине, а его жена Филомена здесь родилась.

Рива ограничивалась короткими прогулками, набираясь мужества для более продолжительных выходов в реальный мир. Она думала, что соболезнования других могут больно ударить по ней. Этого не случилось. За площадью, на которой стоял собор, пролегала Виллеганьон-стрит. Оказавшись там, Рива остановилась напротив палаццо Санта-София, ее любимого старинного дворца, и вдруг почувствовала, насколько тесно связана с Мдиной и жителями города.

Молчаливая женщина в Молчаливом городе.

Горожанам был присущ замкнутый образ жизни, но кто-то начал оставлять приношения у ее двери. Цветы, книги и даже корзину с фруктами. Люди оставляли карточки с благими пожеланиями. Все это трогало Риву до слез.

Несмотря на доброту горожан, горе продолжало ее сжимать, пока жизнь не стала настолько маленькой, что Рива чувствовала: еще немного – и она попросту исчезнет. И потому в один из ярких солнечных дней она собралась с духом, покинула городские стены и отправилась к утесам Дингли. Она заставила себя пойти туда, шаг за шагом, а когда оказалась на краю, долго смотрела на сверкающее разными оттенками море и пустой горизонт в дымке. Рива продолжала смотреть, пока у нее не начало щипать глаза. Язык ощущал вкус соли. Ветер норовил вытащить заколки и растрепать волосы. Она вдыхала запах водорослей и вспоминала, как в 1925 году впервые увидела остров.

Тогда она была юной восторженной девицей. А сейчас?

Горе высвободило в Риве необузданную часть ее личности, о которой она почти забыла. Ее тогдашняя необузданность была иной, и она тосковала по тем удивительным беззаботным дням. Но те дни давно прошли, и она не знала, чтó делать с собой нынешней. В голове, словно приливные волны, появлялись и исчезали воспоминания, и ей не оставалось иного, как смиренно поднять руки и мысленно воззвать к морским богам: «Подскажите, что мне делать, когда закончится война. Подскажите».

И боги морских глубин дали ей ответ. Во всяком случае, ей приятно было так думать.

К моменту окончания войны она ни разу не переступила порога апартаментов Аддисона. Он оставил ей весь дворец, но тогда, живя по инерции, она даже не отреагировала. Сюда она не поднималась со дня приезда адвоката, зачитавшего ей завещание Аддисона. Повернув ключ, Рива с замиранием сердца вошла. Даже после стольких месяцев в гостиной сохранялся слабый запах Аддисона. Запах сигар, вина и даже цветов. Наверное, лилий, источавших аромат смерти. Дворецкий, разумеется, давным-давно покинул это место.

В апартаментах царил сумрак. Рива открыла ставни и распахнула окна, впуская свежий воздух. Вплоть до этой минуты она толком не знала, как ей быть дальше со своей утратой. Но сегодня она вошла в кабинет Аддисона, вытащила из ящиков оставшиеся материалы и стала их просматривать. На следующий день она снова пришла сюда, а еще через несколько дней, собрав все имевшиеся силы, позвонила Джерри в Лондон. Гибель Бобби – это горе, не имеющее конца. Оно и не должно иметь конец. Горе, как и сам Бобби, – части ее, но это не значит, что ее жизнь не может продолжаться.

– Я даже не знала, работает ли международная связь, – призналась Рива, когда Джерри ответил.

– До чего же чудесно слышать твой голос, – ответил он. – Как ты, дорогая?

– Сам знаешь. Шаг за шагом.

– Ты хоть что-то ешь?

От его доброго голоса у нее навернулись слезы на глаза.

– Жаль, что я не могу приехать на Мальту, – сказал Джерри. – Может, ты приедешь в Лондон? Я и сейчас могу помочь тебе с работой.

– Видишь ли, в деньгах я больше не нуждаюсь. Но у меня появилась другая идея. Как насчет публикации третьего и последнего тома воспоминаний Аддисона?

Слушая его ответ, она улыбалась. Джерри пришел в восторг. Казалось, телефонная линия вибрировала от его радостного возбуждения и смеха.

– Девочка моя дорогая, при первой же возможности я приеду. Без промедления.

– Нет. Думаю, я сама приеду в Лондон. Надо на время сменить обстановку. Привезу с собой чемодан дневников Аддисона. Остальное отправлю багажом.

– У тебя есть паспорт для поездок за границу?

Глава 50

ФЛОРАНС

Мальта, 1946 год

До отплытия в Англию оставалось девять дней. Флоранс огорчало, что она так ничего и не узнала о жизни Розали и ей нечем порадовать умирающую мать. Умирающая мать. Эти слова безостановочно крутились у нее в голове. Сон Флоранс был беспокойным, и не только потому, что ее тревожило состояние Клодетты. Что-то смутно маячило на задворках ее сознания. Что-то неуловимое и касающееся Розали.

Вечером они с Джеком отправились на ужин в «Британский отель». Они заняли столик с великолепным видом на гавань, где в темной воде отражались огоньки кораблей и лодок.

– Посмотреть – так просто сказочная страна. А мне никак не успокоиться, – со вздохом призналась Флоранс.

– Попытайся. Легче станет.

Джек потянулся к ее руке и нежно сжал пальцы. Его зеленые глаза улыбались. Флоранс смотрелась в них, и вдруг у нее в мозгу что-то вспыхнуло и взорвалось.

– Боже мой! – воскликнула она. – Боже мой!

– В чем дело?

– Как я могла забыть?! Маман говорила, что у Розали синие глаза. Я была так шокирована, когда увидела ее… точнее, тело погибшей. Я видела ее глаза, но не обратила внимания. Я смотрела только на браслет. Но та женщина в морге… Джек, у нее были не синие глаза, а карие.

– В таком случае… – пробормотал Джек, наклоняясь к Флоранс.

– Да. Она не была… То есть та женщина – не Розали. Не знаю, будут ли они делать вскрытие. Но я знаю: это не Розали, а значит, Розали может быть жива. Возможно, она даже живет на Мальте!

Покинув ресторан, они побрели домой и там впервые за много дней занялись любовью. Прежде Флоранс было не до этого. Джек уже спал. Флоранс лежала с открытыми глазами и пыталась обдумать свои дальнейшие шаги. Но безрезультатные поиски настолько утомили ее, что она пристроилась рядом с Джеком, свернулась калачиком и тоже заснула.

Утром Флоранс первым делом отправилась к Каму и сообщила, что ошиблась с опознанием тела погибшей. Та женщина не была Розали. Кем? Возможно, в морге сумеют установить личность по слепкам зубов. Дома Флоранс ожидало письмо от архивариуса редакции «Таймс оф Мальта». Он не сумел найти каких-либо упоминаний о Розали Делакруа. Флоранс вздохнула. Вчерашняя эйфория сменилась унынием.

Пока она ходила, Джек приготовил завтрак. Ели молча.

– Джек, теперь я абсолютно уверена, что Розали сменила имя. Это единственное объяснение, которое приходит мне на ум.

– Или она пробыла на острове столь недолго, что ее никто не запомнил.

– Возможно. Но мне нужно увидеться с архивариусом «Таймс оф Мальта» и узнать, участвовала ли какая-либо француженка в расследовании по поводу белой работорговли. Если позволят, я сама займусь поисками. – Флоранс допивала остывший кофе, и Джек спросил о том, что еще она намерена сделать. – Сама не знаю. Да и смогу ли я что-то сделать до нашего отплытия? Разве что еще раз встретиться с архивариусом.

– Ты искала по церквям?

– Да, мы просмотрели записи, но лишь в крупных церквях. Есть еще деревенские церквушки, есть полуразрушенные церкви. За пределами Валлетты, особенно в деревнях, говорят лишь по-мальтийски. Кам знает местонахождение маленьких церквей. Он обещал мне помочь, но обнаружение тела погибшей отодвинуло поиски.

– Если Кам по-прежнему готов помочь, воспользуйся оставшимся временем.

– Вы считаете, что эту женщину убили? – спросила шокированная Флоранс, услышав рассказ Кама.

– Да. Слепки зубов позволили установить ее личность. Эту женщину звали Шарлотта Ламбден. Англичанка, бывшая замужем за неким Арчи Ламбденом. На ее шее обнаружили следы удушения, а на теле – следы давних побоев. Вследствие этого ее мужа арестовали, но пока не предъявили обвинение. Власти располагают ее свидетельством о браке и свидетельством о рождении, так что никакого подвоха.

– Бедняга! Но почему у нее на руке оказался браслет Розали?

– Трудно сказать. Возможно, Розали продала его.

– Вполне возможно, если ей понадобились деньги.

Они отправились смотреть записи по маленьким деревенским церквям. Побывав в трех, оба почувствовали усталость. От жары и напряженного внимания у обоих воспалились глаза.

– Ну как, на сегодня достаточно? – спросил Кам. – Давайте перекусим. Мне во второй половине дня на работу.

– Давайте заглянем еще в одну церковь.

Они поехали в очаровательную церковь Санта-Мария-из-Дони XVI века в Рабате. Здание привело Флоранс в восторг.

– Дверь закрыта. Похоже, внутри никого нет, – сказала Флоранс.

Солнце нещадно припекало ей затылок, но она, позабыв о жаре, разглядывала золотистые стены церкви.

– Зато у меня есть ключ, – сказал Кам, отпер и толкнул скрипучую дверь.

Внутри было прохладно. Убранство церкви почти не пострадало от войны.

– Почему эта церковь пустует? – удивилась Флоранс, оглядывая стены, расписанные фресками. – Я не вижу никаких разрушений.

– В войну церковь не пострадала, но затем поблизости взорвалась неразорвавшаяся итальянская бомба. – Кам махнул в сторону ризницы. – Не волнуйтесь, сейчас тут вполне безопасно.

Пока Кам осматривал фрески на стенах, Флоранс прошла к поврежденной ризнице, где ее встретил настоящий бумажный завал. Похоже, сюда никто не заглядывал с момента взрыва бомбы. Повсюду валялись отдельные листы и конторские книги, пожелтевшие газеты с объявлениями о рождениях, смертях и бракосочетаниях. Пол был усеян молитвенниками. Ветер теребил листы с порядком служб и церковными гимнами, а также груды старых проповедей, написанных от руки.

Кам ее окликнул. Флоранс уже собиралась пойти к нему, когда что-то привлекло ее внимание. Из-под молитвенника выглядывал кусок бумаги, где ей удалось разобрать четыре буквы. «Роза». Флоранс повернулась, чтобы присоединиться к Каму, но вернулась и протянула руку к обрывку. От нее не убудет, если она посмотрит.

Она вытащила лист, пробежала глазами, затем прочла внимательно, и у нее от волнения задрожали руки.

– Боже мой! – прошептала Флоранс.

Это было письмо. У нее перехватило дыхание.

– Кам, идите сюда! – взмахнув листом, позвала Флоранс. – Это она.

Флоранс вслух прочла имя Розали.

– Это наверняка Розали Делакруа.

Письмо, датированное 1942 годом, было написано полковником авиации Робертом Бересфордом и адресовано местному священнику. В письме излагалась просьба объявить о бракосочетании между автором письма и Розали Делакруа, намеченном на конец мая.

– Ну и ну! – воскликнул Кам. – Вот это находка!

– Может, мы сумеем узнать точную дату бракосочетания.

Они перетряхнули ризницу, но книгу регистрации бракосочетаний не нашли. Пострадала при взрыве? Унесена в другое место? Оставалось только гадать.

– Так поженились ли они? – снова и снова вопрошала Флоранс. – Я чувствую, что разгадка совсем близка. Теперь еще обиднее остаться с пустыми руками. Нужно снова побывать в ратуше и проверить записи о регистрации браков. Наверняка там что-нибудь отыщется. Как вы считаете?

– Согласен.

– Поехали обратно, – сказала Флоранс и потянула Кама к выходу. – Мне нужно отыскать Джека.

Через полчаса Кам вернулся в свой кабинет, а Флоранс с Джеком отправились в ратушу, но удача больше им не сопутствовала.

Прыщавый, надменного вида служащий покачал головой и сообщил, что у них есть только записи начиная с 1944 года, а все ранние погибли во время войны.

– Но вы хотя бы можете проверить имена? – спросила Флоранс. – Мы думаем, бракосочетание состоялось в конце мая сорок второго года. Возможно, было перенесено на более позднюю дату.

Служащий неохотно кивнул и повел их в сумрачную комнату, где все записи располагались в хронологическом порядке.

– Ищите сами.

Тщательные поиски ничего не дали.

– Они могли вернуться в Англию, – сказала Флоранс. – Уехать с Мальты и пожениться в Англии уже после войны. Или во Франции.

Ее охватило уныние. Дополнительные данные ничуть не продвинули ее поиски.

– Когда вернемся в Англию, можем проверить тамошние записи, – предложил Джек.

Флоранс подумала и покачала головой:

– Сначала я хочу побольше узнать об этом полковнике ВВС Роберте Бересфорде. Здешнее военное управление по-прежнему существует. Они-то должны знать.

Наутро они пошли в оперативный штаб ПВО. Услышав о Бересфорде, девушка-секретарша наморщила лоб:

– Простите, я ничего о нем не знаю. Я здесь новенькая. Большинство нынешних сотрудников набраны из гражданских, чтобы доделать то, что не успели военные. Они съехали отсюда и забрали с собой все конфиденциальные документы.

Флоранс с Джеком поблагодарили девушку и уже собрались уйти, когда в приемную вошла женщина постарше, неся папки.

– Рассортируйте эти, – сказала женщина и направилась к двери, из которой появилась.

– Линда, задержитесь на минутку, – попросила дежурная. – Эти люди спрашивали про полковника Бересфорда. Может, вы его знали? Вы же работали здесь во время войны?

– Да, – кивнула Линда. – Я была оператором-планшетистом и знала полковника Бересфорда. – Она повернулась к Флоранс и Джеку. – А почему вы спрашиваете о нем?

– Я ищу свою родственницу, – сказала Флоранс. – Возможно, полковник Бересфорд женился на моей тете.

– А как ее звали?

– Розали Делакруа.

Линда покачала головой:

– Сомневаюсь, что он женился на упомянутой вами женщине. Во всяком случае, я не слышала. Увы, полковник Бересфорд трагически погиб. До этого у него были отношения с одной из здешних служащих. Ее звали Рива. Я с ней работала. Чудесная женщина. А полковника убило прямым попаданием. Неожиданный налет, когда мы уже думали, что с ними покончено. Мы все были потрясены. Простите, мне надо идти. – Линда шагнула к двери.

– История действительно трагическая. А вы знаете, где эта Рива сейчас?

– Нет. Я не видела ее и ничего о ней не слышала с самого начала сорок третьего года. С момента гибели Роберта Бересфорда.

– Она вышла за него?

– Увы, не могу сказать.

Флоранс посочувствовала Розали, представив, каким ударом было для ее тети, если этот Бересфорд женился на другой.

– Пойдем, – заторопил ее Джек.

Догадка, пронзившая Флоранс, была сродни удару молнии.

– Скажите, а как выглядела эта Рива?

Чувствовалось, вопрос удивил Линду.

– Красивая женщина. Рыжеволосая. Француженка, но с прекрасным знанием английского.

– А что-нибудь еще можете о ней рассказать? Ее фамилию помните?

– Да. Жанвье. У нее была очень колоритная жизнь. Начинала танцовщицей, затем стала журналисткой. Немало помогла девушкам, которые работали на Стрейт-стрит. – (Флоранс от волнения закусила губу.) – Все это есть и сейчас, – продолжила Линда. – Кабаре, мюзик-холлы и девушки, которые там работают. Их положение стало лучше, чем в тридцатые годы. В этом есть и заслуга Ривы… Простите, меня ждут.

– А где в последний раз вы видели Риву? – не отставала от нее Флоранс.

– Здесь. Вам стоит обратиться в земельный отдел. По-моему, у Бересфорда было жилье в Мдине, неподалеку от дворца Шара, где помещался офицерский клуб ВВС. Удачи в поисках. Убегаю, а то опоздаю на собрание.

Флоранс схватила Джека за руку и прошептала:

– Я уверена: эта Рива и есть Розали. Мама рассказывала, что она прекрасно танцевала и втайне от родителей работала в парижском кабаре.

В земельном отделе их встретил прилежного вида молодой человек. Он не чинил никаких препятствий и позволил им самим искать сведения о Риве Жанвье.

– Возможно, после гибели Бересфорда она осталась жить в его доме, – сказала Флоранс.

Но никаких записей о Риве Жанвье в картотеке не было.

– Линда более трех лет не слышала о ней и нигде не встречала. Сдается мне, твоя тетя покинула остров, – сказал Джек. – Может, не будем тратить время?

– Подожди еще немного.

Флоранс продолжила смотреть и вскоре просияла от волнения:

– Боже мой! Я так и знала! Смотри.

Слыша, как колотится сердце, она провела пальцем по найденной строчке. Это был адрес недвижимости в Мдине, с 1943 года принадлежавшей некой Розали Бересфорд.

Джек взглянул на строчку и продолжил читать вслух:

– «…А прежде здание принадлежало человеку по имени Аддисон Дарнелл и сэру Роберту Бересфорду, баронету». Черт побери!

– Розали… – прошептала Флоранс. – Розали, ты по-прежнему там живешь? А если нет, где ты теперь?

Глава 51

Узнав адрес своей тети, Флоранс хотела прямо из земельного отдела поехать в Мдину. Но близился вечер, а их велосипеды не имели фонарей. Джек уговорил ее обождать до утра. Ночью Флоранс не сомкнула глаз, что никак не сказалось на ее состоянии. Она была наэлектризована предстоящей встречей с Розали и в то же время подспудно боялась, что та могла вернуться во Францию или даже уехать в Англию.

Из рассказов Кама Флоранс знала: Мдина – город мальтийской аристократии. Она не представляла, каким образом у Бересфорда и Аддисона появилось там жилье, унаследованное Розали.

Хорошо, что Бересфорд не обманул тетю и женился на ней.

До Мдины они с Джеком ехали без спешки. Флоранс держалась сзади. После стольких неудач она не представляла, как выдержит очередную, если Розали все-таки уехала с Мальты.

– Давай ненадолго остановимся! – крикнула она Джеку.

Он остановился и ждал, когда она подъедет.

– А я думал, тебе не терпится поскорее туда попасть.

– Конечно не терпится. Но если мы ее не застанем, я разревусь.

– Думаю, ты разревешься, даже если мы ее застанем.

– Ты прав! – засмеялась Флоранс. – Если я увижу ее на улице, то вряд ли узнаю. Когда она приезжала к нам, мне было не то два, не то три года.

– Жаль, что все вы столько лет провели в разлуке с ней.

– Маман очень неохотно говорила о Розали. Мы лишь знали, что в девятнадцать лет она сбежала неизвестно куда. Вскоре после этого дед и бабушка с материнской стороны переехали из Парижа в провинцию. Причин я тоже не знала. Маман отказывалась говорить на эти темы.

– Ох уж эти семейные тайны! – покачал головой Джек.

– Сначала надо узнать, осталась ли Розали в Мдине. Я ведь уже ездила в Мдину, но тогда и представить не могла. Город красивый, однако печальный и пустой.

Вскоре они подъехали к Мдине. Флоранс снова сделала остановку, всматриваясь в панораму города. Мдина стояла на холме. Глядя на величественные золотистые стены, Флоранс испытывала восхищение вперемешку с настороженностью. Город выглядел неприступным. Возможно, он и был таковым.

Они въехали под арку, затем слезли с велосипедов и пошли по узким мощеным улочкам, пытаясь понять, действительно ли существует такой адрес, и если да, то в какой стороне находится нужная им улица. По обеим сторонам мдинских улиц стояли великолепные дворцы с накрепко закрытыми ставнями и такими же накрепко закрытыми дверями. Казалось, все вокруг молчаливо давало понять: «Вам здесь нечего делать». На Флоранс это действовало обескураживающе.

– Мдину называют Молчаливым городом, – сказал Джек, указывая на окружавшую их потрясающую архитектуру эпохи барокко. – Так оно и есть.

Флоранс остановилась и вслушалась:

– Только ветер. Здешняя тишина навевает на меня меланхолию.

Довольно скоро они нашли нужный адрес. Флоранс остановилась перед высоким зданием:

– Настоящий дворец. Неужели Розали здесь живет? Что-то не верится.

Она смотрела на внушительную двустворчатую дверь и два дверных молотка в форме львиных голов.

– Думаю, это все-таки ее адрес, – сказал Джек и присвистнул.

Флоранс молча кивнула.

– Тогда идем.

Она приподняла один молоток и ударила в дверь. Гулкое эхо заставило ее подпрыгнуть от неожиданности.

На стук никто не вышел. Из-за дверей не донеслось ни звука.

– Попробую еще раз.

Флоранс ударила снова. И снова ничего.

Она чувствовала подступающие слезы. Неужели ее худшее предсказание сбылось?

– Давай наведаемся сюда позже, – обняв ее за плечи, предложил Джек. – Может, Розали куда-то отлучилась. Может, вышла купить еды.

– Или уехала.

– Возможно, но полной уверенности у нас нет. Не унывай. По-моему, тебе не помешает перекусить и выпить вина.

В Мдине им не попалось ни одного кафе или ресторанчика. Пришлось садиться на велосипеды и ехать в Рабат. Там они поели, выпили вина, передохнули и через час с небольшим вернулись в Мдину. На подходе к дому они заметили высокого мужчину, отпиравшего входную дверь.

– Постойте! – крикнула ему Флоранс, и мужчина удивленно обернулся. – Извините, – пробормотала она.

– Вам не за что извиняться. Чем я могу вам помочь?

– Вы ведь англичанин, – сказал Джек.

– Джерард Макмиллан, – представился мужчина и протянул руку. – А вы?

– Я Флоранс Боден, – срывающимся от волнения голосом представилась она. – А это мой жених Джек Джексон. – (Англичанин с недоумением посмотрел на них.) – Дело в том, что я разыскиваю одну женщину, – пояснила Флоранс. – Ее зовут Розали, и она моя тетя.

– Боже мой!.. – оторопело произнес Джерард. – Даже не знаю, что и сказать.

– Она здесь?

– Как вы ее разыскали? Большинство знает ее под другим именем. После смерти мужа она ведет весьма уединенную жизнь. Мне она разрешила приехать лишь потому, что мы вместе готовим издание книги.

– Так она писательница? – спросила удивленная Флоранс.

– Скорее составительница. Вас не затруднит обождать в холле?

Он вытащил ключ и толкнул тяжелую створку. Внутри было совсем темно, и глазам Флоранс понадобилось время, чтобы привыкнуть к сумраку.

– Мистер Макмиллан, обождите! Передайте Розали, что меня на поиски отправила моя мать Клодетта. Мама серьезно больна. У меня от нее есть послание для Розали.

Англичанин кивнул, пересек просторный холл и скрылся за другой дверью.

Минуты ожидания показались Флоранс вечностью. Она ходила взад-вперед, ощущая нараставшее волнение. Неожиданно хлопнула дверь, и в холл вернулся Макмиллан:

– Идемте. Она хочет вас видеть.

Они прошли через второй холл, сводчатый, полный теней и косых лучей солнечного света.

– Нам нужно пересечь внутренний двор.

Пройдя по коридору и арочной галерее, они очутились во внутреннем дворе, окруженном каменными стенами янтарного цвета. Флоранс с восхищением смотрела на них, вдыхая аромат цветущих растений.

– До чего же красиво! – воскликнула она.

– Это фиговое дерево. А там два апельсиновых, – пояснил Макмиллан.

Из трех фигурных расщелин в стене текла вода, собираясь в большом каменном желобе.

– Это водяные духи, – сказал он, видя, что Флоранс заинтересовал фонтан.

– Мне здесь понравилось все, – призналась она, успокаивая себя глубоким дыханием. – И что теперь?

– Встреча с Розали. Готовы встретиться с ней?

Флоранс кивнула.

Они миновали двор и поднялись по каменной лестнице. Лестница вывела их в сводчатый коридор, где вдоль одной стены тянулись высоченные окна, а другая была завешана картинами. Пахло воском и лимоном.

Выглянув в окно, Флоранс увидела другой величественный дворец со статуями, украшавшими каменные балконы.

– Глазам не верю, – призналась она. – Здешние здания – сплошь потаенные дворцы. А снаружи и не подумаешь. Снаружи они похожи на неприступные крепости.

– Вы еще не видели панораму, которая открывается с другой стороны.

Пройдя по коридору, Джерард остановился возле одной из дверей и постучался. Ему открыла женщина в накрахмаленном белом фартуке.

– Благодарю, Мари. Это Мари – экономка Розали, – пояснил он.

– Моя тетя владеет всем зданием или только этими апартаментами?

– Всем зданием.

– А кто живет в других помещениях?

– В настоящее время никто.

Флоранс не успела ответить. Экономка провела их через гостиную на террасу с балюстрадой, откуда был виден едва ли не весь остров. Разум Флоранс обострился до предела, когда она увидела женщину, сидевшую к ним спиной. Та встала, повернулась, и у Флоранс вдруг закружилась голова. Женщине было лет сорок. Невероятно худая, но при этом завораживающе красивая. У нее были длинные темно-рыжие волосы, синие глаза и такое же лицо сердечком, как у Флоранс. Черное платье, черные туфли. И на этом общем черном фоне еще отчетливее выделялись золотые украшения и рыжина волос. Флоранс застыла, не в силах шевельнуться и произнести хотя бы слово.

– Вот ты какая, выросшая малышка Флоранс, – произнесла женщина. – Поверить не могу.

Флоранс закусила губу, мысленно приказывая себе не заплакать.

– Подойди. Дай взглянуть на тебя.

Флоранс подошла к Розали, моргая, как маленькая глупенькая девочка. Она знала, что все равно заплачет, чего ей очень не хотелось.

Розали подошла к ней и протянула руки. Так они и стояли, молча держась за руки. Мистер Макмиллан и Джек не двигались с места, наблюдая за ними.

– Джерри сказал, что у тебя есть послание от моей сестры.

Флоранс кивнула и наконец решилась заговорить:

– Да. Я…

– Погоди, – покачала головой Розали. – Мари, будьте любезны, принесите нам чай с пирожными. Думаю, нам стоит сесть и оправиться от шока. На террасе становится жарковато. Предлагаю перейти в гостиную. Прошу за мной.

Они перешли в гостиную. Флоранс не могла отвести глаз от Розали. Та села на стул с жесткой спинкой, держась очень прямо. Флоранс с Джеком выбрали один из парных диванов, а мистер Макмиллан устроился в массивном кресле.

– Эти апартаменты принадлежали Аддисону Дарнеллу, дяде моего мужа и удивительному человеку, – сказала Розали, обведя глазами гостиную. – Я по-прежнему ощущаю его присутствие. А ты, Флоранс, испытывала подобные ощущения?

– Ощущение присутствия людей, которые уже ушли из жизни?

– Да.

– Испытывала. Острее всего в Дордони.

Розали улыбнулась:

– Я тоже. Особенно на реке.

– О да!

– Думаю, у нас с тобой есть общие черты характера. Покойный Аддисон оставил мне этот прекрасный дворец. Апартаменты Бобби находились этажом ниже. Постепенно я перебралась сюда. Так было проще, поскольку я вернулась к работе. Мы с Джерри задумали выпустить третий том воспоминаний Аддисона с иллюстрациями его произведений и выдержками из его дневников и сочинений. Он был известным художником.

– Ваша тетя – удивительно талантливая составительница и прекрасный редактор, – сказал Джерри. – Добавлю, что вы по чистой случайности застали нас в Мдине.

– Серьезно?

– Через пару дней мы отплываем в Англию, – сообщила Розали. – Я надеялась уехать раньше, но мой паспорт…

– Ты хотела сказать «мои паспорта», – засмеялся Джерри.

– Вот именно. Оба моих паспорта просрочены. Но мы все уладили, и в Англию я снова отправлюсь под своим настоящим именем. Джерри приехал из Лондона помочь мне собрать и упаковать работы Аддисона.

Мари принесла все необходимое для чаепития, после чего подала блюдо с шоколадными эклерами.

Розали сама разлила чай по чашкам.

– Обязательно попробуйте эклеры. Они очень вкусные.

Возникла пауза.

– А что вы скажете о себе, мистер Джексон? – спросила Розали.

– Называйте меня просто Джеком.

– Хорошо. Вы приехали сюда, чтобы помочь Флоранс?

– Я по роду деятельности архитектор-реставратор. Успел немного поучаствовать в одном из здешних проектов. И конечно, я помогал Флоранс в поисках вас.

Они выпили чая, попробовали превосходные эклеры. Розали отодвинула чашку и выпрямилась. Флоранс почувствовала, что она настраивается на серьезный разговор.

– Значит, моя сестра нездорова? – спросила Розали.

– У нее неоперабельный рак. – (Розали шумно вдохнула.) – Мама просила найти вас.

– Но почему сейчас?

– Не знаю. Впервые с этой просьбой она обратилась ко мне в сорок четвертом, когда я только перебралась в Англию из Франции. Но тогда ни о каких заграничных поездках не могло быть и речи. Думаю, мама уже знала, что больна, но мне не сообщила, а я и не догадывалась.

Флоранс замолчала, вспомнив ссору с матерью, все жесткие, обидные слова и потом совсем другой разговор через несколько месяцев, когда Клодетта рассказала ей правду.

Розали кивала, явно потрясенная услышанным.

– Теперь я понимаю, почему мама не рассказала мне о своей болезни. В противном случае я бы осталась с ней и никуда не поехала.

– И у тебя есть послание для меня?

Флоранс кивнула:

– Она просила вам передать, что глубоко сожалеет о прошлом. О том, что не помогла вам, когда вы остро нуждались в ее помощи. По ее словам, это самый неприглядный поступок в ее жизни.

По щеке Розали скатилась слезинка, затем другая. Она полезла в карман за платком и вытерла лицо.

У Флоранс комок застрял в горле.

Какое-то время Розали смотрела в пол, потом подняла глаза к потолку, смахивая слезы. После этого она встала. Остальные тоже встали.

– Где вы с Джеком остановились?

– Нашли квартиру в Валлетте, – ответила Флоранс.

– Когда в следующий раз приедешь на Мальту, остановишься у меня. Столько всего, о чем нам надо поговорить. Я хочу знать обо всем, но даже не представляю, с чего начать. Я и не надеялась когда-либо увидеть своих родственников. – Розали замолчала, справляясь с волнением. – И конечно, никаких слов не хватит, чтобы отблагодарить тебя за то, что разыскала меня.

– Но вы ведь могли в любое время вернуться обратно.

– Мне так не казалось, – вздохнула Розали. – Обстоятельства моего отъезда сюда были просто ужасными. Но теперь ты здесь, и я очень рада.

Она протянула руки к Флоранс, и они обнялись.

– Мы должны поехать к Клодетте. Вместе. Джерри, ты сумеешь достать билеты для Флоранс и Джека на наш пароход?

– Мы уже заказали билеты на пассажирское судно. Отплытие через шесть дней, – сказала Флоранс.

– Будет лучше, если мы поплывем вместе, – возразила Розали.

– Я постараюсь, – пообещал Джерри. – Это грузовой корабль, и пассажирских кают там немного. Правда, иногда они придерживают места для каких-то случаев. Если не получится, придется плыть врозь.

– Мне как-то в голову не приходило спрашивать о каютах на грузовых кораблях, – признался Джек. – Когда отплытие?

– Через три дня, – ответил Джерри. – Дней через десять прибудем в Портсмут.

Розали не спускала глаз с Флоранс, словно не хотела ее отпускать.

– Если желаете, до отплытия можете пожить здесь, – предложила она.

– Джек, ты как? – спросила Флоранс.

– Если мистер Макмиллан достанет нам билеты на их судно, мне нужно найти человека, который вместо меня займется надзором. Поэтому лучше провести это время в Валлетте.

– И все равно спасибо за предложение, – сказала Флоранс, поворачиваясь к Розали.

– Не благодари, – улыбнулась Розали, беря ее за руку. – Если все сложится благополучно, мы в пути вдоволь наговоримся. О напрасно потраченных деньгах не беспокойтесь. Думаю, в пароходной конторе сумеют продать ваши билеты. В любом случае за новые я заплачу сама.

Флоранс улыбнулась. Ей стало легко. Сердце было переполнено радостью. Она все-таки нашла пропавшую сестру Клодетты.

Глава 52

Наконец их судно бросило якорь в Портсмуте. После солнечной Мальты серый зимний день показался Флоранс особенно унылым. К унынию добавилось тревожное предчувствие. Они с Джеком торопливо позавтракали и теперь стояли на палубе, наблюдая за суетой на причале и ожидая Розали и Джерри.

– Как ты думаешь, они… близки? – шепотом спросила Флоранс.

– По-моему, они просто добрые друзья, – пожав плечами, ответил Джек.

– Вроде нас.

– Не совсем, – сказал Джек и слегка закусил ей мочку уха.

– Люди увидят, – отмахнулась Флоранс.

– Тебя это волнует?

– Ничуть. Но не вздумай кусать меня за ухо в присутствии Элен. Не хочу сыпать ей соль на душевные раны.

– А я уверен, что твоя сестра давно освободилась от всех чувств ко мне.

– Джек, прошло чуть больше двух лет.

– По-моему, достаточный срок.

– Ты не знаешь Элен.

– Элиза с дочкой тоже приехали? – спросил он.

– Думаю, что уже должны приехать. Элен писала, что они отправятся следом.

Флоранс тревожила не столько встреча со старшей сестрой, сколько вероятность не застать мать в живых. Возможно, Клодетта уже умерла.

– Ну вот и твоя тетя с Джерри показались, – сказал Джек.

Еще на Мальте Джерри удалось забронировать им номера в отеле в Стэнтоне и договориться о такси, которое отвезет их троих и багаж в Котсуолдс. Сам он отправлялся в Лондон.

Поездка до Стэнтона показалась Флоранс бесконечной. Она вспоминала, как впервые увидела этот город, величественные и скромные дома на старомодного вида главной улице и их стены из золотисто-охристого камня. Правда, тогда был конец лета, а сейчас зима с холодом и пронзительным ледяным ветром.

– Такое ощущение, что этот город застрял в прошлом, – заметила Розали. – Совсем как Мдина.

Флоранс посмотрела на тетю. Красивое худощавое лицо Розали оставалось бесстрастным, только руки, лежащие на коленях, постоянно двигались. Совсем как у Клодетты, когда та нервничала.

– Ну вот и приехали, – сказала Флоранс и заплакала, увидев крошечную девочку, терпеливо дожидавшуюся у ворот.

У Флоранс защемило сердце. Ей было не произнести ни слова. Джек, сидевший впереди, повернулся и крепко сжал ей руку.

– Вылитая Элиза, – сказал он.

Даже слезы не помешали Флоранс улыбнуться:

– Хочу поскорее ее обнять. Остановите машину.

Машина остановилась. Флоранс выскочила и помчалась к дому Клодетты. Малышка с глазами цвета коньяка смотрела на бегущую женщину, еще не зная, что это ее тетя. В горле Флоранс снова встал комок.

– Здравствуй, дорогая, – произнесла она. – Я твоя тетушка Флоранс.

– J’ai deux ans[12], – сообщила малышка.

– Виктория, изволь говорить по-английски, – раздался знакомый голос.

Из дома выскочила Элиза, одной рукой подхватила дочь, а другой обняла Флоранс.

– Маман! – запищала Виктория. – Не тискай меня!

– Прости, дорогая.

Элиза опустила ребенка на землю. Глаза сестры были полны слез.

От нахлынувших чувств Флоранс было трудно дышать.

– Я… и подумать не могла, что этот день настанет.

Сестры смотрели друг на друга. На первый взгляд Элиза совсем не изменилась. Только ее темные волосы стали длиннее и теперь достигали плеч. Изменилась и одежда. Исчезли привычные брюки с широкими штанинами, джемпер и сапоги со шнуровкой. Оранжевое платье было под цвет ее глаз, унаследованных дочерью. Когда Элиза улыбнулась, Флоранс заметила, что лицо сестры стало мягче.

«Материнство пошло ей на пользу», – подумала Флоранс и тоже улыбнулась:

– Вот и встретились. Встретились, черт побери!

– Тсс! В присутствии ребенка мы воздерживаемся от ругани.

Подумав об Элизе, воздерживающейся от ругани, Флоранс засмеялась.

Подошел Джек. Он по-французски расцеловал Элизу в обе щеки и пожал руки.

– Я поеду в отель. Надо подтвердить бронь и все такое. Встретимся позже.

– Можешь остаться, – многозначительно ответила Элиза.

– Нет, сегодняшний день для женщин. Для самых удивительных женщин, какие мне встречались.

– А говорить комплименты ты не разучился, – засмеялась Элиза.

– До встречи.

Элиза оглянулась на машину. Розали оставалась на заднем сиденье. Может, она решила поехать с Джеком в отель? Если нет, ей пора выходить. Флоранс подошла к машине и открыла дверцу.

Розали подняла голову. Ее лицо было совершенно бледным.

– Я очень устала, – сглотнув, сказала она. – Никто не возражает, если с сестрой я увижусь завтра?

Флоранс повернулась к Элизе. Обрадовавшись встрече с сестрой и племянницей, она почти забыла о смертельной болезни матери.

– Завтра вполне нормально, – кивнула Элиза.

– Не всё сразу, – сказала Розали. – Этот день для вас, девочки. Завтрашний будет для меня.

Но дверь дома снова открылась. На пороге появилась крепко сложенная женщина со светло-каштановыми волосами и волевым лицом. Орехово-карие глаза Элен не улыбались. В них не было ни капли теплоты. Флоранс она словно не видела.

– Маман проснулась, – резким тоном произнесла она. – Думаю, Розали лучше увидеться с ней сегодня.

У Флоранс забилось сердце. Неужели старшая сестра даже не поздоровается с ней? Флоранс растерянно сжимала ладошку маленькой Виктории. Элиза помогла Розали выйти из машины. Элен холодно кивнула Флоранс, после чего повела Розали в дом.

– Можно и мне войти? – спросила Флоранс, ощущая напряжение между собой и Элен.

Старшая сестра сурово взглянула на нее, но кивнула.

– Нечего толпиться возле маман! – отрезала Элен. – Постоишь в дверях, пока Розали находится с ней.

Они втроем поднялись на второй этаж. Элен попросила обождать на площадке и ушла в комнату Клодетты. Флоранс сжала руку Розали.

– Не знаю, кто из нас нервничает больше: ты или я, – прошептала Розали.

– А ты нервничаешь?

– Ужасно. Я более двадцати лет не видела сестру, а теперь она умирает. Мне до дрожи хочется увидеть ее.

Обе напряженно ждали, слушая, как Элен что-то говорит матери. Потом Элен приоткрыла дверь и позвала их. Первой вошла Розали. Флоранс осталась стоять в дверях. Элен взбила Клодетте подушки и помогла ей сесть на постели. Флоранс слышала шумный вздох Розали, и у нее самой перехватило дыхание. Что рак сделал с матерью! Клодетта, которой едва исполнилось пятьдесят, выглядела дряхлой старухой.

Увидев вошедшую Розали, Клодетта пронзительно вскрикнула, закашлялась и никак не могла остановиться. Элен стала шептать ей успокоительные слова и похлопывать по спине.

– Флоранс, воды! – скомандовала Элен, даже не повернувшись.

Флоранс послушно налила воды. Элен поднесла стакан к губам матери. Неизвестно, сделала ли Клодетта хотя бы один глоток, поскольку вскоре Элен поставила стакан на тумбочку.

Клодетта полными слез глазами смотрела на Розали, медленно приблизившуюся к кровати.

Флоранс отошла и молча наблюдала за встречей двух сестер. Происходящее не переводилось в слова. Розали опустилась на стул у кровати и взяла сестру за руку.

– Ты ни разу не написала, – хрипловатым голосом произнесла Клодетта, но в ее глазах не было упрека.

– Написала. Всего один раз.

– Мы более двадцати лет не виделись, – едва слышно сказала Клодетта.

Она закрыла глаза. Флоранс осторожно вдохнула, глядя, как Элен проверяет у матери пульс.

Казалось, Клодетта не выдержит встречи, но она оправилась и открыла глаза.

– И чем же ты занималась, сестренка? – печально усмехнувшись, спросила она.

Розали, которая до сих пор держалась, дала волю слезам. Потом заставила себя успокоиться и вытерла глаза.

– Всем понемножку, – ответила она на вопрос Клодетты.

Клодетта засмеялась своим прежним смехом и протянула к сестре руки. Сестры обнялись. Флоранс и Элен переглянулись, и у Флоранс появилась робкая надежда, что Элен простила ее.

Когда Клодетта снова зашлась в кашле, Элен подошла к кровати:

– Думаю, на сегодня с маман достаточно волнений. – (Клодетта умоляюще посмотрела на нее.) – Хорошо, еще десять минут, – сжалилась Элен.

– Какая властная! – пробормотала Клодетта.

Флоранс улыбнулась. Прежняя Клодетта, столь хорошо знакомая ее дочерям, никуда не делась.

Розали вкратце рассказала о своей жизни на Мальте, закончив дворцом, в котором жила сейчас.

– Ты стала владелицей дворца?

– Смешно, правда?

– Ты всегда оказывалась в выигрыше.

Произнеся эти слова, Клодетта закрыла глаза.

– Ей надо отдохнуть, – сказала Элен. – Розали, приезжай завтра.

Она проводила Розали и Флоранс до двери. Розали передала Элен клочок бумаги.

– Если что-то случится, позвони мне в отель по этому номеру.

Флоранс хотела было поцеловать Элен в щеки, но, видя лицо старшей сестры, отступила.

В окне гостиной Флоранс заметила Элизу с Викторией на руках. Элиза держалась так, словно ничего не случилось. Обе посылали Флоранс и Розали воздушные поцелуи. Флоранс глотала слезы. Она никак не думала, что встретится с сестрами при столь печальных обстоятельствах. Все три не могли себе простить, что не узнали о болезни Клодетты раньше. А если бы узнали? Элен и Элиза так или иначе не смогли бы приехать из-за послевоенного хаоса во Франции, хотя это являлось всего-навсего оправданием. Если знаешь, что твоя мать умирает, разве ты не найдешь способа приехать к ней? Каждая думала о своем. Что случилось, то случилось. А теперь Клодетта цеплялась за оставшиеся крохи жизни, которых практически не осталось. И она это знала.

Каждый день был наполнен особым смыслом. Сегодня она увидела мать. Очень скоро настанет день, когда они простятся с Клодеттой. Только после этого она сможет обстоятельно поговорить с Элен.

До отеля ехали в такси. Розали была мертвенно-бледной.

– Я бы с радостью осталась там подольше, – призналась она.

– Я тоже, – сказала Флоранс. – Но Элен знает, что делает. Так у тебя хотя бы будет шанс поговорить с маман завтра.

«Пусть она доживет до завтра, – мысленно взмолилась Флоранс. – Ну пожалуйста».

Глава 53

В постели гостиничного номера Джек крепко обнимал Флоранс, давая ей выплакаться. Наступила ночь. Флоранс лежала с открытыми глазами, чувствуя, как внутри разрастается горе и от него тяжелеет тело. Если бы она знала, то еще в 1944 году, впервые приехав к Клодетте, осталась бы в доме матери.

– Дорогая, попытайся уснуть, – сонно пробормотал Джек и притянул ее к себе.

Она все-таки уснула, но мысли продолжали терзать ее, заставляя ворочаться с боку на бок. В этом беспокойном сне то и дело мелькало лицо Элен, красное от гнева. Старшая сестра кричала на нее. Еще болезненнее было видеть здоровую, смеющуюся, полную сил Клодетту, которая делала шампанское из бузины.

Флоранс проспала не более часа и проснулась рано. За окном едва пробивался рассвет. В полумраке она прислушивалась к ровному дыханию Джека. Потом оно изменилось, и когда он тоже проснулся, они занялись любовью, тихо и очень нежно. Казалось, что среди смерти важно подтвердить факт собственной жизни.

– Ты думаешь о времени, проведенном рядом с матерью? – чуть позже спросил Джек.

– Откуда ты узнал?

– Со мной такое было, когда умерла бабушка. Я вспоминал год за годом, уходя все дальше назад, пока не понял, что дальше идти некуда.

– Да.

– Бесполезно сражаться с воспоминаниями, даже если они вгоняют тебя в слезы. Они появляются вне зависимости от твоего желания.

– Как тени… Но ведь Клодетта пока жива.

– Да, – сказал Джек. – Однако ты эмоционально подготавливаешься к неизбежному.

– Я должна была не возвращаться в Девон, а остаться с ней.

– Не кори себя. Она отказалась от твоей помощи. Когда кто-то умирает, остальные начинают себя винить.

– Прошлой ночью мне приснился сон. Я бежала, бежала, но так и не могла никуда попасть.

– Мне такое тоже снилось.

– И в чем, по-твоему, смысл сна?

– Может, ты пыталась убежать от смерти матери? – предположил Джек.

– Эта мысль у меня мелькала. Но может, на самом деле… Мне кажется, я слишком перегрузила свой разум, и теперь мне не убежать от скопища мыслей.

– И все они, наверное, об Элен? Как будто тебе мало того, что происходит с Клодеттой?

– Она меня ненавидит, – вздохнула Флоранс. – Представляешь? Родная сестра меня ненавидит.

– Элен тебе сказала об этом?

– Нет.

– Тогда ты просто проецируешь на нее свой страх. Пока она ухаживает за вашей матерью, это поглощает все ее внимание и силы. Представь, как ей трудно сейчас. Подожди. У тебя будет шанс поговорить с ней. Дай ей время.

За завтраком они встретились с Розали. Судя по ее виду, Розали тоже почти не спала. «Но у меня есть Джек, а она совсем одна», – подумала Флоранс.

Все последующие дни они жили под колпаком тревог. Нервы у всех были натянуты до предела, и хотя они пытались улыбаться друг другу, улыбки быстро сменялись беспокойством. Розали часами сидела у постели сестры. Когда Клодетта была в сознании, они вспоминали прошлое, но по большей части Розали просто держала сестру за руку или гладила тонкую, как бумага, кожу. Флоранс и Элиза периодически заглядывали в комнату матери.

В один из дней все интуитивно почувствовали, что конец близок, и собрались у постели Клодетты. Воздух в комнате был тяжелым, под стать угрюмой и печальной атмосфере. Клодетта дышала прерывисто и вдруг перестала. Флоранс застыла. Неужели случилось? Затем рот матери открылся. Клодетта вдохнула ртом. Флоранс осторожно погладила холодное, покрытое пятнами материнское лицо.

– Маман, не бойся отпустить… – тихо сказала Элен.

В напряженной тишине вдруг послышалось пение маленькой Виктории. Малышка лежала на кровати в комнате, где они поселились вместе с Элизой. Элен обычно спала на диване, поближе к постели матери.

В тишине комнаты Клодетты звенел детский голосок, запинаясь, но четко выговаривая слова песенки:

Alouette, gentile alouette,

Alouette, je te plumerai[13].

Эту французскую песенку про жаворонка знали все. Клодетта, выглядевшая спящей или потерявшей сознание, открыла глаза. Флоранс показалось, что мать даже пропела пару нот и улыбнулась. Затем дыхание Клодетты участилось, лицевые мышцы ослабли. Она побледнела еще сильнее, перестав быть похожей на себя… Вот и все. Клодетта покинула этот мир. Невидимая ниточка, связывавшая ее с жизнью, оборвалась. Мгновение назад жизнь еще присутствовала в изможденном теле, а уже в следующее мгновение ушла.

Элен прощупала пульс Клодетты и перекрестилась.

Флоранс шумно вздохнула, но сдержала слезы.

Элиза, стоявшая у окна, дальше всех от материнской постели, подошла, скрестила руки Клодетты на груди и поцеловала покойную в лоб.

Элен села на диван, обхватив руками голову. Флоранс хотелось сесть рядом и утешить сестру, но Розали ее опередила, обняв заплакавшую Элен. Обе рыдали так душераздирающе, что Флоранс и Элиза, не сговариваясь, вышли из комнаты. Виктория звала мать, говоря, что ей надоело лежать. Сестры вынули малышку из кровати, напоили теплым молоком, после чего одели потеплее и увели из скорбного дома на прогулку по склону холма.

Они надвинули шапки на самый лоб, застегнули пальто на все пуговицы, обмотались шарфами и надели теплые сапоги. И все равно на улице было ужасающе холодно. Флоранс не знала, от чего у нее мокрые глаза: от ледяного ветра или от слез по умершей матери.

– Mama-a-an… – захныкала Виктория. – J’ai froid[14].

– Знаю, дорогая. Нам тоже холодно. А давай побегаем, чтобы согреться? Ну-ка, кто быстрее добежит до вершины холма?

– Oui[15].

И они побежали, держа малышку за руки.

Последующие дни были заняты обыденными делами. Получив от врача свидетельство о смерти Клодетты, Элиза позвонила в похоронное бюро, и их сотрудник приехал в тот же день. Она же договаривалась со священником. Чувствовалось, что Элен выбилась из сил. Вся имевшаяся у нее энергия ушла на то, чтобы скрасить последние недели жизни матери. Когда они жили во Франции, жесткий порядок, заведенный старшей сестрой, сплачивал их. В Англии ее хватило только на Клодетту. Покупки, приготовление еды, мытье посуды и уборка легли на плечи Флоранс. Все это было ей привычно, но она не знала, как вести себя с Элен. Это напоминало хождение по тонкому льду. Элиза пригласила священника, договорилась о цветах и с помощью Флоранс составила порядок службы. Обе сестры играли с Викторией, кормили малышку и старались создать ей относительно счастливое времяпрепровождение в доме, полном печали и раскаяния. Джек бóльшую часть времени проводил в отеле, составляя компанию сокрушенной Розали.

Весть о смерти Клодетты разнеслась по деревне. Жители приносили карточки с выражением соболезнования и букеты зимних цветов из своих садов. Кто-то принес кексы и печенье. Иные предлагали помощь.

– Во время войны ваша мама много помогала фронту, – сказала одна старуха, принесшая имбирный кекс. – Мы все тогда участвовали в работе «Женского института».

– Я очень рада узнать об этом, – ответила Флоранс. – Спасибо за добрые слова и за угощение.

В день похорон было по-прежнему морозно, но на пронзительно-синем небе ярко светило солнце. В церкви собрались едва ли не все жители деревни. Поминки проводили в здании деревенской ратуши, поскольку домик Клодетты не мог вместить пришедших. В конце, когда люди начали расходиться, а Джек повел Викторию на качели, Элиза отозвала Флоранс в сторону.

– Ты знала, что Клодетта была здесь известной личностью? – спросила Элиза.

– Я знала, что она занималась помощью фронту. Должно быть, это сплотило жителей деревни. Такие дела объединяют.

– К тому же они не находились под оккупацией бошей.

– Да. Положение англичан сильно отличалось. Здесь все находились на одной стороне, чего не скажешь про Францию.

– Ты сумела поговорить с Элен? – поинтересовалась Элиза.

– По-моему, она не хочет со мной говорить.

– Я тоже это чувствую. Но когда все закончится, а это почти закончилось, у вас с ней не останется причин оттягивать разговор.

К сестрам подошла Розали:

– Здешний шерри никуда не годится. Поехали в отель, выпьем чего-нибудь повкуснее. – (Обе кивнули.) – Флоранс, я так рада, что ты… вовремя меня нашла, – добавила Розали.

Пока Розали ходила за Джеком и Викторией, Флоранс ждала сестер. Но появилась лишь Элиза.

– Элен не поедет.

– Где она?

– По-прежнему стоит у могилы. Читает все карточки.

– Иди к нашим. Я с ней поговорю, – сказала Флоранс.

Кладбище находилось за церковью. Флоранс направилась к могиле. С места упокоения Клодетты открывался живописный вид на окрестные поля, где паслись коровы.

– Элен… – робко произнесла Флоранс, подойдя ближе. – Мы можем поговорить?

Старшая сестра подняла голову, и у Флоранс сдавило горло – столько боли и смятения было в глазах Элен.

– В чем причина? – осторожно спросила Флоранс.

Глаза Элен вдруг остекленели.

– А ты не знаешь? – вопросом на вопрос ответила она.

Флоранс не знала, как реагировать. Неужели ее ответ касался Джека?

– Тогда я тебе расскажу, – продолжила Элен. – Можешь себе представить, каково в одиночку ухаживать за нашей матерью и в одиночку видеть ее каждодневное угасание?

– Поверь, я очень сожалею, что так получилось.

Похоже, Элен не слышала ее слов, а свои сопроводила резким горьким смешком:

– А знаешь, о чем она говорила все это время? – (Флоранс покачала головой.) – О тебе. О тебе и Розали. Больше ни о чем. Когда приехали Элиза с Викторией, маман едва взглянула на внучку. А ты шлялась по Мальте и под занавес появилась вместе с Джеком.

Флоранс не ожидала услышать такое. Проглотив обиду, она сказала:

– Элен, я не шлялась по Мальте. Я выполняла просьбу нашей матери. Элен, она умоляла меня. Да, умоляла найти Розали.

– Какое удобное объяснение! И теперь, наверное, ты ждешь моей похвалы?

Колючий ветер английской зимы лишь усугублял обстановку.

– Элен, прошу тебя! Тебе такое несвойственно. Разве мы не можем вести себя учтиво?

– Тебе было плевать на учтивость, когда ты взяла то, что захотела! – презрительно фыркнула Элен.

– Все было совсем не так.

– Не так?

– Конечно нет.

– Тогда как это было? Флоранс, ты же знала, что я люблю Джека. Ты знала, и это тебя не остановило.

Флоранс опустила голову. В словах сестры было слишком много правды.

– Ты рассчитывала, что я скажу: «Ничего страшного. Бери его, сестренка, я не возражаю»? Ты это надеялась от меня услышать?

– Прости меня, – осторожно начала Флоранс, понимая необходимость выбирать слова и ненавидя себя за то, что усугубляет душевную боль сестры. – Я надеялась, что по прошествии времени ты поймешь.

В глазах Элен было столько боли, что у Флоранс защемило сердце. Чувствовалось, после утомительных недель ухода за Клодеттой нервы сестры натянуты до предела. И Джек был лишь еще одним ударом из множества обрушившихся на Элен.

– И раз уж мы заговорили об учтивости, разве ты не могла исполнить свой дочерний долг перед Клодеттой?

– Элен, это нечестно! Она просила меня найти Розали. Я же тебе объяснила. Или это в расчет не берется?

– А прежде? Я говорю о том времени.

Флоранс ощущала свою беззащитность, но уступать не собиралась.

– Я предлагала матери остаться у нее и помогать ей. Она меня выпроводила.

– И ты еще тогда не могла сообщить мне, что она больна? Я могла бы что-то предпринять. Что-то более эффективное, чем сидеть и смотреть, как она медленно умирает.

– Это тоже несправедливое обвинение, – сказала Флоранс, стараясь сохранять спокойствие. – Я знаю, сколько всего тебе пришлось выдержать, но ты говоришь неразумные вещи. Я же тебе писала: Клодетта просила меня найти Розали. Я и не подозревала, что она больна. Откуда мне было знать? Она утверждала, что прекрасно себя чувствует.

– А тебе было удобно ей поверить.

– Я старалась расспросить ее о самочувствии.

– Значит, плохо старалась.

Время замедлилось и остановилось. Флоранс открыла рот, но не произнесла ни слова. Глаза были мокрыми от слез обиды, но обиду она проглотила. В чем-то Элен была права.

– Смотрю, милая малышка Флоранс вот-вот заплачет.

День и без того был тяжелым, и теперь еще эти упреки. Флоранс смахнула слезы.

– Мы только-только похоронили нашу мать, – сказала она, по-прежнему выдерживая спокойный тон. – Я тебя просто не узнаю.

Они смотрели друг на друга. Флоранс была шокирована холодным, безжалостным взглядом Элен. Интуиция подсказывала ей, что лучше отступить, но скопившийся гнев неожиданно вырвался наружу.

– Боже мой, Элен, и когда ты стала такой сукой?! – пробормотала она.

– Я? – удивилась Элен.

– Да. Джек рассказывал, что написал тебе, как только мы приехали в Англию. Он объяснил свое отношение к тебе. И после двух с лишним лет ты до сих пор сердишься?

– Я не получала от Джека никаких писем, – призналась Элен.

– Он написал только одно. Он мне сказал.

– Ну да, вы с ним сговорились, и он написал.

– Он мне рассказал гораздо позже. Возможно, письмо затерялось.

– Если оно вообще было написано.

– Конечно было.

– И ты веришь всему, что говорит Джек?

– Прости меня, Элен. Я очень сожалею, что так получилось. Мы с Джеком сблизились далеко не сразу. Я долго и серьезно думала над нашими с ним отношениями и совсем не хотела причинять тебе боль. Может, твое состояние все-таки вызвано болезнью маман, а мы с Джеком тут ни при чем? – (Элен молчала.) – Чем я могу тебе помочь? – спросила Флоранс.

Элен прищурилась:

– Поскорее вернуться в Девон. Больше ничем. А сейчас оставь меня одну и не мешай мне читать карточки.

Флоранс подошла к сестре, протянула руку и тихо сказала:

– Джек симпатизировал тебе, но не любил так, как бы тебе хотелось. Элен, ты держишься за то, что существует только в твоем уме.

Глаза Элен вновь стали ледяными. Затем вдруг она размахнулась и сильно ударила Флоранс по лицу, отчего та попятилась. У Флоранс горела щека, слезы жгли глаза. Она смотрела на сестру, до сих пор не веря в случившееся, потом повернулась и побрела прочь.

Флоранс слышала об отчуждении между сестрами, но и представить не могла, что подобное произойдет в ее семье. И тем не менее ее отношения с Элен разбились вдребезги. Похоже, никакие ее слова и поступки не смогут вернуть их в прежнее состояние.

В номере отеля было сумеречно. Флоранс и Джек сидели на кровати. Ранее Джек рассказал Розали о смерти ее подруги Шарлотты и о браслете с подвесками, найденном на руке погибшей. Розали это опечалило. Она рассказала, что когда-то отдала подруге браслет в качестве благодарности за право жить в квартире Шарлотты.

– Флоранс, давай спустимся в бар, – предложил Джек. – По-моему, тебе не помешает выпить, а Розали тем более. Думаю, она настроена поговорить.

Но Флоранс никого не хотела видеть и покачала головой.

– Может, у тебя случилось еще что-то? Кроме коряги, о которую ты споткнулась на кладбище.

– Да.

– И ты ни о чем не хочешь поговорить?

– Нет, – ответила она, не в силах признаться, что получила от Элен пощечину.

– Ну тогда отдыхай.

Поцеловав Флоранс, Джек направился к двери.

– Подожди, – остановила его Флоранс. – Элен сказала, что не получала твоего письма.

– Но я его посылал.

– Я так ей и сказала.

– Жаль. Возможно, сейчас она бы чувствовала себя по-другому. А тебе, Флоранс, давно пора оставить позади чувство вины.

– И сестру тоже оставить позади?

– Нет, конечно. Но жизнь коротка, и нам незачем отказываться от счастья. Постепенно она все поймет. Она тебя любит.

– Ты не понимаешь.

– Может, и не понимаю, но терзания не принесут тебе пользы. Вот это я хорошо понимаю. Флоранс, прошу тебя, вытри глаза. Спустимся в бар.

– Не могу. Щека вся красная и в пятнах. Меня испугаются.

Джек улыбнулся, подошел к ней, обнял и поцеловал кончик носа.

– Ты никогда никого не пугала.

– Сходи один.

– Ты уверена? Я могу отправить Розали записку и остаться с тобой.

– Не надо. Со мной все будет в порядке, – сказала она резче, чем хотелось бы, и тут же пожалела, увидев, как ее тон подействовал на Джека.

Потом он ушел.

Сумерки сменились наползающей темнотой. Флоранс не включала свет. Не хотелось видеть свое отражение в зеркале. Она не ждала мгновенного прощения со стороны Элен, но надеялась на разговор, на восстановление прежних теплых сестринских отношений. Но что случилось, то случилось. Они с Джеком принадлежали друг другу. А если разорвать помолвку, это помогло бы наладить отношения с Элен? Флоранс сомневалась. Ей вспомнилось, с какой добротой отнеслись к ней Элен и Элиза после изнасилования. Как оберегали ее, заботились о ней, окутывали своей любовью, заслоняя от внешнего мира. Поможет ли кому-то из них, если ей придется выбирать между сестрой и любимым человеком?

Глава 54

Адвокат огласил завещание Клодетты, и теперь все готовились к отъезду. Дом во Франции покойная оставила Элизе, свой английский домик – Элен, а Флоранс получила акции и ценные бумаги. Перед тем как отправиться в Девон, Розали отвела Флоранс в сторону:

– Может, сейчас об этом неуместно говорить, но я все-таки спрошу: вы с Джеком уже определились со свадьбой?

– В общем-то… нет. Пока никаких планов. Только подумали, что лучшим временем будет лето. Конечно, карточки вряд ли отменят. Я пока не знаю, как мы все это будем устраивать.

– Можно найти способ.

– В июне я наготовила несколько галлонов шампанского из бузины. Гораздо больше, чем собиралась. Джек подтрунивал надо мной по этому поводу.

– Значит, начало уже положено.

– Полагаю, что да.

Розали тепло улыбнулась и, слегка покраснев, сказала:

– Я тоже хочу участвовать в подготовке. Мне это доставит огромное удовольствие. Я оплачу расходы на свадьбу, на подвенечное платье и так далее.

– Знаешь, я даже опешила от такого щедрого предложения. Я вообще не думала о новом платье. Война приучила обходиться тем, что имеешь.

– Мы ведь семья. У меня так долго не было семьи… – У Розали дрогнул голос. – Клодетта уже не сможет тебе помочь. Конечно, я неравноценная замена, но с радостью помогу. Я намереваюсь пробыть в Англии до августа будущего года.

– Спасибо, Розали. Во Франции мне помогали бы сестры. А здесь я буду рада любой помощи.

Элиза решила, что они с Викторией поедут вместе с Флоранс и Джеком в Девон и пробудут там почти до самого Нового года. Розали тоже к ним присоединилась. Приглашали и Элен, но та заявила, что останется в материнском доме и будет решать, как распорядиться имуществом, а потом, когда завещание вступит в силу, займется продажей дома. Сестры и Розали выбрали себе что-то на память о Клодетте. Флоранс подошла к Элен и тронула ее за плечо:

– Я тоже могу остаться. Помогу тебе разобраться с имуществом.

– Нет уж, спасибо! – не поворачиваясь, отрезала Элен.

Флоранс попробовала другой ход:

– Ты будешь встречать Рождество одна.

– Думаешь, меня это очень волнует? – тряхнула головой Элен.

– Раньше ты любила Рождество.

Элен не ответила, продолжая рассматривать безделушки Клодетты. Брала в руки, смотрела и ставила на место. Флоранс улавливала душевное состояние сестры и ненавидела себя за то, что ничем не может ей помочь. Элен всегда была хорошей сестрой, помощницей, врачевательницей. Сестрой, способной помочь в любой беде. Но кто поможет самой Элен?

Время, пока Розали и Элиза с Викторией гостили в Мидоубруке, было одновременно радостным и грустным. Радостным, поскольку Флоранс наслаждалась общением с тетей и сестрой и знакомилась с характером племянницы. А та, невзирая на ангельскую внешность, все больше показывала себя сущим дьяволенком. Они хором пели песенки, гуляли, когда не было дождя, а в дождливые дни играли перед камином. Больше всего Викки любила песенку-игру «Ring a Ring o’ Roses»[16]; особенно слова a-tishoo[17], после которых всем участникам полагалось падать и кататься по полу. Но стоило малышке запеть «Жаворонок, милый жаворонок», у Элизы и Флоранс на глаза наворачивались слезы.

Как-то Джек повел Викки на заливной луг кормить уток. Сестры остались в кухне вдвоем.

– Что ты чувствуешь по поводу маман? – спросила Флоранс.

– Ты же знаешь, у меня всегда были смешанные чувства по ее поводу.

– Ты была очень на нее похожа, но разительно отличалась по характеру, и это ее пугало.

– Серьезно? – удивилась Элиза.

– Она бы в этом не призналась.

– Знаешь, я воюю с собой. Чувствую, что должна была бы по-иному относиться к ней. С большей любовью…

– С другой стороны, может, это маман должна была проявлять больше любви к тебе. Хотя бы почаще это показывать. Уверена, она искренне тебя любила.

– Возможно. Мне до сих пор трудно свыкнуться с ее смертью. Сознаёшь, что уже не сможешь… попытаться наладить отношения с ней. Мне было до боли обидно, что она так равнодушно отнеслась к Виктории.

Флоранс молча взяла сестру за руку.

В тот же день Флоранс и Розали отправились прогуляться. Они поднялись на холм, спустились по другому склону и углубились в лес. Над головой синело безоблачное небо, но ветер пробирал до костей. Флоранс, которой постоянно приходилось заниматься каким-то делом, обрадовалась возможности немного побыть наедине с тетей.

– Какие твои ощущения? – спросила у нее Флоранс.

– Я благодарна судьбе, что сумела застать сестру живой, но всегда буду сожалеть о годах, проведенных в разлуке с ней.

Флоранс не ответила, однако невольно подумала: не суждено ли ей с Элен повторить эту историю.

– Здесь очень красиво, – сказала Розали, беря ее за руки. – Теперь понятно, почему ты влюбилась в эти места. И в Джека тоже. Он тебя просто обожает.

– Можно сказать, мне повезло. Я полюбила Джека с первого взгляда, едва его увидев, но… словом, после того, как он помог мне в тяжелейший день моей жизни, я вдруг почувствовала, что из всех мужчин смогу доверять только ему.

– Хочешь рассказать о том дне?

Флоранс задумалась. Она прошла слишком долгий путь после ужасного столкновения с двумя головорезами. Ей было нелегко принять тот факт, что над ней жестоко надругались, что изнасиловали не кого-то, а именно ее. Но она должна была это принять, иначе она бы так и не смогла полюбить Джека. Наверное, принятие никогда не станет полным, но хотя бы мысли и воспоминания о том дне не вызывали у нее дрожь во всем теле и она не испытывала стыда.

– Может, в другой раз, – ответила она Розали.

– Хорошо.

Пройдя еще немного, Флоранс повернулась к Розали и спросила:

– А ты готова говорить о своем муже Роберте Бересфорде?

– Я просто рада поговорить о моем чудесном, обожаемом, храбром Бобби. Если находишь большую любовь, то это самый драгоценный подарок жизни. И жизнь сделала мне такой подарок.

– Представляю, каким ужасом обернулась для тебя его гибель.

– Не то слово… но я ни на мгновение не пожалела о том, что встретила его. Пусть это звучит как затертая фраза, но он действительно был любовью моей жизни.

Они замолчали. Слышался только скрип шагов и щебетание птиц, порхавших среди голых ветвей.

– Тебя посещали мысли о новом замужестве? – спросила Флоранс.

– Нет. В Мдине у меня устоявшаяся жизнь. А пока я буду находиться в Лондоне, мы с Джерри подготовим к публикации завершающий том воспоминаний Аддисона.

– Тебе нравится Джерри?

– Очень. Мой лучший друг. А лучшие друзья – драгоценное приобретение. У меня на Мальте есть и другие друзья. Журналист Отто. Есть еще Томми-О – замечательный певец, выступающий в экстравагантных нарядах. Правда, сейчас мы видимся редко и он прекратил выступления. А после ваших с Джеком героических усилий по розыску меня вы оба тоже стали моими дорогими друзьями. Надеюсь, вы снова приедете в Мдину и погостите у меня.

– Я бы с удовольствием, – улыбнулась Флоранс.

Но стоило ей подумать о значимости дружбы, как она поняла: до сих пор ее лучшими подругами были Элен и Элиза. Недавний разрыв с Элен печалил ее сильнее, чем она могла представить.

Дни пролетели незаметно. После Рождества Элиза с дочерью вернулась во Францию, а Розали поехала в Лондон. Дом, где еще недавно хватало и смеха, и слез, вдруг стал совсем тихим. У Флоранс испортилось настроение. Но она старалась бодриться ради Джека, поскольку их ждала разлука. В январе он отправится на Мальту и продолжит наблюдать за ходом ремонта квартиры в Валлетте.

– Ты могла бы поехать со мной, – предложил он в их последний вечер.

– Я предпочту остаться здесь, – покачала головой Флоранс. – У меня работа в доме лорда Хэмбери. Я благодарна, что он согласился снова взять меня. Плюс мои наметки к роману. После всего случившегося я нуждаюсь в оседлой жизни.

– Я уеду всего на несколько недель. Не успеешь оглянуться, как они пронесутся. А когда вернусь, начнем обдумывать нашу свадьбу.

Флоранс улыбнулась:

– Нашу прекрасную летнюю свадьбу. Между прочим, Розали предлагала помощь, в том числе и финансовую.

Сказанное удивило Джека.

– Ей незачем тратиться.

– Она искренне хочет поучаствовать. И потом, если не ошибаюсь, все расходы по устройству свадьбы берет на себя семья невесты. Слышал о такой традиции?

– Кажется, слышал, – засмеялся Джек. – Значит, лето тебя вполне устраивает?

– Абсолютно. Терпеть не могу холод и слякоть!

– Ты же знаешь, все решаемо, – сказал он, касаясь ее щеки.

Флоранс поначалу не поняла смысла его слов, потом догадалась: он имел в виду ее размолвку с Элен. Она пыталась загнать все это на самые задворки сознания, однако терпела неудачу за неудачей. Несколько дней она мучилась, составляя письмо к Элен, однако Джек и Элиза настоятельно посоветовали ей на время оставить Элен в покое. Флоранс порвала письмо. Но ее бесила собственная беспомощность.

Утро отъезда Джека наступило слишком быстро. За окном их спальни свистел ветер, с серых небес сыпался холодный дождь, барабаня по стеклам.

– Чертов дождь! – пробормотал Джек. – А я-то надеялся прогуляться с тобой перед отъездом.

– Предлагаю тебе другое занятие, – выразительно засмеялась Флоранс.

Она взобралась на Джека, склонилась и жарко поцеловала его.

Потянулись унылые зимние дни. Флоранс жаждала поговорить с Элен, как они говорили когда-то, и услышать насмешливый, но добрый голос старшей сестры. Однако память снова и снова показывала ей бледное, напряженное лицо Элен во время их перепалки у могилы матери. Это было ужасно! Флоранс привыкла, что сестры любили ее и принимали ее забавные выходки. Иногда подтрунивали над ней. Называли маленькой ведьмой, когда она часами что-то варила на плите. Флоранс вспоминала, как она выращивала и собирала овощи, как, стоя на столе и рискуя загреметь оттуда, развешивала сушиться пучки трав, цепляя их на крючки, свисавшие с потолка. Словно альбомы со снимками, Флоранс просматривала счастливые воспоминания. И печальные тоже. Казнь Виктора. Самоубийство Виолетты. Иногда ей до боли не хватало присутствия сестер. Флоранс лелеяла надежду, что Элен отойдет, примет случившееся и простит ее. Но приедет ли Элен на свадьбу?

Джек слал ей письма авиапочтой, писал, что очень скучает, и спрашивал, как она.

«У меня все в порядке», – отвечала Флоранс. Могла ли она огорчить будущего мужа, написав правду: «Мне до чертиков одиноко и очень грустно»?

Естественно, замужество подведет определенную черту под ее отношениями с сестрами, хотя черта была уже подведена, когда ей пришлось покинуть Дордонь. Флоранс начала серьезнее задумываться о свадьбе, поскольку Элен была не единственной проблемой. Разумно ли пригласить на свадьбу Фридриха и Антона? После войны прошло не так много времени, и англичане вряд ли захотят сидеть за одним столом с немцами.

Холодные январские дни тянулись еле-еле. Потребность в прощении от Элен разъедала Флоранс, как ржавчина. Казалось бы, сейчас только радоваться, думать о любви к Джеку, а Флоранс снедало чувство вины. Лучиком света стало письмо Розали, обещавшей приехать на несколько дней. Флоранс было не дождаться момента, когда она вместе с Розали и Глэдис займется планированием свадебного торжества.

Как ни странно, но февраль оказался менее тягучим и унылым. Ближе к концу месяца, незадолго до возвращения Джека, у Флоранс вторично не наступили месячные. В первый раз она не особо волновалась, объяснив это смертью Клодетты и отчаянием из-за холодности Элен. Но второй раз подряд? Причина явно была в другом. Она побывала на приеме у врача, отнесла ему пузырек с мочой для анализа и отправилась домой. Врач попросил позвонить через две недели.

Это были самые длинные две недели в жизни Флоранс. Все соображения она держала при себе, не говоря никому, и представляла лицо Джека, когда она сообщит ему новость. В лесу ей встретились первые подснежники, которым она очень обрадовалась. В саду взошло несколько ранних нарциссов. Придется переносить свадьбу на более ранний срок, если… если… если…

Две недели истекли, и ранним утром Флоранс дошла до телефонной будки на перекрестке и позвонила врачу. Он ответил бодрым, веселым голосом:

– Поздравляю вас, дорогая. Думаю, ваш жених обрадуется. Конечно, это некоторое нарушение привычного положения вещей, но после войны все пошло наперекосяк. Вы будете прекрасной матерью. В ближайшее время приходите ко мне на осмотр.

– Что ж, тогда мне надо спешить, – сказала она. – Спасибо вам, доктор. Большое спасибо.

Из будки она вышла в невероятном возбуждении, заливаясь смехом, а потом, возвращаясь в Мидоубрук, плакала от радости.

Глава 55

Прошло еще несколько дней, и тишину нарушил шум подъезжающей машины. Такси привезло Джека со станции. Флоранс выбежала из дому, помчалась к ручью, перепрыгнула через него и схватила любимого за руку. Он едва успел расплатиться с шофером. Флоранс потащила его в дом.

– Мне приятно, что ты так рада меня видеть, но мои чемоданы остались на улице, а там дождь.

– Сходи за своими дурацкими чемоданами и побыстрее возвращайся. Мне надо кое-что тебе сказать. Это очень важно.

Джек улыбнулся и изумленно покачал головой:

– Судя по твоему довольному лицу, меня ждет приятная новость.

– Иди! – крикнула Флоранс, до последней минуты храня свой секрет.

– Я схожу. А тебя не затруднит в это время поставить чайник?

– У меня есть нечто повкуснее чая.

Заинтригованный Джек смотрел на нее и не понимал. «Неужели мужчины настолько глупы?» – подумала Флоранс.

Когда он вернулся, она велела поставить чемоданы на пол. Джек так и сделал. Но теперь он улыбался во весь рот.

– Неужели догадался?

– Кажется, да.

– Так вот, Джек Джексон: у нас с тобой будет ребенок.

У него округлились глаза, а на лице отразился целый вихрь эмоций. Изумление, радость, недоверчивость… Джек подхватил Флоранс на руки и закружил по кухне, но, спохватившись, с необычайной осторожностью поставил на пол.

– Я не сломаюсь, – засмеялась она.

– Девочка моя дорогая, это чудесная новость! Самая прекрасная новость! – Его глаза наполнились слезами. – Я хочу кричать об этом на весь мир. Ты кому-нибудь рассказала?

– Разумеется, нет, дурень. Тебя дожидалась. Но к августу у меня уже будет приличный живот. Свадьбу придется перенести на апрель.

Пришел апрель… Наступило утро свадьбы, но Флоранс не знала времени приезда Элен. Роль цветочницы отдали Виктории, а поскольку малышке нужно было привыкнуть к платью, они с Элизой прибыли на неделю раньше с приятной новостью: Элен приедет следом. Но старшая сестра так и не появилась. Флоранс написала Фридриху, сообщив о беременности и свадьбе. Она предостерегла его и Антона от приезда в Англию, где сохранялось неприязненное отношение к немцам.

«Я буду дедом, – написал ей взволнованный и чрезвычайно обрадованный Фридрих. – Пока мне достаточно и этого».

В комнату Флоранс вошла Розали, ее глаза сияли.

– У тебя такие красивые светлые волосы, – сказала она. – Думаю, нам стоит вставить по цветку у висков и позволить локонам естественным образом падать на плечи. Что скажешь?

– Мне нравится. А где Элиза?

– Викки порвала свое новое платье. Элиза зашивает и мечет громы с молниями, но сквозь зубы. Эта малышка – настоящая природная стихия.

– Вся в маму! – засмеялась Флоранс.

Элизе отвели роль свидетельницы, поскольку женщина, являющаяся матерью, никак не могла быть подружкой невесты. Это тоже было компромиссным решением, так как свидетельниц выбирали из числа замужних женщин.

– Скажи, а Элиза счастлива? – спросила Розали.

– Думаю, да. Почему ты спрашиваешь?

– Отец Викки погиб, даже не увидев дочери.

Воспоминания заставили Флоранс содрогнуться.

– Когда Виктора казнили, это ударило по всем нам, но тяжелее всего – по Элизе. Он был невероятно смелым человеком. Элиза очень сильно его любила.

– Такая любовь и такой конец не тускнеют в памяти… Но сегодня – особенный день, и мы не должны думать о грустном. – (Флоранс кивнула.) – И как ты… себя чувствуешь?

– Дыхание перехватывает от волнения. Этой ночью глаз не сомкнула, – призналась Флоранс.

– А ты сядь, закрой глаза и расслабься, пока есть время, – предложила Розали.

Флоранс послушно закрыла глаза, замерла и представила, как на нее смотрит мать, ее щеки раскраснелись от гордости за дочь и суеты по поводу каких-то мелочей, сделанных не так. Флоранс не удержалась от смеха.

– Ты чего?

– Да вот, подумала о маман. Ей бы явно не понравился букет.

Букет Флоранс подбирала в цветочном магазине Эксетера. Нарциссы, цветы плодовых деревьев, нежные листья. Ей самой понравилось, но Клодетта наверняка сочла бы букет недостаточно большим и элегантным. Матери не понравилось бы и то, что местом проведения свадебного торжества избрали деревенскую ратушу. Виктория, увидев букет, заохала и заахала. Пришлось унести его туда, где до него не доберутся ни малышка, ни кот.

Розали остановилась в отеле неподалеку от ратуши и целый день занималась надуванием шаров и размещением зеленых гирлянд и свечей. Глэдис и Флоранс несколько дней подряд готовили угощение, используя все, что росло у них на огородах, и добавляя к этому прошлогодние заготовки, а также цыплят и ветчину – их муж Глэдис получил за ремонт старого мотоцикла. Своих свиней, которых можно было бы заколоть для свадебного пира, у них не было. Розали наняла небольшой оркестр. Все надеялись на яркое, запоминающееся торжество.

Когда Розали закончила колдовать над волосами племянницы, Флоранс надела свадебное платье. Розали застегнула на нем все пуговицы. Обе посмотрелись в зеркало.

– До чего же ты красивая, дорогая, – сказала Розали.

– Слава богу, что я еще влезаю в него, – улыбнулась Флоранс, похлопав себя по животу.

Платье было простым: облегающий лиф, вырез в форме сердца, высокая талия, переходящая в длинную юбку колоколом, слегка приподнятые плечи и рукав до локтя. Флоранс и Глэдис месяцами копили талоны на одежду. В повседневной жизни они обходились тем, что имели, почти не покупая ничего нового. У Джерри в Лондоне были знакомые портные, взявшиеся сшить платье из китайского шелка цвета слоновой кости. В послевоенном мире шелк из Японии и Италии пока оставался недосягаемой мечтой. К платью прикреплялся сетчатый шлейф длиной тринадцать футов. Кружевной смотрелся бы лучше, но такую роскошь они не могли себе позволить.

Флоранс и Джек попросили гостей не покупать подарки, а заблаговременно принести в ратушу что-нибудь из еды и напитков. Ратуша и церковь, в которой состоится венчание, стояли друг против друга. Глэдис собрала целую армию помощников и помощниц, поручив им накрывать столы и расставлять угощение. Столы и стулья Ронни и Джек собирали по всей деревне, а Глэдис до глубокой ночи гладила скатерти, выпрошенные у подруг: белые, клетчатые и с цветочным орнаментом. На каждом столе поставили по букетику цветов и по свечке. Желание Флоранс было исполнено в точности.

Зазвучал свадебный марш. Флоранс шла по проходу под руку с Розали. За ними следовали Элиза в длинном фиолетовом платье и Виктория в платьице такого же цвета. Джек стоял у алтаря, улыбался и немного нервно моргал. При виде его у Флоранс екнуло сердце. Она оглянулась на церковь, полную друзей, знакомых и даже незнакомых, приглашенных по настоянию Глэдис. Свадьба Флоранс стала событием для всей деревни, и это было правильно. Глаза Флоранс скользили по лицам прихожан. Элен среди них по-прежнему не было. Флоранс погрустнела, но Джек крепко сжал ей руку. Она улыбнулась и забыла о грусти.

Свадебная церемония прошла идеально. Новобрачных несколько раз сфотографировали на ступенях церкви, после чего все поспешили в ратушу. Войдя в зал, Флоранс остановилась на пороге. Собравшиеся встретили ее аплодисментами. Она смотрела на радостные лица и красивое убранство зала, как будто перенесенное сюда из сказки.

Среди гостей Флоранс увидела улыбающихся Анри, Юго и Мари и сразу же вспомнила Сюзанну, прекрасную жену Анри, ставшую жертвой расправы. Усилием воли Флоранс прогнала мысли о Сюзанне. Сейчас не время и не место вспоминать ужасную трагедию. Но появление старых друзей стало для нее приятным сюрпризом. Никто не сказал ей об их приезде. Похоже, Элиза и Джек все устроили тайком. Чувствовалось, что Лайонел, отец Джека, начал праздновать заранее и к этому моменту был уже довольно пьян. Глэдис и Ронни подняли бокалы, весело кивая ей. На торжество приехала и Грейс. Она была в изящном платье глубокого синего цвета. Рядом сидел улыбающийся Брюс. Джек пригласил нескольких боевых соратников и школьных друзей, которые, увидев Флоранс, принялись свистеть в знак восхищения. Не отставали и местные жители.

По левую руку Флоранс села Розали, далее Элиза и Виктория. По правую руку Джека – его отец, Глэдис и Ронни.

– Где Элен? – шепотом спросила Флоранс у Элизы.

– Понятия не имею.

– Но она ведь точно обещала приехать?

Элиза кивнула.

Гости пили приготовленное Флоранс шампанское из бузины, хотя кое-кто предпочел сходить в паб за элем. Угощение состояло из картофельных и весенних зеленых салатов, ломтиков ветчины и курицы со всевозможными овощами. Кто-то принес вкусные открытые пироги с яйцами и беконом, кто-то – свежий хлеб, сыр и домашние пудинги. Флоранс отодвинула тревоги по поводу Элен и наслаждалась каждым мгновением торжества, включая речи. Один из школьных приятелей Джека стал рассказывать о нем. Рассказ сопровождался взрывами хохота.

– А я и не знала, каким сорванцом он был в детстве, – призналась Флоранс, отчего все, знавшие Джека, выпучили глаза и снова засмеялись.

– Сорванцом – мягко сказано. Он был грозой деревни, – усмехнулась Глэдис. – Но это наша гроза, и мы его любим.

Все чокнулись, выпили и снова наполнили бокалы.

Затем Джек поднялся с места. В зале стало тихо.

– Я бы хотел немного рассказать о своей жене, которую впервые увидел в сорок четвертом году во Франции, когда там еще хозяйничали нацисты. Глядя на Флоранс, вы думаете: «Какая красивая, нежная женщина!» Но должен вам сказать: она сделана из прочной стали.

У Флоранс покраснели щеки. Она опустила глаза, изо всех сил стараясь не заплакать.

Джек продолжал рассказывать об их путешествии через горы, не называя причины. Ничего не сказал он и о немецком отце Флоранс.

– Мы с ней прошли через множество испытаний и вместе смотрели в лицо опасности. Я считаю себя счастливейшим мужчиной на земле, женившимся на этой храброй и неотразимо красивой женщине. На ее молодых плечах – голова зрелой, мудрой женщины. О таких говорят: старая душа. Как бы то ни было… я долго переживал гибель моего маленького сына. Флоранс вернула меня к жизни. – Он ненадолго замолчал, затем поднял бокал и дрогнувшим от волнения голосом произнес: – За мою дорогую Флоранс!

У многих в глазах блестели слезы. Гости повторяли тост. Джек поцеловал свою молодую жену.

Розали вкратце рассказала о том, с какой решимостью Флоранс разыскивала ее. Конец рассказа потонул в аплодисментах.

Наступило время танцев. Пока оркестр разогревался, столы сдвинули к одной стене, освободив пространство. Джек протянул Флоранс руку. Его глаза сверкали. Под мелодию старой песни «All of Me» они закружились в медленном вальсе.

– Благодарю тебя, Джек, – прошептала она. – Я так счастлива!

– Сожалею, что Элен до сих пор не появилась. Знаю, как тебе это важно.

Флоранс кивнула. Она закрыла глаза и продолжала танцевать, благодаря судьбу, пославшую ей такого мужа. Подумать только: Джек – ее муж.

Оркестр заиграл другую мелодию – более ритмичную и зажигательную. К Флоранс и Джеку присоединилось еще несколько пар, а затем еще. Наконец почти весь зал раскачивался в танце, и каждый по-своему танцевал джиттербаг, даже Глэдис и Ронни. Глядя на соседей, Флоранс не могла удержаться от улыбки. Оркестр играл музыку, известную благодаря оркестрам Гленна Миллера, Томми Дорси и Бенни Гудмена. Затем к музыкантам присоединилась певица, исполнившая несколько популярнейших песен, включая «We’ll Gather Lilacs», «I Dream of You», «The One I Love» и другие. Танцы продолжались, но Флоранс стало жарко, и она сказала Джеку, что выйдет на воздух.

– Я пойду с тобой.

– Не беспокойся. Со мной все в порядке. Просто хочу немного передохнуть. А ты потанцуй пока с другими. Например, с Розали… Нет, Розали уже танцует с Джерри. Тогда с Элизой.

Обходя танцующие пары, Флоранс стала пробираться к выходу. Ее останавливали, поздравляли, говорили, какой Джек замечательный человек и как он заслуживает счастья. Она благодарила и шла дальше. У самых дверей стояли курильщики. Миновав завесу сигаретного дыма, Флоранс наконец-то выбралась наружу. Она глубоко вдыхала прохладный воздух. Дул тихий ветерок. Флоранс было легко и спокойно. Закрыв глаза, она стояла, наслаждаясь моментом. Она вышла замуж. День, о котором она мечтала и в реальность которого не верила, наступил. Она любила Джека. Всем сердцем, всей душой, всем телом. Флоранс осторожно потрогала чуть округлившийся живот, пока еще незаметный для окружающих. «И тебя, малыш, я тоже буду очень любить. Обещаю». Открыв глаза, она увидела птиц. Одни порхали у нее над головой, другие распевали, сидя на деревьях. По небу проплывали редкие облачка. Флоранс почувствовала что-то неизъяснимое. Потом заметила мужчину и женщину, идущих по направлению к ратуше. На мгновение показалось, что женщина – это Элен. Нет, то была не Элен. Флоранс сникла и собралась вернуться в зал, когда ее окликнули по имени.

– Вы Флоранс Боден? – спросил парнишка. – Вам телеграмма.

– Да, это я, – ответила Флоранс.

Она с беспокойством протянула руку за телеграммой, надорвала стандартный бланк с эмблемой почты и короной и прочла содержание.

ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ. У МЕНЯ НЕ ПОЛУЧИТСЯ ПРИЕХАТЬ. СЧАСТЬЯ ВАМ ОБОИМ. ЭЛЕН

– Я хотел принести телеграмму вам домой, – сказал юный разносчик. – Вы ведь в Мидоубруке живете? Но кто-то из ваших соседей сказал, что у вас свадьба, вот я и пошел сюда. Вообще-то, нам такое не разрешается.

– Не волнуйся. Я никому не скажу, – ответила Флоранс, глаза которой наполнились слезами. – Спасибо.

Разносчик кивнул и умчался.

Флоранс стояла на тротуаре и совсем не замечала прохожих. А те останавливались и с любопытством смотрели на девушку в подвенечном платье, лицо которой было мокрым от слез.

– Дурные вести, дорогуша? – спросила какая-то участливая женщина и погладила ее по руке. – Не обращай на них внимания. Веселись. Сегодня у тебя такой день.

Флоранс кивнула и поднесла руку ко рту. Элен не приедет. Только сейчас Флоранс поняла, насколько глубока пропасть, возникшая между ней и старшей сестрой. Это казалось немыслимым. Как она могла выйти замуж без присутствия старшей сестры?!

Флоранс вернулась в зал. У дверей о чем-то разговаривали Джек с Элизой.

– Элен прислала телеграмму, – сказала Флоранс, удерживая слезы. – Она не приедет.

– Как жаль! – обняв сестру за плечи, вздохнула Элиза. – Она назвала причину?

Флоранс покачала головой и подала телеграмму Элизе. Джек с тревогой посмотрел на жену.

– Со мной все в порядке, – сказала она и набрала побольше воздуха. – Нельзя, чтобы это испортило нам праздник. Идем, нужно разрезать торт.

Флоранс заглянула в зал и, увидев широкие улыбки на лицах людей, которых она любила больше всего на свете, почувствовала одновременно радость и грусть. Хотя среди них не было Элен…

– А где Викки? – спохватилась она.

– Слава богу, у нас есть Розали! – выразительно вздохнула Элиза. – Наша тетя – просто волшебница. А то у меня после выходок этой принцессы уже терпение на исходе. Мне с ней не совладать. Маленькие дети все такие бунтари?

– Ты была такой же, – засмеялась Флоранс. – А впереди, храни тебя Господь, еще подростковый возраст.

Элиза нахмурилась, готовая возразить, что сама такой не была, но затем тоже засмеялась.

– Идем, – повторил Джек. – Уж не знаю, где мой отец раскопал настоящее шампанское. Сказал, приберег для торта.

Они пошли к главному столу. Флоранс думала об этом дне. Сегодня она вышла замуж за любимого человека. Ее окружали дорогие ей люди. Не хватало лишь… Она мысленно поклялась себе сделать все, что в ее силах, для восстановления отношений с Элен. Ведь должна же сестра когда-нибудь ее простить?

– Правда, удивительно? – сказала она Джеку. – Все это. Жизнь продолжается.

Он кивнул.

Почти два года, как закончилась война. Жизнь по-прежнему оставалась суровой; все так же не хватало продуктов и товаров. Люди еще не оправились от потери родных, близких и друзей. И потому свадьбы, подобные этой, ощущались еще более волшебными. Флоранс смотрела на улыбающиеся лица гостей. Ее сердце ликовало. Она знала, что никогда не забудет щедрости своих друзей. Весь день Джек не отходил от нее, окружая ее тихой, спокойной любовью. Но Флоранс пьянела от его любви. Ей казалось, что еще немного – и она взлетит. «Наверное, я выпила слишком много шампанского из бузины», – со смехом подумала она.

Встав у стола, Флоранс ненадолго закрыла глаза и вознесла молитву за мать и всю семью, после чего, положив руку поверх руки Джека, отрезала первый кусок их кособокого домашнего свадебного торта. Джек улыбался. Флоранс чувствовала, что у нее вот-вот лопнет сердце, переполненное перспективами и надеждами на будущее. Они с мужем пережили ужасы войны во Франции и Англии. Впереди – вся жизнь. Флоранс было не дождаться новых событий, главным из которых, конечно же, станет рождение их первенца. Она пыталась заглянуть в будущее, но видела там только любовь – любовь, которая позволит им преодолеть все, что бы ни встретилось на их совместном жизненном пути.

От автора

К сожалению, из-за пандемии я не смогла побывать на Мальте. Надеюсь, что мне все-таки удалось воссоздать достоверные картины мальтийской жизни, чему способствовало множество прочитанных книг и сотни удивительных фотографий. Я общалась с людьми, знающими Мальту, смотрела художественные и документальные фильмы об острове, а также ролики на «Ютубе». Зато мне удалось пожить в замечательном девонширском коттедже с соломенной крышей. Он стоял возле заливного луга и послужил прототипом дома Джека в Мидоубруке. Я была в восторге от того дома, его убранства и окрестностей. Надеюсь, мой энтузиазм воссоздал все это на страницах романа.

Благодарности

Как всегда, выражаю горячую благодарность моему фантастическому литературному агенту Кэролайн Хардман. Без вас эта книга не увидела бы свет. Неменьшую благодарность выражаю замечательной команде издательства «HarperCollins». До чего же приятно работать с людьми, заряженными неподдельным энтузиазмом. Это был настоящий подарок судьбы. И конечно же, я хочу самым искренним образом поблагодарить своего мужа, который вместе со мной проходил все подъемы и спады писательской жизни, особенно спады, когда любая мелочь кажется невозможной. Спасибо тебе, Ричард, за изумительную еду, которой ты угощал меня на протяжении всей работы над романом, за твои предложения по сюжету, не всегда благосклонно принимаемые мной, и просто за то, что ты всегда был рядом. И наконец, я безмерно благодарна каждому, кто купил и прочитал эту книгу.

Примечания

1

УСО – Управление специальных операций. Британская разведывательная служба времен Второй мировой войны; просуществовала с середины 1940 по начало 1946 года. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Проводник (фр.).

3

Боши – так французы презрительно называют немцев.

4

«Спэм» – марка дешевых мясных консервов.

5

Екатерина Парр – шестая и последняя жена английского короля Генриха VIII.

6

Хот-джаз, или темпераментный джаз (фр.).

7

Отлично! Превосходно! (венг.)

8

Лауша – город стеклодувов в Тюрингии.

9

Кугели – общее название немецких елочных украшений, изготовленных особым способом; хотя само слово «Kugel» означает «шар», помимо шаров, делались игрушки в виде виноградных гроздей и разных фруктов.

10

Берлинские пончики (нем.).

11

Собирательное название трех укрепленных мальтийских городов: Биргу, Сенглеа и Бормла.

12

Мне два года (фр.).

13

Жаворонок, милый жаворонок,

Жаворонок, я тебя ощиплю (фр.).

14

Маман… мне холодно (фр.).

15

Да (фр.).

16

Один из вариантов перевода с английского – «Хоровод вокруг роз».

17

Аналогично русскому апчхи.

Content

Дайна Джеффрис
Потаенный дворец

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

От автора

Благодарности

Примечания