Дайна Джеффрис

Пропавшая сестра

Dinah Jefferies

THE MISSING SISTER

Copyright © Dinah Jefferies, 2019

First published as THE MISSING SISTER in 2019 by Penguin General. Penguin General is part of the Penguin Random House group of companies

The moral right of the author has been asserted

All rights reserved

© И. Б. Иванов, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022

Издательство Иностранка®

Глава 1

Рангун, Бирма, 1936 год

Радостное возбуждение полнило сердце Белл. Расправив плечи и откинув назад длинные рыжевато-золотистые волосы, она смотрела, как неторопливо приближается Рангунский порт. Подумать только! Город, где рождаются мечты. Силуэт Рангуна, пока еще далекий, приближался с каждой минутой. Ярко-синее небо казалось неправдоподобно огромным – таких небес не бывает. И море, почти темно-синее на глубине, отражало солнечный свет и блестело как зеркало. Присмотрись – и увидишь свое отражение. Сверкал даже воздух, словно солнце творило крошечные вращающиеся кристаллики из влаги, поднимавшейся от воды. Акватория гавани была усеяна качающимися на волнах лодочками. Белл смеялась, слушая шелест крыльев и пронзительную перебранку морских птиц. Шум ей ничуть не мешал – наоборот, усиливал ощущение, что она попала в совершенно иной мир. Как давно она жаждала свободно путешествовать, и теперь ее мечта осуществлялась.

В ушах шумело и звенело. Белл глубоко вдохнула, вместе с воздухом вдыхая каждую частичку этого удивительного момента, и на несколько минут закрыла глаза. Когда же она снова открыла их, то тихо вскрикнула от изумления. Но ее изумил не бурлящий жизнью порт с высокими кранами, нефтеналивными танкерами, пассажирскими судами и рыбачьими лодками, которые гроздьями покачивались в тени больших кораблей, лесовозами, груженными тиковым деревом. И не внушительные белые здания колониальной архитектуры. Белл зачарованно смотрела на громадное золотистое сооружение вдали. Казалось, оно парит над городом, повиснув в воздухе. Именно парит, словно часть невообразимого рая опустилась на землю. Завороженная блеском золота на фоне кобальтово-синего неба, Белл безотрывно смотрела на это чудо. Разве можно отыскать более захватывающее зрелище? Она ничуть не сомневалась, что влюбится в Бирму.

Увы, идиллию несколько портила гнетущая жара; не сухая, а влажная, отчего одежда вскоре сделалась влажной. Совсем иная, нежели на родине. Но она привыкнет к бирманской жаре, равно как и к воздуху, что пах солью, дымом и царапал горло. Услышав оклик, Белл повернулась и увидела Глорию. С этой женщиной она познакомилась в самом начале путешествия. В розовой широкополой шляпе для защиты от солнца, Глория стояла у борта, облокотившись на релинг. Белл хотела отвернуться, однако Глория вновь ее окликнула, потом взмахнула рукой в белой перчатке и сама подошла к ней.

– Скоро причалим. – Голос Глории, звенящий, как битое стекло, вывел Белл из благоговейного транса. – И как вам пагода Шведагон? Не правда ли, впечатляет? – (Белл кивнула.) – Покрыта настоящим золотом, – продолжила Глория. – Смешные они, эти бирманцы. Вся страна испещрена святыми местами и золотыми пагодами. Вы шагу не ступите, чтобы не наткнуться на монаха.

– Какой замечательный народ, если они строят такие удивительные вещи.

– Да, пагоды здесь сплошь и рядом. Кстати, мой шофер уже ждет нас в порту. Я подвезу вас до отеля «Стрэнд». Великолепный отель с видом на реку.

Белл взглянула на кожу вокруг глубоко посаженных темных глаз ее новой приятельницы и в который раз попыталась определить возраст Глории. Морщинки ничуть не уменьшали обаяния этой женщины. Скорее эффектная, чем красивая, с внушительным римским носом, четко очерченными скулами и глянцевитыми темными волосами, элегантно убранными в пучок у основания длинной шеи… но о ее возрасте оставалось лишь гадать. Вероятно, за пятьдесят.

Речь Глории звучала так, словно она владела всем городом. Женщина с тщательно оберегаемой репутацией и соответствующим лицом. Интересно, как бы Глория выглядела без умело наложенной косметики, искусно подведенных бровей и губ, как у кинозвезды? Неужели жара не расплавит все это?

– Я иногда останавливаюсь в «Стрэнде», если припозднюсь, хотя, естественно, у меня свой дом в Золотой Долине, – продолжала Глория.

– В Золотой Долине? – с нескрываемым любопытством спросила Белл.

– Да. Вам знакомо это место?

Белл покачала головой и после недолгих раздумий решила ничего не рассказывать. Дело не в том, что, кроме названия, она ничего не знала о Золотой Долине. Просто она не была готова говорить на подобные темы с малознакомым человеком.

– Нет. Абсолютно нет, – ответила Белл. – Просто мне понравилось название.

Глория как-то странно на нее посмотрела, и Белл, вопреки желанию, перенеслась мыслями в прошлое. Ее отец умер год назад, и события ее последующей жизни были не из легких. Подруга пристроила Белл в свой книжный магазин. Ничего лучшего не подворачивалось. Но каждую неделю, едва в магазин поступал журнал «Стейдж», Белл жадно набрасывалась на раздел с объявлениями о работе. И наконец – о радость! – она увидела объявление, приглашающее артистов варьете для выступления в лучших отелях Сингапура, Коломбо и Рангуна. Прослушивание проходило в Лондоне, где она провела два тягостных дня, изнывая от волнения.

Белл успела кое-что почитать о городе, в который отправлялась. Она узнала, что Рангун находился под британским владычеством с 1852 года и из городишки с соломенными хижинами превратился в большой процветающий портовый город. И теперь она становилась частью этого города. Пока Глория указывала ей на внушительные правительственные здания, частные дома и магазины, Белл страдала от удушающей жары в автомобиле и мечтала поскорее выбраться на воздух. Глория сказала правду: на улицах повсюду мелькали шафрановые одежды монахов. Им встретилось и несколько женщин, с головы до пят завернутых в светло-розовые одеяния.

– Монахини, – равнодушно пояснила Глория. – Буддийские монахи и монахини. Хотя монахини попадаются гораздо реже.

Продолжая знакомить ее с историей города, Глория рассказала, что «Стрэнд» был первым отелем, построенным англичанами, и вместе с кварталом на Фэйр-стрит является лучшим местом в деловой части. Белл слушала вполуха. У нее будет предостаточно времени на знакомство с городом. Сейчас ей хотелось лишь ощутить твердую почву под ногами и выпить большой стакан чего-нибудь прохладительного.

– Фэйр-стрит вам понравится, – добавила Глория. – Улица названа в честь первого полицейского комиссара Бирмы. Как и «Стрэнд», тянется вдоль реки. Обсажена чудесными дождевыми деревьями, и, что важнее, здесь сосредоточены все ювелирные магазины и лавки лучших торговцев шелком.

Белл молча провела рукой по вспотевшему лбу.

Машина остановилась перед элегантным портиком, окруженным с обеих сторон раскидистыми пальмами.

– Ну вот и приехали, – сообщила Глория. – Давайте же поспешим под прохладу вентилятора.

Двое молчаливых носильщиков взяли их чемоданы. Швейцар в чалме поклонился женщинам и распахнул массивные стеклянные двери. Просторный, с высоким потолком холл отеля встретил их долгожданной прохладой.

– Берег реки обсажен высоким бамбуком. Люблю смотреть, как река сверкает сквозь листву, – сказала Глория и повернулась к дверям. – Взгляните. – (Белл взглянула.) – Полагаю, вас разместят в одном из небольших номеров в задней части нового корпуса или в мансарде. Ходят слухи, что место, занятое плавательным бассейном, могут переоборудовать под дополнительные номера. Пока этого не случилось и, надеюсь, не случится.

Открыв сумочку из крокодиловой кожи, Глория достала пачку сигарет «Ламберт и Батлер». Взяв сигарету, она предложила и Белл.

– Не могу. – Белл коснулась горла. – Мой голос. Я должна его беречь.

– Конечно. Как-то сдуру не подумала. – Глория помолчала. – Хочу вас предостеречь. На вашем месте я держалась бы подальше от порта и узких прибрежных улочек, особенно когда стемнеет. Там живут китайцы. Настоящий лабиринт, откуда не выбраться. Там вы изрядно рискуете жизнью.

Появился флегматичный краснолицый мужчина с тонкими усиками, судя по виду, служащий отеля, спешащий поздороваться с Глорией.

– Здравствуйте, миссис де Клемент, – произнес он, подобострастно поклонившись и пытаясь скрыть свой шотландский акцент. – О, да вы с прекрасной гостьей. Прошу извинить, что вторгся в ваш разговор, но если вашей спутнице требуется номер, я мигом это устрою.

Повернувшись, он улыбнулся Белл.

– Нет, – ответила Белл, желая прояснить недоразумение. – Я не постоялица отеля. Я артистка. Певица.

Мужчина напрягся, а затем, не глядя на Белл, обратился к Глории:

– Миссис де Клемент, вы наверняка знаете, что для прислуги у нас существует своя лестница, и я покорнейше прошу вашу спутницу пользоваться ею.

Глория подняла брови и наградила мужчину изящной, но ледяной улыбкой.

– К вашему сведению, мистер Фаулер, мисс Хэттон не прислуга. Как артистка и, добавлю, моя личная подруга, она имеет определенные права. Я рассчитываю, что эти права будут соблюдаться.

Властно повернувшись, Глория направилась к стойке администратора.

Фаулер тоже повернулся. Его лицо стало еще краснее. Шепотом, более похожим на шипение, он велел Белл следовать за ним.

– Простите, – прошептала она, чувствуя, что слова Глории лишь испортили ей знакомство с персоналом отеля.

Выведя Белл за пределы холла, мистер Фаулер остановился и вытянулся во весь рост:

– Уверен, вы найдете способ поладить со мной. Запомните: я помощник управляющего и, следовательно, ваш начальник.

Пока он говорил, Белл старалась не улыбаться, глядя на его излишне подвижные брови, будто готовые покинуть его лицо и отправиться в свободный полет. Чувствовалось, этот человек не любит шуток в свой адрес, и потому Белл подавила смешок.

– Моя должность требует иметь глаза на затылке, – натянуто улыбнулся он. – Всевидящее око, так сказать. А по вашему виду не скажешь, что вы из артисток. – (Белл пожала плечами.) – Откуда приехали? Из ближних графств?[1]

– Из Челтнема.

– Невелика разница. Уж не знаю, как вы поладите с другими девушками. В основном они из лондонского Ист-Энда. Надеюсь, вы не сочтете, что предложенная работа ниже вашего достоинства.

– С другими? – нахмурившись, переспросила Белл.

– С танцовщицами. – Помощник управляющего поднял брови и выразительно посмотрел на Белл. – Манерность здесь не в цене.

– Надеюсь, я сумею вписаться, – ответила она, мечтая, чтобы он поскорее отодвинулся от нее.

Ее желание исполнилось.

– У меня не так много времени, чтобы заниматься болтовней, – пробормотал Фаулер.

Завернув за угол, он повел Белл по узкой служебной лестнице. Они поднялись на четвертый, мансардный этаж и попали в тускло освещенный коридор с четырьмя белыми дверями. Возле первой помощник управляющего остановился.

– Это ваша. – Он вручил Белл ключ. – Будете жить вместе с Ребеккой.

Значит, у нее не будет своей комнаты? Это несколько попортило ей настроение, но затем она подумала, что, быть может, вдвоем даже веселее.

Глава 2

Соседку по комнате Белл увидела только утром. Ложась спать, она долго ждала появления Ребекки, но, утомленная дорогой и новыми впечатлениями, заснула. Разбудило ее громкое жужжание. Торопясь начать новую жизнь, Белл села на постели и посмотрела в окно. Пара сердитых насекомых вроде мух отчаянно билась об оконное стекло. Не мешкая Белл откинула тонкое одеяло, спустила ноги на пол, встала и подошла к окну с намерением его открыть.

Стены мансардной комнатки были выкрашены в грязновато-белый цвет. Из мебели – две односпальные кровати, одна – под окном. Едва войдя в комнату, Белл поняла, что та кровать занята, и расположилась на второй. Помимо кроватей, в комнате имелся комод, небольшой письменный стол и шкаф для одежды. Этим меблировка исчерпывалась. Собравшись развесить одежду, Белл открыла дверцу шкафа и обнаружила, что тот плотно забит вещами соседки.

Подойдя к умывальнику в углу, Белл умылась, надеясь, что на жарком бирманском солнце ее бледная кожа не покроется россыпью веснушек. Зеленые глаза с оттенком морской волны, симметричный овал лица, широкий рот и прямой нос. Такая внешность выделяла Белл из толпы и дала ей преимущество во время прослушивания. Прежде чем одеться, она расчесала волосы – пожалуй, главное свое богатство. У матери волосы были несколько темнее, однако Белл не могла полагаться на память. Ведь это было так давно.

Соседка все еще не появлялась. Белл вновь открыла шкаф, надеясь по одежде Ребекки составить представление о характере этой девушки. Многие наряды были из сверкающего красного шелка. Белл сняла с вешалки платье откровенного фасона, намереваясь получше рассмотреть.

Дверь распахнулась, и кто-то ворвался в комнату.

Повернувшись, Белл увидела блондинку среднего роста. Уперев руки в бока, та стояла посреди комнаты и сердито смотрела на нее:

– Что, нравится?

– Да. Симпатичное платье. – Белл широко улыбнулась, не поддаваясь на враждебный настрой соседки.

– Симпатичное? Да оно чертовски потрясающее! Целый месяц на него копила. Так что убедительно прошу его не лапать.

– Прости. Я… – растерянно пробормотала Белл.

Девушка прищурилась:

– Лучше сразу оговорить все правила.

– Да, конечно. Я просто смотрела, куда мне повесить свои вещи.

Девушка покосилась на громадный чемодан Белл:

– Охренеть! Ты никак кухонную раковину приволокла?

– Это чемодан моего отца, – пожала плечами Белл, не зная, зачем это говорит.

– Ребекка, – представилась девушка и протянула руку.

Белл протянула свою:

– Аннабель… но все зовут меня Белл.

– Я танцовщица, – добавила Ребекка. – Нас четыре.

Белл кивнула. Вид у Ребекки был неряшливый, косметика вокруг больших синих глаз размазалась. Нос у соседки был вздернутый, полные губы покрывал слой красной помады, а облегающее хлопчатобумажное платье почти не скрывало пышную, совсем не балетную фигуру.

– Должно быть, ты и есть новая певица. Надеюсь, петь ты умеешь. А то прежняя была никудышной. Вечно куксилась, глаза на мокром месте. Да еще и на руку нечиста. Словом, мерзкая особа. Хорошо, что убралась отсюда. Правда, мои любимые сережки прихватила.

– Она по дому стосковалась?

– Почем я знаю? Надеюсь, ты не из нытиков. – Ребекка внимательно оглядела лицо Белл, словно ища признаки душевной слабости. – Первый раз выпорхнула из дому?

– Нет. Успела пожить в Париже и Лондоне.

Ребекка кивнула:

– А сама-то откуда?

– Из западных графств. Из Челтнема.

– Аристократическое местечко, – усмехнулась Ребекка.

Белл вздохнула. Неужели всегда будет так? Наверное, стоило соврать и сказать, что она из Бирмингема. Она работала там недолгое время.

– Семья есть? – спросила Ребекка; Белл покачала головой. – Повезло тебе. А у нас дома – мал мала меньше. Я старшая. Конечно, я их всех люблю, но мне было не дождаться, когда выпорхну из родительского гнезда.

– Может, родные приедут к тебе в гости?

– Нечего и мечтать, – засмеялась Ребекка. – Денег у них нет. Родители бедны как церковные мыши. – (Белл ахнула.) – Пока ты не суешься в мои дела, все у нас с тобой будет тип-топ. Твоя предшественница была из Солихалла. Думала, что лучше нас всех. Вот чего я терпеть не могу… Ладно, мне надо покемарить. Ты собралась по городу поболтаться?

– Вообще-то, я бы предпочла разобрать вещи.

– Я бы предпочла! – усмехнулась Ребекка, передразнивая речь Белл. – Вот что, птичка певчая, дай мне подрыхать несколько часов, а потом разбирай свою поклажу.

– Хорошо, но сначала мне нужно умыться и одеться.

Ребекка равнодушно пожала плечами.

– Я тебя ждала, – сказала Белл. – Мне казалось невежливым засыпать, не познакомившись. Где ж ты была всю ночь?

Ребекка щелкнула ее по носу:

– Чем меньше знаешь, тем меньше сплетничаешь.

– Ради бога, с чего ты взяла…

– Значит, ты не из пай-девочек?

– Разумеется, нет! – вспыхнула Белл.

– Это мы посмотрим. Ванная напротив. Поторопись. Она у нас одна на пятерых, и горячей воды может не хватить.

По стене вдруг пробежала ящерица длиною в фут и, помахивая хвостом, скрылась за шкафом, издав странный звук. Белл сдавленно вскрикнула от неожиданности.

– Они живут внутри и мешают спать по ночам, – со смехом пояснила Ребекка. – Добавь к этому насекомых покрупнее, чем на родине. Бывает, и белка в гости заглянет.

– Прямо в комнату?

Ребекка сбросила платье на пол и в нижнем белье улеглась в постель. Белл уже собиралась отправиться в ванную, когда соседка подняла голову.

– Волосы у тебя шикарные. Держу пари, это естественный цвет. В смысле, рыжина, – сказала она, после чего повернулась к Белл спиной.

Белл улыбнулась. Быть может, Ребекка еще окажется вовсе не дурна в качестве соседки.

Вчера, вскоре после ее приезда, мистер Фаулер, распираемый чувством собственной значимости, устроил ей экскурсию по отелю. Экскурсия началась с холла, стены которого были увешаны зеркалами. Кожаные диваны и стеклянные кофейные столики вдоль стен отражались в идеально натертом паркете. Оттуда они прошли в роскошную столовую, с лампами под светло-розовыми абажурами и пейзажами Бирмы на стенах. Помимо пейзажей, стены украшали портреты важного вида белых людей и их жен, сияющих драгоценностями. Столики уже были накрыты накрахмаленными полотняными скатертями.

Желая потрафить мистеру Фаулеру, Белл выразила восхищение. Она и впрямь была восхищена отелем и радовалась возможности здесь работать. Помощник управляющего продолжил экскурсию, сообщив, что в 1927 году отель был полностью перестроен.

– Разумеется, меня тогда здесь еще не было.

– А давно вы здесь служите?

– Не так давно. – Отметя ее вопрос, он продолжил рассказ. – «Стрэнд» – самый комфортабельный и современный отель Рангуна. У нас даже есть свое почтовое отделение и ювелирный магазин, принадлежащий торговому дому «И. А. Хамид и компания».

Интерьер следующего помещения был не менее привлекательным. Утром постояльцы отеля здесь завтракали, после полудня пили чай. Белл понравились плетеная мебель и элегантные столовые приборы. Обстановка здесь была более уютной, чем в помпезной столовой. По словам мистера Фаулера, своими чаепитиями они славились на весь город. В голосе помощника управляющего звучали нотки гордости.

– Иногда персонал может полакомиться кексами, оставшимися от посетителей, – с великодушной улыбкой добавил мистер Фаулер, словно это он заботился о пропитании персонала.

Он провел Белл по внушительным кладовым, показал столь же внушительную кухню с высоким потолком и комнатку, где обедали служащие отеля. Экскурсия закончилась в концертном зале, примыкающем к флигелю. Там же находилась артистическая, окна которой выходили в садик.

– Мы привыкли развлекать гостей гастролирующими оркестрами, танцовщиками и певцами. Собственный оркестр и труппа – нововведение, и мы пока не знаем, насколько оно окажется удачным.

– А в отеле останавливаются преимущественно англичане? – спросила Белл.

Заместитель управляющего кивнул:

– И шотландцы. Много шотландцев.

– Персонал отеля тоже состоит из англичан?

– Нет, конечно. На кухне работают индийцы. И швейцара-индийца вы уже видели.

– И ни одного бирманца?

Фаулер покачал головой:

– Что касается бирманской прислуги, эти люди не любят работать.

– Совсем?

– На нас.

– Вот оно что, – удивилась Белл.

– Но в правительственных учреждениях полно других бирманцев. Образованных, классом повыше.

Все помещения главного здания отличались роскошным убранством. Когда Белл и мистер Фаулер вернулись в холл, она кивком указала на широкую лестницу, ведущую на верхние этажи и устланную бархатной ковровой дорожкой. Мистер Фаулер покачал головой:

– Там находятся номера с разным числом комнат, а также гостиные. Вам незачем туда подниматься.

И Белл тут же захотелось там побывать.

Поймав ее любопытный взгляд, помощник управляющего толкнул вращающуюся дверь и повел Белл в темный коридор. Пока шли, он взял ее за руку. Другая рука легла ей на плечо. Мистер Фаулер попытался притянуть Белл к себе, отчего она резко повернулась.

– Но у смышленой девушки время от времени появляется возможность побывать в пустующем номере… если вы поняли мой намек. Вы из таких смышленых девушек, мисс Хэттон?

– Сомневаюсь, мистер Фаулер. – Она попятилась от него.

Он наклонил голову и прищурился:

– А это мы посмотрим.

Поведение Фаулера не встревожило ее. Она и раньше встречала подобных мужчин.

Репетиции начнутся завтра, а сегодня время целиком принадлежит Белл. Наверное, ей дали освоиться в новой обстановке. Белл решила посмотреть город. Выйдя из отеля, она кивнула швейцару в чалме и почти сразу зажмурилась от жгучей пыли, висящей в воздухе. Она миновала пароходную контору, прихотливо оформленную почту с красными стенами, затем, передумав, развернулась и пошла в другом направлении.

Белл вдыхала густой воздух, насыщенный загадочными восточными ароматами. «Что же может так вкусно пахнуть?» – недоумевала она. Через несколько шагов она остановилась, слушая звон храмовых колоколов. Казалось, он доносился отовсюду. Улица, изобилующая рикшами, велосипедами, автомобилями и пешеходами, заставляла ее то и дело лавировать, чтобы ни с кем не столкнуться. Уши ловили обрывки разговоров на индийском, бирманском и, конечно же, английском. Бирманская столица была поистине многонациональным городом. Здешние индийцы выглядели энергичными и деловыми, китайцы, как ей показалось, только и мечтали что-то ей продать. Но самыми колоритными были бирманцы. Белл проходила мимо мужчин, курящих короткие сигары. Увидев ее, они наклоняли голову. Женщины в безупречных одеждах из розового шелка отличались изяществом и какой-то кукольной красотой. Их волосы были убраны в тугой пучок, с непременным цветком сбоку. Белл удивило, что лица женщин покрыты густой желтой пастой. Очарованная приветливостью их улыбок, она тоже улыбалась. Удивление вызывала и одежда бирманцев. Как мужчины, так и женщины носили юбки и короткие куртки. Белл уже знала, что этот тип одежды называется лоунджи[2], хотя женская версия имела больше складок на талии. Еще она заметила, что мужчины в большинстве своем носят розовые чалмы, а женщины часто прикрывают плечи полупрозрачными шелковыми шалями.

Белл шла дальше. Слабый запах сточных канав смешивался с пряными ароматами, исходящими от многочисленных торговых лотков и бродячих торговцев. Остановившись на перекрестке, она слушала грохот железных колес конных повозок, называемых гхарри, – этих старомодных ящиков на колесах. Удивительно, как на рангунских улицах прошлое уживалось с настоящим. Пройдя еще немного, Белл свернула налево и оказалась на Мерчант-стрит.

На всей Стрэнд-роуд и прилегающих улицах доминировали здания британской постройки, однако Белл жаждала увидеть что-то более экзотическое, нежели эти архитектурные памятники колониализма. Она повернула направо, прошла мимо вычурного здания Верховного суда, где, скорее всего, когда-то работал ее отец. Она сделала еще один поворот и резко вдохнула, увидев то, что искала. Должно быть, это и была пагода Суле. По размерам она уступала пагоде Шведагон, которую Белл видела с корабля, но купол ее тоже сверкал золотом. Храм стоял в самом центре Рангуна, неподвластный повседневной городской суете. Белл остановилась, любуясь. Администратор отеля рассказал ей, что пагоде 2200 лет и эта святыня всегда была и остается центром общественной жизни города.

Белл смотрела на сверкающий золотом купол, манивший подойти ближе. Возможно, она бы и подошла, если бы не нестерпимая жара. Белл оглянулась по сторонам. Она вышла без шляпы и зонтика. Отгоняя назойливых мух, вьющихся у лица, она искала место с прохладительными напитками. Чайные лотки, тянущиеся вдоль улицы, выглядели не слишком привлекательными. Тогда куда? Снова оглянувшись по сторонам, Белл вдруг заметила Глорию, выходящую из «Роу», большого кремово-красного универмага. Здание венчала угловая башенка. Вдоль верхнего этажа тянулись полукруглые балкончики. Окна, не имевшие балконов, были затейливо обрамлены. Окликнув Глорию, Белл помахала ей.

Глава 3

Диана, Челтнем, 1921 год

Наконец-то я получила письмо от Симоны. Я так рада, что готова танцевать и кружиться по комнате. Я думаю о ее добрых глазах янтарного цвета, светлых волосах и коже цвета сливок и персика. Как весело мы проводили с ней время в былые годы! Жена моего доктора и моя лучшая подруга времен жизни в Бирме. Увы, новости, сообщенные Симоной, печальны: ее муж, Роджер, умер, и теперь она возвращается в Англию, куда-то в Оксфордшир, что совсем неподалеку отсюда. Я сбегаю вниз, беру из коридорчика садовые ножницы и плетеную корзинку и выхожу наружу. На мгновение подставляю лицо солнцу – мне нравится чувствовать солнечное тепло. Потом срезаю несколько роз для столовой.

Вспоминаю яркие цветы Бирмы и мою тамошнюю жизнь. Мою жизнь! Она была наполнена волнующими событиями и смехом. Коктейли, обеды и эти роскошные садовые вечеринки, длящиеся ночь напролет. Платье из парижского шелка приятно холодит кожу. Мой дорогой муж крепко обнимает меня, так крепко, что я ощущаю себя какой-то особенной, неповторимой. Затем, выпив чересчур много шампанского, я смотрю, как легкий ветерок качает розовые и оранжевые фонарики на фоне темно-синего предрассветного неба.

Тот бирманский сад с ароматными цветами и широкими кронами деревьев, где на ветвях качаются обезьяны. Мы оба смеемся над ними, стоя в обнимку. Мы молоды – во всяком случае, я – и крепко любим друг друга. Мы отправляемся в наш уединенный уголок, где никто не увидит, чем мы займемся, и никто не узнает, как мой внешне суровый и педантичный муж испытывает ко мне такое желание, что у него перехватывает дыхание.

Я останавливаюсь как вкопанная.

Сад – запретная тема для мыслей.

Глава 4

Помахивая сумочкой, Глория перешла улицу. Она широко улыбалась, и Белл тоже улыбнулась. Глория чмокнула девушку в щеку. Сегодня ее губы кинозвезды были покрыты малиново-красной помадой.

– И как нашей певчей птичке нравится в Рангуне?

– Пока еще мало что видела, но я в восторге. Такое обилие впечатлений. – Белл вытерла вспотевший лоб. – Но какая немилосердная жара! Я искала место, где бы выпить холодненького. Просто умираю от жажды.

– Знаю я такое местечко. И раз уж мы здесь, то купим вам шляпу. В «Роу» найдется подходящая. Не сомневаюсь. И обязательно возьмите их каталог. Там есть все, что душе угодно.

– Приятно слышать.

– А как замечательно внутри! Повсюду вентиляторы. Черно-белые мраморные полы и только английский персонал. Настоящий «Хэрродс» Востока.

– Вы очень добры, – улыбнулась Белл.

– Дорогая, вы заблуждаетесь. По правде говоря, вы меня заинтриговали. Я, знаете ли, живу довольно скучно. – Глория протяжно вздохнула, словно подтверждая сказанное. – А вам, как мне кажется, не помешает, чтобы кто-нибудь за вами присмотрел.

Белл почувствовала, что может превратиться в игрушку Глории: сегодня та горячо предлагает ей покровительство, а завтра оно сменится равнодушием. Белл давно научилась жить самостоятельно и не нуждалась в присмотре. Но раз Глории хочется проявить участие, пусть будет так. Белл примерилась к шагу Глории. Они прошли через сад на Фитч-сквер и свернули на Мерчант-стрит.

– Я видела, что лица бирманок покрыты чем-то желтым. Как это называется? – спросила Белл.

– Тханака. Бирманки считают, что эта паста благотворно действует на кожу лица и предохраняет от солнечных ожогов.

– А мне показалось, что она, наоборот, иссушает кожу. Вы пробовали накладывать тханаку?

– Подобные штучки не в моем вкусе, дорогая.

Судя по лицу Глории, никакие местные косметические снадобья не касались ее точеных щек.

Придя в бар, Глория заказала две большие порции холодного напитка «Пиммз»[3].

– Ой, я спиртное не пью, – запротестовала Белл.

Она не доверяла спиртному. Если вино и напитки покрепче способны изменить тебя в лучшую сторону, они же могут вытащить наружу и худшее, что есть в тебе. К самоограничениям Белл привыкла лет с восьми, когда поняла, что, приложив некоторые усилия, ту же плитку шоколада она может растянуть надолго, превзойдя других детей.

– И потом, еще… довольно рано, – добавила она. – Можно мне чая?

– Чая! – засмеялась Глория. – Здесь это весьма отвратный напиток, если вы переносите чай со сгущенным молоком. Некоторым такая смесь нравится.

– А почему со сгущенным молоком?

– Бирманцы терпеть не могут доить коров. И потом, вы же хотели выпить холодненького. В моем понимании «выпить» имеет только такое значение.

Белл решительно взглянула на нее:

– Тогда просто лимонад. Пожалуйста.

Глория покачала головой и с наигранной грустью посмотрела на Белл:

– Напрасно вы отказываетесь от «Пиммза». Здесь его готовят лучше, чем где-либо. Но будь по-вашему. Расскажите, что успели сделать за это время.

– Не много. Если честно, пока осматриваюсь и привыкаю.

Глория самодовольно улыбнулась:

– Хочу кое-что вам рассказать. Возможно, вас это заинтересует.

– Я слушаю.

Наступил вечер первого выступления. Гримируясь, Белл прокручивала в голове программу. Она смотрелась в ярко освещенное зеркало артистической. Бордовая помада на губах подчеркивает рыжевато-золотистый цвет волос. А как быть с самими волосами, она пока не решила. Распустить? Или сделать высокую прическу?

Нервничала ли она? Немного. Но она умела справляться с нервозностью во время пения. Что важнее, она испытывала какое-то новое ощущение счастья и была исполнена непоколебимой решимости произвести хорошее впечатление. Выступление решили начать с ее любимых песен. Это добрый знак. Она, конечно же, любила Билли Холидей, а также королеву блюза Бесси Смит. Все их песни прочно числились среди ее репертуара, но для первого выступления она выбрала «Nobody Knows You When You’re Down and Out» и «Careless Love».

Поздоровавшись с танцовщицами, Белл целиком сосредоточилась на подготовке к выступлению и почти не обращала на них внимания. Через какое-то время до нее стали долетать перешептывания девушек, упоминавших ее имя. Перешептывания были нарочито громкими, чтобы достигли ее ушей. Не подавая вида, Белл продолжала гримироваться.

Девушки шептались без умолку. Белл узнала, что работу в отеле она получила благодаря знакомству с Глорией де Клемент. Обернувшись, она увидела нахмуренные лица четырех танцовщиц.

– Я едва знакома с ней, – улыбнулась Белл, надеясь рассеять их дурное настроение. – Честное слово.

– Что ты нам сказки рассказываешь? – бросила ей Ребекка. – У Энни был шанс получить эту работу, и вдруг появляешься ты. Приплыла на одном корабле с миссис де Клемент.

– А вчера я видела тебя с ней в баре, – добавила девушка, которую звали Энни. – Щебетали как две подружки.

– Говорю вам, я познакомилась с Глорией на корабле.

– С Глорией? А нам она не позволяет звать себя по имени.

Закипевший гнев заставил Белл вскочить на ноги.

– Это просто смешно! Я увидела объявление о работе в отелях и подала заявку наравне с остальными претендентами.

– Да? В таком случае я английская королева, – ехидно ответила ей Ребекка.

Энни прыснула со смеху. Сжав зубы, Белл повернулась к насмешнице:

– Возможно, ты не получила эту работу, поскольку поешь не так уж хорошо. Тебе такое не приходило в голову?

– Тебе легко говорить. Мы тут насмотрелись на таких, как ты.

– Таких, как я? Да вы ничего обо мне не знаете. – Белл почувствовала, что ее щеки пылают, и, немного успокоившись, сказала: – А сейчас, если не возражаете, я продолжу готовиться к выступлению.

Она села, держа спину прямой, дабы ничем не показывать свое раздражение, затем попыталась отвлечься. Белл умела переключать мысли, что всегда помогало ей избегать конфликтов. Но она надеялась, что отношения с соседкой по комнате сложатся дружеские, и нападки Ребекки тяжело подействовали на нее. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Белл восстановила самообладание, хотя ее не покидало беспокойство за успех первого выступления. Разумеется, этого танцовщицы и добивались. Грош ей цена, если она проделала столь долгий путь и теперь позволит каким-то мстительным, завистливым девицам ей все испортить. Нет, она выйдет на сцену с улыбкой и будет петь от всего сердца.

Глава 5

Диана, Челтнем, 1921 год

Смотрю из окна на Питтвилский парк, наблюдаю за голубями. Их маленькие черные силуэты, сидящие рядком на крыше дома на противоположной стороне этого просторного парка. Мои наблюдения прерывает крик дочери: она зовет отца, должно быть, проголодалась. Полная кипучей энергии, я набрасываю халат и мчусь по лестнице на первый этаж. В доме наверняка найдутся яйца и хлеб. Я сварю ей пару яиц, сделаю ее любимые гренки «пальчики». Предвкушая это, я врываюсь в кухню, где меня встречает аромат говяжьего жаркого. Дочь вместе с нашей экономкой, миссис Уилкс, устроились за безупречно отдраенным сосновым столом. Своим появлением я лишь все испортила. Обе сидят рядом, внимательно глядя на меня. Я смотрю на них, желая напомнить, кто здесь хозяйка. Я прожила в этом доме дольше всех.

Мысленно переношусь в прошлое, когда дом принадлежал моему отцу, а затем, после того как мать умерла от тяжелой формы инфлюэнцы, достался мне. Отец перебрался в Девон, в деревушку Бантам, где у нас летняя резиденция, и с тех пор безвылазно живет там. Он до сих пор не оправился. Я несколько раз пыталась его навещать, пока путешествовать мне не стало слишком тяжело. Но до этого, в детстве, я очень любила туда ездить.

Мне хочется, чтобы окошко в то, более счастливое прошлое подольше оставалось открытым. Однако миссис Уилкс встает и, сама того не ведая, захлопывает окно, грубо возвращая меня в сегодняшнюю реальность.

– Я задержалась. Надеюсь, мадам, вы не возражаете, но девочку нужно было накормить.

Я киваю, однако улавливаю в ее голосе осуждение.

– Дорогая, – поворачиваюсь я к дочери, – хочешь, я почитаю тебе перед сном?

– Спасибо, мамочка. – Она поднимает голову и пристально смотрит на меня. – Папа уже обещал мне почитать.

Я закусываю губу и сглатываю, затем поворачиваюсь и ухожу наверх. На глазах выступают слезы.

Все здесь смотрят на меня с беспокойством и говорят о нервах. Однажды я слышала, как наша экономка сплетничала с посыльным. Подумать только – с посыльным! «Она страдает нервным расстройством». Но дело совсем не в нервах, а в голосе. Я слышу голос.

Возвращаюсь в свою комнату. По оконным стеклам громко барабанит дождь. Сумерки незаметно сменяются темнотой. Парк тоже темнеет, теряя резкость очертаний. Но мне и сейчас видны огоньки в домах за парком. Эти золотистые прямоугольнички светят, словно маяки, даря мне надежду. Я представляю счастливые семьи. Вот муж возвращается с работы, торопливо снимает шляпу и обнимает жену. Дети… возможно, их трое… выбегают на лестницу с криками: «Папа! Наш папа вернулся!» Мать деликатно выпроваживает их в игровую комнату, чтобы папочка мог спокойно насладиться чтением свежей газеты и виски «Лафройг».

«Дорогой, не хочешь выпить?» – привычно спрашивает она, даже не подозревая, насколько хрупок ее счастливый мир.

Глава 6

Наступил вечер второго выступления Белл. Артистическая была пуста. Танцовщицы, исполнившие пару номеров, еще не успели появиться. Белл достала из сумки записную книжку, а из нее – газетные вырезки. Прочитав их впервые, она испытала сильное любопытство, и оно, по правде говоря, до сих пор ее не покидало.

Год назад, когда умер отец, на ее долю выпало незавидное занятие по разбору внушительной отцовской библиотеки и последующей упаковки книг.

Под конец этой утомительной работы, когда она смахивала пыль с очередной книги, оттуда выпали пожелтевшие газетные вырезки. Не потряси она книгу, вырезки так и остались бы внутри. Белл переместила их в свою записную книжку, где они и осели. Сейчас, вновь читая первую из двух вырезок, она качала головой, до сих пор недоумевая, как такое могло случиться.

«Рангун пост», 10 января 1911 года

НОВОРОЖДЕННЫЙ МЛАДЕНЕЦ УКРАДЕН ПРЯМО ИЗ САДА

Наш корреспондент вынужден исполнить скорбную миссию и сообщить о пропаже новорожденной девочки по имени Эльвира Хэттон, трех недель от роду, дочери уважаемого члена отдела юстиции, судьи-магистрата Рангунского округа мистера Дугласа Хэттона и его жены Дианы. Ребенок исчез из коляски, стоящей под тамариндом в саду дома Хэттонов в Золотой Долине. Полиция обращается к возможным свидетелям с просьбой незамедлительно откликнуться.

В артистическую вбежали возбужденные, разгоряченные выступлением танцовщицы. Взглянув на часы, Белл убрала вырезки в сумку. До ее выхода на сцену оставалось пять минут. Белл надела длинное кремовое платье из искусственного шелка, расшитое бисером вокруг шеи и талии. Затем посмотрелась в зеркало и осталась довольна тем, как выглядит. Она не сразу привыкла накладывать на себя столько грима. Вне сцены она обходилась минимумом косметики и не убирала волосы, позволяя им свободно падать на плечи. Подведя губы блестящей красной помадой, Белл добавила в волосы две блестящие заколки, которые сверкали почти как настоящие бриллиантовые.

Вскоре она уже стояла на сцене, испытывая знакомое волнение. Ощущение узла в животе ее не пугало; оно исчезнет сразу же, едва она начнет петь, как это было вчера.

Ее первый номер был встречен бурными аплодисментами, хотя полупустой зал вызвал у Белл разочарование. Но ведь сегодня только четверг. После выступления она прошла в бар и обнаружила там Глорию. Сегодня та была в черном атласном платье, шею украшало колье с натуральным рубином. Глория ничуть не удивилась малочисленности зрителей и сказала, что полным зал бывает только по выходным. Позавчера, во время их встречи в городе, она сообщила, что ее брат, занимающий высокое положение в колониальной администрации, специально придет послушать субботнее выступление Белл. Сейчас Глория поведала своей подопечной волнующую новость, о которой лишь намекнула тогда. У брата есть знакомства в среде американской индустрии развлечений, поэтому, если Белл хорошо себя покажет… последствия могут быть самыми неожиданными.

– Неужели? И вы знаете, кто эти люди, с которыми знаком ваш брат? – спросила Белл, не скрывая волнения и пытаясь понять, что же означали слова «хорошо себя покажет».

– Увы, я с ними не знакома. Но вы, дорогая, были просто великолепны. Я и сейчас слышу это удивительное оркестровое вступление, бархатные звуки труб, а затем ваш голос. Клянусь, ваш голос похож на густую, прозрачную струю меда. Бесподобно! Все повскакали со своих мест. Вы только взгляните на себя! Глаза сверкают, кожа блестит. По-моему, вы созданы для сцены.

Белл ощутила радостный трепет, но вслух сказала лишь, что довольна благосклонным приемом у публики.

– Чтобы преуспевать в этом мире, нужно верить в себя, а если не верите, то… хотя бы верить в меня, – засмеялась Глория.

Белл тоже засмеялась и вдруг поймала на себе сердитый и завистливый взгляд Ребекки. Белл улыбнулась соседке по комнате, но та хмуро отвернулась.

– Что там у вас? – спросила Глория, заметив этот диалог глаз.

– Ничего особенного, – уклончиво ответила Белл. – Здешние танцовщицы еще не успели привыкнуть ко мне.

– Не волнуйтесь. Привыкнут.

– Они думают, что эту работу я получила только благодаря знакомству с вами.

Глория удивленно изогнула брови:

– Может, мне рассеять их заблуждение?

– Спасибо, не надо. Это я улажу сама, – ответила Белл и после некоторого колебания добавила: – Но есть дело, в котором мне бы очень пригодилась ваша помощь.

В конце концов, почему бы не попытаться?

– Больше всего я люблю помогать друзьям, – тепло улыбнулась Глория. – Выкладывайте начистоту.

– Видите ли, мои родители какое-то время жили в Бирме. Может, вы сумеете познакомить меня с теми, кто знал их тогда?

– И вы до сих пор молчали!

– Да.

– Как фамилия ваших родителей?

– Хэттон, как и моя.

Глаза Глории чуть прищурились.

– Я сейчас вспоминаю, доводилось ли мне слышать эту фамилию.

– Я не назвала их имена. Дуглас и Диана.

Услышанное явно ошеломило Глорию.

– Так, значит, и вы тогда жили с ними здесь? Мне это только сейчас пришло в голову.

– Нет. Они жили здесь до моего рождения. Это невероятно грустная история, честное слово. – Белл замолчала, решая, продолжать ли, но затем сказала: – Они лишились ребенка.

Глория с пониманием посмотрела на нее:

– Ничего удивительного, если учесть здешнее обилие инфекций.

– Нет, причина не в болезни. Они потеряли ребенка в буквальном смысле слова. Младенец исчез из сада в их рангунском доме. Это было в начале тысяча девятьсот одиннадцатого.

– Боже милостивый, какая шокирующая история!

– Так вы ничего об этом не слышали?

Глория запнулась, на мгновение вдруг утратив уверенность. Склонив голову, она принялась рыться в сумочке и, как показалось, Белл, занималась этим дольше обычного. Наконец Глория извлекла портсигар и зажигалку.

– Вот что-о-о-о… – произнесла она, нещадно растягивая гласную, пока не закурила. – Меня тогда здесь не было, но не будем отчаиваться раньше времени. Должно быть, об этом происшествии писали в газетах. Вероятно, мой брат Эдвард что-нибудь помнит. Вы лучше спросите у него… – Глория вновь запнулась и внимательно посмотрела на Белл. – Так это и явилось причиной вашего приезда в Бирму?

– Нет. Я просто искала работу. А случившееся… это ведь было так давно. Двадцать пять лет назад. Я решила, что мне не помешает здесь побывать.

Белл решила больше ничего не рассказывать о родителях, но ей было не отделаться от воспоминаний о том, как в детстве она слонялась по громадному родительскому дому, общаясь лишь с матерью и экономкой миссис Уилкс. Ей вспомнились моменты, когда она ненавидела мать и ее трясло от неукротимого гнева. Это всегда плохо кончалось. Однажды Белл даже заявила матери, что лучше бы та умерла.

– Задумались о чем-то? – спросила Глория.

– Да так, ничего особенного. Расскажите о себе.

– Начну с того, что я никогда не говорю правду. Из принципа. Имейте это в виду. – (Белл засмеялась.) – Моя единственная цель в жизни – нарушать правила.

– А мне всегда казалось: если я что-то нарушу, меня сразу же поймают.

Глория, мастерски умеющая расточать улыбки ослепительные и улыбки язвительные, изогнула бровь и усмехнулась:

– Меня, дорогая, постоянно ловят. Вся штука в том, чтобы не обращать внимания, когда такое случается. Бравада, дорогая, – это прекрасный инструмент. Мне попросту наплевать, кто что думает.

Белл снова засмеялась. Уж с чем с чем, а с бравадой она была очень хорошо знакома.

Глава 7

Субботним вечером Белл познакомилась с Эдвардом, братом Глории. С первого взгляда он показался ей человеком дружелюбным и общительным. Глория познакомила их во время антракта. Взглянув на Белл темными блестящими глазами, он протянул ей руку. Он не был рослым – их глаза находились на одном уровне, – но Белл почему-то испытала странное волнение. Ей было не выразить это словами, однако в его облике было что-то знакомое, несколько старомодное, напомнившее ей одного из самых обаятельных друзей отца. Судя по всему, Эдвард привык к хорошей жизни, отсюда и его уверенная манера держаться плюс, как показалось Белл, врожденное чувство, что он имеет право на такую жизнь. Волосы у него были темные, с сединой на висках – это она заметила сразу. Эдвард, с его лицом и карими глазами с желтоватым отливом, напоминал ей обаятельного лиса. Она прикинула его возраст. Должно быть, около пятидесяти. Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Белл. Подумав о том, как выглядит в его глазах, девушка пригладила разлохматившиеся волосы.

– Наконец-то я удостоился чести познакомиться с недавней протеже моей сестры, – сказал он. – Рад знакомству.

Белл почувствовала, как жар, исходящий из груди, разливается по ее щекам. Помимо веснушек, это было главным недостатком ее лица.

– Я тоже рада знакомству с вами, – ответила она и тут же заслонилась рукой. – Боже, как тут жарко.

– Можно перейти в сад. Или встать поближе к вентилятору, хотя он находится рядом с баром и шума там больше.

Белл кивнула:

– У меня всего полчаса до второго отделения.

– Поздравляю с успехом. Вы пели просто изумительно. Мир в ваших руках, дорогая.

– Разве я не говорила вам то же самое? – вмешалась в разговор Глория.

Белл скромно улыбнулась.

Эдвард отправился заказывать напитки: виски для Глории и лимонад для Белл. Женщины остановились под вентилятором. Зал был набит до отказа, отовсюду слышались возбужденные голоса и смех. Возле бара все это достигало пика.

– Я как-то не подумала, – призналась Глория, вынужденная кричать. – Давайте перейдем в более тихое место. Здесь такой гвалт, что говорить невозможно.

– А как же ваш брат?

– Он нас разыщет. И потом, я хотела вам кое-что сказать.

– Что? – удивилась Белл.

Они вышли во двор.

– Я переговорила с Фаулером по поводу этих танцовщиц, – сообщила Глория.

Известие ужаснуло Белл. Ее рука потянулась ко рту. «Когда тебя берут под свое крылышко, жди беды, – подумала она. – Потеряешь бдительность, с тобой начнут обращаться как с собственностью».

– Не говорите глупостей, – возразила Глория, отметая робкие возражения Белл. – Он лишь присмотрит за бойкими девицами, и только.

– Если он им что-нибудь скажет, это лишь усугубит мое положение.

Глория взмахнула рукой, но тут появился Эдвард в сопровождении официанта.

– Извините, что помешал девичьей беседе, – негромко рассмеялся он. – Дорогая, не позволяйте Глории вмешиваться в вашу жизнь, поскольку именно этим она и займется. Вот увидите.

Глория чуть притушила улыбку. Белл показалось, что она уловила оттенок напряженности между этими двоими. Возможно, они не всегда ладят. Наверное, в отношениях братьев и сестер такое бывает.

– Остынь, сестренка, – сказал Эдвард. – Вот твой виски.

Потягивая лимонад, Белл следила за парой своих новых знакомых, в особенности за Эдвардом. Он был худощавым, но не костлявым, а довольно мускулистым. Она обратила внимание на его изящные руки. Эдвард постоянно улыбался. Может, это помогало ему читать ее мысли? И еще эти глаза. Глаза соблазнителя, притягивающие тебя ближе, чем тебе хотелось бы. Она даже могла вообразить желание сблизиться, невзирая на разницу в возрасте. Ей вспомнился роман с Николасом, режиссером ее последней программы, который тоже был старше. Так что попытка почти удалась. Тем временем Эдвард и Глория с энтузиазмом то и дело отвечали на приветствия многочисленных друзей.

– Похоже, вы здесь всех знаете, – сказала Белл.

– Почти всех… А теперь слушайте. Глория мне говорила, что вы хотите встретиться с теми, кто знал ваших родителей.

Белл кивнула.

Эдуард взглянул поверх ее головы, затем пристально посмотрел ей в глаза. Белл стало не по себе. Схожее ощущение она испытывала, познакомившись с Николасом: неприятное покалывание под ложечкой. И хотя они с режиссером провели вместе почти год, жили они порознь. Ей хотелось путешествовать, посмотреть мир. Николаса тянуло к оседлой жизни. Его предложение пожениться она отвергла. Белл знала: большинство ее сверстниц руками и ногами ухватились бы за такую выгодную партию, но отец воспитывал в ней независимость суждений, и она ценила это качество. Став женой Николаса, она постепенно переняла бы его мысли и представления. Если уж совсем честно, причина была не только в разнице их взглядов на мир. Она не слишком-то любила этого человека. Когда представление с ее участием завершилось, Белл ушла из его жизни. Более ранний уход был чреват потерей работы.

– Может, здесь есть какая-нибудь миссис де Клемент? – не подумав, выпалила Белл.

Боже, ну зачем она так сказала?

Вопрос немного удивил Эдварда.

– Конечно есть. Она перед вами. После развода Глория вернула себе девичью фамилию.

Глория широко улыбнулась:

– У только что приехавших постоянно возникают недоразумения на этот счет. Они почему-то считают меня женой Эдварда.

Эдвард наморщил лоб, словно желая сказать, что сеять недоразумения – любимое занятие Глории.

– Но есть и еще одна миссис де Клемент. Моя жена, которая живет в Англии вместе с детьми.

Эпизод явно позабавил Глорию. Белл что-то промямлила в ответ. Наверняка сейчас ее щеки имели свекольный цвет.

– Дитя, не позволяйте моему брату вводить вас в смущение. Он это делает для собственного развлечения.

Эдвард покачал головой:

– Белл, дорогая, вскоре вы убедитесь, что моя сестра, женщина замечательная во многих отношениях, порою бывает… чудаковатой.

– Поверьте в это, и вы поверите во что угодно, – вздохнула Глория.

– Так о чем мы до этого говорили? – спросил Эдвард.

– О людях, которые могут знать моих родителей, – напомнила Белл.

– Ах да. Глория мне говорила.

– И как по-вашему, есть шанс с ними встретиться?

– Видите ли, это было четверть века назад. Приличный срок. Многие из тех, кто здесь работал, ушли на покой и вернулись в Англию.

– Я была бы вам очень признательна, если бы вы поискали таких людей. – Белл наградила его самой теплой улыбкой из своего арсенала. – Кстати, а вы сами жили здесь в одиннадцатом году?

– Наверное, но тогда я только-только появился в Рангуне. История моего приезда сюда довольно странная. Я работал в Лондоне, когда вдруг мне предложили службу в военной полиции Рангуна. От такого предложения я не мог отказаться.

– И вы по-прежнему служите в военной полиции?

– Не совсем, – скривив рот, ответил Эдуард.

– Довольно пустых разговоров, – вмешалась Глория. – Вам нужны друзья. Множество друзей. Чем больше, тем лучше. В плавательном клубе вскоре будет вечеринка. Почему бы после выступления вам не прийти туда в качестве моей гостьи?

– Я бы с удовольствием, – ответила Белл. – Но это не слишком поздно?

– Белл, сколько вам лет? – засмеялась Глория. – Двадцать один? Двадцать два?

– Двадцать три.

– Вам еще многому надо учиться.

– Сестра хотела сказать, что из-за жары все здешние увеселения начинаются позже, чем в Англии, и продолжаются дольше. Буду рад снова увидеться с вами, – сказал Эдуард, коснувшись ее руки.

Глория с братом повернулись, чтобы поздороваться с кем-то из друзей. Белл продолжала наблюдать за ними. Ее мысли вновь вернулись к отцу; наверное, потому, что разговор касался времени, когда ее родители жили в Бирме. Она вдруг отчетливо увидела отца: искорки в глазах, когда он смотрел на нее, выпяченный подбородок в те моменты, когда он погружался в чтение книги. Отец был хорошим человеком, однако в его характере существовала некая непреклонность, из-за которой Белл еще в детстве научилась не спорить с ним.

Она поймала на себе недоуменный взгляд Глории. Очнувшись, Белл растянула губы в улыбке и коротко сказала:

– Вспомнила кое-что.

– А я не предаюсь воспоминаниям. Сделала это своим правилом. Жизнь дана для наслаждений, чем я и намерена заниматься.

Белл коротко рассмеялась. Лицо ее вновь сделалось серьезным.

– Что случилось с вашим мужем?

– Кто сказал, что я помню?

– Но вы же знаете?

– Как я вам уже говорила… – Глория залилась смехом. Ее глаза озорно блеснули. – Заключаю с вами сделку. Обещайте, что придете в клуб на вечеринку, а я обещаю рассказать вам свою омерзительную историю.

– Разве я могу отказаться? – Белл тоже засмеялась.

После выступления, вернувшись к себе, Белл продолжала думать об отце. Ей вспомнился эпизод из детства… Она подошла к двери отцовского кабинета и уже собиралась постучаться, когда изнутри послышались голоса родителей. Оба говорили громче обычного. Белл застыла, вслушиваясь в спор.

– Что такое эмоции? – услышала она голос отца. – Не что иное, как порождение твоих мыслей. У тебя нет никаких причин настолько терять самообладание.

После этого ее мать, должно быть, бросила на пол какой-то тяжелый предмет. Белл услышала, как предмет шумно ударился о паркет и разбился. Следом послышались материнские всхлипывания.

Отец продолжал, еще более повысив голос:

– Диана, это не более чем продукт твоего ума. Почему ты не понимаешь простых вещей?

Белл не считала эти слова проявлением отцовского жестокосердия. Просто у него был такой способ общения с миром.

Воспоминание погасло. Белл переоделась в просторную ночную сорочку фасона «либерти» и собралась лечь спать. Ребекка по-прежнему отсутствовала. Последний раз Белл видела соседку в баре, вместе с одним музыкантом из оркестра. Вопреки решению больше не заглядывать в вырезки она воспользовалась тем, что была в комнате одна. Белл открыла записную книжку, газетная полоска выпорхнула. Девушка на лету поймала вырезку и принялась читать заметку все из той же «Рангун пост».

«Рангун пост», 15 января 1911 года

ИСТОРИЯ С ПРОПАВШИМ МЛАДЕНЦЕМ ПРОДОЛЖАЕТСЯ. МАТЕРИ ПРЕДЪЯВЛЕНЫ ОБВИНЕНИЯ

Сообщаем читателям о беспрецедентном шаге властей. Миссис Диана Хэттон была доставлена в отделение полиции для допроса об обстоятельствах исчезновения ее новорожденной дочери Эльвиры. По сообщению, полученному нашим корреспондентом из конфиденциального источника, незадолго до исчезновения ребенка миссис Хэттон вела себя подозрительно. Мы располагаем данными, что вскоре ей будет предъявлено обвинение в убийстве. В ближайшее время мы наверняка узнаем новые подробности, и «Рангун пост» сообщит вам о них раньше других газет.

И зачем только она нашла эти проклятые вырезки? Зачем привезла их сюда? Думать о том, почему родители скрывали случившееся, Белл не хотелось. Задуматься, как потеря подействовала на мать, она попросту не решалась. Духу не хватало. Если это сделать, придется пересматривать все свое детство. Белл покачала головой. Не стоит ворошить прошлое. Она приехала в Рангун с одной целью: петь. Естественно, ей было любопытно. Да и кого бы не охватило любопытство? Но копаться в прошлом она не собиралась. Как сказал Эдвард, мир у нее в руках, и она не упустит возможности воспользоваться этим сполна.

Глава 8

Диана, Челтнем, 1921 год

Когда мне предъявили обвинение, мой мир раскололся, словно под ударом топора. Меня расспрашивали о пожаре. В тот день собиралась гроза. Я уснула в летнем домике в глубине сада. Уж не знаю, какое лекарство дал мне наш доктор Роджер, муж Симоны, но оно оказалось сильным, и я уснула. Должно быть, я случайно опрокинула масляную лампу. Как – понятия не имею. Но помню, я проснулась и, ощущая сонливость, уснула опять. Может, прежде чем снова лечь, я вставала? Может, я тогда опрокинула лампу? Не помню. Зато я хорошо помню дым и то, как Дуглас вытаскивал меня наружу. Потом мне говорили, что он успел вовремя.

После этого Симона сидела со мной.

Пожар случился по моей вине. Полиция убеждена, что я намеренно подожгла летний домик, дабы скрыть мертвое тело моей несчастной малышки. До этого полицейские, конечно же, обыскали домик, но полы не вскрывали. Постройка сгорела дотла, и искать что-либо на пепелище было бесполезно.

Мне без конца задавали одни и те же вопросы.

– Замечали ли вы нечто странное в тот день, когда, по вашим словам, вы обнаружили, что коляска пуста? – допытывался остроглазый лысый полицейский.

Я покачала головой:

– Я уже говорила вам, что нет.

Я смотрела в его глаза, безуспешно надеясь найти там хотя бы каплю сострадания, но видела лишь заученное бесстрастие, за которым он маскировал свои истинные мысли обо мне.

Меня трясло, словно и не стоял жаркий день. Как я ни старалась сдерживаться, всплеск гнева заставил меня вскочить на ноги.

– Почему вы не ищете похитителя моей малышки? Почему не оставляете меня в покое?

Он протянул руку, словно намереваясь силой усадить меня на стул. Я вздрогнула, и это его остановило.

– Будет вам, миссис Хэттон… Диана, я уже говорил вам, что столь враждебное отношение не поможет вашему делу. Пожалуйста, сядьте.

– Делу? – шепотом переспросила я. – На меня заведено дело? Вы меня обвиняете?

– Пока вы просто помогаете нам в расследовании. Давайте вернемся ко дню исчезновения младенца. Может, у вас возникало ощущение, будто что-то идет не так? В тот день вы ведь тоже были в летнем домике и коляска находилась в поле вашего зрения? Вы постоянно следили за своим ребенком, так? И вы всерьез утверждаете, что ничего не слышали и не видели?

Я покачала головой. Допрос утомил меня до отупения.

Он продолжался весь день. Круг за кругом. В котором часу вы вышли в сад? Как долго младенец оставался один? Кого вы видели в саду? Почему сразу же не позвали на помощь?

Берегись тьмы, сокрытой внутри разума. Эта мысль так громко звучала у меня внутри, что в какой-то момент я почти не сомневалась, что произнесла ее вслух. Полицейский смотрел на меня с лицемерной улыбкой, когда улыбаются только губы, а глаза остаются серьезными и холодными.

– Миссис Хэттон, соблаговолите ответить вот на какой вопрос. – Он скрестил руки на груди. Улыбка исчезла, теперь он смотрел на меня с неприязнью. – Что вы скажете о трениях в вашем супружестве, появившихся еще до происшествия?

Я не осмеливалась смотреть ему в глаза.

Прежде я думала, что у меня есть все: чудесный дом в Рангуне, заботливый муж, еще один дом в Англии, где прошло мое детство, а также сад, которым я неутомимо занималась день за днем. Я не знала никаких проблем в нашем супружестве, за исключением одной, весьма крупной, о которой не собиралась рассказывать полицейскому.

– Миссис Хэттон!

– Что?

– Вы любите своего мужа?

Мое молчание затянулось.

Должно быть, слуги рассказали ему, что с самого рождения Эльвиры я вела себя довольно странно. Здесь память меня подводит. Насколько знаю, я настолько сильно любила свою дочь, что боялась, как бы сердце не разорвалось от любви. И в то же время… Мне было не унять ее беспрерывный плач. Все попытки успокоить малышку оказывались безрезультатными. Это сказалось на моем самообладании. Я сама постоянно плакала. Меня донимал сильный стыд, и я часто пряталась в летнем домике.

Что же касается исчезновения Эльвиры… Не знаю, как это случилось.

Глава 9

Глория не упомянула, что вечеринка, на которую она приглашала Белл, будет торжеством при лунном свете. Еще одной неожиданностью для девушки стало объявление у ворот: «Вход строго по пригласительным билетам». Судя по гулу голосов, доносящихся из-за ограды, вечеринка уже началась. Белл толкнула створку ворот. Навстречу ей из темной будки вышла китаянка, загораживая путь.

– У меня нет пригласительного билета, но я приглашена, – сказала Белл.

– Только по билету. – Женщина покачала головой.

Говорила она с сильным акцентом.

Белл немного растерялась:

– Меня пригласила миссис де Клемент. Может, вы пойдете и поищете ее?

Китаянка пожала плечами, не сдвинувшись с места.

День сегодня выдался длинным и утомительным. Белл устала. Поднявшись рано утром, она пригласила Ребекку на чашку кофе, однако та в кафе не пришла. Затем началась продолжительная репетиция с танцовщицами и оркестром. Обычно девушки репетировали без Белл, но в дни субботних и воскресных выступлений проводились особо тщательные репетиции, требовавшие и ее участия. Ей пришлось еще и танцевать, что утомило ее сильнее обычного. Девушки танцевали профессионально, но по-прежнему держались отстраненно. Несколько раз Белл охватывала паника: ей думалось, будто танцовщицы сговорились доставлять ей неприятности. Однако концерт прошел успешно, и обрадованная Белл облегченно вздохнула.

Репетиция и выступление отняли у нее немало нервной энергии. Столкнувшись с несговорчивой китаянкой, Белл решила не тратить остатки сил на препирательства, а вернуться к себе и лечь спать. Не повезло. Бывает.

Белл отошла от ворот, озираясь по сторонам в поисках рикши. В этот момент к воротам подошел мужчина выше среднего роста. Голубой свет луны не позволял разглядеть цвет его кожи, но Белл сразу заметила его заостренное лицо и широкую улыбку.

– Привет, – произнес он. – Вас не пускают?

Белл объяснила причину.

– Ничего страшного. Я проведу вас как свою гостью.

– Вы уверены?

– Уверен, – криво улыбнулся мужчина. – Кстати, меня зовут Оливер. Оливер Донохью.

Он протянул руку.

– Спасибо. А я…

– Я знаю, кто вы, мисс Хэттон, – перебил ее он. – Видел ваше сегодняшнее выступление. Помню момент, когда вы голосом подражали трубе. Восхитительно!

Не найдя, что на это сказать, Белл ограничилась междометием.

– Что же мы стоим?

Он помахал пригласительным билетом, затем протянул руку, явно намереваясь увести Белл от бдительной китаянки.

Они обогнули здание и направились к веселящимся гостям. Звуки вечеринки становились все громче.

– Вы американец, – сказала Белл.

Ответа она не услышала. За углом ей открылось удивительное зрелище, намного более красочное и праздничное, чем она думала. Гладь воды искрилась отражениями разноцветных фонариков на деревьях, окаймлявших бассейн. На террасе, освещенной масляными лампами, кучками стояли гости. Вход в дом тоже был украшен фонариками. Негромко играла музыка. Белл заметила несколько пар, танцующих щека к щеке.

– Я не ожидала столь красочного празднества, – призналась Белл.

– Англичане не скупятся на подобные развлечения.

Белл посмотрела на Оливера. В его словах ей почудились критические нотки, но он широко улыбался. Света здесь хватало, чтобы рассмотреть его лучистые синие глаза под невероятно длинными пушистыми ресницами. Белл заставила себя не приклеиваться взглядом к его глазам. У Оливера был прямой нос и всклокоченные светло-каштановые волосы. Кожу покрывал глубокий загар. Белл подумалось, что этот американец действительно какой-то иной. Он почти не скрывал своего изумления, словно жизнь была для него нескончаемым развлечением.

Оливер отправился в бар за напитками. Пока его не было, Белл заметила Глорию и Эдварда. Они стояли по другую сторону бассейна и смеялись. Глория тоже заметила ее, махнула рукой и двинулась в ее сторону. Белл это несколько раздосадовало, поскольку ей хотелось поближе познакомиться с американцем.

– Рада, что вы пришли, – сказала Глория. – Как прошло сегодняшнее выступление?

– Спасибо, хорошо.

Вернулся Оливер. Белл он принес фужер шампанского, а себе пиво. После недолгих колебаний, решая, стоит ли пить шампанское, она взяла фужер.

– Смотрю, вы успели познакомиться с нашим американским журналистом, – сказала Глория.

Оливер насмешливо поклонился:

– Иностранный корреспондент «Вашингтон пост» к вашим услугам.

– И прочих газет, – с оттенком сарказма добавила Глория.

Оливер пожал плечами и, игнорируя Глорию, обратился к Белл:

– Миссис де Клемент имела в виду мои колонки в «Рангун газетт».

– Которые живописуют нас не в лучшем свете, – заметила ему Глория.

– Нас? – не поняла Белл.

– Англичан, дорогая. Вас и меня. – Она обвела рукой пространство, где веселились гости. – Всех нас. Он считает, что Бирма должна принадлежать бирманцам… Простите, я еще не со всеми поздоровалась. Не монополизируйте нашего нового ангела, – бросила она Оливеру. – Белл тоже нужно познакомиться со здешним обществом.

Глория чмокнула Белл в щеку, сухо кивнула Оливеру и удалилась.

– Удивлен, что она не утащила вас с собой. – Журналист лукаво взглянул на Белл.

– Она не жалует ваши статьи. Скажите, Глория права?

– Естественно, – улыбнулся Оливер. – Я не скрываю того, что не разделяю гордости британцев за их империю. В равной степени я не одобряю их слепоту по поводу моральной стороны колониализма.

– Вот оно что. В таком случае позвольте спросить: почему вы здесь?

– Вопрос по существу. Не правда ли, загадка?

– Это не ответ, – покачала головой Белл, прищурившись на него.

Оливер улыбнулся, отчего его глаза вспыхнули:

– Может, мне хочется посмотреть, как запылает Рим.

– Серьезно?

Он пожал плечами:

– Бирма не перестает меня удивлять. Она поставляет лучшие в мире рубины. Добавьте к этому изрядное количество тиковой древесины, нефти и риса. Британская империя солидно наживается на Бирме. Но времена меняются, и я хочу быть свидетелем перемен.

– Что вы имеете в виду?

– А то, что дни британского владычества сочтены.

– Я бы так не сказала, – возразила Белл, глядя на беззаботные лица гостей.

– Большинство из них слепы. Но приглядитесь к здешней жизни, и вы многое поймете. Забастовка студентов университета шестнадцать лет назад была первой ласточкой.

– Забастовка?

– Совет и администрация университета целиком состояли из англичан и избирались правительством. Студенты взбунтовались против этого.

– Наверное, у них были основания, – пожала плечами Белл.

– Веские основания, – подхватил Оливер. – Невзирая на угрозы правительства, забастовка ширилась. Последовали перемены, но они лишь частично притушили воинственный дух студентов.

Оливер пристально смотрел на нее. Чувствуя, что краснеет, Белл коснулась щеки. Взгляд у Оливера был слишком прямым. Наверное, для журналиста это полезно.

– Что-то изменилось с тех пор?

– Бирманцы, работающие в секретариате, получают значительно меньше своих сослуживцев-англичан. Это тоже является источником недовольства.

– Могу представить.

– Неужели можете? – удивился Оливер.

– Конечно.

– В таком случае вы одна из немногих. А большинство англичан до сих пор убеждены, что единственный способ сохранить британское владычество – это относиться к бирманцам как к людям второго сорта. Кое-кто из ваших соотечественников прожили здесь бо́льшую часть жизни, однако не знают ни слова по-бирмански.

– Уму непостижимо, – покачала головой Белл.

– Но так оно и есть. А если кого-то обвиняют в пробирманских взглядах, это считается оскорблением.

– Вы, насколько понимаю, придерживаетесь таких взглядов?

– Думаю, да. Перемены происходят, но мне невыносимо, что немало англичан считают Бирму чем-то вроде «маленькой Англии».

Оливер замолчал, словно решал, продолжать ли разговор на эту тему.

– И?..

– Если вам это действительно интересно…

– Да.

– За благопристойным фасадом прячутся жестокие репрессии, эксплуатация, рабский труд и страдания обездоленных. Все это отвратительно. – Он снова замолчал. – Не будем об этом, а то я заведусь. Лучше расскажите мне свою историю.

Белл несколько опешила. Этот человек работает в газете, а ее отец никогда не доверял журналистам.

– Так для вас всё – лишь история? – наконец спросила она. – Тема для статьи?

– Простите, – засмеялся Оливер. – Сформулирую по-другому. Почему бы вам не рассказать о себе?

Белл подавила сомнения. Они поговорили о своем детстве, и она ощутила нарастающую симпатию к американцу. Он родился и вырос в Нью-Йорке. Его семья владела компанией, занимавшейся импортом и экспортом товаров. Оливера это не привлекало. Ему хотелось видеть мир и писать об увиденном. Так он сделался независимым корреспондентом нескольких газет. По его словам, ему повезло: небольшого наследства хватило на первые два года, пока он утверждался в газетном мире.

Белл рассказала ему о Челтнеме и своей карьере певицы, затем, сама того не желая, вдруг заговорила о родителях и сестре, о существовании которой узнала совсем недавно. Оливер внимательно слушал, напрочь забыв, что они окружены толпой веселящихся людей, отчего ей захотелось рассказать ему больше. Казалось, одним лишь вниманием он без особых усилий поощряет ее говорить. Белл радовалась знакомству с человеком, с которым у нее возникла взаимная симпатия. Она даже рассказала Оливеру, что когда-то ее родители жили в Золотой Долине.

Он молчал. Похоже, о чем-то раздумывал. Белл надеялась, что не наговорила лишнего.

– Если хотите, можем прогуляться туда, где они когда-то жили. Вдруг найдутся люди, помнящие те времена. Вам там понравится. Золотая Долина – это большой сад в пределах Рангуна. Из некоторых его мест видна пагода Шведагон.

– Я бы с удовольствием. – Белл кивнула, тронутая его добротой. – Но я рассказала вам не все.

– Вам незачем рассказывать мне подробности.

– Но мне хочется рассказать. Дело в том, что после исчезновения сестры мою мать арестовали. Я привезла сюда газетные вырезки.

Оливер удивленно вскинул брови:

– Раз это появилось в газетах, должно быть, ваши родители кому-то сильно наступили на хвост. Англичане обычно избегают огласки скандалов, а в то время их боялись еще больше. Все это подозрительно. Вам стоило бы обратиться в полицию. У них хранятся протоколы. У меня есть знакомства среди рангунской полиции. Могу вас свести с одним человеком.

– Серьезно? – Белл замялась. – Если честно, я не уверена, так ли уж сильно хочу узнать об этом, но мне было бы интересно осмотреть место, где когда-то жили родители.

– Я передам в отель записку с именем моего знакомого из полиции. Когда у вас выходной день?

– В среду.

– Как насчет экскурсии в Золотую Долину?

Белл улыбнулась, но увидела, что внимание Оливера привлечено происходящим за ее спиной.

– С утра? – спросила она.

– Разумеется… Сюда идет брат Глории. Мы с ним… не в самых лучших отношениях. – Оливер коснулся руки Белл, и его глаза вспыхнули. – До среды. Вам удобно в восемь утра? Успеем до жары.

Она кивнула, довольная собой.

– Кстати… Не знаю, предупреждал ли вас кто. Словом, держитесь подальше от бродячих собак. Среди них попадаются бешеные. И будьте осторожны, если окажетесь в районе портовых баров. Большинство из них – просто вывески, прикрывающие опиумные курильни и бордели.

– О боже, мне никто и слова не сказал!

– А должны были бы. Рангун изначально строился на болоте. Так что здесь ежегодно вспыхивают эпидемии холеры. Не в моих правилах советовать вам не выходить за пределы английских кварталов и центра города, но, если будете гулять одна, это благоразумно.

Оливер ушел. Вскоре к Белл с вальяжным видом приблизился Эдвард. Как в прежние разы, он учтиво поздоровался с ней, однако на его лице что-то промелькнуло. Эдвард попытался замаскировать это обаятельной улыбкой. Но что именно хотел скрыть брат Глории: антипатию к Оливеру или нечто большее?

– Рад, что вы здесь, – сказал Эдвард. – Хочу немного просветить вас. Мне подумалось, что лучшее место, где у вас есть шансы встретить людей, помнящих ваших родителей, – это клуб «Пегу». Оплот государственных служащих старшего поколения. Согласны отправиться туда в субботу, к ланчу?

– Вы очень добры.

– Ничуть. Знаю, что и моя сестра решила принять участие. Она хочет свозить вас в Уголок Сплетен.

– Какое странное название, – засмеялась Белл.

– На самом деле это очаровательное место с видом на Королевские озера. Там собираются женщины. – Эдуард сжал руку Белл и, пристально глядя ей в глаза, заговорил участливым тоном: – Порой бывает очень нелегко примириться с некоторыми событиями, но вам не стоит жить прошлым.

Белл нахмурилась:

– Я и не собиралась. Обычное любопытство, и не более того.

– Это хорошо.

Белл молча вперилась глазами в землю.

– Хорошо, – повторил Эдвард и потрепал ее по плечу. – Желаю приятных выходных. Развлекайтесь.

– Постараюсь.

– В следующую субботу в полдень я заеду за вами. И помните: если вам что-нибудь понадобится, вы всегда можете мне позвонить. В отеле вам скажут мой номер.

Белл поблагодарила Эдварда, но ее мысли были полны американским журналистом и его предложением насчет Золотой Долины.

Глава 10

Диана, Челтнем, 1921 год

Я любила сад, начинавшийся за нашим домом в Золотой Долине. В июне и июле там цвели розы. Большие кусты пуансеттии радовали ярко-красными цветками. Я выращивала антуриумы и пурпурные астры, вокруг которых постоянно порхали голубые бабочки. В нашем саду рос куст орхидей с сердцевидными листьями и цветками белого и розового оттенков. Помню птиц, особенно с блестящим зеленым оперением. Помню ястребов, кружащих в безоблачном синем небе над древним падауком, появившимся здесь задолго до постройки дома.

Когда мы приехали, я спросила у бирманского садовника, как называется падаук по-английски. Он ответил, что в английском языке такого названия нет и что дерево относится к семейству бобовых. У падаука твердая древесина, чем-то похожая на розовое дерево. Садовник предложил срубить падаук, но я отказалась. В апреле я поблагодарила себя за предусмотрительность. Стояла ужасная жара. В воздухе носилась пыль. Я думала, что не выдержу такой погоды. И вдруг падаук расцвел, буквально за ночь покрывшись золотистыми цветками. По вечерам, когда их тонкий аромат наполнял воздух, мы с Симоной выходили в сад. Мы следили за древесными змеями и отмахивались от докучливых насекомых. Мы угощались джином с тоником, смеялись над чудачествами наших мужей и порой, незаметно для себя, напивались допьяна. Тогда мы вставали в пять утра, дабы избежать дневного зноя. Потом я почти весь день спала.

От садовника я узнала, что в середине апреля здесь празднуют Тинджан – водный праздник, заканчивающийся в день бирманского Нового года. Всякого, кто рискнет появиться на улице, могут окатить ведром воды. «Совсем неплохо», – подумала я, учитывая апрельскую жару. Правда, Дуглас запретил мне выходить на улицу, а спорить с ним бесполезно.

У нас был красивый дом. Белые стены, просторные комнаты, куда проникал ветерок с веранды, окаймлявшей здание. Днем я часто отдыхала в шезлонге в гостиной второго этажа, где сквозняки хотя бы частично избавляли от жары. Паркетные полы из твердых пород дерева натирались до зеркального блеска, в них можно было смотреться. Ярко-зеленые деревянные ставни быстро выгорели и приобрели более бледный оттенок, и он нравился мне больше. Фасад дома прятался в тени пальм. По бокам извилистого пруда росли тропические кусты.

Что касается прочих деревьев, у нас росли одно дерево бодхи, акация и раскидистый тамаринд, под которым айя[4] ставила коляску с моей дорогой малышкой.

Никогда не забуду день, когда полицейские перекопали вдоль и поперек мой драгоценный сад. Они спустили воду в пруду, погубив рыбу, и срубили кусты вокруг пруда. И что же нашли эти блюстители порядка после своих многочасовых «раскопок» под палящим солнцем?

Глава 11

Ранним утром понедельника, вопреки своим убеждениям, Белл отправилась в управление полиции. Она постоянно думала о субботнем разговоре с Оливером Донохью, вспоминала его пронзительные синие глаза и ловила себя на том, что с нетерпением ждет среды, когда вновь его увидит. Несмотря на его антиколониальные взгляды, ей импонировало великодушие американца. Белл чувствовала, что ему можно доверять. Верный обещанию, он прислал ей записку с именем своего знакомого из полиции. Этого человека звали Норман Чабб. Белл знала, что нижние чины рангунской полиции набирались преимущественно из сикхов, однако руководство состояло из англичан. Чабб был детективом. «Весьма кстати», – подумалось ей.

Белл вошла в помпезное здание управления и остановилась в вестибюле, пристально оглядывая помещение. В вестибюль выходили четыре двери – все закрытые и на вид неприступные. Белл постучалась в самую большую: массивную темно-коричневую дверь, надеясь, что поступает правильно. Ей никто не ответил. Выждав немного, она постучалась вторично. Раздался сердитый голос, велевший «убираться прочь». Белл поморщилась. Ее дыхание участилось, а сердце заколотилось. И все же, не обескураженная ответом, она постучалась в третий раз и открыла дверь. Она попала в тесный кабинет, где за громадным письменным столом, среди хаоса бумаг, восседал крупный мужчина с редеющими ярко-рыжими волосами.

– Черт вас побери! – не поднимая головы, пробормотал он. – Ну что еще там стряслось? Неужели не понятно, что я пытаюсь вздремнуть?

Белл кашлянула:

– Прошу прощения.

Мужчина поднял голову, и теперь, увидев его лицо, Белл решила, что ему где-то под шестьдесят.

– За каким чертом вас принесло?! – сердито спросил он.

– Меня зовут Аннабель Хэттон. Я разыскиваю мистера Нормана Чабба.

– Вот оно что. И позвольте спросить, в каких отношениях вы с инспектором Чаббом?

– Ни в каких. Мне его имя назвал один знакомый.

– И кто же этот знакомый?

– Оливер Донохью.

– А-а, американский журналист.

– Вы его знаете?

– А как вы думаете? – Мужчина помолчал и добавил: – Мы все знаем Оливера Донохью.

– Инспектор Чабб на месте?

– Нет.

Ответ поверг Белл в замешательство. Ей было жарко, платье прилипло к потной спине. Может, ей лучше уйти и вернуться, когда Чабб окажется на месте? И все же она решила переговорить с хозяином кабинета.

– Вы не возражаете, если я присяду? – вежливо спросила она, награждая его обворожительной улыбкой.

Он молча шевельнул пальцем, указав на стул с внешней стороны стола. Белл уселась, нервно разглаживая влажное платье. Примерно так же она чувствовала себя в школе, когда ее вызывали к миссис Ричардс.

– Что у вас за дело?

Белл смотрела на его ярко-красные щеки и усы торчком. «Какой толстяк, – подумала она. – И глазки совсем как у поросенка, прячутся в складках на лице». Удержавшись от вопроса, приведшего ее сюда, она вначале спросила, не занят ли он.

– Всегда, мисс… как вас там?

– Хэттон.

– Да, мисс Хэттон. Я всегда занят.

– Еще раз простите, что помешала вам… Пожалуйста, подскажите, как к вам обращаться?

Толстяк выпрямился, провел рукой по потному лбу, затем по волосам.

– Старший инспектор Джонсон, начальник Чабба. Все, что вы намеревались сказать ему, можете изложить мне.

– Вопрос довольно деликатный.

– Мисс, давайте без предисловий. Как я уже сказал, я весьма занят.

Белл сомневалась в этом, но, наградив старшего инспектора извиняющейся улыбкой, спросила, сохранились ли протоколы по делу о новорожденном ребенке, пропавшем из сада частного дома в Золотой Долине.

Джонсон подался вперед и принялся листать бумаги. Его пальцы двигались со скоростью улитки.

– Что-то не припомню, – наконец сказал он. – Это было недавно?

– В одиннадцатом году, – покачав головой, ответила Белл.

У старшего инспектора отпала челюсть. Щеки стали еще краснее. Он расхохотался.

– Я не ослышался? – несколько успокоившись, спросил он. – Вас интересует происшествие двадцатипятилетней давности?

– Да.

– А почему оно вас интересует? – спросил Джонсон и поджал губы.

Белл взглянула на яркий солнечный свет, льющийся через зарешеченное окно, затем вновь повернулась к старшему инспектору Джонсону. Лучше не проявлять излишней напористости, хотя ей было трудно принимать всерьез этого глупца.

– Родители того ребенка были моими отцом и матерью. А исчезнувшая малышка была бы моей старшей сестрой.

– Так. Понятно. А с какой целью вы хотите заглянуть в протоколы? Родители еще живы?

– Нет. Отец недавно умер. Но эта история не дает мне покоя.

– Вот что, мисс… Хэттон. Могу вам сказать… я тогда уже служил в здешней полиции, но мало что помню. Такие дела у нас называют глухими. Хотя были разные версии. И слухи. Слухов хватало.

– Версии? – переспросила Белл.

– Самой убедительной была версия про знахаря из племени ва. Их еще называют охотниками за головами. Якобы этот знахарь заплатил за похищение младенца.

– С какой целью?

Джонсон надул щеки:

– Вы уверены, что хотите услышать ответ? – (Белл кивнула.) – Говорили, будто ему понадобились внутренности младенца для приготовления своих снадобий. – (Белл невольно вздрогнула.) – По другой версии, ребенка похитила шайка преступников для продажи богатой сиамской семье. То и другое не выглядело убедительным. Ходили слухи, будто это месть родни человека, которого ваш отец осудил за какое-то преступление.

– Вы считаете, что младенец погиб?

– Боюсь, что да.

Прежде чем задать новый вопрос, Белл тщательно подобрала слова.

– А моя мать?

– Если я правильно помню, вашу мать поместили под домашний арест.

– Ее невиновность была доказана?

– Случай был и впрямь странный. – Старший инспектор скривил рот. – Я думал, ей предъявят обвинение, но затем они с вашим отцом спешно покинули Рангун. Никто не знал, чем это было вызвано. Я сказал «никто», но кто-то непременно знал. Все произошло втихомолку.

– В таком случае можно ли мне все-таки ознакомиться с протоколами расследования?

– Увы, нет, – состроил печальную мину Джонсон. – Через несколько лет в управлении случился пожар. Все здание пришлось отстраивать заново.

Белл на мгновение усомнилась в его словах, но затем прогнала эту мысль. Какие у него могут быть причины для лжи? Она внимательно смотрела на старшего инспектора, надеясь, что он расскажет еще что-нибудь. Но он молчал, а через какое-то время сделал глубокий вдох и шумно выдохнул, качнув опавшими щеками.

– Рад был с вами познакомиться, мисс Хэттон.

Поняв намек и не желая испытывать его терпение, Белл встала.

Обрадованный ее готовностью уйти, старший инспектор даже поднялся со стула и проводил ее до двери.

Белл торопливо возвращалась в отель. Встреча с полицейским не оставила в душе ничего, кроме досады. Вроде бы он хотел ей помочь, однако ей было не избавиться от мысли, что мистер Джонсон рассказал ей далеко не всю правду о трагических событиях январского дня в далеком 1911 году. Усилием воли Белл прогнала эти ощущения. Она остановилась и огляделась по сторонам. Ноги принесли ее в торговый квартал. Ей давно хотелось попасть туда, где не было ничего английского. Хотя Оливер и советовал ей проявлять осторожность, квартал находился на одной из центральных улиц и потому казался ей вполне безопасным.

Внешне это выглядело как скопление шатких прилавков со снедью. Белл не сразу сообразила, что за ними скрывается вход на базар, но пряные запахи в воздухе подзуживали пойти и взглянуть собственными глазами. Она попала в лабиринт темных проходов, где было шумно, людно и грязно. Все это должно было бы ее оттолкнуть и отвратить от мысли о дальнейшем путешествии. Но она шла все дальше, к центру базара. Ее толкали и пихали, хотя и без злобы. Место, куда она попала, скорее напоминало громадный склад под балочным потолком. Прилавки вдоль каждого прохода буквально ломились от товаров. Здесь торговали прекрасными лоунджи, шалями, шелками и другими тканями. Продавцами были преимущественно индийцы в белых рубашках и брюках. Стоило Белл прикоснуться к чему-либо на прилавке, как продавец с пугающей быстротой вскакивал со скамеечки, на которой сидел, и начинал умолять английскую леди купить его товар. Белл не понимала ни слова, однако угадывала их смысл. Она бормотала что-то вроде «Вернусь попозже» и шла дальше. Запах пряностей продолжал ее дразнить, и она решила последовать за ним.

Теперь ее окружали опрятно одетые бирманские девушки в лоунджи и коротких кофточках, стоявшие за прилавками с разными злаками. Девушки застенчиво опускали голову и прыскали в кулак. Белл понятия не имела, что это за злаки. Она несколько раз пыталась узнать, как пройти к лоткам с пряностями. Слыша ее вопросы, девушки снова хихикали, начинали спорить между собой и указывали диаметрально противоположные направления. Белл пошла дальше. Ей попались прилавки с кусочками дерева, из которого готовили тханаку – странную желтую пасту, которой бирманки покрывали лица. Тут же торговали семечками и орехами.

Доверившись собственному носу, Белл наконец добралась до прилавков с дурманящими пряностями. Ее взгляд притягивали большие корзины с желтыми, красными и оранжевыми порошками, а также мешки и мешочки с перцем чили. Миски, полные коричневых шишковидных плодов, соседствовали с мисками кореньев. Взяв один корень и поднеся к носу, Белл почувствовала знакомый запах имбирного печенья. Другие торговцы предлагали тигровые шкуры, черепа животных и различные части их скелетов. Кому и зачем они могут понадобиться, Белл понятия не имела.

Ее возбуждали пьянящие ароматы, постоянно напоминая, что она находится в Бирме и вокруг нет ничего английского. Белл купила немного имбиря и мешочек красного порошка с фантастическим ароматом. Она оглянулась по сторонам, ища выход с базара, но найти его оказалось не так-то просто. Громадное пространство базара сбивало с толку. Белл заблудилась. Правда, паника, охватившая ее, была недолгой. Выбрав направление, она решила идти не сворачивая и через какое-то время увидела просвет. Запах древесного угля подсказывал, что она близка к цели. У выхода она наткнулась на торговцев овощами и фруктами. Что-то было ей знакомо, а что-то она видела впервые. Белл купила большую зеленую дыню, намереваясь полакомиться вместе с Ребеккой. Нос уловил запах рисовой водки. Этот «аромат» исходил от неопрятной женщины, судя по виду – крестьянки. Она продавала такие же неопрятные куски жесткого рисового пудинга. Белл поспешила на улицу и увидела рикшу. На крыше его повозки важно сидела синяя птица с оранжевым клювом. Подозвав рикшу, Белл попросила отвезти ее в отель.

В темном коридоре, почти у самой двери комнаты, Белл наткнулась на высокого мужчину, шедшего ей навстречу. Он кивнул и быстро прошел мимо. Наверное, кто-то из служащих, хотя было странно видеть мужчину, особенно мужчину евразийской внешности, в этой, целиком женской части отеля. Войдя в комнату, Белл застала Ребекку сидящей на полу по-турецки. Соседка читала записную книжку Белл, ту часть, где она время от времени записывала сокровенные мысли и где хранились газетные вырезки. Белл охватила ярость. Подскочив к Ребекке, она вырвала у той книжку и закричала:

– Как ты смеешь?! Это личное!

– Чего ты орешь из-за пустяка? – невозмутимо спросила Ребекка. – Я нашла ее на полу, причем открытую. Думала, ты не станешь возражать.

– Ты нагло врешь! Я не оставляла книжку на полу.

– Клянусь тебе!

– Не верю. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: записная книжка с моим именем – это вещь, куда другие не имеют права совать свой нос. Или там, откуда ты родом, записные книжки в диковинку?

– Не надо мне грубить. – Ребекка встала. – Я же извинилась.

У Белл кровь горячо прихлынула к щекам, из глаз сами собой потекли слезы. Она сердито смахнула их, но слезы продолжали течь.

Ребекка подошла к ней, положила руку на плечо и осторожно сжала:

– Да не расстраивайся ты так. Это всего-навсего книжка.

– Но она… – всхлипывала Белл, не желавшая продолжать разговор. – Она только для меня, и там есть…

Ребекка подвела ее к кровати:

– Сядь и успокойся, а я принесу тебе бренди.

– Я совсем не… – начала было она, но соседка уже покинула комнату.

Слезы не унимались. Белл пыталась разобраться в клубке своих мыслей. Что, если Ребекка прочла вырезку, где сообщалось об обвинении, предъявленном Диане Хэттон? Белл мысленно отчитала себя за беспечность. Надо было прятать книжку в чемодан. Что, если Ребекка все узнала? Перед глазами замелькали картины. Казалось, все личное, что Белл держала при себе, теперь выплеснулось наружу. Смерть отца, ужасная новость о пропавшей сестре, встреча с полицейским и неприязненное отношение танцовщиц.

В детстве, когда она грустила, ей хотелось, чтобы кто-нибудь спросил о причинах грусти. Миссис Уилкс старалась быть ей кем-то вроде старшей подруги, но эта вечно хлопочущая женщина терпеть не могла «разной чепухи». Постоянные хлопоты составляли образ жизни экономки в этом несправедливом мире. Белл вспомнила ее сверкающие глаза и внушительный зад. Дорогая миссис Уилкс, пекшая потрясающе вкусные пироги с яблоками зимнего сорта «брамли», что росли у них в саду. Те же яблоки она консервировала в банках «Килнер»…

Воспоминания немного успокоили Белл. Она вытерла глаза и впервые попыталась представить старшую сестру, о существовании которой узнала совсем недавно. Младенец. Обыкновенный младенец трех недель от роду.

Вернулась Ребекка. Сев рядом, протянула ей бокал с бренди.

Белл залпом проглотила бренди. По телу разлилось тепло. Наверное, пора менять свое отношение к спиртному… Она же не такая, как ее мать.

– Теперь расскажи, почему ты так разволновалась? – осторожно попросила Ребекка.

– Я думала, что оставила записную книжку под подушкой.

– Честное слово, она валялась на полу.

Белл кивнула:

– Я уходила второпях. Наверное, книжка просто выпала.

– А помимо книжки?

– Меня все ненавидят.

– Девки наши, что ли?

– Да. – Белл скорбно шмыгнула носом.

– Не волнуйся. С этими красотками я разберусь. – Ребекка подала ей носовой платок. – Чистый. И все-таки в чем дело? Вряд ли ты разревелась только из-за своей книжицы и наших девиц.

В окно долетали приглушенные звуки уличного движения. Слушая их, Белл во второй раз за день вспомнила прошлое: смерть отца, разбор библиотеки и обнаружение вырезок с историей о пропавшей малышке. Она опять шмыгнула носом и почувствовала, что вопреки усилиям не придавать особого значения этой истории дело о пропаже старшей сестры вдруг стало более реальным. Ребекка была хорошей слушательницей и терпеливо ждала, пока Белл закончит рассказ.

– Так, а теперь расскажи мне про свою книжку, – наконец попросила она. – Я едва туда нос сунула, как ты влетела.

– Я там писала о своей матери.

– Она по-прежнему жива? – (Белл не знала, как ответить.) – А другие братья-сестры есть?

– Никого.

Ребекка обняла Белл за плечи:

– Ах ты, бедняжечка! И теперь ты приехала сюда и чувствуешь, что мы жестоко с тобой обходимся.

– Это не имеет значения.

– Имеет. И отношение к тебе изменится. Обещаю.

– Я такая тряпка. Прости.

– Ты успела хлебнуть горя.

– Я познакомилась с одним человеком. Он обещал сводить меня туда, где жили мои родители.

– И кто же он?

– Оливер Донохью. Журналист.

– Ушлый парень, – со смехом сказала Ребекка. – И слышала, что изрядный ловелас.

– В самом деле?

Ребекка пожала плечами и встала:

– Я знаю не больше твоего. А теперь вытри глаза, умойся и надень красивое платье. Мы с тобой, юная леди, отправимся в город.

– У меня все лицо заплаканное. И еще репетиции.

– До репетиций уйма времени. Собирайся… Да, чуть не забыла. Это тебе.

Ребекка протянула ей конверт.

– От кого?

– Разрази меня гром, если я знаю, – улыбнулась соседка. – Открой, и узнаешь.

Белл вскрыла конверт, надеясь, что это от Оливера. Нет, не от него. Она дважды перечитала написанное и лишь потом подняла голову.

– Ты вся побелела, – насторожилась Ребекка. – Что там такое?

Белл передала ей записку. Ребекка прочла вслух:

– «Думаешь, ты знаешь, кому доверять? Присмотрись повнимательнее…»

– Боже мой! – в испуге воскликнула Белл. – Что это значит?

– Это значит, что кто-то хочет выбить тебя из равновесия.

– Но о ком речь? К кому я должна присмотреться повнимательнее? – Голос Белл вдруг сделался хриплым.

– Может, это и взаправдашнее предупреждение, – глядя на Белл, сказала Ребекка.

– Но ты-то сама так не считаешь?

– Нет. Я ж тебе сказала. Полагаю, какой-то идиот пытается испортить тебе настроение.

Белл не знала, что и думать. Настроение ей испортили. Более того, содержимое записки ее напугало.

– Вопрос – зачем, – продолжала Ребекка. – Из всех, с кем ты успела познакомиться, кому ты доверяешь?

Белл не отвечала, раздумывая над вопросом Ребекки.

– В коридоре мне попался мужчина. Кажется, какой-то метис. Это он принес конверт?

– Не видела. Конверт подсунули под дверь.

– Жаль.

– Да забудь ты про эту дурацкую записку.

– Может, обратиться в полицию?

– Ну явишься ты к ним. И что скажешь? «Кто-то прислал мне угрожающую записку»? Они рассмеются тебе в лицо. – Ребекка помолчала. – Слушай, я тебе бренди принесла, а сама даже горло не промочила. Я не прочь тоже клюкнуть. Не составишь мне компашку?

– Я даже навеселе никогда не бывала.

– Да иди ты!

Глава 12

Диана, Челтнем, 1921 год

Тогда, в Бирме, они перекопали мой чудесный сад, но не нашли ничего, кроме пинетки. Спрашивается, зачем? А здесь, едва заря пробивается сквозь портьеры моей комнаты, я слышу птичий хор, приветствующий новый день. Долго стою у окна и смотрю, как солнце золотит верхушки деревьев. Взглянув вниз, я вижу человека в серой фетровой шляпе и темно-синем макинтоше. Он сворачивает к нашему дому. Я замираю. Час еще ранний. Неужели за мной уже пришли? Слыша голоса на первом этаже, я украдкой иду к двери, морщась от скрипа половиц под ногами. Приоткрываю дверь. Раздается звонок. Входная дверь открывается, и я вновь слышу голоса. На этот раз они доносятся из передней; уже громче, но слов мне по-прежнему не разобрать.

Я хватаюсь за дверной косяк. От волнения у меня кружится голова, но я все же выбираюсь на площадку, затем, облокотившись на перила, смотрю вниз. Внутренняя дверь закрывается. Передняя пустеет. Становится тихо. Я облегченно вздыхаю и возвращаюсь к себе. Возможно, к Дугласу пришел кто-то из коллег и ко мне это не имеет отношения.

Эта комната со скошенными стенами на мансардном этаже стала моей тюрьмой. А может, местом уединения? Как бы то ни было, здесь я в полной безопасности. Если глотать таблетки, которые утром и вечером мне приносит экономка вместе со стаканом воды, окружающие скажут, что я не представляю опасности для себя… или для других. Если я вспомню, что их надо проглотить, а не просто держать под языком…

Вновь слышу голоса и на цыпочках возвращаюсь на площадку. С моего наблюдательного пункта я снова вижу человека в темно-синем макинтоше. Он смотрит на меня, потом улыбается, наклоняет голову и начинает подниматься по лестнице.

Несмотря на туман в мозгу, в одном я уверена.

Я не готова уезжать отсюда.

Глава 13

Белл остановилась перед храмом, глядя внутрь. Там было просторно. Балки крыши подпирали красные колонны, расписанные китайскими иероглифами и изображениями. Оглянувшись, она увидела, что Ребекка успела отойти на несколько шагов.

– Что это? – спросила Белл.

– Китайский храм. Если хочешь, зайдем.

Белл кивнула и вошла. Ее тут же окружил густой запах благовоний и дыма, поднимавшийся от чаш, которые были доверху наполнены курительными палочками. Она закашлялась и шмыгнула носом, пытаясь привыкнуть к тяжелому воздуху. Ее окружали китайские львы и фигурки идолов, которых она никогда не видела. Может, это статуи Конфуция и Будды? На черных столах, украшенных резьбой, стояли вазы с желтыми и красными хризантемами. Над ними с балок свешивались фонарики тех же цветов.

К ней подошел человек в монашеском одеянии и на ломаном английском языке спросил, не желает ли она выслушать предсказание судьбы. Ребекка одобряюще закивала, и Белл согласилась. Монах попросил ее задать вопрос. Полученная записка не выходила у нее из головы, и потому она спросила, есть ли в Рангуне человек, которому нельзя доверять. Предсказание судьбы оказалось непростым занятием, потребовавшим деревянных палочек и круглого деревянного предмета, расписанного красным и разделенного на части наподобие апельсиновых долек. Ответ был таков: она задала неверный вопрос. Монах добавил, что вскоре она совершит путешествие.

Белл переглянулась с Ребеккой. Та лишь пожала плечами и сказала:

– Везет же тебе.

Выйдя из храма, они не стали задерживаться возле прилавков с едой. Чайные заведения на перекрестках Ребекка тоже проигнорировала. Они покинули набережную реки и вскоре оказались в шумном квартале, где, по словам Глории, жили китайцы. Здешние улочки и переулки представляли собой настоящий лабиринт. Пахло жасмином и жареным рисом. Белл невольно вспомнились предостерегающие слова Глории: «Там вы изрядно рискуете жизнью».

– Здесь безопасно? – спросила Белл, явно нервничая среди людских толп, снующих по узким знойным улочкам.

Ребекка засмеялась и качнула копной светлых волос:

– Одной, быть может, и нет. Но ты со мной. Все будет хорошо. Обещаю.

– Зачем ты меня сюда привела?

– Во-первых, здесь ты отведаешь лучшие китайские блюда, которые вряд ли пробовала. А во-вторых, немного себя побалуешь.

Белл не стала признаваться, что она вообще никогда не пробовала китайских блюд.

Пространство, куда они попали, было царством торговли. Узкие деревянные домишки стояли впритык. Почти везде на первом этаже находился магазинчик, где продавали готовую еду, рыбу, овощи, безделушки и так далее. На втором этаже жили владельцы этих заведений. На каждом шагу встречались уличные торговцы. У Белл в ушах звенело от их высоких голосов, произносящих непонятные китайские слова. Свой вклад в общий шум вносили кудахчущие куры и визжащие поросята в бамбуковых клетках. Тут же бродили собаки в поисках объедков. Носились беспечные ребятишки, словно не замечая велосипедистов и пешеходов. Это место пульсировало жизнью.

Ближе к центру квартала аромат жасмина сменился запахами древесного угля, жареной рыбы и сточных канав. Ребекка уверенно шагала, даже не оглядываясь. И вновь в голове Белл зашевелился вопрос: можно ли доверять соседке по комнате? Вдруг Ребекка исчезнет и она останется одна в этом лабиринте? Но через несколько шагов Ребекка остановилась перед магазинчиком, находящимся не на самой улице, а на задворках.

– Тра-ла! – сказала она, взмахнув рукой и улыбнувшись во весь рот.

Белл посмотрела на витрину и изумилась, увидев аккуратные рулоны шелка всех мыслимых оттенков: от желтых и розовых, под стать мерцающим краскам бирманского заката, до нежных перламутрово-голубых.

– Лучшие шелка в Рангуне и к тому же самые дешевые. Англичане не любят сюда забредать. Ну и пусть переплачивают в «Роу». А нам-то зачем?

– Это точно.

Ребекка толкнула дверь, покрытую затейливой резьбой. Звякнул колокольчик.

Войдя, Белл на несколько секунд застыла, зачарованная красочным зрелищем, затем коснулась пальцами образчиков шелка. Ее чувства воспламенились.

– Кое-что мне здесь очень понравилось, но что мне делать с этими шелками?

– Потому-то я и привела тебя сюда. У меня есть подруга-китаянка. Работает официанткой в «Силвер-грилле»… Ты туда уже заглядывала? – (Белл покачала головой.) – Обязательно туда сходим. Так вот, подруга познакомила меня с хозяйкой этого магазина. Ее дочка – потрясающая швея. Она способна скопировать любой фасон лучших модельеров.

– И где она?

– На втором этаже, – со смехом ответила Ребекка. – У нее куча журналов. Она назовет, сколько это стоит по местным ценам. Выберешь себе фасон. Она скажет, сколько ярдов надо купить, а потом иди и выбирай понравившуюся ткань.

– Мы можем к ней подняться?

– Знала, что ты загоришься. Я девчонкам про это место не рассказываю.

– А почему мне рассказала?

– Да посмотрела, какая ты несчастная. Нет лучшего лекарства, чем новое платье, особенно если оно не стоит заоблачных денег. Думала так загладить свой косяк.

Белл захотелось обнять соседку.

По узкой лестнице они поднялись на второй этаж, и Белл познакомилась с портнихой Май Линь. Пролистав несколько номеров журнала «Вог», Белл остановилась на платье-футляре с воротником хомутиком. Платье имело диагональный крой, было не слишком облегающим на бедрах и совсем открытым на спине. В пару ему Белл выбрала вечерний жакет симпатичного прямого покроя. Такой жакет будет нелишним в прохладные вечера. Его можно надеть и в бар, если захочется выпить после выступления.

Угостив девушек зеленым чаем, поданным в фарфоровых чашечках, Май Линь сняла с Белл мерку, после чего все трое спустились вниз для выбора шелка. У Белл, завороженной обилием расцветок, разбегались глаза. После некоторых раздумий, перебрав несколько вариантов, она выбрала довольно простой, но красивый серебристый шелк с едва заметным голубым отливом.

– Теперь идем есть, – сказала Ребекка, когда Белл заплатила за ткань.

– А ты себе ничего не купишь? – удивилась Белл.

– Сегодня ничего. Я только на прошлой неделе расплатилась за новое платье.

Они вышли из магазина. Белл остановилась, оглядывая улицу.

– Поторапливайся, копуша! – крикнула ей ушедшая вперед Ребекка.

Но Белл продолжала стоять на месте, удивленная неожиданной встречей. По противоположной стороне улицы шел Эдвард с рыжеволосой женщиной. Белл уже хотела помахать ему, но он, поглощенный разговором, ее не видел. В его спутнице было что-то знакомое, но что именно, Белл не понимала. И вдруг до нее дошло: эта женщина немного напоминала ее мать. И только? А вдруг… вдруг это и есть Эльвира? Белл тут же отбросила мысль, как слишком нелепую.

Глава 14

В среду Белл надела ярко-голубое хлопчатобумажное платье и невольно засмеялась, увидев Оливера в рубашке такого же цвета, подчеркивавшей синеву его глаз. Трамвай довез их до улицы, утопавшей в зелени деревьев. Вот она, Золотая Долина, где когда-то жили ее родители. По одну сторону улицы выстроились большие дома в колониальном стиле, окна которых выходили на лес с другой. Белл шла молча, стараясь поспевать за шагом Оливера. Эти особняки – символы величия и процветания – строились в конце прошлого и начале нынешнего века и были отделены друг от друга просторными садами с высокими оградами. От ворот к дому вела подъездная дорожка, и сквозь ограду Белл видела индийцев-садовников, поливавших лужайки, а также молодых служанок-китаянок, которые подметали террасы и протирали плетеную садовую мебель.

– Вы встречались с Норманом Чаббом? – вдруг спросил Оливер, наградив ее одной из своих кривых улыбок.

– Его не было на месте. – Белл покачала головой. – Я говорила со старшим инспектором Джонсоном.

– И ничего толкового он вам не сказал.

– От него я узнала, что пожар уничтожил все полицейские архивы.

– Какой своевременный пожар! – усмехнулся журналист.

– Вы не верите?

– А вы сами что думаете? – вопросом на вопрос ответил Оливер.

Они подошли к дому под номером девятнадцать.

– Мы почти у цели, – сказал Оливер. – Вы говорили, родители жили в доме двадцать три?

Белл молча кивнула. Было странно идти по улице, по которой когда-то ходили ее родители. Какую роль суждено ей сыграть в той давнишней истории? И суждено ли вообще?

Увидев бывший родительский дом, Белл застыла на месте.

– Дом выглядит покинутым, – сказала она, глядя на высокие пальмы, затенявшие фасад. – Этого я никак не ожидала.

– Попытаюсь открыть ворота, – предложил Оливер.

Вскоре обнаружилось, что ворота закрыты на ржавый висячий замок. Их красивые изогнутые створки тоже сильно заржавели.

– Может, зайдем через заднюю дверь?

– Вдруг там кто-то живет?

Оливер выпятил подбородок:

– Может, и так, но я в этом сильно сомневаюсь.

Краска на дверях и оконных рамах успела сильно облупиться, а некогда белые стены были в грязных потеках. Веранда вдоль второго этажа местами просела, деревянные ставни изрядно покосились и уже не защищали от солнца окна, покрытые слоем грязи. Казалось, уезжая отсюда, родители вообще позабыли закрыть ставни.

– Когда-то это был потрясающе красивый дом, – сказала Белл, и ее обдало волной грусти.

– Настоящий особняк. Ваши родители были состоятельными людьми.

– Вам это, конечно, не по нраву, – сказала она, прочитав выражение его глаз.

– Мне не по нраву сама колониальная система, а не отдельные люди. Мы вторгаемся в чужие страны и захватываем их, словно сам Бог наделил нас этим правом. – Оливер двинулся вдоль ржавой ограды, почти утонувшей в зелени.

– Я нашел вход, – вскоре сообщил он.

Белл не спешила идти следом. Она оказалась в безлюдном месте, с едва знакомым мужчиной, имевшим репутацию ловеласа. А она-то думала, что увидит такой же дом, как все остальные: чистый, содержащийся в безупречном порядке. Полюбуется с улицы, и все.

– Входите первым. Не возражаете?

– Ничуть.

Заброшенный дом неприятно будоражил Белл, но она все же пошла дальше и пролезла через обнаруженную Оливером дыру в заборе. Сам Оливер скрылся из виду.

– Осторожнее! – крикнул он. – Тут кусты ежевики.

Белл заметила, что он примял траву, устроив подобие прохода. Она по-прежнему не решалась входить. Устав ждать, Оливер снова выбрался наружу.

– Мне кажется… мы поступаем неправильно, – призналась она. – Как будто я собралась шпионить за прежней жизнью моих родителей.

Оливер подошел к ней и протянул руку:

– Вам решать, заходить туда или нет. Меня устроит любой ваш выбор.

Белл набрала побольше воздуха и медленно выдохнула, собираясь с мыслями.

– Ладно, идемте, – сказала она.

Оказавшись по другую сторону забора, они добрались до ступеней крыльца. Массивная входная дверь успела выгореть на солнце. Ее древесина еще не начала гнить, но отчаянно нуждалась в пропитке олифой. Поднявшись на крыльцо, Оливер постучался и подергал дверь.

Никакого ответа.

Белл вдруг обуяла кипучая энергия. Она сбежала с крыльца и устремилась по гравийной дорожке.

– Присоединяйтесь! – крикнула она Оливеру. – Я хочу осмотреть дом со всех сторон.

Он быстро ее догнал, и они вместе побежали по выщербленному гравию дорожки, огибавшей дом. По пути им встретился бывший пруд, от которого остались лишь очертания. Вместо воды там буйствовала зелень. В задней части дома Белл увидела широкую террасу, выходящую в большой сад.

– Боже милостивый! – пробормотала она, останавливаясь и глядя на заросли. – Это просто джунгли.

Оливер нашел незаколоченное окно и теперь смотрел сквозь пыльное стекло. Должно быть, и это окно было заколочено наравне со всеми, но кто-то успел оторвать доски.

– А мы здесь не первые визитеры, – сказал он.

– Что там внутри?

– Какая-то мебель.

– Вы уверены, что в доме никто не живет? – спросила Белл, подходя к окну.

Оливер вопросительно посмотрел на нее:

– Хотите, я попробую открыть одну из задних дверей?

Белл согласилась. Оливер попробовал большую дверь, находящуюся сбоку. Безуспешно. Он перешел к двери поменьше и повернул ручку. Та не поддавалась. Тогда Оливер плечом навалился на обшарпанную дверь и сильно надавил. На этот раз дверь чуть приоткрылась.

– Не заперта, – сказал он. – Просто заклинило. Думаю, я сумею ее открыть.

Белл ободряюще улыбнулась ему.

После нескольких толчков дверь пронзительно заскрипела и отворилась.

– Пойдемте. – Оливер протянул руку, однако Белл вновь обуяли сомнения. – Дом совершенно пустой. Я в этом уверен.

– Я не про возможных жильцов… сама не знаю, в чем дело. Такое ощущение, словно я подглядываю. – Она пожала плечами и виновато улыбнулась.

– Я же вам уже сказал: выбор за вами. Можем уйти. Возможно, после ваших родителей в доме жили другие люди.

– А мне что-то подсказывает, что нет, – покачала головой Белл.

Они вошли в темную комнату.

– Сейчас достану фонарик, – объявил Оливер и полез в карман.

Вспыхнувший луч высветил дальнюю стену и ряды грязных полок. Оливер последовательно освещал разные части комнаты, заставляя Белл шумно вздыхать. С люстры свисали тяжелые, густые слои паутины. Свет фонарика натыкался на углы, прячущиеся в сумраке. На шатком столе беспорядочно громоздились сломанные стулья, покрытые изрядным слоем мусора. Плитки пола почернели от густого слоя пыли и мертвых насекомых. Повсюду валялись старые газеты, разрозненная обувь и грязные пакеты. В воздухе пахло плесенью и мертвечиной.

Они обошли комнаты первого этажа, куда успела проникнуть растительность, плотно обвив оконные рамы. «Наверное, какая-то местная порода вьюнка», – подумала Белл. А может, иные растения, способные проникать сквозь самые узкие трещины в стенах. Ей не хватало воображения, чтобы представить, как этот дом выглядел в лучшие времена. С трудом верилось, что когда-то полы здесь начищали до зеркального блеска. Сейчас ей и Оливеру приходилось смотреть под ноги, дабы не провалиться или не наступить на сгнившую половицу. Вдоль стен гостиных фасадной части – просторных, с высокими потолками – стояла забытая мебель. Громоздкая, которую не очень-то подвигаешь. Неудивительно, что на нее никто не позарился. Окна в этой части дома не были заколочены. Беглый осмотр показал: все, что можно было вынести отсюда, давно вынесли. Не было ни кофейных столиков, ни ламп, ни прочих предметов интерьера. Штукатурка на стенах покрылась пятнами. Ползучие растения добрались и сюда.

Каждая комната встречала их запахом плесени и гнили, и в каждой Белл останавливалась, принюхиваясь. Ее охватила необъяснимая грусть. Поначалу, убедившись, что дом заброшен, она рассчитывала наткнуться на какие-то секреты, которые за давностью лет уже невозможно раскрыть. Однако она не почувствовала ни малейших следов напряженной обстановки, когда-то наполнявшей дом. Только стойкую меланхолию.

Оливер ушел вперед, а теперь вернулся. Его лицо светилось энтузиазмом. Он улыбался, приглаживая всклокоченные волосы. «Он мне положительно нравится», – подумала Белл, не желая верить в его репутацию ловеласа. Он был таким живым, куда более открытым и свободным, чем здешние англичане с их чувством долга, честью и правилами поведения. Может, рассказать ему об анонимной записке?

Она вновь огляделась по сторонам. Похоже, ее родители покидали дом в спешке. Может, им пришлось бежать из Рангуна? Эта мысль вызвала у нее дрожь.

– Все в порядке? – спросил Оливер.

Невзирая на беззаботность характера, в его улыбке было что-то нежное.

Они стояли в просторном холле и смотрели на парадную лестницу.

– Красное дерево, – сказал Оливер. – Жутко видеть это в подобном состоянии. Ну что, поднимемся наверх?

Белл кивнула.

Осторожно ступая, они поднялись на площадку второго этажа, шесть дверей которой вели в залитые солнцем комнаты.

– А тут получше, – улыбнулась Белл.

Стекла в первой комнате были грязными, но целыми. Здесь стояли громадная кровать без матраса и два громоздких платяных шкафа. Наверное, какая-то из комнат служила родителям спальней. Зайдя во вторую комнату, Белл увидела застекленные двери на веранду. Может, родители спали здесь? Белл взялась за ручку, и застекленная дверь со скрипом открылась. Белл вышла на веранду, старательно обходя дыры в полу. Вид отсюда открывался потрясающий. Легко было представить родителей, стоящих на этом месте и любующихся… нет, не хаотичными зарослями, а красивым, ухоженным садом.

Они вернулись в комнату. Оливер открыл дверь в стене.

– Давайте заглянем сюда, – предложил он.

Белл вошла и остановилась на пороге небольшой пустой комнаты, ведущей в ванную. Может, в этой комнате находилась детская? До сих пор она не ощущала следов присутствия матери. В этой комнате все было по-другому. Здесь материнское присутствие чувствовалось настолько сильно, что казалось, мать куда-то вышла и сейчас вернется. Здесь было нечто. Какой-то особый запах.

Оливер открыл дверцы стенного шкафа, но не нашел ничего, кроме сухих цветочных лепестков и листьев. Он раскрошил их между пальцами и бросил на пол. Вот откуда этот запах.

– Какие-то травы, – сказал он. – И вроде бы розы.

Белл подошла и тоже осмотрела внутренность стенного шкафа.

– А это что?

Внизу имелся выдвижной ящик. Белл взялась за ручку из слоновой кости. Ящик оказался запертым. Оливер достал из кармана куртки перочинный нож. Повозившись несколько минут с замком, он сумел выдвинуть ящик почти наполовину.

– Там пусто, – сказал он.

– Позвольте мне. У меня руки тоньше.

Белл нагнулась, сунула руку в ящик и почувствовала что-то мягкое. Предмет словно застрял на месте и не хотел извлекаться. Она потянула сначала осторожно, затем все энергичнее и извлекла пожелтевший детский муслиновый нагрудник. В него был завернут какой-то твердый предмет.

– Боже, какой же он старый! – пробормотала она, разглядывая пыльный нагрудник.

– А что внутри? – полюбопытствовал Оливер.

Белл осторожно развернула муслин. Увидев то, что скрывалось под тканью, она не смогла сдержать слез.

Глава 15

Диана, Челтнем, 1921 год

Человек в темно-синем макинтоше поднимается по лестнице. Как же мне сейчас не хватает Симоны! Помню, вскоре после родов, когда мое душевное состояние никуда не годилось, она принесла подарок для Эльвиры: красивую серебряную погремушку. Вещица была настолько прелестной, что я поверила словам подруги. «Мрачные времена непременно пройдут», – говорила она. Симона была медсестрой и всегда отличалась умением видеть светлую сторону жизни. Сейчас она бы знала, что́ сказать человеку в макинтоше. Мне же на ум не приходит ничего, кроме желания убежать и закрыться в ванной, хотя я сознаю, что так делать нельзя. В голове стойко засела мысль: чем безумнее мое поведение, тем это лучше для окружающих.

Человек поднимается на площадку и протягивает руку:

– Здравствуйте, миссис Хэттон. Я доктор Уильямс.

– Я знаю, кто вы, – говорю я, узнав этого пронырливого седовласого человека с водянистыми голубыми глазами. – Мы уже встречались. Вы занимаетесь сумасшествием.

– Так оно и есть, хотя нам предпочтительнее называть эту профессию «психиатр». Вы разрешите войти в вашу комнату?

Он кивает на дверь комнаты, затем улыбается, скрещивает руки на груди и изучающе смотрит на меня.

Мы входим. Он садится на стул возле кофейного столика.

В комнате вдруг делается душно. Мне хочется выглянуть в окно. Я подхожу к окну, поворачиваясь к доктору спиной.

– Хотелось бы узнать, как на вас действует новое лекарство. Веронал чуть сильнее горчит, зато переносится легче, нежели бромиды. К тому же у него нет их стойкого неприятного вкуса. Вы принимаете таблетки ежедневно?

Я поворачиваюсь и киваю. Всем нам порой приходится лгать.

– Веронал вызывает у меня сонливость, – отвечаю я, вспоминая ощущения после нескольких проглоченных таблеток.

– А что-то еще вы чувствовали?

Я качаю головой. Он смотрит на меня с недоверием.

– Вам не повезло, – говорит доктор Уильямс.

Я сердито делаю резкий шаг в его сторону:

– Не повезло? Мы теперь так называем потерю ребенка? Вы еще скажите: «Очень не повезло, но не расстраивайтесь. Вы же можете зачать и родить другого».

– Но вы и родили другого.

– Суть не в этом.

– Почему бы вам не присесть рядом со мной? Расскажите, в чем, по-вашему, суть.

Я думаю над его словами. Не правда ли, странно, что обычно знаешь, кому доверять? Этот разговор никоим образом не заставит меня изменить мою точку зрения.

– Пожалуйста, миссис Хэттон. – Он вымученно улыбается, словно улыбка – нечто чуждое для него.

– Ладно.

Я сажусь напротив него, спиной к окну, и начинаю пристально разглядывать его лицо. Довольно приятное, хотя на редкость заурядное. Вежливым, заученным движением он снимает очки и вновь водружает их на нос. Я думаю о том, как мне хочется красоты, и в то же время ухитряюсь улыбаться доктору.

– Ваш муж говорил мне, что вы не выходите из дому.

Я пытаюсь ответить сдержанно, однако в конце проигрываю сражение и раздраженно встаю:

– Вы опять повторяете нелепые сказки? Муж ошибается. Я бываю в парке, причем часто. Мне нравится смотреть, как няни катают коляски.

– В самом деле?

Я ощущаю его раздражение, хотя и скрытое.

– Думаете, я лгу? – резко спрашиваю я.

Разве я могу рассказать ему правду? Ну как я скажу этому доктору, что мне страшно покидать дом? Одна мысль об этом вызывает у меня сильнейшую дрожь во всем теле. Я плюхаюсь на пол и хватаюсь за ножки стула, дабы почувствовать, что я по-прежнему на земле, а не унеслась неведомо куда.

– Разумеется, нет, – покачав головой, отвечает он. – Присядьте, пожалуйста.

Он ведет себя со мной очень осторожно. Даже настороженно. Мне не нравится это его чувство… снисходительности, вот как оно называется.

– Я прекрасно себя чувствую, – говорю я и направляюсь к двери, полуобернувшись к нему и следя за его реакцией.

Доктор Уильямс откашливается. На лице вновь появляется эта отвратительная улыбка.

– Вас не затруднит ответить на мой вопрос? Когда вы в последний раз выходили из дому?

Я таращусь на него и бубню:

– Я была в парке. Никто не видел, как я покидала дом, оттого они и не знают. – Я ловлю себя на том, что говорю тоном обиженного ребенка, и меняю интонацию. – Простите, я не хотела говорить вам резкости.

Доктор Уильямс глядит в пол, затем снова на меня:

– Эти голоса… что они говорят?

От удивления я не знаю, как ответить. Раньше никто не расспрашивал меня об этом. Я возвращаюсь на стул. Прежде врачи добивались, чтобы я сделала вид, будто эти голоса нереальны.

– Значит, вам известно…

– Нет, потому я и спросил.

– Они говорят разное.

Не хочу ему рассказывать, что порой они меня пугают, иногда смеются надо мной или обвиняют в чудовищных поступках. Иногда они шепчут, и я вынуждена замирать на месте, чтобы расслышать их слова. Да, вынуждена. Нет ничего хуже, чем знать, что голоса звучат во мне, и не иметь возможности услышать яд, который они льют мне в уши.

Доктор Уильямс кривит рот, делает более продолжительную паузу и возобновляет разговор:

– Я хотел бы поговорить с вами о Грейндже. Возможно, вы уже знаете, что так называется частная клиника в Даудсвелле. Я…

Вот оно что. Вот истинная цель его визита. Как мне сейчас нужна Симона рядом! Когда, ну когда же она приедет?

– Нет! – выпаливаю я. – Я не поеду.

– Никто и не заставляет вас туда ехать. Просто у нас с вашим мужем сложилось впечатление, что здесь вам очень одиноко.

– А если я откажусь?

Глава 16

Прохлада раннего утра с его золотистыми и розовыми красками сменилась нещадной дневной жарой. У Белл кружилась голова. Ее обдало тошнотворной жаркой волной. Она продолжала смотреть на детскую погремушку. Серебряный шарик немного потемнел, хотя и не настолько, как можно было ожидать. Ручка из слоновой кости пожелтела, но оставалась крепкой. Белл поднесла погремушку к свету.

– Глядите, здесь надпись. – Кончиками пальцев она провела по маленьким буквам. – Три сердечка, буква Д, вторая буква Д и буква Э. Диана, Дуглас и Эльвира. Мои мать, отец и старшая сестра.

На одной стороне шарика была изображена крошечная собачка и написано: «Гав-гав-гав». На другой – птичка и тоже слова: «Которая съела дрозда». Белл удержалась, чтобы не всхлипнуть. Пропавшая сестра вдруг сделалась в ее воображении очень реальной.

– Пойдемте отсюда. – Оливер ласково взял ее за руку. – Вам нужно на воздух.

Белл и сама не хотела задерживаться во влажной духоте заброшенного дома. Снаружи тоже было жарко, зато в воздухе ощущалась свежесть. Она смотрела на густые заросли, появившиеся на месте некогда красивого сада.

– Как вы думаете, эти заросли совсем непроходимые? – спросила она.

– Трудно сказать, – пожал плечами Оливер.

Белл заметила просвет в кустах, служивших естественной границей для высокой травы:

– Быть может…

– Быть может, там есть проход?

Солнце жгло ей шею и спину, проникая сквозь тонкое хлопчатобумажное платье. Пока они пробирались по траве, само пребывание в этом саду утащило ее в прошлое. Белл увидела мать, идущую впереди. Солнце заливало ее фигуру. Мать направлялась к тому же просвету среди кустов. Белл отчаянно захотелось положить руку на материнское плечо и окликнуть. Быть может, все пошло бы по-другому, если бы ей это удалось?

Ощущение пропало.

Оливер ушел вперед, освобождая путь от ползучих и прочих растений.

– А здесь действительно есть проход! – возбужденно сообщил он.

Белл пошла следом. Она почти не чувствовала колючек, царапавших ей руки и ноги. Хлопанье крыльев указывало на порхающих птиц. У Белл возникло ощущение, что они совсем не напрасно забрели в эту часть сада.

Проход вывел их на широкое пространство. Они попытались его обогнуть, но натыкались на заросли тропических растений – кустов и множества деревьев. Оливер указал на развесистую акацию, мраморный ствол которой тянулся вверх, изгибаясь в разные стороны, пока не достиг мощной кроны, дававшей тень.

– А это что? – Белл указала на дерево высотой футов тридцать.

Его крона была еще шире – футов сорок.

– Оно называется Гордость Бирмы. Это орхидейное дерево.

Белл кивнула и продолжила рассматривать запущенный сад, отмахиваясь от жужжащих насекомых, что лезли ей в волосы и глаза. Ствол другого дерева обвивал плющ с пучками красных цветков. В поисках солнечного света они тянулись до самой кроны. Чуть дальше проглядывали почерневшие развалины какой-то постройки.

– Должно быть, это и есть летний домик, – сказала Белл. – Сгорел во время пожара. Как жаль!

Переведя взгляд в сторону, она удивленно вскрикнула, увидев дерево с гигантским стволом.

– Тамаринд, – произнес Оливер.

Белл смотрела на сочную зеленую листву. Высота тамаринда была не менее восьмидесяти футов. Ствол разделялся на три, что делало крону необычайно широкой. Сколько тени давал тамаринд младенцу, лежащему в коляске!

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросил Оливер, заметив, что она притихла.

Белл кивнула и побрела к развалинам сгоревшего летнего домика. Оливер пошел с ней и стал обрывать ветви ползучих растений.

– Вы там ничего не найдете, – сказала она.

– Может, и не найду, – согласился он, но продолжил работу, время от времени вытирая пот со лба.

– Я вам помогу.

Оливер закатал рукава. Вид его загорелых мускулистых рук вызвал у нее улыбку. Как же давно она не испытывала удовольствия, находясь рядом с мужчиной. Белл чувствовала, что присутствие Оливера придает ей уверенности. Окажись она здесь одна, все это подействовало бы на нее гораздо хуже. В их первую встречу Оливер показался ей просто веселым и беззаботным человеком. Сейчас она понимала: в нем есть и другие стороны характера, и ей они нравились.

Городской шум почти не долетал до этого уединенного места. Только птичий щебет сопровождал работу Оливера, неутомимо освобождавшего развалины летнего домика от ползучих растений. Белл погрузилась в полудремотное состояние, забыв свое обещание помогать. Она следила за желтокрылыми бабочками, порхающими над кустами в задней части сада. Там из зелени проступали остатки ворот. В этот момент Оливер окликнул ее.

Она подбежала к нему и увидела у него в руках закопченную металлическую коробку.

– Выкопал под остатками половиц, – сообщил Оливер, подавая ей коробку.

Белл попыталась открыть крышку, но та не поддавалась.

– Попробуйте перочинным ножом, – предложил Оливер. – Может, он сгодится.

– Вы никак запаслись на все случаи?

– Профессия у меня такая, – ответил он, широко улыбаясь.

Белл взяла нож и постепенно сумела открыть крышку. Первым, что она увидела внутри, был пожелтевший снимок ее родителей. Фотограф запечатлел их держащимися за руки, со счастливыми улыбками на лицах.

Белл обдало жаркой волной негодования вперемешку с тоской, которую она всегда старалась тщательно скрывать. Она не любила мать и прочно убедила себя в этом. Белл не задевало, что и мать ее не любит. Но она годами жила с ложным убеждением.

Думая о Диане, она смотрела на слегка склоненные ветви тамаринда и прикрывала глаза от излишне ярких лучиков солнца, проникающих сквозь листву. От солнечного света и громкого жужжания насекомых ей вдруг сделалось не по себе, и она протянула Оливеру руку.

Он взял ее руку и задержал в своей. Сейчас она отчетливо понимала одно: что бы ни случилось в этом саду, под этим тамариндом, произошедшее изменило мать, а затем невольно изменило и отца. Белл подумалось о том, какой мать была до трагедии, сокрушившей ей жизнь и разум. Девушка обхватила себя за плечи, чувствуя боль тех далеких событий. Как бы она ни убеждала себя, что ее это не касается, как бы ей ни хотелось, чтобы это действительно ее не касалось, история жизни родителей была и ее историей.

Глава 17

Диана, Челтнем, 1921 год

Чем дольше я нахожусь словно бы не в себе, тем тяжелее это сказывается на Дугласе. Как и раньше, от него пахнет все тем же одеколоном «Веллингтон» от Трампера. Этот аромат – смесь куркумы, апельсина и нероли – я узнаю где угодно. Мы с мужем практически перестали разговаривать. Только спорим, и мне не победить его логический ум. Это меня глубоко ранит. Чем больше я думаю об этом, тем сильнее путаются мысли в голове. Желая прекратить их поток, я спускаюсь вниз и смотрю на сад из гостиной с высокими окнами. Послеполуденный холод обжигает меня, зато вид птиц, чистящих перышки в поилке на террасе, действует успокаивающе. Их чириканье поднимает настроение, и во мне начинает теплиться робкая надежда. Надежда. Сколько удивительного в этом маленьком слове!

Быть может, все изменится. Быть может, я точно вспомню, что́ тогда произошло в Золотой Долине. А если вспомню, может, случившееся окажется не настолько ужасным.

Солнце сегодня неяркое. Оно едва пробивается сквозь серое облачное небо. Как странно, что в этот холодный день, накануне ожидаемого по прогнозу снегопада, я думаю о ярком солнце, светившем в тот день с небес Рангуна. Огромное, круглое, невероятно жаркое. Оно и сейчас слепит мне глаза. Я закрываю их, но его свет остается у меня под веками.

Что касается Дугласа… Всплески его любви ко мне сменяются равнодушием. Разумеется, он это прячет, но я вижу глубже его беспокойных улыбок и отрывистых слов. Я проникаю в глубину его души, туда, где он прячет горе. Он тоже опустошен. Изрешечен. Но я помню, как его губы касались моих, помню нежность в его глазах. Помню мгновения нашей близости, пока мы не сливались воедино.

Я твержу себе, что хочу вспомнить случившееся. Я действительно хочу, но при каждой попытке обруч боли сдавливает мне голову и разум утрачивает ясность. Все врачи говорят одно и то же. Каким бы ни было случившееся в Бирме, я не позволяю себе увидеть это событие, вытеснив его из сознания.

Правда, я продолжаю видеть сны. В них тоже нет ясности, и каждый последующий отличается от предыдущего. Я совершенно не помню возвращения в Англию. Помню лишь, что в Рангуне я находилась под домашним арестом, а в следующее мгновение попала сюда.

Глава 18

Для воскресной поездки в клуб «Пегу» Эдвард надел элегантный полотняный костюм. Белл ограничилась повседневным бело-голубым платьем в горошек, перехваченным в талии красным кожаным поясом. Волосы она собрала в пучок, спрятав их под белой широкополой шляпой с красной, под цвет пояса, лентой. Хотя она не до конца разобралась в своем отношении к Эдварду, ей хотелось выглядеть наилучшим образом и произвести должное впечатление.

Они ехали мимо колониальных административных зданий с пышными арками, карнизами и пилястрами. От этих построек веяло ощущением власти и непобедимости. Затем потянулись частные дома. Их крыши глубоко нависали над стенами, защищая чувствительную кожу англичан от жгучего бирманского солнца.

– Не правда ли, красивое местечко? – спросил Эдвард.

Раньше чем она собралась с мыслями, он продолжил расспрашивать ее о том, как она привыкает к рангунской жизни. Белл рассказала ему о встрече со старшим инспектором Джонсоном.

Эдвард прищурил свои темные глаза, нахмурился и задумался.

– Он толковый малый, но вам стоило сначала обратиться ко мне. Я бы официально представил вас ему. У меня широкий круг знакомств.

– Вы работаете в полиции?

– Не совсем. Среди прочего я являюсь советником полицейского комиссара. Как бы то ни было, но, думаю, вас обрадует, что я произвел кое-какие изыскания.

– И?.. – спросила она, отмечая его самодовольный вид.

– Оказывается, перед исчезновением младенца ваша мать довольно странно себя вела. Это и дало основание для обвинений в ее адрес и последующего домашнего ареста.

– Как странно! – вырвалось у Белл; Эдвард почесал выпяченный подбородок, словно не желая говорить дальше. – Пожалуйста, продолжайте.

– Полагаю, вашу мать застали, когда она копалась в земле. Примечательно, что она была в ночной сорочке.

Эдвард объяснил, что ладони и ногти Дианы были перепачканы землей. Это вызвало подозрение. Подумали, будто она разыскивала место, где похоронила новорожденную дочь. Воображение тут же нарисовало Белл жуткую сцену: ее плачущая мать стоит на коленях, голыми руками копая землю.

– Айя сообщила, что младенец кричал, не умолкая ни на минуту. Состояние ребенка так сильно действовало на вашу мать, что в какой-то момент ее охватила ярость. Полицейские сделали вывод: она попыталась утихомирить дочь, но зашла слишком далеко. – (Белл испуганно покачала головой.) – Полицейские перекопали весь сад и не нашли ничего, кроме розовой младенческой пинетки.

– Пинетки Эльвиры?

– Скорее всего. Я не смог узнать, что же случилось потом. Ваши родители спешно вернулись в Англию. Уехали, даже не продав дома.

– Так, значит, мою мать признали невиновной?

– Увы, нет. – Эдвард покачал головой и поморщился. – Какое-то время дело оставалось открытым. Никаких новых фактов, говорящих о причастности или непричастности вашей матери, не появилось.

– Тогда почему ей разрешили уехать?

– Сдается мне, что это дело дурно пахло и могло вызвать неприятный резонанс, а потому колониальные власти приняли единственно правильное решение. Прямых улик против вашей матери не было. Во всяком случае, я их не обнаружил. Дело, как говорят в таких случаях, положили под сукно, причем вскоре после отъезда ваших родителей.

Белл вздохнула:

– Инспектор Джонсон сказал мне, что полицейские протоколы сгорели во время пожара.

– Так оно и было.

– Тогда откуда у вас эти сведения?

– Я же говорил вам: у меня обширные знакомства.

Белл кивнула:

– А знаете, я ходила взглянуть на дом.

– Одна? – удивился Эдвард.

Она покачала головой, но по необъяснимым причинам не захотела сообщать, что была там с Оливером. И об их планах снова встретиться в ее выходной Эдварду тоже незачем знать.

– Дом в ужасном состоянии, – добавила она.

– Я так и думал. Кстати, он может перейти к вам.

– Серьезно?

– Я ведь сказал, что ваши родители уехали, не продав дома.

– Откуда вы знаете?

– Это не такой уж секрет, – помолчав, ответил Эдвард. – Вам нужно обратиться в регистрационное бюро и пройти всю официальную процедуру. Представить документы, удостоверяющие вашу личность, свидетельство о смерти вашего отца и так далее.

Услышанное не укладывалось в ее голове. До сих пор она была всего лишь молодой англичанкой, приехавшей в Рангун, а в перспективе могла оказаться владелицей внушительного дома.

– Возможно, вы захотите продать дом. Если надумаете, обязательно сообщите мне. Я не прочь его купить. Разумеется, дом требует ремонта. Обширнейшего ремонта.

Белл кивнула и, желая сменить тему разговора, спросила, какое общество будет в «Пегу».

Клуб находился в предместье. Белл увидела импозантное здание в викторианском стиле, целиком окруженное деревьями и окаймленное тенистой верандой. В воздухе ощущался густой аромат жасмина и плюмерии. Эдвард рассказал, что здание возведено в восьмидесятых годах прошлого века и построено преимущественно из тика. Прежде здесь собирались британские армейские офицеры и чиновники колониальной администрации. Постепенно клуб приобрел репутацию самого известного мужского клуба Юго-Восточной Азии, сравнимого разве что с сингапурским клубом «Танлинь».

– Вход только для членов, – добавил он, – и высших правительственных чиновников, а также для высших офицеров и известных деловых людей. Печально, что нынче клуб становится реликвией. Времена меняются, и не всегда в лучшую сторону.

– Сюда допускают только мужчин?

– Уже нет. Во всяком случае, по выходным. Люди привыкли видеть в этом клубе олицетворение реальной власти в Бирме.

Клуб «Пегу» встретил Белл сияющими паркетными полами и большими потолочными вентиляторами, разгонявшими теплый воздух.

Твердая рука Эдварда легла ей на поясницу. Он провел Белл через бильярдную и просторную столовую в уютную гостиную в задней части здания. Ей сразу бросились в глаза скучающие лица мужчин среднего возраста. Собравшиеся попыхивали сигарами или прятались за развернутыми газетами, а их жены обходительно улыбались и потягивали джин со льдом.

Эдвард нашел свободный уголок. Они с Белл уселись в потертые коричневые кожаные кресла. Перед ланчем он предложил отведать коктейль «Пегу».

– Это наш фирменный напиток. Джин с соком розового лайма.

Белл кивнула. Она успела убедиться, что оставаться трезвенницей в этой стране невозможно, но сейчас поклялась себе ограничиться одной порцией. Когда они с Ребеккой ходили в Чайнатаун, Белл не позволила себе напиться, однако выпила две бутылки пива, чего ей хватило с лихвой.

Коктейль подали в охлажденных бокалах, с ломтиком лайма. Сделав глоток, Белл почувствовала вкус грейпфрута.

– Очень освежает, – сказала она.

Выпитый джин шипел у нее в крови и ударял в голову.

Коктейль пили молча. Белл украдкой осматривала посетителей. Они соответствовали описанию Эдварда; даже в воскресный день все были одеты официально. Немногочисленные женщины приехали сюда в унылых платьях с высоким воротом. Они беседовали вполголоса. Основной тон задавали мужские голоса.

– Клуб назван по имени бирманской реки Пегу, – пояснил Эдвард.

– Сюда допускают только англичан?

– Боюсь, кое в чем мы старомодны. – Эдвард нахмурился. – Но да. Азиатов здесь нет. Знаю, времена меняются. Есть люди, считающие, что и мы должны меняться, но… – Он пожал плечами и развел руки, подняв их ладонями вверх.

Белл подумала, как отозвался бы об этом Оливер. Такую «старомодность» он и ненавидел в британских колонизаторах. Возможно, он прав. Белл тоже не поддерживала откровенно антибирманские настроения. Похоже, собравшееся здесь замкнутое сообщество считало себя обязанным любой ценой поддерживать власть и превосходство англичан.

Эдвард кашлянул и провел пальцем по внутренней стороне воротника своей рубашки. Могло показаться, что он немного нервничает, однако Белл догадывалась о какой-то иной причине.

– Вот что, Белл, – начал он, – надеюсь, что как-нибудь вы согласитесь пообедать со мной в узком кругу. Только вы и я. – (Белл удивленно смотрела на него.) – Это позволит нам лучше познакомиться, – широко улыбнулся он. – Надеюсь, я вас не шокировал? Как насчет вашего следующего выходного, вечером?

– Нет… В смысле, конечно, это было бы… Просто я… – Она замолчала, так и не закончив свою сбивчивую фразу.

– А может, вы согласитесь сопровождать меня на очередной обед в резиденции губернатора?

Белл начала отвечать, как вдруг Эдвард виновато улыбнулся и встал:

– Я заметил старину Ронни Аутлоу. Возможно, он сумеет вам помочь.

Белл тоже встала.

К их столику шел престарелый джентльмен. Он слегка прихрамывал и опирался на трость с серебряным набалдашником. Густые седые усы компенсировали отсутствие волос на голове. Эдвард приветствовал старика, похлопав по спине, затем объяснил, что Белл надеется встретить тех, кто знал ее родителей – чету Хэттон, – в пору их жизни здесь.

Ронни Аутлоу прищурил выцветшие голубые глаза и погрузился в кресло.

– Я был немного знаком с ними, но тогда я служил в Мандалае. Так что наши пути пересекались не часто. Если мне не изменяет память, у них случилась беда? – Он вопросительно посмотрел на Эдварда, и тот кивнул. – Должно быть, мистер Хэттон разозлил своими приговорами нескольких влиятельных персон. Он ведь тогда председательствовал в Верховном суде?

Эдвард снова кивнул.

– А вы откуда, юная леди? – поинтересовался Ронни.

– Из Челтнема, – с максимально доступной ей учтивостью ответила Белл.

– Вы обучались в женском колледже?

Она кивнула, продолжая думать о том, кого же мог разозлить ее отец.

Ронни молчал. Белл подумала, что больше ничего толкового они от него не услышат, как вдруг глаза старика вспыхнули.

– Вот что я вам скажу. Когда мы наконец перебрались в Рангун, моя жена Флоренс подружилась с женщиной по имени Симона. Симона… Черт, как же ее фамилия?! Жена доктора. Словом, я почти уверен, что эта Симона была близка с вашей матерью.

– Вы знаете, где она живет?

– Не имею ни малейшего представления. Но думаю, Флоренс до сих пор с ней переписывается. Попросите сестру Эдварда свозить вас в Уголок Сплетен. Там собираются все девушки. Поболтаете с Флоренс. Скажете, что учились в Челтнемском женском колледже, и она станет вашей закадычной подругой.

– В самом деле?

– Наша дочь Грейси проучилась там четыре года, – после недолгой паузы сообщил Ронни.

– А сейчас ваша дочь живет в Челтнеме?

Ронни опустил глаза, затем снова взглянул на Белл:

– Увы, нет. Ее сгубила здешняя малярия. Ей не было и пятнадцати.

– Соболезную вам.

– Благодарю.

Снова возникла пауза. Белл не знала, как продолжить разговор. Эдвард пришел ей на выручку, поблагодарив Ронни за помощь и угостив порцией «стенга», напитка из равных пропорций виски и содовой с добавлением льда.

– Глория мне говорила, что у вас есть знакомства в индустрии развлечений, – сказала Белл, когда Ронни выпил угощение и удалился.

– Да, так оно и есть. Если хотите, могу замолвить за вас словечко.

– Я была бы очень рада, – улыбнулась Белл. – Разумеется, после Бирмы.

– И о чем же вы мечтаете? Поделитесь.

– Хочу путешествовать, смотреть мир и пением зарабатывать себе на жизнь.

– Мне нравится столь независимая девушка, – засмеялся Эдвард и подался вперед, чтобы похлопать ее по плечу.

Свернув в коридор, ведущий в ее комнату, Белл остановилась. Она попросила Эдварда высадить ее неподалеку от отеля. Ей хотелось собраться с мыслями, но жара мешала. Пока никто, кроме Ребекки, не знал об анонимной записке, которая до сих пор не давала ей покоя. Храмовый предсказатель говорил, что она задала неверный вопрос и что вскоре ее ждет путешествие. Но путешествием и не пахло. Наверное, обычная чепуха, выдаваемая за предсказание.

Белл надеялась пройтись и подышать свежим воздухом, а закончилось тем, что она еле дотащилась до отеля, взмокнув от пота. Послеполуденное время в здешнем климате было самым тяжелым. Неудивительно, что большинство англичан прятались за стенами домов и погружались в сон. Впрочем, жара проникала даже сквозь самые толстые стены. Прежде чем проститься, Эдвард напомнил ей о приглашении на обед в резиденцию губернатора. Она согласилась и поблагодарила его. Эдвард искренне обрадовался и пообещал заранее известить ее о дате обеда. Пожалуй, тогда она и расскажет ему о записке.

Глава 19

Вечером Белл стояла в вестибюле отеля, ожидая Глорию. Сегодня был ее выходной день, и они договорились отправиться в Уголок Сплетен. По этому поводу Белл испытывала смешанные чувства. С одной стороны, ей хотелось узнать, действительно ли Флоренс Аутлоу поддерживает отношения с Симоной, дружившей с ее матерью. Но с другой – вся эта история начинала ее утомлять. Днем она позвонила в редакцию «Рангун газетт». Они заранее договорились с Оливером о встрече. Ответ ее разочаровал: оказалось, Оливер куда-то уехал собирать материал для репортажа и они не знают, когда он вернется.

Думаешь, ты знаешь, кому доверять? Присмотрись повнимательнее…

Она ведь доверяла Оливеру? Конечно. Он ей очень нравился. А как насчет Глории?

Отвечая на свой мысленный вопрос, Белл покачала головой. Она сидела на полосатом диване, глотая воду со льдом. Вскоре в вестибюль стремительно вошла Глория. Это был вихрь, одетый в шляпу, перчатки и туфли на высоком каблуке. Вихрь принес аромат духов. Глория весело помахала рукой. Сегодня она была в ярко-красном платье с широким белым воротником и белым поясом.

– Дорогая, поторапливайтесь, не то мы пропустим самое интересное! – крикнула она Белл, затем театральным шепотом добавила: – Буду с вами честна. Я еду туда по одной причине: если я там не покажусь, эти старые склочницы начнут сплетничать обо мне.

– Быть того не может, – иронично улыбнулась Белл. – Ну что такого они могут про вас сказать?

Глория засмеялась:

– Держитесь рядом со мной, дитя, и я вам расскажу.

Швейцар открыл им дверь. Забравшись в автомобиль Глории, женщины продолжили разговор.

– Вообще-то, вы обещали рассказать мне вашу историю, если я появлюсь на вечеринке у бассейна. Я свою часть соглашения выполнила.

Глория вытаращила глаза:

– Я и собиралась. А кончилось тем, что вы познакомились с этим Донохью.

– С Оливером.

– Да-да, с ним. Я допускаю, что он необыкновенно привлекателен… Эти синие глаза, зовущие в постель! Признаюсь вам, у меня бывали короткие увлечения. У кого их не бывает? Но он не… – Она замолчала.

– Что – не?..

– Не нашего круга.

– Не думала, что вас это волнует.

Глория с упреком посмотрела на нее:

– Меня совсем не волнует. Но я бы на вашем месте не стала проводить с ним много времени. Вы же потом опять с ним встречались?

– Откуда вы знаете? – искренне удивилась Белл.

– По странной иронии в Рангуне – городе великого множества тайн – невозможно что-либо сделать втайне от других.

– Кому какое дело? – хмуро спросила Белл.

– У Оливера Донохью определенная репутация.

– Ловеласа? Я уже слышала.

– Боже милостивый! – засмеялась Глория. – Это как раз в порядке вещей. Здесь у всех есть интрижки. Практически это даже считается обязательным. Я вовсе не собираюсь разрушать ваши приятельские отношения. Но он замешан кое в каких неблаговидных делах.

– Неблаговидных делах? Каких именно?

Глория пожала плечами:

– Это только слухи, но не исключено, что вы подвергаетесь опасности.

– Скажите прямо, что к чему.

– Честное слово, подробности мне неизвестны, хотя брат может о них знать.

– Эдвард говорил вам, что пригласил меня на обед?

– Вы ему нравитесь.

– Но он женат.

– И что? – расхохоталась Глория, и Белл почувствовала, как краснеет. – Полноте, дорогая. Его брак – одно название. А человек он влиятельный. Вы могли бы вляпаться в куда худшую ситуацию.

– Чем стать чьей-то любовницей?

– Не будьте такой пуританкой. Это всего лишь обед.

– Он просил вас обработать меня?

– Оставьте эту вашу подозрительность.

– Так вот, я все-таки согласилась пойти с ним на обед в резиденцию губернатора.

– Очень рада за вас, – сказала довольная Глория.

Дальше они ехали молча. Когда автомобиль остановился возле озер, шофер распахнул задние дверцы. Белл выбралась наружу и огляделась. Она уже знала, что Рангун пробуждался к жизни вскоре после пятичасового чая, со сгущенным молоком или без. Сегодняшний день не был исключением. Солнце уже утратило свою жгучесть, но небо по-прежнему оставалось синим. Из отдаленного павильона слышались звуки военного оркестра. К Уголку Сплетен подкатывали все новые машины, шоферы которых открывали дверцы, помогая выйти своим пассажиркам. У Белл не осталось сомнений, что здесь собираются самые богатые и привилегированные англичанки. Уголок Сплетен находился в удивительно красивом месте. Отсюда открывался захватывающий вид на Королевские озера. По грубым подсчетам Белл, сюда уже съехалось не менее двадцати женщин. А у индийцев-садовников, которых было в несколько раз больше, рабочий день еще продолжался.

– Сколько зелени! Даже не верится, – сказала Белл, глядя на простор изумрудных лужаек, над которыми летали птицы, похожие на английских скворцов. – Всякий раз, когда я думаю, что привыкла к Рангуну, меня ожидает новый сюрприз.

– Лужайки постоянно поливаются озерной водой. Оттого они такие зеленые.

Широкое озеро окружали деревья на разных стадиях цветения. Берега пестрели цветами и изобиловали ползучими растениями. На фоне синей воды это было завораживающе красиво.

– О чем здесь говорят женщины? – шепотом спросила Белл, когда они двинулись к Уголку Сплетен.

– Чаще всего о последних новостях. О событиях в разных уголках мира. Это помогает нам ощущать пульс времени. Ну и конечно же, обсуждают местные сплетни.

– И никаких более личных тем?

– Давайте подойдем, поздороваемся, и вы сами все узнаете. – Глория слегка ущипнула ее за плечо, словно побуждая двигаться быстрее. – Идемте. Они не кусаются.

Головы большинства женщин украшали изящные шляпы. Сами они были в модных приталенных платьях до середины икры и с рукавом до локтя. Как ни печально, но этот фасон не подходил дородным женщинам, которые были значительно старше Глории. По мнению Белл, эти дамы только выиграли бы, если бы не гнались за современной модой. В числе собравшихся она заметила нескольких достаточно молодых женщин. Подобно разноцветным бабочкам, те постоянно порхали между группами завсегдатаек Уголка Сплетен.

– Дорогая, это Аннабель Хэттон, – снова и снова повторяла Глория, знакомя Белл с очередной женщиной.

Под конец они остановились возле кружка из пяти дам, обсуждавших историю какой-то официантки.

– Прискорбно, – заявила пожилая женщина, энергично обмахиваясь веером и не скрывая злорадного удовольствия.

– Вы только подумайте, – подхватила другая. – Англичанка, пристающая на улице к мужчинам!

– Да уж. А вы слышали… У меня едва язык поворачивается это произнести… – Женщина сделала паузу.

Белл чувствовала, что той не терпится опередить других.

– Венди, давай рассказывай.

– Не томи нас.

Венди оглядела подруг:

– Так вот, из надежных источников мне известно, что она приставала к индийским кули.

Пока женщины охали и ахали, Глория подмигнула Белл, и та невольно улыбнулась.

Затем Глория повела Белл дальше, к невысокой пухлой женщине, только что приехавшей и идущей к берегу.

– Флоренс! – крикнула ей Глория и энергично замахала, потом шепнула Белл: – Это и есть Флоренс Аутлоу. Вы хотели с ней поговорить? Эдвард вскользь упомянул.

Белл кивнула.

Седые волосы Флоренс Аутлоу были аккуратно собраны в узел на затылке. У нее было мягкое розовое лицо. Она приветливо улыбнулась Глории и медленно, переваливаясь, пошла в их сторону, ведя на поводке белую собачку.

– Флоренс, это моя новая чудесная подруга Белл.

– Муж говорил о вас. Что-то связанное с Симоной. Такая замечательная женщина. У нее янтарные глаза. Очень редкий цвет.

– Ваш муж говорил, что вы продолжаете общаться, – сказала Белл. – Я бы хотела с ней встретиться.

– Увы, дорогая, ее здесь нет.

– Но она жива? – встревожилась Белл.

– Хвала Небесам, да! – радостно сообщила Флоренс. – Значит, Ронни вам не сказал, что она уехала домой?

– Домой?

– В Англию. В Котсуолдс. Я записала вам адрес. – Флоренс принялась рыться в содержимом своей большой гобеленовой сумки. – Куда же подевался этот дьявол?

– Она хорошо знала мою маму?

Белл не помнила, чтобы у матери были подруги.

Флоренс подняла на нее глаза и кивнула:

– Лучшие подруги, хотя между ними и бывали недоразумения… Вам не сложно подержать сумку, пока я ищу?

Белл послушно взялась за ручки сумки. Вскоре Флоренс извлекла сложенный лист бумаги.

– Ура! Наконец ты мне попался, дорогуша. Думаю, она не будет ничего иметь против вашего письма. Только упомяните, кто дал вам адрес.

– Спасибо. Мне не терпится узнать, помнит ли она время, когда исчезла моя новорожденная сестра.

Через какое-то время Белл вместе с Глорией оказались в кружке женщин, обсуждавших кандидатуры рангунских женихов. Одна из них повернулась к Белл и впилась взглядом в ее безымянный палец:

– Дорогая, вы никак еще не помолвлены?

– Нет, – с гордостью ответила Белл. – Я певица. Выступаю в «Стрэнде».

– О нет. – Женщина заметно побледнела. – Нет и еще раз нет. Немедленно бросьте это занятие и поскорее найдите себе мужа. Вы же не собираетесь сами зарабатывать себе на жизнь? Впрочем, если у вас есть такая необходимость, мы могли бы подыскать для вас семью.

Белл нахмурилась:

– Простите, я…

– Семью, дорогая, где требуется гувернантка. Респектабельную.

Другая женщина закивала, и Белл, внутренне смеясь над отвратительными старомодными воззрениями, поспешила уйти на берег озера. Она сегодня же напишет Симоне в надежде, что та знает больше этих женщин.

Небо прочертили розовые полосы. Над водой пронеслась стая черных птиц. За пагодой Шведагон заходило солнце. Сейчас пагода не сияла золотом, а приобрела цвет красной меди. Древняя святыня казалась живым существом, менявшим окраску сообразно времени суток. Поглощенная зрелищем, Белл не сразу сообразила, что женщины уже прощаются. Закат был для них сигналом разъезжаться по домам. Белл смотрела на небо, сиреневое вверху, ниже желтое, оранжевое, розовое и, наконец, темно-бордовое. «Это и есть цвет Бирмы», – подумалось Белл. Оглянувшись, она заметила Глорию, окруженную светлячками. В надвигающихся сумерках насекомые сверкали, как крошечные бриллианты. Глория неспешно шла в ее сторону. Белл двинулась навстречу. Над головой вспыхивали звезды, и они были вдвое крупнее звезд в небе Англии.

Думаешь, ты знаешь, кому доверять? Присмотрись повнимательнее…

Собираясь в резиденцию губернатора на обед, Белл надела вечернее платье, сшитое у китайской портнихи, – этот наряд она посчитала вполне подходящим. Костюм Эдварда подчеркивал его стройную спортивную фигуру и оттенял седину на висках. Белл не особо жаждала ехать, предполагая оказаться в чопорной обстановке. Но когда они с Эдвардом подъехали к роскошному дворцу, она пришла в полное замешательство и не ощутила восторга. Скорее наоборот.

– Строительство резиденции завершилось в тысяча восемьсот девяносто пятом году, – сообщил Эдвард, заметив ее состояние. Он помог Белл выйти из машины. – Архитектор Генри Хойн-Фокс заявлял, что придерживался стиля Возрождения королевы Анны.

Белл кивнула, продолжая рассматривать большие, увенчанные куполами башни и саму экстравагантную постройку.

– Вам это нравится? – осторожно спросила она.

– Нравится? – переспросил Эдвард и громко расхохотался. – Нет! Я считаю резиденцию самым одиозным примером архитектурной вычурности.

Искренность Эдварда притушила в Белл нежелание ехать сюда, и она тоже засмеялась.

– Что же мы стоим? Полагаю, на террасе нас уже ждут напитки. А у меня для вас есть новости.

– Почему бы не рассказать о них сейчас?

– Это довольно длинная история, – помолчав, ответил Эдвард.

– У меня хватит терпения.

– Тогда слушайте. Один мой знакомый обнаружил среди полицейских протоколов докладную записку, попавшую туда по ошибке или недосмотру.

По дороге Эдвард рассказал Белл о некоем бирманце, обвиненном в похищении младенца. Затем этого человека отпустили, но позже вскрылись дополнительные обстоятельства. Бирманцу готовились предъявить новое обвинение, однако не успели. Он погиб, насмерть сбитый мотоциклистом.

– Насколько я понимаю, газетам ничего не сообщили. Но у полиции были серьезные основания считать этого бирманца причастным к похищению младенца. Возможно, он являлся пособником.

– Что это за обстоятельства? Я могу увидеть докладную записку?

– К сожалению, это запрещено. Подобные документы имеют гриф секретности и так далее. Но я рассказал все, что вам необходимо знать. Вскоре после этого ваши родители уехали в Англию.

– И на том все закончилось?

– Да, – кивнул Эдвард, пристально глядя на нее. – На том все закончилось.

Белл хотелось согласиться, однако что-то ее останавливало.

– Нет, не закончилось. Я ведь так и не знаю, что́ там произошло на самом деле.

Он снова кивнул:

– Но разве вас хотя бы отчасти не успокаивает тот факт, что вашу мать освободили без предъявления обвинений?

– Конечно успокаивает, и все же я не могу перестать думать об Эльвире.

Эдвард подошел ближе и взял ее за руку:

– Послушайте, я искренне удивляюсь вам. Ну как через столько лет вы надеетесь узнать о случившемся с вашей сестрой, когда полиции не удалось по горячим следам разыскать похитителя? Неужели эта давняя история так много значит для вас?

– Поначалу не особо значила, но сейчас… – Белл замолчала, не договорив.

Она видела, как Эдвард подавляет улыбку.

– А сейчас, юная леди, никаких «но», – весело произнес он.

– Спасибо вам за сведения, – наконец сказала она.

Эдвард наградил ее искренней улыбкой, от которой у Белл потеплело на душе.

– По-моему, нам самое время насладиться вечером.

Белл не рассчитывала получить удовольствие от столь официального обеда, но, к ее изумлению, удовольствие ей доставило общение с Эдвардом. Мало того что он знал всех гостей – он был умным, образованным человеком, невероятно внимательным. В его обществе ей не пришлось скучать. Но даже во время обеда Белл помнила о своем решении написать Симоне. Оказалось, нелегко писать незнакомому человеку. Белл сделала три попытки, и три скомканных листа полетели в мусорную корзину. Сегодня она решила сделать новую попытку и без обиняков спросить Симону, что́ та помнит о ее матери и событиях 1911 года.

Глава 20

Диана, Челтнем, 1922 год

Когда Симона переступает порог моей комнаты, я ощущаю всплеск ликования. Я клялась себе не плакать, но облегчение, испытываемое мной при виде подруги, столь велико, что мне не сдержаться. Она бросает сумку на пол, и через мгновение я оказываюсь в объятиях Симоны. Я невыразимо благодарна ей за то, что она по-прежнему мой друг.

– Диана, – произносит она, осторожно отстраняясь и внимательно глядя на меня. – Как ты?

– Идем к окну, – прошу я. – Там, за стеклами, весь мой мир.

Мне хочется, чтобы она поняла: это драгоценное окно в мир – мой спасательный канат, и нельзя, чтобы его у меня отобрали.

Мы подходим к окну и смотрим в парк. Сегодня чудесный весенний день. По роскошному синему небу плывут пушистые белые облачка. Какая тишина! Это успокаивает. Чем-то сегодняшняя погода напоминает мне море в прекрасный летний день, когда волны лениво накатываются на берег и весь мир пребывает в благодушии. Помню, каждое лето наша повариха наполняла корзину для пикников булочками с кремом, сэндвичами с огурцами, пирогами с курятиной и корзиночками с вареньем. Все мои любимые лакомства, которые можно взять на пляж в Бантаме в Девоне.

Я мельком поворачиваюсь к Симоне, смотрю на ее безупречный профиль. Подруга молчит и ждет, когда я что-нибудь скажу.

– Ты уже говорила с Дугласом? – спрашиваю я, надеясь услышать отрицательный ответ.

– Говорила.

– Значит, он тебе рассказал об этом жутком Грейндже?

Симона кивает и обнимает меня за плечи:

– Дорогая, ты не находишь, что тебе на время стоит сменить обстановку? Это может благотворно на тебя подействовать. Сомневаюсь, что долгие часы, которые ты проводишь наедине с собой, лучшим образом сказываются на тебе.

Моя угрюмость выглядит агрессивнее, чем мне хотелось бы.

– Я не поеду.

– Тебе это может помочь. Там квалифицированный врачебный уход. Есть чем заняться.

– Плетение корзин, – усмехаюсь я и качаю головой. Я не говорю ей, что наслышана об этих ужасных местах, куда мужья отправляют своих некогда любимых жен. – Меня бы там заперли и оставили умирать.

– Такого попросту не может быть. Дуглас бы этого не допустил.

Я хочу промолчать, но боль разрывает мне грудь.

– Дуглас хочет избавиться от меня, а ты знаешь его характер. Если он что-то решил, то ни за что не изменит своего решения.

– Дорогая, он вовсе не хочет от тебя избавиться. Он тебя любит.

По интонации ее голоса я пытаюсь определить, насколько она искренна, и вновь качаю головой. Только сейчас я замечаю седину в ее светлых волосах.

– Соболезную твоей утрате, – наконец говорю я. – Роджер был хорошим мужем.

– Я невероятно тоскую по нему, – кивает Симона.

Мы смотрим друг на друга. Мне приятно сознавать, что мы не утратили взаимопонимания.

– Он тебя любил.

– Да.

– Когда-то и Дуглас меня любил. А теперь хочет запереть в психиатрической клинике. Я стала ему помехой. Им нужна зацепка, чтобы объявить меня больной, вот они и говорят, что у меня психотическая депрессия из-за… ну, ты знаешь… – запинаюсь я.

– Из-за чего? – осторожно спрашивает она.

– Из-за голосов, которые я слышу. – Я пристально смотрю на Симону, которая всегда была мне отличной подругой, затем протягиваю к ней руку и прошу: – Поговори с Дугласом обо мне. Скажи ему, что я принимаю веронал.

– В самом деле? – вскидывает брови она. – Ты принимаешь лекарство?

Я не могу ей врать и задерживаю дыхание, чтобы совладать с собой, а потом признаюсь:

– Я ужасно себя чувствую после этих таблеток. Но я буду их принимать, обещаю.

– Его тревожит, что ты куда-то уходишь одна, а по ночам, когда все спят, бродишь по дому.

Во мне вспыхивает гнев. Сердце начинает учащенно биться.

– Я не ребенок.

– Он боится, что ты можешь упасть. А в Грейндже за тобой был бы постоянный присмотр.

Возникает короткая пауза. Я пытаюсь угадать мысли Симоны. Через какое-то время она спрашивает, постоянно ли я нахожусь в этом ужасном состоянии. Я отвечаю, что оно накатывает волнами. Она улыбается. Кажется, мой ответ ее обнадежил.

И снова короткая пауза. Я решаю, рассказать ли ей еще об одной причине моих терзаний.

– У него была любовная связь, – говорю я, глядя в прекрасные янтарные глаза Симоны, такие добрые, глаза верной подруги.

Может, ей это уже известно? Но Симона подносит руку ко рту. Мои слова ее явно шокировали.

– Это случилось, когда я была беременна Эльвирой.

– Ты никогда не рассказывала.

Я вспоминаю день, когда обнаружила неверность мужа. Он пришел домой, принеся с собой запах другой женщины. Вид у него был ужасный, глаза полны стыда. До этого я думала, что он не способен на измену. По крайней мере, ему хватило порядочности ничего не отрицать и не оправдываться, когда я обвинила его в неверности. Лучше бы я этого не знала, ибо он так сильно уронил себя в моих глазах, что я уже не могла испытывать к нему прежних чувств. С того момента меня не покидало ощущение, что в наших отношениях образовалась трещина. Не знаю, чувствовал ли это Дуглас. Подозреваю, что да. Но даже когда я кричала на него, он отказался назвать имя любовницы.

– Это было так стыдно, – говорю я.

– Ему?

– Нам обоим. Я оказалась женщиной, не способной удержать своего мужа.

– Так он тебе признался? Как ты это обнаружила?

Я пожимаю плечами. Тогда я подозревала всех рангунских женщин. Всех, кроме Симоны. Мои подозрения распространялись даже на отвратительную жену губернатора, напыщенную, самодовольную, собравшую в себе все худшие качества, какие могут быть у англичанки.

– Впрочем, это уже давняя история. У многих мужчин бывали интрижки на стороне. – (Симона вздыхает.) – Каждое утро он оставлял мне записку. Я находила конверт на подносе с утренним чаем и тостом, который приносил молчаливый дворецкий.

Да, поначалу наша совместная жизнь казалась мне раем. Мы находились словно в коконе, недосягаемые для бурь внешнего мира. Дуглас – моя скала, моя любовь, мое всё. Но через какое-то время я вдруг ощутила себя как в клетке. Пространство давило на меня со всех сторон, мешая дышать.

– Ах, те ранние дни, – шепчу я.

– Ты тоскуешь по ним и в то же время нет.

– Так оно и есть. Лучше не скажешь.

Мы опять молчим.

– Дорогая, ты даже одеться не успела, – наконец говорит Симона, прерывая мои мысли. – Хочешь, я вымою тебе голову и уложу волосы, а потом выберу платье понаряднее? Может, прогуляемся по парку и посидим где-нибудь за чашкой чая?

Я улыбаюсь и, хотя ее слова меня испугали, говорю, что о лучшем нельзя и мечтать. Но выйти из дому? Я делаю вдох. Потом выдох. Снова вдох. И опять выдох. И вдруг, совсем неожиданно для себя, я чувствую, что могу выйти из дому.

– Когда ты в последний раз покидала эти стены?

– Несколько недель назад. А может, и месяцев.

– Слишком долго. Дорогая, за тобой действительно кто-то должен присматривать.

– Не возьмешься ли? – Я смеюсь, будто спросила в шутку.

– Диана, я искренне верю, что ты можешь поправиться. – Симона пристально смотрит на меня, выбирая слова. – Мы недооцениваем силу разума.

– Ты думаешь?

– Я не только думаю. Вот увидишь.

Я улыбаюсь ей, и во мне поднимается пузырик надежды.

– Гляди, ты уже чувствуешь себя лучше. Обещаю тебе, мы найдем способ. Все, что тебе нужно, – это безопасное место, которое лучше твоего нынешнего.

Оптимизм Симоны и само ее присутствие подняли мне настроение. Мне вдруг по-настоящему захотелось чего-то нового. Я смотрю на косые тени деревьев. Безопасное место. Существует ли оно?

Глава 21

Отправив письмо Симоне, Белл шла по запруженным улицам, пробираясь между нескончаемыми рикшами, автомобилями, воловьими повозками и велосипедистами, которые только чудом избегали столкновения с вагонами трамвая. Наконец она достигла Секретариата, внешне похожего на крепость. Здесь помещалось все колониальное правительство. Окруженный садом, Секретариат находился на улице Иуды Иезекииля и состоял из нескольких внушительных зданий из красного кирпича, построенных в викторианском стиле. Войдя, Белл попала в настоящий лабиринт залов и коридоров. Каждый департамент был помечен указателем: департамент налогов и сборов, юридический, санитарный и множество других.

По коридорам перемещалась целая армия клерков, секретарей, архивариусов и прочих служащих. Услышав вопрос Белл, все они, не останавливаясь, показывали в противоположные стороны и мчались дальше. Белл успела вдоволь нагуляться по Секретариату, пока не разыскала регистрационное бюро. К радости примешивалась тревога: чего доброго, она опоздает на встречу с Оливером. Вчера вечером он неожиданно появился во время ее выступления. И хотя строки анонимной записки по-прежнему звучали у нее в мыслях, поскольку вполне могли относиться к нему, Белл согласилась встретиться с Оливером сегодня и снова навестить Золотую Долину. На этот раз с ключами от дома.

Войдя в регистрационное бюро, она увидела скучающего, плохо одетого человека. Едва взглянув на нее, он кивнул на стул. Мятый костюм служащего наводил на мысль, что он вообще не следит за собой. Однако ногти были аккуратно обработаны. Значит, ему было не полностью наплевать на свой внешний вид. Пока Белл рассказывала о цели визита, служащий смотрел не в глаза, а чуть повыше ее правого уха.

– Вам необходимо представить свидетельство о смерти вашего отца и его завещание.

Он говорил тихо. Так говорят люди, вынуждающие вас наклоняться вперед и прилагать усилия, чтобы расслышать их слова.

Белл достала из сумки необходимые документы и положила на стол. Регистратор мельком взглянул на них и кивнул.

– Как вижу, вы единственная наследница недвижимого имущества вашего отца, – все тем же тихим, скучающим голосом произнес он.

Белл тоже кивнула. Разговор вновь напомнил ей о смерти отца, и от нахлынувших чувств сдавило горло.

– А теперь я хочу видеть ваше свидетельство о рождении и паспорт, подтверждающий, что вы та, кем назвались.

– У меня они с собой, – сказала Белл, усилием воли прогнав печальные мысли.

– Мне также нужно подтверждение, что ваш отец и есть тот самый Дуглас Хэттон, чье имя значится в документах. – Регистратор измученно взглянул на Белл, словно работа в регистрационном бюро являлась невыносимой пыткой. – Итак, сначала мы должны сделать официальный запрос на поиск документов о регистрации земельного участка. Там должен быть договор о приобретении участка, в котором значится прежний, английский адрес вашего отца.

– А можно сделать запрос прямо сейчас?

– Вам нужно заплатить пошлину. Затем, если все окажется в порядке, вы должны подтвердить свое здешнее место жительства.

– Я работаю по контракту.

Регистратор кивнул и вновь уткнулся в текст завещания. Белл заметила лысину, кое-как прикрытую жидкими волосами.

– Контракта на работу будет достаточно, – сообщил он, вновь подняв голову.

– А как насчет ключей от дома?

– Обратитесь к юрисконсульту. Нам понадобится заверенная копия завещания. Когда мы отыщем документы, на договоре о продаже должна быть указана и фамилия юрисконсульта. Если юрисконсульт одновременно является и нотариусом, он сможет удостоверить копию своей подписью.

– Каким образом я смогу сделать заверенную копию?

– Ее вам сделает секретарь юрисконсульта.

– Черт, ну и канитель! Я-то думала, что уже сегодня получу ключи.

Регистратор снисходительно улыбнулся:

– Приходите через несколько дней. Тогда и детали регистрации прояснятся.

Белл вернулась в отель. Возможно, Оливер уже побывал здесь и, не дождавшись ее, ушел. Она не пошла к себе, а осталась возле крыльца. Конечно, она безбожно опоздала, но вдруг он появится? Видя, как она расхаживает взад-вперед, швейцар-индиец предложил ей помощь. Услышав, что она ждет высокого мужчину с пронзительными синими глазами, швейцар улыбнулся:

– Вы ждете мистера Донохью?

– Вы его знаете? – радостно улыбнулась Белл.

– Еще бы не знать! Хороший человек. Когда у моей жены ограбили лавку, а полиция отмахнулась, он докопался и нашел грабителя. Он многим местным помог добиться справедливости. Говорю, хороший человек.

Из дальнейших слов швейцара стало ясно, что сегодня Оливер здесь не появлялся.

По ступенькам, хихикая, сбежали три танцовщицы. Они улыбнулись и помахали Белл. Ребекка сдержала обещание, и отношения Белл с танцовщицами наладились. Итак, Оливер не появлялся. Белл расправила плечи и решила подождать еще немного. Потом, досадуя на несостоявшуюся встречу, она уже собиралась подняться к себе, как вдруг услышала голос Оливера, окликнувшего ее. Обернувшись и увидев спешащего к ней журналиста, Белл почувствовала всплеск радости. За время, пока они не виделись, он успел еще сильнее загореть.

– Привет! – поздоровался он. Судя по вспыхнувшим глазам, он не меньше Белл обрадовался встрече. – Редактору в последнюю минуту понадобилось внести правки в статью. Я уже не надеялся вас застать.

Неожиданно для себя Белл почувствовала изрядное облегчение и улыбнулась во весь рот.

– Поедем на трамвае? – спросила она.

– Конечно. Давайте поторопимся.

В трамвае они сидели рядом, отчего у Белл путались все мысли. Может, и он испытывал те же чувства? Или только она? Как бы то ни было, присутствие Оливера приятно будоражило ее, хотя и вызывало некоторую робость. Ее пробирал трепет, и Белл чуть отодвинулась. Кое-как приведя мысли в порядок, она сообщила, что ключей у нее нет. Значит, проникать в дом придется тем же способом. Нелишним будет расспросить соседей, если те, конечно, попадутся на глаза. Пусть Эдвард и намекал, что распутывание давней истории – напрасная трата времени, Белл все сильнее хотелось узнать истину об исчезнувшем младенце. Вдруг кто-то что-то вспомнит?

Ей не терпелось снова увидеть заброшенный дом. Думая о нем, она невольно думала и о матери. Но не о той, что сидела затворницей в своей комнате, а однажды разбудила ее среди ночи и сказала, что они сейчас наденут высокие сапоги и отправятся в сад срезать цветы. Воображение Белл занимала совсем другая мать: неизвестная, загадочная. Она улыбнулась своим мыслям. Оливер заметил улыбку.

– Чему вы улыбаетесь?

– Да так, глупым воспоминаниям.

– Уверен, ваши воспоминания совсем не глупые.

«Знал бы, то так не говорил бы», – подумала Белл. Та, воображаемая мать помогала ей решать задачки по арифметике. Они сидели за кухонным столом, подшучивали друг над другом и смеялись над нелепыми ошибками в вычислениях. Воображаемая мать устраивала ей замечательные пикники. Они приходили на берег озера, разворачивали клетчатую подстилку и ели разные вкусные вещи, бросая крошки уткам и гусям.

– В Англии вы жили на природе? – спросил Оливер, прерывая ее мысли.

Белл покачала головой:

– Я жила в небольшом городе эпохи Регентства. Графство Глостершир.

– Я тоже вырос в городе.

– Вряд ли Челтнем сравнится с Нью-Йорком, – засмеялась она. – Но мы выезжали на природу. Иногда даже к морю ездили.

Честно говоря, она была на море всего один раз, когда ездила к деду в Девон. Мать находила пляж слишком захламленным, песок – жестким и царапающим кожу, а само море – чересчур бурным. От всего этого у нее разболелась голова, и они уехали раньше намеченного срока. На ту неделю домом для Белл стал уютный коттедж деда в Бантаме. Правда, сам дед был тихим и необщительным. Играть с ней он не хотел и почти весь день просиживал у себя в кабинете. Потом они снова поехали к деду, уже в канун Рождества.

Голос Оливера вновь прервал ее воспоминания.

– Нам пора выходить. Смотрю, вы опять куда-то уплыли.

Оказавшись в доме, Белл неожиданно почувствовала благоговейный восторг. Все было таким же, как и в первый их приход, однако что-то изменилось.

– Что с вами? – уловив ее состояние, спросил Оливер.

– Почему-то волнуюсь.

Но Белл не просто волновалась. Ее переполняли вопросы. Почему родители так много скрывали от нее? Почему она не знала, что когда-то у нее была сестра? И сейчас, оказавшись там, где произошла трагедия, Белл начала понимать причины материнской болезни. Неужели она столько лет предвзято и несправедливо относилась к своей матери?

– Вы мне так и не рассказали, что случилось с вашей матерью. – Оливер пристально смотрел на Белл. Знал ли он ее мысли? Он ведь достаточно проницателен. – Естественно, я знаю, что ваш отец умер, – добавил он.

Белл не решалась заговорить. Ей было непривычно обсуждать подобные темы.

– Простите. Вам незачем рассказывать, если не хотите. – Он коснулся ее руки.

– Нет, все в порядке, – ответила Белл, дожидаясь, пока затихнут эмоции.

Но они не затихали. Чувствуя подступающее раздражение, она огляделась. Воздух в комнате вдруг сделался спертым. Белл показалось, что ее легкие сжались. Схожие состояния она испытывала в детстве, когда не могла справиться с навалившимися обстоятельствами.

– Мама уехала, – довольно резко сказала она.

– Куда? – невозмутимо спросил Оливер.

– Этого никто не знает.

– Должно быть, это тяжело на вас подействовало.

– Нет, – ответила Белл, глядя ему в глаза. – Это было облегчением. По большей части. Правда, ужасно? – (Он выдержал ее взгляд и покачал головой.) – Потом, через какое-то время, мама умерла. О ее смерти мне сообщил отец. – Белл замолчала.

Ей хотелось избавиться от тягостного воспоминания о дождливом дне, когда отец рассказал, что мать умерла. Да, эта весть принесла частичное облегчение. Белл ни разу не обмолвилась отцу, что ей по-прежнему снится мама, стоящая у изножья ее кровати, с глазами, полными какой-то глубокой тоски. Молчала Белл и о том, что после таких снов всегда просыпалась с мокрыми щеками. Правда расстроила бы отца, и потому она лгала ему.

Белл впилась ногтями в ладони:

– Может, сменим тему?

– Конечно. Может, стоит выйти на улицу?

Она почувствовала, что Оливер хочет ее утешить, возможно даже обнять. Но ей не требовалась его жалость. Она так и не разобралась в своих противоречивых чувствах по поводу матери и сомневалась, что когда-нибудь разберется.

Минувшим вечером, когда она писала Симоне, ее захлестнула тоска по родным краям. Отзвуки этой тоски сохранялись и сегодня. Однако у нее не было родного дома, куда можно вернуться. Не было семьи, где она чувствовала бы себя своей. Она осталась один на один с миром.

Пока они пробирались сквозь заросли тропических растений, обступавшие дом, Оливер спросил, что она намерена делать, когда дом и участок перейдут в ее собственность. Она и сама толком не знала. Может, продать по бросовой цене Эдварду? Он уже проявил интерес к покупке дома, а ей не хотелось взваливать на свои плечи заботы по ремонту. И потом, надолго ли она собирается задержаться в Бирме? Ей хотелось путешествовать, видеть другие места и продолжать петь. Однако дом был таким красивым; по крайней мере, ему можно вернуть прежнюю красоту.

Белл вновь подумала о письме, отправленном Симоне. Когда она спросила у почтового служащего, сколько времени письмо будет добираться до Англии, тот похвалил ее за предусмотрительность. Она написала на бумаге для авиапочты[5], поэтому ее письмо попадет на родину за девять дней. По морю и по суше это заняло бы две недели, а то и месяц. Таким образом, ждать ответа нужно не раньше чем через три недели, и то если Симона напишет незамедлительно.

Выйдя из дома, Белл обратила внимание на зеленых птичек, рассевшихся на телеграфных проводах. У них были желтые головки и длинные хвосты. Какие симпатичные птахи. Тягостные чувства начали отступать. Белл испытала облегчение и вновь наполнилась энергией. Она отнесла это за счет Золотой Долины с красивыми старыми домами и ухоженными садами. Но мелькнула другая мысль, снова испортившая ей настроение.

– Мой отец настроил против себя какого-то влиятельного человека, – выпалила она. – На это намекнул один старик в клубе «Пегу».

– Вы туда ездили?

– С Эдвардом де Клементом.

Белл увидела, что Оливер слегка переменился в лице, но он лишь спросил, известны ли ей подробности и, прежде всего, имя той влиятельной особы. Она покачала головой. Молчание Оливера ее насторожило. Может, он что-то скрывает от нее?

Оглянувшись, она в последний раз посмотрела на дом.

– Чудесный старый дом, я сюда еще вернусь, – прошептала она. – И тогда мы решим, как быть с тобой.

– По-моему, вы влюбились.

Белл густо покраснела.

Возле ворот ближайшего дома стоял индиец средних лет. Судя по одежде, садовник. Переглянувшись, Белл с Оливером подошли к нему.

– Доброе утро, – поздоровалась Белл.

Индиец наклонил голову.

– Он меня понимает? – спросила она у Оливера, который мог задать ей тот же вопрос.

– Да, мадам, – ответил индиец. – Я уже много лет говорю по-английски.

Белл вновь залилась краской:

– Конечно. Простите. Вы не против, если я спрошу, давно ли вы здесь работаете?

– Всю свою жизнь, мадам, – горделиво улыбнулся он.

– И когда вы начали?

– Еще мальчишкой. Мне тогда исполнилось пятнадцать. Пожалуй, это было в девяносто пятом году.

– Приличный срок.

– Ваша правда, мадам.

– Наверное, вы помните, как однажды из сада соседнего дома исчез новорожденный младенец?

Индиец нахмурился, а когда заговорил, его лицо приняло серьезное выражение.

– Ужасное было время. Полицейские на каждом шагу.

– И что люди думали об этом происшествии?

– Многие англичане считали, что это дело рук самой леди, матери ребенка.

– А вы? Что думали вы?

Он покачал головой:

– Я знал эту несчастную леди. Она была всегда добра ко мне, спрашивала про семью и все такое. Мне не верилось, что она виновна.

– Тогда что, по-вашему, могло произойти с младенцем?

– Не знаю. Здешние бирманцы говорили, что младенца забрали сверхъестественные силы. Их вызвала разгневанная семья человека, которого муж этой леди обвинил по суду.

Оливер посмотрел на Белл и кивнул:

– Бирманцы невероятно суеверны.

– В каком смысле?

– Они верят в натов. В духов, если вам угодно. Бирманцы окружают свои дома магическими предметами, которые не дают злым духам проникнуть внутрь.

– Кто такие наты?

– Это широкое понятие: от духа, живущего в дереве, до индийского божества. Может, стоит поискать сведения о том, угрожал ли кто вашему отцу наслать на него ната.

– Да будет вам, Оливер. Какой смысл? – Она повернулась к садовнику. – Спасибо за ваш рассказ.

Индиец поклонился и ушел за ворота.

– И что теперь? – спросила Белл.

– Может, заглянете ко мне на чашку кофе? – предложил Оливер. – Я вам кое-что покажу.

«Мне тоже есть что тебе показать», – подумала Белл и, заинтригованная приглашением, согласилась.

Квартира Оливера находилась в здании Викторианской эпохи, специально построенном для сдачи внаем. Стены гостиной были мягкого белого цвета. Легкая плетеная мебель с уютными подушками из изумрудного шелка. На полу – красивые синие и зеленые персидские ковры. Белл не ожидала увидеть такой уют. Ей показалось, что в его создании не обошлось без женской руки. По углам гостиной стояли четыре высокие, восточного вида лампы, отбрасывавшие на паркет мягкий узорчатый свет. Ветер развевал белые шторы. Из гостиной открывался замечательный вид на улицу, обсаженную высокими деревьями. Перед диваном стоял полированный кофейный столик, а возле одной стены – небольшой письменный стол. Противоположную стену от пола до потолка занимали книжные полки, плотно забитые книгами. Белл было приятно оказаться здесь. Ее настроение снова повысилось. Она ходила вдоль полок, водя пальцем по корешкам книг и читая названия.

– У вас разнообразные вкусы.

– Как раз для моей игры.

– Игры? Значит, журналистика для вас – нечто вроде спорта?

– Вы очень сурово судите обо мне, – улыбнулся Оливер.

– Вы так считаете? – засмеялась она.

Он ушел готовить кофе. До ушей Белл долетал негромкий звон посуды. Через несколько минут Оливер появился с подносом, где стояли изящные фарфоровые чашечки с кофе, а на блюде лежало печенье необычного вида или, может, кексы.

– Индийские сласти, – пояснил Оливер, перехватив ее взгляд.

Белл потянулась за печеньем. Оно оказалось не только сладким, но и душистым.

– Так что вы хотели мне показать?

Глава 22

Диана, Челтнем, 1922 год

Дуглас редко заходит ко мне в комнату, но сегодня зашел, и я теряюсь в догадках. Все это не просто так. Должно быть, он собрался поговорить со мной о Грейндже. Я полна решимости сохранять максимально возможное спокойствие, чтобы не давать ему повода удалить меня из дому, но меня охватывает волнение, и я начинаю ходить взад-вперед.

– Я говорил с Симоной, – объявляет он.

Я вдруг замечаю, как сильно он сутулится. Он и прежде несколько горбился из-за высокого роста, однако сейчас это начало бросаться в глаза.

– И что? – спрашиваю я.

– Похоже, и она считает, что дальнейшее пребывание здесь не принесет тебе ничего хорошего.

Я застываю на месте. Мне сдавливает грудь.

– Я не поеду в Грейндж.

Он хмурится:

– Диана, не смотри на меня так сердито. Я понимаю твое нежелание покидать этот дом. Но боюсь, дорогая, что Симона права. Дальнейшее пребывание здесь никак не улучшает твоего самочувствия.

Я улавливаю запах куркумы и апельсина, исходящий от его кожи. Смотрю на его красивые глубокие глаза за стеклами очков и лицо, когда-то дорогое для меня. Смотрю и молчу. Зачем давать ему лишний повод?

– И на Аннабель твое присутствие действует не лучшим образом. – Он умолкает. – Знаю, ты страдаешь, но и она тоже страдает. Не хочу показаться жестоким, но вынужден спросить: понимаешь ли ты, что она тебя боится? Дочь требует, чтобы на ночь дверь ее комнаты запиралась. Иногда, чтобы ее успокоить, мне приходится сидеть у ее постели.

– Почему? – спрашиваю я, шокированная услышанным.

– Дорогая, по-моему, ты сама знаешь причину. Она пугается, когда ты будишь ее посреди ночи и обрушиваешь на ее голову очередную сумасбродную идею.

– Я просто думала, что будет неплохо прогуляться по саду и набрать цветов.

– Это самое последнее, чем ты ее напугала. А сколько было таких случаев? Дорогая, ей всего девять лет. Твое поведение настолько ее страшит, что она боится спать. Наш замечательный ребенок превращается в неврастеничку, и это никуда не годится. Ты должна понимать.

Мне жжет глаза, поскольку я знаю: это правда. Я видела беспомощное, испуганное лицо дочери, и оно перепугало и меня.

– Так дальше продолжаться не может. Если дочь слышит, как днем ты ходишь по дому, она прячется, стараясь не издавать ни звука.

Я закрываю лицо руками, не желая видеть его лицо.

– Не далее как на прошлой неделе миссис Уилкс нашла ее в хозяйственной кладовке. Замок заклинило, девочка не смогла выбраться и просидела там, пока не выплакала все слезы. Мне надо работать. Я не могу постоянно находиться дома и следить за Аннабель. Миссис Уилкс ночует у нас не чаще одного раза в неделю. В конце нашего разговора Симона предложила для тебя еще один вариант.

Я шумно втягиваю воздух и замираю. Ну не могла же Симона меня предать. «Не позволяй ему отправить меня в Грейндж», – мысленно молю я подругу.

Дуглас щурится и даже не пытается скрыть своего отчаяния.

– Диана, прошу тебя, сядь. Когда ты вот так ходишь, мне тяжело сосредоточиться.

Помня о намерении произвести на него должное впечатление, я выполняю его просьбу и сажусь напротив.

– Симона любезно согласилась присматривать за тобой, – говорит он и вздыхает.

– Здесь?

Он качает головой:

– В ее деревне.

Мое сердце ликует, и я улыбаюсь мужу:

– То есть она предлагает жить с ней? Как замечательно!

– Нет.

– Тогда что она предлагает?

– Выслушай меня спокойно. Ты знаешь, что до замужества Симона работала медсестрой, а потом вышла за врача?

Я киваю, мысленно подталкивая его ближе к сути. Разумеется, я знаю.

– Она предложила мне купить для тебя домик недалеко от ее дома.

– Нет! – перебиваю я. – Не могу.

– Симона считает, что с ее помощью ты сможешь. Она будет с тобой каждый день, пока ты не почувствуешь себя лучше.

– А если я не смогу… ну… ты знаешь… выходить из дому?

Дуглас внимательно смотрит на меня:

– Симона обо всем позаботится. Таким образом, ты избавишься от напряжения, которее испытываешь, живя здесь.

Я сдавленно фыркаю. Мне не поднять на него глаза.

– Ты хотел сказать, что освободишься от меня?

– Нет. Я хочу сказать, что прекратятся мои тревоги за Аннабель. Все твое время будет принадлежать тебе, что благотворно скажется на твоем состоянии. Ты пойдешь на поправку. И для Аннабель это тоже будет лучше. Ты видишь, что интересы нашей дочери я ставлю на первое место?

Я киваю, минуту смотрю в пол, затем поднимаю на него глаза:

– Я могу подумать?

– Разумеется, но, если ты согласишься, тебе будут поставлены определенные условия.

– Какие условия?

– Сначала подумай, а затем мы снова поговорим. Только не тяни с раздумьями. Этот симпатичный коттедж только что выставили на продажу, и нужно действовать быстро, чтобы он не уплыл у нас из-под носа. Симона уже осматривала его. Она уверена, что он тебе понравится.

Я смотрю в глаза Дугласа, пытаясь увидеть фальшь. Этому мужчине я когда-то вверила свою жизнь. Я чувствую: он что-то недоговаривает. Что именно?

– Ты будешь меня навещать?

– Нет. – Он качает головой. – Это явится одним из условий.

– Сколько всего условий?

– Я же сказал, сначала обдумай наше предложение.

Глава 23

Оливер встал и прошел к заваленному бумагами письменному столу. Из бронзового стаканчика выглядывали карандаши и ручки. Белл смотрела на журналиста, продолжая улыбаться.

– Мне нравится у вас, – призналась она. – Давно вы здесь живете?

– Пару лет.

– У вас очень уютно.

– Рад слышать, мэм, – улыбнулся он.

Выдвинув ящик, Оливер достал коричневую папку.

– И что же в этой папке? – спросила Белл.

Прежде чем ответить, он сделал глубокий вдох и неторопливый выдох.

– Вы говорили, вам кто-то намекнул, что ваши родители навлекли на себя гнев некой влиятельной персоны и это имело последствия.

– Да.

– Так вот, я часок покопался в архиве своей газеты и нашел подтверждения этой информации.

– И вы это сделали ради меня?

Прежде чем продолжить, Оливер пристально посмотрел на нее. Белл невольно подумалось, как же ей нравится его кривоватая улыбка и беззаботная манера поведения. Его присутствие всегда наполняло ее ощущением… каким? Может, она чувствовала, что находится рядом с нужным человеком?

– Любой проступок британского колониального чиновника обычно замалчивается. Так происходит и сейчас, а четверть века назад подобное скрывалось еще тщательнее. Поэтому к публичному обвинению вашей матери могла привести только какая-то вопиющая причина.

– Вы хотите сказать, моя мать кого-то сильно разозлила?

– Отчасти да, однако все началось с непопулярного судебного решения, вынесенного вашим отцом.

– Боже мой! И что же это было за решение?

– Оно противоречило здешним нормам колониального правосудия.

Белл вздохнула:

– Оливер, не томите! Говорите как есть.

– Ваш отец приговорил к тюремному заключению британского чиновника, обвиненного в изнасиловании индийской женщины. Это разъярило все местное британское сообщество. Судебное решение было пересмотрено, но вспыхнувший скандал серьезно повредил репутации вашего отца.

Белл мысленно увидела серьезное отцовское лицо, его добрые глаза. Ее больно задело несправедливое отношение к отцу.

– Вы думаете, потому они затем и обвинили мою мать?

– Возможно. Но это не все. Во время официального обеда в доме губернатора ваша мать плеснула шампанским в лицо его жене. Причины мне неизвестны, однако затем она наблюдалась у врача и принимала успокоительное. Посмотрите, я собрал вырезки.

Белл пробежала глазами пожелтевшие вырезки. Происшествие двадцатипятилетней давности взбудоражило ее, но не только оно. Было что-то еще, чего она никак не могла понять, и это что-то не давало ей покоя. Она встала, прислонилась к прохладной стене и попыталась привести в порядок растрепанные мысли.

– В чем дело? – спросил Оливер.

Наведя относительный порядок в мыслях, она вдруг усомнилась в правдивости истории, услышанной от Эдварда. Брат Глории рассказывал о бирманце, подозреваемом в похищении ребенка и погибшем раньше, чем полиция успела предъявить ему обвинение. А так ли все было на самом деле? Уж как-то очень своевременно мотоциклист сбил обвиняемого, и потому дело быстренько свернули, положили под сукно и забыли.

Те события виделись Белл не так, как о них говорил Оливер. Оливер считал, что обвинения, предъявленные ее матери, были спровоцированы шокирующим судебным решением, которое вынес ее отец. Но если поведение матери и до рождения Эльвиры отличалось крайней неуравновешенностью, раз она позволила себе плеснуть шампанским в лицо столь важной дамы… может, она была психически больна и сама что-то сделала с малышкой? По местным меркам губернатор сродни королю. И так дерзко обойтись с его женой… Никто в здравом уме не осмелился бы на подобное.

Белл подошла к окну, чтобы полюбоваться красивым видом. Она продолжала думать об Эдварде. Может, он действовал из добрых побуждений? Может, хотел скрыть от нее правду о виновности матери? И причина, почему Белл не может увидеть докладную записку, была какой-то расплывчатой. Возможно, история о похитителе-бирманце – не выдумка. Будь Диана по-настоящему виновна, разве ей разрешили бы уехать? Противоречивые варианты подстегивали мысли Белл, пока у нее не закружилась голова. Потом, вспомнив про анонимную записку, она полезла в сумочку, достала конверт и повернулась к Оливеру:

– Я тоже хочу кое-что вам показать… Конечно, это всего лишь глупая записка, – небрежным тоном добавила Белл, пытаясь скрыть, что та по-прежнему не дает ей покоя.

Оливер развернул записку и прочел вслух:

– «Думаешь, ты знаешь, кому доверять? Присмотрись повнимательнее…» – Он с беспокойством посмотрел на Белл. – Когда вы получили это?

– Несколько дней назад. Конверт подсунули под дверь мой комнаты.

– Кто, по-вашему, мог бы это сделать? Есть какие-нибудь догадки? – (Белл покачала головой.) – Но с тех пор вы продолжаете ломать голову над тем, кому можно доверять?

– В общем-то, да. Немного.

– Включая меня?

Она пожала плечами и, не отваживаясь встретиться с ним взглядом, пробормотала:

– К вам это не относится.

Оливер подошел ближе и положил теплую ладонь ей на плечо:

– Кто бы ни сочинил эту записку, он поступил чертовски жестоко.

Белл смущенно отодвинулась, потом взглянула в его лучистые глаза, и ей стало легче. Этот человек вел себя с ней порядочно и был настолько открытым, что ей захотелось обнять его и долго не разжимать рук. Слишком многое в ее рангунской жизни было непостижимым и ненадежным. А в ее отношениях с Оливером существовала какая-то ясность. Во что бы ни вылились эти отношения, Белл радовалась им.

– Белл, вы не одиноки. Я на вашей стороне. Обещаю.

Сила его взгляда убеждала. Но если он был на ее стороне, кто же тогда находился на противоположной?

Глава 24

Диана, Челтнем, 1922 год

Стоило мне погрузиться в воспоминания о Рангуне, как в мою комнату вновь заходит Дуглас. Я торопливо мигаю, заставляя себя вернуться в настоящее.

– Как ты сегодня? – спрашивает он.

Я всматриваюсь в его непроницаемое лицо. Как он спокоен и собран. Постараюсь и я быть такой же.

– Благодарю, хорошо.

– Давай присядем.

Я сажусь на стул. Дуглас тут же переходит к делу:

– Ты подумала над предложением Симоны?

Я киваю, однако не хочу признаваться, насколько принятие решения выбило меня из колеи. Я и сейчас еще не до конца уверена.

– И что ты решила?

– Учитывая все обстоятельства… думаю, это наилучший вариант.

– Я рад.

«Еще бы ты не был рад», – думаю я, но вслух об этом не говорю. Я пытаюсь объяснить свое отношение, но теряю нить и умолкаю на полуслове.

– Я бы не отправил тебя туда против твоей воли, но ты полюбишь этот коттедж, – говорит он, словно не слыша моих сбивчивых слов.

– Ты видел дом?

– Конечно. Стены из котсуолдского камня, до дома Симоны рукой подать. Он с трех сторон окружен красивым садом.

Это мне нравится, и я улыбаюсь. Я ведь так люблю мои цветы.

– И деревня очень живописная. Она называется Минстер-Ловелл. Тихая. Рядом река. Симона знакома с хорошим врачом, который будет навещать тебя на дому. В деревне есть паб, мельница, магазинчик, где торгуют всякой всячиной, и замечательная пекарня. Они сами доставляют свежую выпечку.

Я киваю.

Дуглас наклоняет голову, и я успеваю заметить, как поредели его волосы. Макушка моего дорогого мужа совсем лысая.

– А теперь нам необходимо обсудить условия, – говорит он.

Выражение лица у него очень серьезное, а в глазах я улавливаю отблеск беспокойства. Должно быть, условия волнуют и его.

За стенами дома сегодня шумнее, чем обычно. Я встаю со стула и подхожу к открытому окну. Ветер усиливается. Я вижу, как он треплет ветви деревьев. Похоже, надвигается гроза. В гостиных домов на противоположной стороне парка уже светятся окна, хотя часы показывают всего три часа дня.

– Диана!

– Да, – отвечаю я, поворачиваясь к нему.

– Пожалуйста, подойди и сядь.

Я подчиняюсь и пристально смотрю на Дугласа. Почему его лицо стало таким напряженным?

– Дело в том… Я считаю, что принимаемое нами решение будет в интересах Аннабель. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Конечно. – Я стараюсь говорить спокойно и рассудительно.

– Оно может показаться жестоким. – (Я начинаю моргать; от этой фразы меня охватывает беспокойство.) – Но я не считаю, что общение с тобой идет нашей дочери на пользу.

– Эльвире, – вырывается у меня.

– Диана, нашу дочь зовут Аннабель, и ты это знаешь.

Какая дурацкая ошибка! Я начинаю волноваться. Хочется спрятать лицо в ладонях. Но мы же все допускаем ошибки. С кем не бывает? Я чувствую, что Дуглас ждет моих слов.

– Конечно. Конечно. Так, кто… – Я замолкаю, не закончив фразу.

Его глаза ненадолго теплеют.

– Лучше, если я буду воспитывать ее один. Нестабильность твоего состояния только нервирует ребенка. Она не понимает, почему ты не заботишься о ней.

– Я забочусь, – возражаю я, чувствуя жар в веках.

– Конечно заботишься, но этого недостаточно. Мы с тобой уже говорили, что так продолжаться не может. Я предлагаю создать для тебя фонд, распорядительницей которого будет Симона. Я искренне убежден, что это наилучшее решение не только для Аннабель, но и для тебя.

Я смотрю в пол и кусаю губу. Я знаю, что это он хочет удалить меня отсюда.

– Жизнь вдали от Челтнема тебе поможет, – говорит Дуглас, и его слова перекликаются с моими мыслями. – Аннабель мы скажем, что ты уехала, но куда – я не знаю. Оставила прощальную записку, написав, что так будет лучше для всех нас. Потом, через несколько лет, когда она почти забудет тебя, я сообщу ей о… смерти ее матери.

– Это и есть условие? – вскрикиваю я.

Он кивает:

– Разрыв должен быть полным и окончательным. Мне хочется, чтобы она росла свободной… свободной от…

– От меня, – перебиваю я.

В его голосе появляется оттенок смирения.

– Я бы не стал говорить столь прямолинейно, но… да. Полагаю, это решит главное. Тебе не придется каждый день корить себя за невыполненные материнские обязанности, а она не будет терзаться мыслями, почему у нее такая мать. Лучше, если она забудет тебя. Разумеется, ты вернешь себе девичью фамилию.

Это не вопрос, а утверждение.

Я думаю о расставании с домом, в котором выросла. С моим домом. Теперь это его дом. Перед отъездом в Бирму мы прожили здесь несколько месяцев и были очень счастливы. Мне хочется рассказать Дугласу о своих чувствах. О том, что я чувствовала на протяжении лет. Я хочу рассказать ему о боли, которую причинил мне он и которую я сама себе причинила, однако я молчу. И вдруг, словно у меня не было выбора, с моих губ срывается вопрос:

– Когда ты перестал меня любить?

Его глаза настолько грустны, что я едва могу в них смотреть.

– Дело не в этом, – отвечает он и долго смотрит на меня. – Я не переставал тебя любить.

– Не переставал?

– Да, моя дорогая. Это ты перестала себя любить.

– И ты всерьез в это веришь?

Дуглас смотрит на меня так, будто знает, что я имею в виду его рангунскую измену. Изменил бы он мне, если бы продолжал любить? Через какое-то время он открывает рот. Я жду. Он молчит, зато его выдают глаза. В них я вижу стыд. Стыд, сражающийся с его гордостью.

После его ухода я шагаю по комнате, слушаю ритм барабанящего по крыше дождя. Эти удары совпадают с биением моего сердца. Решение Дугласа кажется невероятно жестоким, но спорить с фактами я не могу. Я была никудышной матерью для нашей дочери, но я хочу сделать ее жизнь лучше. Поможет ли этому мой отъезд?

Через час миссис Уилкс приносит мне поднос с яйцами всмятку и гренками. Она обращается со мной как с ребенком. Экономка жалостливо смотрит на меня. Может, она уже знает, что меня скоро выдворят отсюда? По крайней мере, не в Грейндж. По крайней мере. Но перспектива больше никогда не видеть дочь… Я не притрагиваюсь ни к яйцам, ни к гренкам. Вместо этого я ложусь, сворачиваюсь в клубок, с головой накрываюсь одеялом и, оказавшись в этом темном коконе, плачу, пока не проваливаюсь в сон.

Глава 25

Белл стояла на крыльце отеля и смотрела на входящих и выходящих. В голове проносились бессвязные мысли. Из отеля вышли два предпринимателя в полотняных костюмах. Кивнув ей, они сбежали по ступенькам. Вскоре на крыльцо поднялась разодетая дама средних лет, таща за руку упирающегося ребенка и норовя поскорее оказаться в прохладном холле. Солнце палило немилосердно. Белл сознавала, что и ей нужно зайти внутрь и сесть под вентилятором, но она до сих пор не очухалась после сведений о родителях, которые добыл Оливер. Более того, она ни на шаг не продвинулась в раскрытии тайны исчезнувшего младенца и не знала, как действовать дальше. Через несколько минут она поймала на себе любопытный взгляд швейцара-индийца и подошла к нему.

– Мисс Хэттон, могу ли я вам чем-нибудь помочь? – воспользовавшись паузой, спросил он.

Белл задумалась. Может ли он ей помочь? Постояльцы отеля порою забывали, что персонал – тоже люди, и говорили не таясь. Вдруг швейцар слышал что-то нужное ей?

– Наверное, – ответила она на вопрос индийца.

– Простите за откровенность, у вас встревоженный вид.

– Я плохо спала.

– Какая досада! Может, что-то тревожило ваш ум и мешало спать?

Белл смотрела на швейцара. Ветер дул со стороны порта, принося запах соли и нефти.

– Дело вот в чем… – начала Белл и после недолгих колебаний рассказала ему о своих родителях и младенце, исчезнувшем в далеком 1911 году.

Слушая ее, швейцар наморщил лоб.

– Понимаете, для меня это не просто младенец, а моя старшая сестра, – добавила Белл. – Я пытаюсь узнать, что тогда на самом деле произошло.

Он кивал. Белл подумала, что этим все и закончится, но он заговорил:

– Прежде мой отец работал здесь ночным сторожем. Он часто рассказывал про младенца, который исходил на крик. Кричал не умолкая. Я так думаю, мой отец задремал, а крики ребенка его разбудили. Поначалу он решил, что ему приснился кошмарный сон. Однако крики продолжались. Отец не сразу понял, где этот младенец. Стал прислушиваться. Оказалось, где-то со стороны черного хода. Отец пошел туда, но увидел лишь черный автомобиль, который на полной скорости удалялся от отеля. Он часто говорил о той ночи. Говорил, что кричащий младенец до сих пор не дает ему покоя.

Белл смотрела на швейцара. Вдруг это была Эльвира? А если нет? Разве в отеле не могли останавливаться семьи с младенцами?

– Гостей с новорожденными детьми тогда в отеле не было, – сказал швейцар, упредив вопрос Белл.

– А это было точно в одиннадцатом году?

– Да, – закивал он. – Я отчетливо помню.

– Утром ваш отец обратился в полицию? Или спросил у тех, кто работал в ночную смену?

– Спросить-то спросил, но никто ничего не знал, а если и знал, то помалкивал. Отец слышал о пропавшем младенце – про это печатали в газетах. Он хотел пойти в полицию, но моя мать отговорила. Беспокоилась, что его могут прогнать с работы.

– Ваш отец и сейчас жив?

– Да, но он неважно себя чувствует. Сомневаюсь, что он скажет вам больше, чем я сказал. Он эту историю повторял очень часто. Доказательств у него не было, но чутье ему подсказывало: что-то здесь не так. Этот дорогой автомобиль, умчавшийся прочь. Эти пронзительные крики. Глухая ночь, когда все произошло. Все намекало на какую-то тайну.

Белл поблагодарила швейцара за рассказ. Ее мысли вновь пришли в беспорядок. Что, если Эльвиру действительно похитил кто-то богатый? Возможно, она осталась жива и выросла, хотя Белл не представляла, где и как искать сестру.

Она уже собиралась пройти внутрь, как на крыльцо выскочил помощник управляющего Фаулер. Он пыхтел, распираемый чувством собственной значимости.

– Мисс Хэттон, невзирая на ваших высокопоставленных друзей, мы не поощряем разговоры персонала у гостей на виду.

– Пока мы говорили, никто не входил и не выходил.

Фаулер наклонил голову:

– А теперь не маячьте здесь. С минуту на минуту мы ждем прибытия важных гостей.

Белл подмигнула швейцару, затем повернулась к Фаулеру:

– Не вините его. Это целиком моя вина.

– Не сомневаюсь, – ответил помощник управляющего, наградив ее раздраженным взглядом.

В этот момент на крыльцо поднялся кто-то из вновь прибывших гостей, и Фаулер, позабыв про Белл, расплылся в лицемерной улыбке.

Белл подошла к стойке администратора узнать, нет ли писем. Старший администратор, толковый мужчина средних лет, уроженец Глазго, подал ей конверт авиапочты со штемпелем Оксфорда. Наконец-то ей ответила Симона, давняя подруга матери. Обуреваемая надеждами, Белл поспешила к себе в комнату. При всех симпатиях к Ребекке ей сейчас требовалось уединение. К счастью, соседки в комнате не было. Белл вскрыла конверт и торопливо прочла письмо, написанное убористым почерком. Затем еще раз, вчитываясь в каждое слово.

Дорогая Аннабель!

Ваше письмо явилось для меня большой неожиданностью и доставило громадное удовольствие. Как удивительно, что Вы оказались в Рангуне. Не правда ли, зигзаги жизни бывают такими странными? Впрочем, что я пишу? Вы же еще молодая девушка, и, хотя какие-то периоды Вашего детства были нелегкими, на Вашу долю пока еще выпало мало зигзагов. Благодарю, что известили меня о смерти дорогого Дугласа. Он был прекрасным человеком, как, впрочем, и мой дорогой Роджер.

Перехожу к главной теме Вашего письма. Да, я хорошо помню день, когда малышка Эльвира исчезла. Можно ли такое забыть? Это было тяжелым временем для всех нас, но самые тяжкие страдания выпали на долю Вашей матери, натерпевшейся от полиции. Нас с мужем возмутило, что такую женщину, как Ваша мать, могли обвинить подобным образом. Разумеется, мы оба делали все, что в наших силах. Роджер пытался действовать через официальные каналы, а я изо всех сил старалась утешить Диану.

Ее беременность протекала тяжело, она плохо себя чувствовала в течение всего срока. Рождение ребенка только все усугубило. Казалось, будто роды высосали из Дианы жизнь. Меня это тревожило. Она почти не ела, страдала бессонницей и постоянно плакала. Плакал и младенец. По словам Дианы, малышка кричала не переставая. Роджер давал Диане снотворное, однако она была ужасно подавлена. Из ее глаз исчез свет, и она видела лишь тьму. Дуглас и раньше был непростым человеком, упрямцем. Полагаю, с годами его характер не стал легче. Подобно многим мужчинам, он не умел справляться с чужими эмоциями и всегда считал себя правым, поэтому спорить с ним было невозможно. Простите, что я говорю такое о Вашем отце. У него было доброе сердце, и он делал все, что в его силах, однако не понимал, как рождение долгожданного ребенка могло столь ужасающим образом изменить его жену. В равной степени он не понимал и своей роли в происходящем.

Насколько помню, в день, когда это случилось, Диана находилась в саду одна. Эльвира спала в коляске. Дня через два после исчезновения малышки кто-то из слуг заметил Вашу мать возле цветочной клумбы. Она, в ночной сорочке, стояла на коленях перед недавно посаженным цветком. По словам этого слуги, Ваша мать голыми руками копалась в земле. Это послужило поводом для последующего обвинения Дианы наряду с ее неспособностью следить за ребенком. Полиция пришла к выводу, что Диана хотела умертвить младенца. Когда затем полицейские начали перекапывать сад, то нашли детскую пинетку как раз в том месте, где она рылась в земле. Диана не могла вразумительно объяснить свои действия в тот день, что возбудило подозрения у полиции. Я же считала это прямым следствием взбудораженного и отрешенного состояния ее ума.

Допросы Вашей матери продолжались несколько дней, после чего ее вдруг оставили в покое, и Ваши родители уехали в Англию. Они уезжали спешно, среди ночи, фактически бросив дом. Я всегда чувствовала, что приказ об отъезде был отдан кем-то на самом верху… Ой, почти забыла рассказать об одном инциденте, связанном с женой губернатора. Диана была беременна и, как я уже говорила, плохо себя чувствовала, а Дуглас потащил ее на обед к губернатору. Жена губернатора, которую я считала женщиной глупой и пустой, оскорбительно высказалась насчет беременных женщин, дескать, им следует не выставлять себя напоказ и держать язык за зубами, поскольку в их россказни о болезнях никто не верит. Сказано было в расчете на то, что Диана услышит. Диана подошла к ней и плеснула шампанским в лицо. Как все возмущались и негодовали! По моему мнению, жена губернатора вполне это заслужила, но репутация Вашей матери пострадала. Еще до рождения ребенка Диану стали считать психически неуравновешенной.

После отъезда Ваших родителей я убедилась, что доброе имя Вашей матери погублено. Ее уголовное дело какое-то время оставалось открытым, но так и не было доведено до конца. У меня возникло подозрение: должно быть, кто-то знал, что́ в действительности случилось, однако изо всех сил постарался замять эту ужасную историю. По моему мнению, Вашу мать попросту сделали козлом отпущения.

На этом, дорогая Аннабель, я завершу свое письмо. Надеюсь, Вы сумеете разобрать мой почерк.

С пожеланиями крепкого здоровья,

Симона Бертон.

Глава 26

Диана, Челтнем, 1922 год

Я просыпаюсь от жуткой головной боли. Никогда еще голова у меня так не раскалывалась. Кажется, будто по ней хорошенько прошлись дубиной. В комнате светло, даже слишком. Оглянувшись по сторонам, я замечаю стены, облицованные белым кафелем. Отвратительно пахнет карболкой. Я нахожусь не дома.

Свет слепит мне глаза. Меня охватывает паника. Хочется снова нырнуть в темноту. Мозг пронзает мысль – ужасная мысль. Должно быть, это Грейндж. Я пытаюсь шевельнуться и обнаруживаю, что привязана к кровати, не слишком крепко, но достаточно, чтобы помешать мне выбраться. Почему он привез меня сюда? Он же обещал не делать этого против моей воли. Я зову Дугласа, все громче и громче, пока не начинаю кричать. Но он не появляется. Вместо мужа ко мне подходит молодая женщина в голубом халате. Должно быть, санитарка. Она просит меня успокоиться, поскольку мои крики мешают другим пациентам.

Она выходит. Я дрожу от страха. Почему меня отправили в Грейндж? Голова по-прежнему болит. Мысли кружатся настолько быстро, что их не удержать. Я пытаюсь вспомнить, но ясной картины выстроить не могу. Мозг окутан туманом. Где я была вчера? Что делала? Стараясь вспомнить, я зажмуриваюсь и волевым усилием пытаюсь вызвать образы. Затем слышу голос, реальный голос. Мне задают вопрос. Я открываю глаза. Санитарка вернулась. Она наклоняется надо мной. Меня передергивает от запаха ее тела.

– Я спросила, слышите ли вы меня, – строгим тоном говорит она.

Ее распирает от гордости. На меня она смотрит с нескрываемым высокомерием.

Когда она сообщает, что я нахожусь не в Грейндже, а в городской больнице Челтнема, у меня возникает сомнение. Я ей не верю.

– Если я не в Грейндже, почему меня привязали к кровати?

Мой голос звучит хрипло и глухо. В горле пересохло.

– Для вашей же безопасности, – говорит она и, снова наклонившись ко мне, шепчет: – Нам пришлось сделать вам промывание желудка.

– Я не понимаю. Я хочу домой. Почему я не могу вернуться домой?

Глаза наполняются слезами. Мне их не удержать, и они падают на простыню, делая ее мокрой.

Медсестра кривит рот:

– Вы доставили нам немало хлопот, но, думаю, вы вернетесь домой.

– Неужели я…

– Что?

– Что-то сделала с собой?

Она качает головой:

– Сейчас доктор разговаривает с вашим мужем. Они сообща придут к решению.

– К какому решению?

– Насколько безопасно отпускать вас домой.

– А почему это небезопасно?

– Миссис Хэттон, подобные вопросы не входят в мою компетенцию. Сейчас вам следует отдохнуть. Вам принести судно?

Я качаю головой, хотя мочевой пузырь утверждает обратное.

Санитарка уходит. Я пытаюсь вспомнить. И вдруг мне неимоверно сдавливает грудь. Я тихо вскрикиваю, закрываю глаза и загораживаю лицо ладонями. Таблетки веронала. Я засовывала их в рот, словно конфеты. Я проглотила целую горсть. Подумать только!

От тихого стука в дверь я резко открываю глаза. Входит доктор в сопровождении Дугласа. Меня захлестывает облегчение. Я протягиваю руки к мужу, но он останавливается в нескольких футах от кровати. Я испытываю замешательство. Взглянув на Дугласа, я вижу темные круги под глазами. Вид у него утомленный.

Я поворачиваюсь к доктору:

– Можно мне поговорить с мужем наедине?

Он кивает:

– Только недолго.

Я молча лежу и жду. К моему удивлению, Дуглас берет меня за руку и начинает говорить быстрым шепотом:

– Времени на разговор у нас немного. Ты должна им сказать, что это был несчастный случай. Ты забыла, сколько таблеток проглотила. Пойми, Диана, самоубийство считается преступлением, и каждый, кто совершает попытку уйти из жизни, подлежит суду и тюремному заключению. К счастью, доктор прислушался к моим словам. Он понимает, что вчера ты была не совсем в себе. У тебя сильно болела голова. Тебе не спалось. Я ему сказал, что головная боль мешала тебе связно думать. Понимаешь? Ты должна утверждать, что это был несчастный случай.

Когда мы возвращаемся домой, Дуглас вместе со мной идет в мою комнату. В вазе у окна я вижу свежие нарциссы. Сразу же чувствую облегчение, хотя и замечаю, что из комнаты исчезло зеркало. Неужели они думают, что я намерена убить себя, глядя на свое отражение?

– Спасибо за цветы, – говорю я.

Меня по-прежнему трясет. Я пытаюсь сосредоточиться. Медленно и постепенно. Медленно и постепенно.

Он кивает. Его лицо теплеет.

– Вскоре миссис Уилкс принесет тебе поесть.

– Я ничего не помню. Что случилось?

Дуглас глубоко вздыхает и склоняет голову:

– Ты говорила психиатру, что ходишь гулять в парк, но все мы знаем: это неправда. Когда-то ты выходила в сад, но теперь практически безвылазно сидишь у себя комнате. – (Я закусываю губу.) – Я подумал: если ты хочешь набраться сил для переезда в Минстер-Ловелл, тебе надо немного привыкнуть к внешнему миру.

– Боже! – шепчу я.

Ко мне возвращается память. Я плотно закрываю глаза. Лоб и спина покрываются потом. Одежда становится влажной и липкой. Возникает ощущение, что внешний мир меня расплющивает. Это лишает меня способности думать связно и последовательно. Мне становится жарко. Возникает жуткое головокружение. Мне сдавливает грудь. Становится настолько больно, что не продохнуть. Я задыхаюсь. Кажется, еще немного – и я умру от удушья. В панике протягиваю руки к Дугласу и начинаю дрожать всем телом. Мне не унять дрожь. Паника все нарастает, окутывая меня целиком. Я не слышу Дугласа, хотя и знаю, что он говорит. Я вижу, как шевелятся его губы. Они продолжают шевелиться. Мне хочется выть. Потом все вокруг превращается в скопление разноцветных пятен.

Дуглас обнимает меня и шепчет успокоительные слова. Теперь я слышу его.

– Диана, все в порядке. Ты дома. Не о чем волноваться.

Я открываю глаза. Да, я у себя в комнате.

– Сейчас ты просто вспоминаешь свое вчерашнее самочувствие. Ты в безопасности. Я очень сожалею, что так случилось.

– Это не твоя вина.

– Нет, моя, и я себя виню. Я должен был бы предвидеть, как на тебя это подействует. Мы вышли в сад, и поначалу все было замечательно. А затем мы направились в парк и почти дошли до пруда. Вот тогда-то и произошел сбой. Это было слишком рано, слишком поспешно. Я побуждал тебя пройти дальше, чем ты могла.

– А что было потом, когда мы вернулись домой?

– День был еще в разгаре, но ты легла в постель. За это я тоже себя виню. Кто-то должен был бы оставаться с тобой.

Я вспоминаю. Дуглас ушел. Радуясь, что одна, я лежала в постели и смотрела на стены комнаты. Мне казалось, будто я стала хранительницей прошлого и теперь пришло время его отпустить. Все эмоции, сожаления, утраченные надежды и мечты. Словом, всё. Когда я закрыла глаза, замелькали лица тех, кто ушел раньше меня. Потом прошлое растаяло, и меня охватило необычайное спокойствие. Мне сказали, как надо действовать. Настало время позволить себе упасть в дыру, существующую в моей жизни, оставив всю боль позади. И тогда я решила проглотить таблетки. Я счастливо улыбалась. Наконец-то я приняла решение.

– Миссис Уилкс встревожилась, – слышу я слова Дугласа. – Она принесла ужин и не смогла тебя добудиться.

– Я думала… так будет лучше для всех. Дуглас, мне очень стыдно за доставленные хлопоты.

Он треплет меня по руке:

– Я послал Симоне телеграмму. Попросил приехать и побыть с тобой, пока ты не наберешься сил для переезда в деревню. Я уже распорядился насчет коттеджа. Его подготовят, меблируют, и он будет тебя ждать.

– Значит, я туда поеду? – спрашиваю я, глядя Дугласу в глаза.

– Думаю, это наилучшее решение. Согласна?

– Не уверена, – отвечаю я, и мое сознание куда-то уплывает.

– Я тебя не заставляю, но в противном случае придется нанять медсестру для круглосуточного наблюдения за тобой, а ты говорила, что тебе этого не хочется. И потом, меня очень волнует, как ее присутствие скажется на Аннабель.

Я возвращаю внимание к нему.

– Ты знаешь, когда Симона приедет?

– Нет. Но я просил ее приехать безотлагательно.

Надеюсь, Дуглас позволит мне оставаться здесь, пока я не окрепну. Я не высказываю это вслух, но он читает мои мысли, поскольку я слышу:

– Не волнуйся. Никакой спешки.

– Я не собиралась глотать таблетки. – Я смотрю на него затуманенными глазами. – Мне словно голос велел.

Дуглас морщит лоб. То ли от тревоги, то ли от гнева. Я не знаю.

– Именно по этой причине тебе нельзя оставаться одной. Я не могу быть уверен, что какой-нибудь голос не прикажет тебе причинить вред Аннабель. Чем обернется завтра, если ты не уедешь?

Я отворачиваюсь. Вопрос серьезный. Правдивость слов Дугласа вгрызается в меня. Напрасно я заикнулась про голос. Неужели я ощутила себя настолько потерянной, что уже не видела пути назад? Неужели я совсем потеряла надежду и прошлое так меня сломало? Или голос усмотрел шанс? Я еще не могу признать, что голос – это я сама.

Глава 27

Закончив выступление, Белл собиралась вернуться к себе, еще раз перечитать письмо Симоны и пораньше лечь спать. Она вышла на крыльцо глотнуть свежего воздуха и увидела Эдварда, который ее дожидался.

– Прогуляетесь со мной? – спросил он, награждая ее одной из своих соблазнительных улыбок. – Сегодня чудесный вечер. И у меня хорошие новости.

Белл взглянула на темно-синее небо, усеянное звездами. После знойного дня в воздухе ощущалась живительная прохлада. Поблизости ночные птицы перепархивали с дерева на дерево.

– Я согласна.

– Вы замечательно выглядите. Какое чудесное платье!

– Благодарю. Это второе платье, которое я сшила в китайском квартале.

Эдвард остановился и взял ее за руку. Белл тоже остановилась.

– Это не шутка? Китайский квартал – опасное место. Их тайные общества доставляют нам нескончаемые хлопоты. Там полным-полно ростовщиков, а о творящихся жестокостях даже китайцы не осмеливаются сообщать.

– Глория тоже говорила, что там опасно, но я ходила с одной танцовщицей.

– Я избегаю китайского квартала, как чумы. Того и гляди нарвешься на какого-нибудь головореза.

– Значит, вы там никогда не бываете? – спросила Белл, вспомнив, как видела его с рыжеволосой женщиной, почему-то показавшейся знакомой.

– Только в крайних случаях. А теперь о другом. Вы пришли к какому-нибудь выводу?

– О чем?

– О вашей матери. О младенце. О случившемся. Словом, обо всем.

«Я совсем не считаю свою мать виновной», – подумала Белл, но вслух сказала другое:

– Пока нет. Я просто привыкаю к своей новой жизни.

Эдвард улыбнулся, но в его взгляде промелькнуло что-то еще. Зачем она ему солгала?

– Кстати, я услышала историю о громко плачущем младенце. Его плач слышали вскоре после похищения моей сестры, и было это вблизи отеля.

– От кого вы ее узнали?

– От швейцара.

– А-а, старая сплетня.

– Так вам известна эта история?

– Да. Где-то уже слышал.

Ответ Эдварда показался Белл странным. Привратник говорил, что его отец ничего не сообщал властям. Вдруг это и впрямь сплетня? Эдвард мог слышать ее где угодно.

– Впрочем, это было слишком давно, – сказала Белл. – Людям свойственно что-то додумывать.

Они шли по Фэйр-стрит, где воздух наполняли вечерние ароматы. Дневной пятнистый свет исчез, и сейчас на фоне звездного неба деревья выглядели совершенно черными.

– У меня есть кое-какие новости для вас, но если вы не откликнетесь, тогда… – Он ненадолго замолчал. – Впрочем, ничего страшного.

– Вы разожгли мое любопытство.

– Любопытство, как известно, сгубило кошку, – засмеялся Эдвард.

– Я что, похожа на кошку? – удивилась Белл.

– У вас глаза зеленые.

– И что?

– Я обнаружил полицейский протокол о белом младенце, которого видели у бирманской пары.

– Где?

– На пароходе, плывшем вверх по Иравади в Мандалай. Возможно, это очередная история, которая ничего не проясняет.

– Интригующе. Полиция сумела узнать, откуда у них белый ребенок?

– Дело закрыли. – Эдвард покачал головой. – Полагаю, там хватало отвлекающих маневров. К тому же у полиции были более важные дела. Пропавшие дети что тогда, что сейчас – не главная ее забота.

– Как понимать ваши слова? Что сейчас является главной заботой рангунской полиции?

– Назревают беспорядки. Минувшей ночью в индийской части города стреляли. Убили двоих мужчин и женщину. Не успеешь оглянуться, как…

– Как – что?

– Как всем нам станет небезопасно появляться на городских улицах.

– Вы упоминали хорошие новости.

– Они из другой сферы. Знаете, мне думается, путешествие вверх по Иравади вам бы понравилось. Рангун может стать опасным местом для одинокой женщины. А во время плавания, глядишь, вы что-нибудь узнаете о белом младенце, которого видели на пароходе.

– Но это же было двадцать пять лет назад. Неужели ту историю кто-то помнит?

– Может, и не помнят, но попытка не пытка.

– Вы собираетесь отправиться вместе со мной?

– Как ни печально, но нет, – засмеялся он. – Хотя… вы должны знать, что мое восхищение вами возросло.

Белл не знала, что на это ответить. Ей хотелось сменить тему.

– Простите. Я смутил вас, – произнес Эдвард после недолгого молчания.

– Ничуть. Все в порядке. – Белл остановилась и дотронулась до руки Эдварда, вспоминая их предыдущий разговор. – Я хотела кое о чем спросить вас.

– Пожалуйста. Я слушаю.

– Помните, вы рассказывали о бирманце, насмерть сбитом мотоциклом? Его должны были арестовать, но не успели.

– Помню.

– Это правда?

Они вошли в тень дерева, и лица Эдварда она не видела, однако почувствовала его замешательство.

– Послушайте, я не могу вам лгать. По правде говоря, мне хотелось как-то повысить вам настроение.

– Значит, это неправда?

– Не совсем. Я видел, как вас взволновали обвинения, предъявленные вашей матери.

– Вы мне солгали?

– Я боялся, что мысль о виновности вашей матери может стать навязчивой и помешать вашей карьере. Как я уже говорил, я отношусь к вам с большой симпатией и не хотел бы, чтобы вас одолели мрачные мысли.

– А история о белом младенце?

– Это совершенная правда. Могу показать вам протокол. Но ведь я так и не рассказал вам о хорошей новости.

– И какая же это новость? – спросила Белл, сознавая, что Эдвард искусно направил разговор в другое русло.

– Мне хочется, чтобы вы познакомились с одним человеком. Он театральный антрепренер, способный предложить вам привлекательную работу. По пути в Австралию он заедет в Рангун. Точной даты его приезда я не знаю, но, думаю, он появится достаточно скоро. Возможно, через несколько недель.

Глория пригласила Белл отправиться на Королевские озера и полюбоваться зрелищем вечерней регаты. Миссис де Клемент сообщила, что поедет туда с подругами. Торжество пришлось на выходной день Белл. Берега озер освещали тысячи ярких китайских фонариков. Белл смотрела на проплывающую процессию лодок, которые тоже были освещены. Затем началось состязание, и лодки то исчезали в многочисленных заливчиках, то снова оказывались на виду. Англичане собрались в Уголке Сплетен, откуда открывался наилучший вид. Белл рассказала Глории об идее Эдварда отправиться на пароходе вверх по Иравади.

Темные, глубоко посаженные глаза Глории вспыхнули. Она захлопала в ладоши:

– Какая замечательная идея! Но я бы не рискнула путешествовать одна.

– Я подумываю, не пригласить ли Оливера Донохью.

Глория пренебрежительно взмахнула рукой. На ее лице с точеными скулами появилась презрительная усмешка. И не только. Может, оттенок настороженности?

– Дорогая, неужели вы забыли мои слова? Этот человек только и знает, что охотиться за сенсациями. Крайне бессердечный тип. Ему ни в коем случае нельзя доверять.

Белл нахмурилась:

– А мне он кажется симпатичным и дружелюбным.

– Симпатичным? Какое отвратительное слово! Уверяю вас: он человек опасный, а все его обаяние не более чем маска.

В этот момент над озерами затрещали фейерверки. Белл повернулась к воде и с детским любопытством стала наблюдать за диковинным зрелищем. Сопровождаемые грохотом, в небе распускались огненные цветы. Через пару минут феерия столь же внезапно закончилась.

– Как неожиданно, – призналась Белл. – А по какому поводу был этот красочный фейерверк?

– Разве вы не знаете? – (Белл покачала головой.) – Сегодня день рождения губернатора. Вернемся к путешествию по реке. Я знаю человека, с которым вам стоит поехать. Гарри Осборн. Топограф правительственной службы землеустройства. Он знает все, а чего не знает, то недостойно внимания. – Глория огляделась по сторонам. – По-моему, он где-то здесь. Оставайтесь на месте. Я попробую найти его.

Белл тоже оглянулась, ища глазами Эдварда. Может, у него появились новости относительно того антрепренера? Если этот человек появится в Рангуне лишь через месяц, она успеет доплыть на пароходе до Мандалая и вернуться обратно. Конечно, если она вообще решится на это путешествие.

Она стояла, разглядывая блестящие лица собравшихся. Поначалу ей казалось, что они возбуждены регатой и фейерверком, но вскоре она сообразила, что блеск вызван не чем иным, как потом. Испытывая некоторое смущение, Белл отошла подальше от фонариков. И хотя кое-кто из собравшихся в группы мужчин и женщин был ей знаком, Белл не решалась подойти и присоединиться к разговору. Казалось бы, чего тут стесняться, когда многие слышали ее пение и знали, кто она? Но именно это и было причиной.

– И о чем же вы задумались?

Мгновенно узнав американский акцент Оливера, Белл покраснела от радости. Глупо, конечно. Хорошо, что в темноте он не видел ее лица.

– Совсем одна?

– Жду Глорию.

– Боже упаси! Это отличный повод, чтобы утащить вас со здешнего сборища.

– И куда? – засмеялась Белл.

– В любое место, которое не кишит англичанами, – ответил он, подходя ближе.

– Я ведь тоже англичанка, – сказала Белл, но в глубине своего отчаянно бьющегося сердца она этого не чувствовала.

Нет, она стала какой-то другой. Совершенно другой. Непокорной, безудержной, неуправляемой. «Девочка моя, пришло время быть безумной и сумасбродной», – подумала Белл, но тут же вспомнила мать. Пусть не безумной, но сумасбродной. Такое ей подойдет. «Какое мне дело, что́ эти люди думают об Оливере? – мысленно заявила она себе. – Мне он нравится, а на остальное плевать».

– Да, вы англичанка, но не одна из них. Вы, моя дорогая, из другого теста.

– Это у вас называется комплиментом? – снова засмеялась Белл.

Оливер чуть отодвинулся и прищурил глаза, пристально всматриваясь в ее лицо:

– Ну как, сматываемся? Я же знаю, вам хочется уйти.

Ей было не совладать с обаянием Оливера. Белл мельком взглянула вслед ушедшей Глории. Что бы та ни говорила про Оливера, Белл мигом приняла решение. Она не противилась, когда Оливер схватил ее за руку, и они, по-детски хихикая, побежали, лавируя между изумленными британскими матронами и напыщенными мужьями этих чопорных англичанок.

Удалившись от принаряженной толпы, ликуя и задыхаясь от быстрого бега, Белл остановилась и схватилась за бок.

– Постойте! – крикнула она. – У меня в боку закололо.

– Ну вы и черепаха! – засмеялся Оливер.

– Неправда! У меня туфли на каблуке.

– Так снимите их. И все остальное тоже.

– И ночь я проведу в полиции.

– Я не прочь к вам присоединиться.

– В тюрьме или в раздевании?

– А вы как думаете?

Белл выпрямилась. Он был прав. Пьянящий вечер, полный ароматов, с нежным ветерком, ласкающим ей открытые руки и зовущим прикоснуться губами к теплой коже Оливера. «Бирманским вечерам невозможно противиться», – подумала она. Казалось, в такие вечера логическое мышление куда-то исчезает. Над головой сверкают тысячи звезд, луна скорее золотистая, нежели серебристая, а воздух звенит от таинственных звуков. Но драгоценнее всего прохлада. Удивительная, долгожданная прохлада. Белл вдруг подумалось: а какой Оливер в постели? Она представила его своим возлюбленным. Вообразила, как сплелись их ноги на белых измятых простынях, как соединились их разгоряченные, потные тела, прилипнув друг к другу… Белл прогнала эти мысли. Что за глупость? Она приехала сюда не влюбляться, а работать. Лучше, если они останутся друзьями. Коллегами-конспираторами. Нет, не так. Коллегами-детективами.

Они двинулись дальше, теперь уже неспешным шагом. Оливер взял Белл за руку и перецеловал ей все пальцы. Она молча наклонилась к нему. Их губы соединились. Белл ловила мужской запах Оливера: аромат лимона, мыла с запахом сандалового дерева. Но это были лишь добавки к его собственному запаху. Пока длился их поцелуй, Белл винила в том упоительный вечерний воздух. А когда у нее между грудей потекла струйка пота, она уже не могла противиться. Оставалось покориться этому удивительному, будоражащему чувству полноты жизни… Многовато для того, чтобы оставаться просто друзьями.

Их поцелуй длился несколько минут.

– Есть хотите? – спросил Оливер, разглядывая ее лицо при свете уличного фонаря.

– Умираю с голоду, – призналась Белл, радуясь, что это продлит их встречу.

– Я тоже. Хотите отведать изысканной бирманской кухни? Тут в двух шагах есть потрясающее заведение.

– Я еще не пробовала бирманскую еду.

– Нужно срочно восполнить этот пробел. Идемте. – Оливер протянул ей руку.

Вскоре они пришли в ресторанчик, освещенный фонариками, и заняли столик в дальнем углу. Ноздри Белл сразу уловили странный рыбный запах.

– Вам придется самому выбирать блюда. Названия в меню ничего мне не говорят.

– Начнем с имбирного салата. Бирманцы называют его джин тхок. Что скажете на этот счет?

Белл пристально посмотрела в его глаза и почувствовала, что согласится с любым выбором Оливера.

– Этот салат готовят из маринованного имбиря. Туда добавляют чечевицу и лимскую фасоль. Их предварительно вымачивают, а затем жарят до появления хрустящей корочки. Все это перемешивается с шинкованной капустой, арахисом, кунжутным семенем, соком лайма и рыбным соусом. – Оливер покрутил рукой в воздухе. – Чувствуете запах? Кстати, вкус у рыбного соуса гораздо приятнее.

Белл улыбнулась.

Сделав заказ, Оливер принялся что-то выстукивать на крышке стола.

– Что это? – полюбопытствовала Белл.

– Просто мелодия. Знаете, как бывает: привяжется, потом из головы не прогнать… В следующий раз мы продолжим знакомство с бирманской кухней и вы попробуете салат из чайного листа. А потом я познакомлю вас с бирманской культурой, музыкой и так далее. И начнем мы с самой главной пагоды.

«В следующий раз», – подумала Белл. Они встретятся снова. Эта мысль радостно будоражила ее.

Глава 28

Через два дня, ранним вечером, Белл с Оливером отправились к пагоде Шведагон, расположенной на холме Сингуттара. Путь туда лежал через хаотичное скопление лотков, где торговали тканями, леденцами, деревянными безделушками и цветами. Торговцы стояли под яркими зонтами, защищавшими от жары. Лотки окружали толпы покупателей. Среди них то тут, то там Белл замечала молодых женщин, подметающих землю.

– Они делают это добровольно, – пояснил Оливер. – Работа на общее благо и добрые дела занимают центральное место в их верованиях. Это ведет к накоплению заслуг и повышает шанс на последующее рождение в благоприятных условиях.

– А почему в Бирме так много пагод?

– Богатые жертвуют деньги на строительство пагод по той же причине: это увеличивает их заслуги. Пагоды поменьше называются по-разному. Название «ступа» вы наверняка встречали. В Бирме их называют зеди. Здешний тип называется одеикта зеди. Это значит, они посвящены благочестию. Но есть и другие виды, где хранятся священные реликвии.

Белл кивнула. Они пошли дальше и вскоре оказались возле лотка, уставленного бамбуковыми клетками. В каждой сидела зеленая птичка, похожая на воробья.

– Вы только посмотрите! – возмутилась Белл.

– Хотите купить такую птичку? – спросил Оливер.

– Птицу в клетке? – Белл даже попятилась. – Нет уж, спасибо.

– Все не так, как вы думаете. Давайте подойдем к торговцу.

Белл неохотно последовала за Оливером.

– Так сколько птиц купить? – спросил он.

– Вы с ума сошли?

– Доверьтесь мне, – с улыбкой ответил Оливер.

Пока он торговался, Белл стояла в сторонке, с беспокойством поглядывая на пленниц бамбуковых клеток. Довольно скоро Оливер с торговцем договорились, и тот выставил три клетки на колченогий столик, стоявший рядом с лотком.

– Все ваши, – сказал Оливер; Белл вздернула брови, но не сдвинулась с места. – Смелее!

– Но мне не нужны эти птицы.

– Просто откройте клетки. Раз птицы ваши, можете их выпустить. Их для этого и продают. Добрый поступок прибавит вам заслуг.

– Ну и ну, Оливер. – Она покачала головой и засмеялась. – А я уж подумала…

– Я не мог отказать себе в удовольствии.

Белл последовательно открыла все три клетки, с радостью глядя, как освобожденные птички выпархивают наружу и поднимаются все выше и выше.

Вместе с Оливером она поднялась по ступеням, ведущим к живописной центральной части, которую он назвал аран. Только оказавшись наверху и увидев многочисленные постройки, Белл поняла: внушительная главная пагода стояла в гуще множества средних и маленьких пагод, разбросанных среди деревьев. Она и не подозревала, насколько здесь многолюдно. Оказывается, для бирманцев посещение пагоды было социально значимым событием. В этом месте собрался чуть ли не весь Рангун. Здесь прогуливались целые семьи, надевшие свои лучшие одежды. Тут же кучками спали маленькие дети под бдительным присмотром бабушек. Были здесь и молодые супружеские пары, стоявшие на коленях, а также группки людей, сидевших за совместной трапезой. Но самое впечатляющее зрелище представляли собой монахи в одеждах шафранового цвета. Они карабкались на нижние террасы пагоды Шведагон.

– Что они там делают? – спросила Белл.

– Проверяют состояние террас.

– Но это же рискованно. Неужели они доберутся до самого верха?

– Похоже что да. Кстати, высота пагоды – триста двадцать шесть футов.

– Боже мой!

– Идемте. Я хочу еще до захода солнца показать вам великолепие пагоды.

Взявшись за руки, они шли мимо массивных колоколов, висящих внутри каменных построек, мимо декоративных павильонов, ограждающих святыни, и удивительно красивых существ, похожих на львов. Белл нравилось человеческое средоточие вокруг главной площади. Какой разительный контраст с тихими тенистыми уголками, где под деревьями молились монахи!

– Она покрыта драгоценными камнями! – восхищенно произнесла Белл, глядя на громаду Шведагона.

– Да, хотя попадаются и обычные стекляшки.

Свет солнца сделался золотистым. К павильонам потянулись глубокие черные тени, поглощая свет внутри. Белл завороженно смотрела на ослепительный блеск купола пагоды Шведагон, освещенного заходящим солнцем. Его свет отражался от самоцветов купола, создавая пылающее каменное чудо, которое Белл видела впервые. На площади тоже появилось освещение: масляные лампы, свечи и редкие электрические лампочки. Изменилась и сама атмосфера. Стало тише и таинственнее, словно вместе с наступавшей темнотой с неба опускалось магическое покрывало, приглушая разговоры и усиливая религиозную значимость момента. Белл даже вздрогнула. Оливер обнял ее за плечи.

– Ну как? – прошептал он, наклонившись к ее уху. – Вам нравится?

– Очень, – ответила Белл, не зная, относится ли ее ответ к красотам пагоды или к чувствам к Оливеру.

Она склонила голову ему на плечо и несколько минут наслаждалась умиротворенной обстановкой. Они двинулись в обратный путь. Оливер держал ее за руку.

Белл чувствовала, как его энергия наполнила все ее тело. Ей отчаянно хотелось, чтобы Оливер снова ее поцеловал. Первый раз это произошло по ее инициативе, но теперь она ждала, что он сам догадается. Остановившись, она коснулась его щеки. Когда Оливер обнял ее и их губы встретились, прикосновение подействовало на нее как разряд электричества. Они дразнили друг друга, едва касаясь губами. Белл ждала настоящего поцелуя. Ее охватил сильный любовный голод. Ей показалось, что она сейчас превратится в жидкость вроде воды или в подвижную субстанцию наподобие ртути. Это было настоящим чудом. Радостью. А потом – она не знала, в какой момент одно состояние сменилось другим, – когда она прильнула головой к его плечу, из ее горла вдруг вырвался смех. То было счастье, выраженное в громком смехе. Наверное, только так она могла совладать со своими перевозбужденными чувствами в присутствии множества посторонних людей. Оливер тоже засмеялся.

– Идем, – сказал он, взяв ее за обе руки. – Нам лучше отсюда уйти. Собравшихся здесь оскорбляет публичное проявление чувств.

– Чувств? – вновь засмеялась Белл. – Это так называется?

Но Оливер был прав. Оглядевшись, она заметила нескольких женщин, хмуро косящихся на них.

Эта прогулка с Оливером в столь романтический вечер по-настоящему встряхнула Белл. Вдобавок ее переполняли впечатления. Потом, когда эмоции улеглись и ей удалось взять себя в руки, она попросила Оливера рассказать о религии бирманцев.

– Они буддисты, но их буддизм смешан с верой в наты.

– Верой в наты? – переспросила Белл.

– Помнишь, я рассказывал о них?

– Ах да. Духи.

С наступлением вечера вокруг стало тише.

– А что ты знаешь о монахах? Я часто вижу их на улицах.

– Ранним утром они выходят из своих монастырей с чашами для пожертвований. Это их пища на день.

– И это все, что у них есть?

Оливер кивнул:

– С началом британского правления роль буддизма значительно изменилась. Прежде законы строились на основе буддистского учения. Монахи находились под государственной защитой. Сейчас, разумеется, связь между буддизмом и правительством утрачена.

– Во что они верят?

Оливер наморщил лоб, обдумывая ответ.

– Если совсем упрощенно, они верят в оказание почтения родителям и старшим. Бирманцы от природы очень любопытны и считают невежество грехом. Еще они подчеркивают необходимость прощения и заботы о семье и соседях.

– Мне такие принципы очень даже нравятся.

– Но в этом кроется странное противоречие, поскольку эту разновидность буддизма отличает крайний индивидуализм. Как бы ни подчеркивалась забота о тех, кто вокруг, каждый человек сам отвечает за свое спасение.

– Это должно вести к мирной жизни.

– Возможно, – засмеялся Оливер. – А теперь, мне думается, самое время вернуться на землю. Ты готова чего-нибудь выпить?

Глава 29

Рангун, 1937 год

Все следующие месяцы Белл почти каждый вечер пела в «Стрэнде», а свободное время проводила с Оливером. Если же они не были вместе, Оливер заполнял практически все ее мысли. В один из вечеров они пили шампанское на берегу Королевских озер, любовались светлячками, смеялись над пустяками и постепенно пьянели. С тех пор как Белл пересмотрела свое отношение к спиртному, это был не первый такой вечер.

– Ты собираешься остаться в Бирме? – спросила она.

– Смотря по обстоятельствам. Рано или поздно Бирма достигнет независимости от англичан. Пока неизвестно, как сложатся дальнейшие события.

– Но тебе нравится жить здесь?

– Пока да.

– А почему ты сюда приехал?

– Кажется, я уже рассказывал тебе при первой встрече. Назревают перемены, а об этом всегда интересно писать.

– И что потом?

– Честное слово, Белл, не знаю. Из Германии приходят тревожные вести. Отмена гражданских свобод, устранение оппозиции. Вот такие дела. Я предвижу, что это лишь начало больших бед.

– Но до нас это явно не докатится.

– Может, и не докатится. А может, и до нас дойдет. На нынешней стадии трудно сказать что-то определенное.

Они надолго замолчали, затем Оливер осторожно развернул Белл к себе.

– Давай не будем о грустном, – сказал он и нежно провел пальцами по ее губам.

Радуясь каждой возможности побыть вместе, они посетили скачки, где проиграли деньги, откровенно завидуя Глории, получившей выигрыш. Эдвард угрюмо качал головой, когда лошадь, наполовину принадлежащая ему, пришла последней. Они лакомились деликатесами в «Силвер-грилле» и ходили гулять в парк, когда спадала дневная жара. Нередко прогулки заканчивались у Оливера дома, куда они заходили выпить кофе и вытянуть уставшие ноги. Между ними установилась негласная договоренность: что бы ни происходило, не торопить события. Белл радовалась, что у нее есть время получше его узнать. Понять его забавные высказывания и потом подразнить насчет уничтожения английского языка американцами. Оливер относился к этому спокойно, и у Белл никогда не возникало ощущения, будто он ее подгоняет к дальнейшему развитию их отношений.

Все это разительно отличалось от ее прежнего романа с Николасом Торнбери – первых и единственных серьезных отношений с мужчиной. Он был режиссером и обещал ей златые горы, но стремился поскорее направить их отношения в известное русло. Она пыталась соответствовать его требованиям, пыталась быть ему серьезной спутницей, но ощущала нереальность происходящего. Того, чего хотелось Николасу, у них бы все равно не получилось. Наверное, ей следовало сказать ему это в лицо, а не оставлять письмо. Белл сожалела о своей трусости. Николас был умным и побуждал ее к развитию. Ей нравилась его осведомленность обо всем; он всегда был в курсе самых волнующих событий и поддерживал знакомства с интересными людьми. Но, по правде говоря, она купилась на внешнее великолепие, на преувеличенный восторг по поводу его интереса к ней и потому старалась подлаживаться под него. Только потом Белл осознала, что причины ее сближения с Николасом были ложными, отчего задним числом ее грызла совесть.

Другие мужчины, встречавшиеся ей, порой рассуждали так: раз она певица, ее моральные устои не отличаются крепостью и она готова на все. Но Белл не относилась к числу легкодоступных певичек. Многие и не подозревали, что под привлекательной внешностью скрывается цельная натура. Оливер был другим: внимательным и чутким. Белл все больше проникалась доверием к нему. Ей нравилось бывать у него в квартире. У нее возникало ощущение, что она приходит домой.

Белл вторично написала Симоне, горячо поблагодарив за подробное письмо. По сути, ответ Симоны положил конец ее тревогам о возможной виновности матери. Белл поняла: события 1911 года подействовали на психику Дианы. Впервые Белл захотелось как-то наверстать упущенное. Но как наверстаешь, если матери уже нет в живых? Говорят, печаль не убивает. Нет, убивает. Белл была убеждена: именно печаль и погубила ее мать. В письме Симоны ее зацепила одна фраза, касавшаяся отца: «В равной степени он не понимал своей роли в происходящем». То есть не понимал своей роли в болезни матери? Что же такого мог совершить отец?

Не понимала Белл и того, почему ее рождение не восстановило равновесие в семье или хотя бы не уменьшило боль от потери Эльвиры. Мать продолжала страдать. Белл не говорила на эту тему с Оливером, но чувствовала, как он улавливает ее подавленность.

Наконец ей выдали ключи от дома в Золотой Долине. Белл хотела позвать с собой Оливера, но затем решила, что на этот раз отправится туда одна. Дом теперь принадлежал ей. Ее снедала странная тоска по чему-то необъяснимому. Ей требовалось уединение, чтобы прикоснуться к дому, ощутить под руками его стены и, быть может, почувствовать еще сохранившиеся следы прошлого. О будущем дома она подумает потом. При всей симпатии к Эдварду ей не хотелось продавать ему этот дом.

Она снова поехала на трамвае, а затем прошлась пешком. Роскошные особняки в колониальном стиле выглядели так же, как и в прошлые разы. Зато ее дом… мысль о «ее доме» вызвала дрожь во всем теле… выглядел по-иному. Узнав о скором получении ключей, она наняла садовника, поручив ему расчистить заросли. И теперь, открыв ворота, Белл сразу увидела перемену. Сад перед домом преобразился, отчего сам дом казался больше и светлее. Она взглянула в сверкающее небо, и на нее волной накатило счастье.

Белл повернула ключ в замке входной двери. Дверь заклинило, и она не спешила открываться. Но Белл была полна решимости войти в дом так, как когда-то входили родители, а не проникать украдкой через заднюю дверь. Она надавила на дверь плечом и продолжала давить, пока не услышала скрип и стон дверных петель – свидетельство неминуемой победы над упрямицей. Дверь открылась неожиданно. Белл буквально влетела в холл, и ей пришлось схватиться за стену, чтобы устоять на ногах. «Прости, старина», – прошептала она. Конечно, она не самым изящным образом вошла в свой новый дом. Белл остановилась, охваченная чередой мыслей. Станет ли этот дом ее домом?

Она оставила входную дверь распахнутой настежь. Дом нуждался в свежем воздухе. Пусть ветер сметет паутину. Теперь, когда света хватало, Белл рассмотрела черные и белые мраморные плиты пола, уложенные в шахматном порядке. Мрамор сохранился почти целиком. Вновь обходя комнаты первого этажа, Белл смотрела на них новыми глазами. Казалось, дух дома ждал, когда его наконец пробудят к жизни. Но если она собиралась изгнать отсюда призраков прошлого, в комнатах придется сделать основательный ремонт. Белл открыла все окна, которые поддались ее усилиям, затем поднялась на второй этаж и прошла туда, где, по ее представлениям, находилась родительская спальня. С веранды открывался вид на сад. Нанятый садовник потрудился и в этой его части. Прежние джунгли исчезли. Белл смотрела на обновленный сад и чувствовала, с какой любовью к нему когда-то относилась мать.

Несколько радостных воспоминаний о матери касались совместных прогулок в саду их дома в Челтнеме. Воспоминания не отличались яркостью. Возможно, это были ее детские нереализованные мечты, принятые за воспоминания. Одно она помнила крепко: ее мать любила цветы.

Открыв окна на втором этаже, Белл снова спустилась вниз и через застекленные двери вышла туда, где когда-то было патио. Большинство каменных плит оказались разбитыми, а кое-где и вовсе отсутствовали, что заставляло передвигаться с осторожностью. Ее шаги потревожили целые армии муравьев и семейство маленьких ящериц, торопящихся где-нибудь укрыться. Белл прошла по лужайке, скошенной далеко не безупречно, зато освобожденной от высокой травы, и свернула к потайной части сада. Прежде чем туда войти, она оглянулась на дом. В лучах солнца он казался золотым. При виде его увядшей красоты в горле Белл встал комок. Она легко представила, как счастливо жилось здесь ее родителям, пока события не приняли скверный оборот. На нее вдруг нахлынула сильная грусть, но вскоре рассеялась. Белл дошла до тамаринда и легла на траву, глядя на тенистую крону. Никогда раньше она не жила в Бирме, но сейчас ощущала связь с этой страной, словно наконец-то нашла свое родное место.

Сможет ли она остаться здесь? Восстановить дом, вернув его к жизни? Возможно ли такое?

На следующий вечер, за несколько минут до выхода на сцену, Белл получила от Эдварда записку с просьбой встретиться после выступления с ним и еще с одним человеком. Она так много времени проводила с Оливером, что почти забыла, как Эдвард рассказывал по театрального антрепренера. Если и не забыла, то отнеслась скептически и затолкала на задворки памяти. Однако этот человек появился в Рангуне. Некий Клейтон Риверс, австралиец, импресарио международного уровня. Жаль, что она подведет Оливера, но отказаться от встречи она не могла. Белл пыталась позвонить Оливеру, но телефон не отвечал. Сегодня они собирались пойти в «Силвер-грилл» – пропустить по стаканчику. Ей не терпелось рассказать ему о своем визите в дом. Он, конечно же, поймет, почему их встреча не состоялась, но разговор придется отложить на потом. Телефон был единственным способом предупредить Оливера. На другие у нее не оставалось времени.

К счастью, взбудораженность и нервозность Белл не сказались на выступлении. Оно прошло успешно. В половине двенадцатого она поправила прическу, подкрасила губы и, надев туфли на самом высоком каблуке, отправилась в бар. К этому времени посетителей там было немного. Эдвард сегодня явился в рубашке с широким воротником и непринужденно потягивал виски на пару еще с одним мужчиной. При виде Белл оба встали. Ослепительно улыбаясь, Эдвард представил ее театральному антрепренеру, высокому, широкоплечему человеку с глубоким загаром и светлыми коротко стриженными волосами.

– Рада с вами познакомиться, мистер Риверс. – Белл протянула руку.

– Называйте меня просто Клейтоном. – Австралиец улыбнулся ей во весь рот. – Не возражаете, если мы с вами перейдем за столик и поговорим в более спокойной обстановке?

Оставив Эдварда в баре, они уселись за столик в углу. Клейтон Риверс рассказал, что живет в Сиднее, а сейчас объезжает все лучшие отели и театры Востока в поисках новых программ для выступлений. Эдвард, его давний друг еще по Лондону, так расхваливал Белл, что Клейтону не оставалось иного, как заехать в Рангун. Он ничуть не пожалел, поскольку видел ее выступление и готов ангажировать ее на общеизвестных условиях. Конечно, если ее это интересует.

Воодушевленная комплиментами, Белл внимательно слушала австралийца и кивала. Клейтон говорил, что все подробности она узнает из контракта, хотя контракт она увидит только недели через две или чуть позже. Единственное условие: уже к концу следующей недели она должна прибыть в Сидней и пройти прослушивание на роль дублерши в успешной музыкальной постановке, которая будет идти в течение полугода.

– Я вам ничего не обещаю, – продолжал Клейтон. – Как вы понимаете, прослушивание будут проходить и другие претендентки, но… вы хороши. Очень хороши. Конечно, поездка стоит недешево, однако самолетами «Империал эруэйз» вы доберетесь за три дня с остановками в Сингапуре и Перте.

Так случилось, что звезда спектакля столкнулась с проблемами личного характера, включая и состояние ее здоровья. Хотя она еще не отказалась от роли, разрыв контракта с ней более чем вероятен. Нынешняя дублерша, так сказать, влипла, и это заметно, а потому время дороже денег. Белл без труда поняла антрепренерский жаргон: та девушка беременна и ее живот уже не спрячешь под одеждой.

Белл энергично кивала, но в то же время колебалась. Если антрепренер на ее стороне, перед ней открывается перспектива получить работу, о которой она и не мечтала. Казалось бы, какие тут могут быть колебания?

– Вы мне дадите пару дней на раздумья? – наконец решилась спросить она.

– Вы не шутите? – Клейтон удивленно поднял брови. – Вам нужно подумать?

– Мне нужно разобраться кое с какими делами, только и всего.

Это было не совсем правдой. Ей не хотелось покидать Оливера, особенно сейчас, когда они по-настоящему начали сближаться. И еще ее дом в Золотой Долине, во всем его поблекшем великолепии. Ее мысли постоянно возвращались к дому. Он был крепким связующим звеном с прошлым, прежде всего с прошлым ее родителей. Конечно, ощущение того, что она вернулась домой, можно отнести за счет ее фантазий. Но дом казался частью ее самой, и это она не придумала. А как же Эльвира? История с белым младенцем, увезенным бирманской парой, по-прежнему требовала расследования. Если честно, в последнее время Белл не особо думала о своей пропавшей сестре, но если она уедет, то вернется ли потом в Бирму? Узнает ли правду о случившемся? Белл сделала глубокий вдох. Перед ней открывалась потрясающая возможность. Откуда у нее вообще взялись мысли об отказе?

Посмотрев в сторону Эдварда, Белл увидела, что к тому присоединились Глория и еще одна женщина. Она испытала замешательство: это была рыжеволосая из китайского квартала. Сейчас незнакомка смотрела на Белл и улыбалась. В голове Белл закружились вопросы. Кто она такая? Может ли тут быть что-то еще, кроме внешнего сходства этой женщины с Дианой?

– Вернемся к вашим друзьям? – предложил Клейтон.

Когда они подошли к бару, Глория поманила Белл пальцем:

– Дорогая, познакомьтесь с Сюзанной.

Женщина улыбнулась, и Белл сразу поняла, что ее мысли о сходстве подтвердились. Сюзанна действительно была похожа на ее мать, которой давно нет в живых. Когда женщина заговорила, Белл удивил сильный шотландский акцент. Чувствовалось, Сюзанна следила за собой, хотя ей и не удавалось скрыть сеть морщинок на лице. К тому же она выглядела старше, чем тогда показалось Белл. Иллюзия молодости была вызвана прямой осанкой и современным платьем. Сейчас, глядя на Сюзанну, Белл подумала, что той под шестьдесят. В китайском квартале Белл на мгновение почудилось, будто она видит Эльвиру. Сейчас она воочию убедилась, что Сюзанна в два с лишним раза старше Эльвиры. Белл тряхнула головой, отгоняя нелепые мысли.

– В тот вечер, когда мы были на регате, я разыскала Генри, – говорила Глория. – Боже, мне кажется, это было целую вечность назад! Но дело не в этом. Я хотела вас с ним познакомить, а вы исчезли и даже не предупредили. Потом я вас мельком видела на скачках и с тех пор больше ни разу.

Белл вспомнила, как они с Оливером убежали с регаты, и стала лихорадочно сооружать объяснение:

– Знаете, у меня в тот вечер разболелась голова, и я поспешила домой. А потом… занята была. Репетиции и все такое.

Прищурившись, Глория как-то странно посмотрела на нее. Белл почувствовала, что краснеет.

– Я вас искала на регате. Хотела сообщить, что ухожу.

– В самом деле? – Глория помолчала, явно не купившись на ложь. – Ладно, не терзайтесь. Вскоре после регаты Гарри уехал по делам, так что не будем вспоминать прошлое. Сейчас он вернулся. Завтра в одиннадцать я встречаюсь с ним на раннем ланче. Это в «Золотом орле». Помните бар, куда я вас водила, когда вы только приехали?

Белл кивнула. Ей было не отделаться от ощущения, что ее поймали на лжи. Сейчас ей хотелось поскорее уйти. Пробормотав что-то насчет утомительного дня, она сказала Глории, что непременно придет в «Золотой орел», и, пожелав всем спокойной ночи, удалилась.

Глава 30

Гарри Осборн оказался серьезного вида мужчиной, бегло говорящим по-бирмански. Его работа состояла в разъездах по отдаленным уголкам Бирмы, обследовании их и составлении отчетов для правительства. В отчетах он подробно рассказывал о землепользовании и занятиях местного населения. Очень опрятно одетый, с волосами песочного цвета и очками в металлической оправе, постоянно сползавшими с носа, в баре он смотрелся весьма странно. Гарри пил лимонад, вежливо отказываясь от предложений Глории угостить его чем-нибудь покрепче.

В углу зала стояла курильница. От сильного запаха благовоний у Белл защипало глаза и она закашлялась. Уняв кашель, она рассказала Гарри, что стремится узнать правду о своей исчезнувшей сестре. Мистер Осборн кивал и озирался, словно боялся чужих ушей.

– Гарри знает всех жителей прибрежных деревень, – вступила в разговор Глория. – Я имею в виду бирманцев. Если кто-то что-то видел, Гарри быстро выудит из них сведения. В этом ему нет равных. Вам чертовски повезло, что он собирается в новую поездку. Пусть Гарри сам расскажет, – добавила она, улыбнувшись землеустроителю.

– Если вы желаете отправиться вместе со мной в Мандалай…

Он говорил так тихо, что Белл пришлось наклониться чуть ли не к самому его носу. От Гарри пахло рыбой.

– Я отплываю через три дня и вернусь спустя десять месяцев. После Мандалая я отправлюсь на северо-запад, в труднопроходимые места между горами и рекой Чиндуин. Я сумею устроить вам встречи в Мандалае. Возможно, даже с районным комиссаром. Дайте мне пару дней, и я представлю вам план действий.

Белл чуть не захлебнулась от изумления. Три дня! Ей нужно принять быстрое решение. Теперь, когда она познакомилась с Гарри и путешествие по реке стало более реальным, история белого младенца, которого бирманская пара везла на пароходе, побуждала ее отправиться в путь. Если Гарри действительно сумеет устроить ей встречу с местными властями, появится шанс приблизиться к правде. По крайней мере, у нее будут зацепки. Конечно, сейчас еще рано говорить, но, если удача на ее стороне, возможно, она встретит тех, кто видел ту пару.

– Долго ли плыть до Мандалая?

– Две недели.

– Две недели?

А она-то по наивности думала, что пару дней. Тогда бы у нее осталось время для полета в Сидней.

Гарри устало взглянул на нее:

– В Рангун вы вернетесь поездом. Это быстрее, но зависит от обстоятельств. Поезд идет сутки, если наводнения не повредят пути. Тогда поездка может растянуться на неопределенное время. Словом, если вы собираетесь возвращаться по железной дороге, нужно успеть до сезона дождей.

– А когда он наступает?

– Обычно в начале июня.

Хотя бы дожди ей пока не угрожали. Конечно, вся поездка могла оказаться напрасной тратой времени. Погоня за болотными огоньками, из-за которой она прохлопает работу, предложенную Клейтоном.

Видя ее нерешительность, Глория вновь включилась в разговор:

– Дорогая, вам непременно стоит отправиться в Мандалай. Совершенно безопасное путешествие, хотя бедняга Гарри и не заботится о собственной безопасности. – (Не понимая, о чем речь, Белл нахмурилась.) – Он рассчитывает попасть в Нагаленд. Нага – это охотники за головами, и репутация у них соответствующая.

Глория заливисто засмеялась. Белл заметила, что Гарри даже не улыбнулся.

– На самом деле, Глория, меня больше волнуют тигры, – сказал он. – А раз мы заговорили о племени нага, я еду туда только для обследования земель. Может, удастся кого-нибудь завербовать в нашу армию.

Слушая их, Белл думала совсем не о тиграх и не об охотниках за головами.

– А как же Клейтон Риверс? – спросила она, с тревогой глядя на Глорию. – Он не станет ждать.

– Как я слышала, это всего лишь роль дублерши. Появятся шансы и получше. Может, он согласится подождать?

– Он настаивал, чтобы я прилетела в Сидней к концу следующей недели.

Глория фыркнула:

– Не верьте всему, что слышите, особенно если это связано с моим братом. Попомните мои слова: это ни к чему не приведет. Я подобное уже видела, и не раз. Как бы то ни было, я полностью уверена, что в любом случае Эдвард сумеет убедить Клейтона взять вас. Этот человек перед ним в долгу.

– Почему?

– Когда Клейтон только утверждался в индустрии развлечений, Эдвард ссужал его деньгами.

Белл надула щеки и посмотрела на Гарри Осборна. Он угрюмо созерцал пустой стакан. Этого человека снедала какая-то непонятная грусть. Но как поступить ей? Отправиться вместе с ним или принять предложение Клейтона Риверса?

Где-то через час Белл постучалась в дверь квартиры Оливера. Прошло несколько минут, прежде чем он ответил на стук. Белл уже собиралась уйти, когда дверь открылась. Вид у хозяина был помятый: волосы всклокочены, а под красивыми глазами – темные круги. Судя по всему, он только что встал с постели. Вся его одежда состояла из полотенца, обвязанного вокруг пояса, а сам он потягивался и зевал.

– Что у тебя случилось вчера вечером? – осипшим голосом спросил Оливер.

Вопрос был задан довольно холодно, и Белл невольно содрогнулась.

– Я тебя разбудила? – спросила она, стараясь не смотреть на его голый торс.

Полотенце было повязано так, что не скрывало пупка. Чуть ниже из-под ткани проглядывали темные волоски. Это взбудоражило Белл. Ей захотелось дотронуться до золотистой кожи Оливера. Она протянула руку и вдруг застыла, заметив у него на шее след губной помады.

– Как видишь, я не совсем в том состоянии, чтобы принимать гостей, – хмуро изрек Оливер.

– Понятно, – сказала Белл, чувствуя замешательство и подумывая, не прячет ли он женщину. – Увидимся в другой раз.

Она повернулась, намереваясь уйти, но Оливер взял ее за руку:

– Прости. Заходи. Если не торопишься, я сейчас запрыгну под душ, потом сварю кофе.

Вслед за ним Белл прошла на кухню, встав у двери и глядя, как он готовит кофе.

– Я думала, ты сначала примешь душ.

– Ты права. Я так и собирался.

Оливер подал ей чашку крепчайшего кофе, потом налил себе и залпом проглотил.

– Я недолго, – сказал он.

– Не торопись. У меня времени сколько угодно. Я хотела объясниться насчет вчерашнего вечера.

Он кивнул и прошел через гостиную в ванную. Белл слышала, как он открывает краны. Потом зашумела вода. Можно было бы просто позвонить Оливеру, но ей отчаянно захотелось его увидеть. И вдруг эта помада на его шее. Белл пыталась найти самые невинные причины появления ярко-розового пятна и потерпела сокрушительную неудачу. Что означал этот сигнал? Кем была женщина, оставившая след на его шее? Белл гнала тревожные мысли, стараясь занять себя разглядыванием светлых стен гостиной, плетеной мебели, шелковых подушек изумрудного цвета и красивых сине-зеленых персидских ковров. Все это она видела много раз. Поставив пустую чашку на полированный кофейный столик, она мельком взглянула на груду журналов, потом снова подошла к окну и стала смотреть на высокие деревья.

– Красивый вид, – послышалось сзади.

Белл стремительно повернулась. Она не слышала, как он появился. Душ не снял бледность с загорелого лица Оливера. На подбородке темнела щетина.

– Я хотела объясниться.

– Это уже не имеет значения, – пожал плечами Оливер.

У Белл округлились глаза.

– Нет, имеет, – возразила она. – Я хочу извиниться. У меня в последнюю минуту изменились обстоятельства.

– Наверняка произошло что-то важное, – с непривычной сдержанностью произнес он.

– В общем-то, да.

– Не дуйся. – Оливер протянул руку. – Давай сядем. Я совсем в разобранном состоянии.

– Тяжелая ночь? – спросила Белл, откладывая журнал.

– Да. Бывает, когда неожиданно встретишь старого друга.

Они сели на диван.

– Уж лучше скажи, подругу, – резче, чем хотелось бы, возразила Белл.

– Откуда ты знаешь? – искренне удивился Оливер.

– Помада на твоей шее, – с нескрываемым раздражением ответила она. – Трудно не заметить.

Оливер не возмутился. Наоборот, он громко засмеялся:

– Ревнуешь?

– Не говори глупостей.

Белл сознавала, что на ее лице отчетливо читается подозрение. Собственное поведение злило ее.

– Я лучше уйду, – сказала она, вскакивая с дивана.

– Ты так и не рассказала, почему вчера не пришла на встречу.

– Ничего особенного. Просто Эдвард познакомил меня с театральным антрепренером международного уровня! Обыденность, которая случается каждый день… Ладно, я…

– Если хочешь уйти, пожалуйста. – Он пожал плечами.

– И уйду.

Но Белл не сдвинулась с места. Вместо этого она с ужасом почувствовала, как у нее защипало глаза, а затем хлынули слезы. Она сердито их смахнула. Оливер мигом оказался рядом, обнял ее и прижал к себе. Белл слышала, как бьется его сердце.

– Остынь, дорогая, не будем ссориться, – прошептал он на ухо. – Я просто перебрал, сидя со старой приятельницей. Клянусь тебе, потом мы простились и больше ничего не было.

– А губная помада? – шмыгнула носом Белл.

– При расставании она хотела чмокнуть меня в щечку, но не устояла на ногах, и поцелуй пришелся на шею. Вот и все. Меня рассердило, что ты не пришла, и я выпил больше, чем собирался.

– Старая приятельница или старая интимная подруга?

Оливер поскреб затылок.

– Старая приятельница. Много лет не виделись. Теперь она замужем и счастлива.

Оливер говорил искренне, ничего не пытаясь скрыть. Это убедило Белл. Сознавая, что перегнула палку, она кивнула. Ведь они с Оливером не клялись в верности друг другу. Они даже публично не объявили, что между ними есть отношения. Она не имела права расстраиваться. Они оба вольные птицы. Пусть день скверно начался, они сумеют это преодолеть.

Белл задумчиво поглаживала подбородок, так и не решив, как быть с путешествием в Мандалай.

– Мне нужно принять решение, – сказала она. – И я очень хотела обсудить его с тобой.

– Давай обсудим.

Они вновь сели. Слушая рассказ Белл, Оливер держал ее за руку.

– Ты доверяешь Эдварду? – с явным сомнением спросил он. – А антрепренеру? Этот австралиец, часом, не темная лошадка?

– С чего бы ему меня обманывать?

– Я не хочу обрывать крылья твоей мечте, но Эдвард кажется мне скользким типом.

– Почему?

Лицо Оливера помрачнело.

– У меня нет доказательств, но ходят слухи, что он не раз вмешивался в осуществление правосудия.

Белл немного оторопела. В мозгу понеслись тревожные мысли.

– Но ведь это не значит, что антрепренер – подставное лицо. И потом, откуда ты узнал про Эдварда?

Оливер, по обыкновению, криво улыбнулся.

– Хороший журналист никогда не раскрывает свои источники, – сухо ответил он.

– А чем вообще занимается Эдвард? Какая у него работа?

– То-то и оно, что он советник комиссара полиции. Причем весьма влиятельный.

– И ты в это веришь? – (Оливер неопределенно пожал плечами.) – Ты же сам говорил, что у тебя нет доказательств. Тогда зачем возводить на него напраслину?

– Эдвард руководил разными темными делишками. Когда ему и таким, как он, не нравились мои статьи, он добивался отмены публикации. Так было не раз. Люди, выступавшие против него, исчезали. Если дело касается британского владычества и сохранения благопристойного фасада, Эдвард, как и многие другие англичане, бывает беспринципен.

Белл нахмурилась. Такого Эдварда она не знала. К ней он относился по-доброму и всегда был готов помочь. Она успела проникнуться к нему симпатией.

– В любом случае тебе гораздо важнее узнать, что случилось с твоей сестрой.

– Да, наверное. Но…

– А каково твое мнение о Гарри Осборне? – перебил ее Оливер.

– Ты его знаешь?

– Я знаю о нем. Насколько слышал, честный малый. Пользуется большим уважением в своей среде.

– Мне он понравился, хотя и показался несколько тихим.

Оливер улыбнулся, и его глаза сверкнули.

– Вот с тихими как раз и нужно держать ухо востро.

– Тебя тихоней никак не назовешь. – Белл ткнула пальцем ему в грудь, и Оливер скорчил гримасу. – А тихие американцы вообще встречаются в природе?

Он засмеялся, но вскоре вновь стал серьезным.

– Этот белый младенец на пароходе – твоя первая настоящая зацепка. Если ты доберешься до Мандалая, возможно, появятся новые. Особенно если тебе удастся встретиться с местными властями. С кем-нибудь вроде комиссара полиции.

Сейчас Оливер выражал ее мысли, но выбор давался Белл нелегко. Если она отправится в Мандалай, то провалит срок, установленный ей мистером Риверсом. Это яснее ясного. И хотя Глория говорила о других возможностях, где гарантии?

Оливер вскочил и взволнованно заходил по гостиной:

– Ты только подумай! Если мы будем придерживаться этого направления и у нас что-то получится… если ты выяснишь, что же случилось, или даже найдешь Эльвиру живой и здоровой… какой удивительный репортаж может выйти из всего этого! Ты только представь заголовки: «Молодая обаятельная англичанка раскрывает тайну исчезнувшего младенца»; «Певица из ночного клуба разгадывает давнишнюю загадку». Это будет историей года. Возможно, она прозвучит на весь мир. Может, на ее основе снимут фильм. Тогда мы заработаем кучу денег!

В гостиной повисла тишина. Она все тянулась и тянулась.

– Белл, ты почему молчишь?

Она судорожно глотнула воздуха. Как она могла оказаться столь наивной? Как могла поверить человеку, который считает вполне приемлемым превратить историю ее семьи, семейную трагедию в сенсационный репортаж, продать за звонкую монету, сделать темой для уличных сплетен? Он уже мечтает о фильме! Белл прошиб озноб. Она порывисто встала.

– Репортаж? – запинаясь, произнесла она.

Подавленность мешала ей говорить.

– Белл, я…

– Я на такое не пойду.

Волны досады и разочарования больно хлестали по ней. Смысл слов Оливера становился все отчетливее. Озноб сменился ощущением жуткой духоты.

– Так, значит, вот кто я для тебя? Источник сенсации?

– Нет! Я не это имел в виду…

– Не подходи ко мне! – Белл попятилась. – Они меня предупреждали о тебе.

– Они?

У Оливера напрягся подбородок. Он замер, хмуро глядя на нее.

– Я решила им не верить.

У Белл сдавило грудь. Надо же быть такой дурой! Сейчас ей хотелось поскорее убраться отсюда и больше никогда не вспоминать о двуличии Оливера.

– Ты призывал не доверять Эдварду. Это тебе нельзя доверять.

– Белл, ты снова перегибаешь палку.

Она взмахнула рукой, останавливая его дальнейшие слова:

– Ты встречаешься со мной лишь потому, что выискиваешь сенсации. А я что-то вроде охотничьей собаки, помогающей тебе в этом. Неутомимая сборщица материалов для Оливера Донохью!

Он посмотрел на нее с таким искренним удивлением, что у нее едва не разбилось сердце. Затем покачал головой и, глухо рассмеявшись, сказал:

– Ты все поняла совсем не так. Похоже, ты в большей степени англичанка, чем я думал. Если доверяешь Эдварду и его прихвостням, живи как знаешь.

Белл захлестывали грусть, одиночество и ужасающее разочарование. Собрав все свое мужество и стараясь сохранять достоинство, она проглотила вязкий комок, застрявший в горле.

– Извини, что моя дружба с Эдвардом не получила твоего одобрения. Больше я тебя не потревожу. Теперь я понимаю: я для тебя ничего не значу. А я по глупости думала, что тебе на меня не наплевать.

Оливер ошеломленно посмотрел на нее, затем пожал плечами.

Выйдя на улицу, Белл приняла мгновенное решение. К черту всю эту затею с поисками! К черту путешествие по реке! Не будет никакого путешествия ни сейчас, ни когда-либо вообще. Глаза слепили сердитые слезы, появившиеся сразу же, как она оказалась на улице. Белл глубоко задевало то, что ее так долго обманывали. Одновременно она была шокирована своей реакцией на случившееся. Его невозмутимое пожатие плечами стало последней каплей. Белл захлестывала боль. Как? Как он мог так невнимательно отнестись к ее чувствам? Как мог проявить такое бездушие к ее семейной трагедии? Ей было трудно посмотреть правде в глаза и признать: человек, которому она доверяла, оказался совсем не таким, каким она привыкла его считать. Следом вспомнилась анонимная записка. Думаешь, ты знаешь, кому доверять?

Глава 31

Диана, Челтнем, 1922 год

Вот уже три недели, как Симона находится со мной. Должна признаться: я никогда не чувствовала себя лучше, чем сейчас. Когда я оправилась от своей безответственной выходки, приведшей меня в больницу, мы с Симоной начали делать короткие вылазки за пределы дома. Началось с того, что мы выходили на парадное крыльцо и минуты две смотрели на парк. Симона держит меня за руку и заблаговременно чувствует моменты, когда внешний мир готов на меня обрушиться. Тогда мы немедленно возвращаемся домой.

Симона – необычайно чуткий человек. Никогда не судит и не единым намеком не пробуждает во мне чувство никчемности. Она абсолютно уверена, что однажды я полностью поправлюсь. Ее невозмутимость и успокаивающее присутствие – самые нужные мне лекарства. Я пытаюсь поверить, что так оно и будет. Но вчера шепчущий голос вновь отбросил меня вниз. Мы пробыли вне дома лишь несколько минут, а сердце билось так, что я боялась, как бы оно не выскочило наружу. Симона мягко уговаривала меня дышать помедленнее, не бежать назад в дом, а сосредоточиться на цветах, которые растут на клумбах с фасадной стороны. И у меня получилось. По-настоящему.

Она помогает мне собирать вещи в дорогу. Мы надеемся, что вскоре я смогу выдержать поездку в автомобиле. Но поездка в автомобиле меня не пугает, поскольку там я буду не одна. А вот когда я оказываюсь на открытой местности, возникает ощущение, что внешний мир вот-вот меня поглотит.

Сейчас подруга сидит на полу и разглядывает немногие фотографии, оставшиеся от нашей жизни в Бирме. По мнению Симоны, я не должна избегать того, что меня страшит. Стремление спрятаться, считает она, лишь усугубляет мое состояние. Наверное, потому я и слышу голос. Симона думает, что тьма, с которой я боюсь встретиться и даже признать существующей, должна найти выход. И потому я каждый день пытаюсь побороть голос, для чего мы с ней в течение пятнадцати минут совершаем контролируемое погружение в прошлое. Нет карты, которая указала бы мне путь. Мне остается лишь принимать все таким, как есть, включая тупики и неожиданности. Поэтому мы забираемся в прошлое и выбираемся оттуда, хотя порой мне это кажется безумной затеей, в которой я участвую, чтобы только сделать Симоне приятное.

Я сажусь вместе с ней на ковер. Симона достает одну из двух единственных фотографий Эльвиры и даже не успевает протянуть мне, как я чувствую нарастающую панику и отворачиваюсь.

– Смелее, Диана. Взгляни на фото. Оно не сделает тебе больно.

Лицо Симоны спокойно и непроницаемо. В конце концов я соглашаюсь и беру фотографию. Изображение не слишком четкое. Я смотрю на себя, какой была одиннадцать лет назад, с новорожденной дочкой на руках. Осторожно провожу указательным пальцем по снимку, и из горла вырывается сдавленный стон.

– Диана, что такое?

Меня одолевает мучительная душевная боль.

– Я не знаю, что́ я тогда сделала.

– Думаешь, ты могла причинить зло собственному ребенку?

Я качаю головой.

– Я любила ее, – почти шепотом отвечаю я.

– Тебя беспокоит, что голос побуждал тебя к каким-то действиям? Я угадала? Тогда ты и начала слышать голоса?

– Не помню, – вздыхаю я. – Если не тогда, то вскоре.

Мы с Симоной молчим. На меня нахлынули образы прошлого. Коляска. Я всегда вижу коляску под тамариндом и себя, глядящую на верхние ветви и слушающую птиц. За ланчем я выпила две большие порции джина и чувствовала себя захмелевшей. Полицейскому я об этом не сказала, хотя кто-то из слуг мог донести. Помню, я чувствовала облегчение. Наконец-то Эльвира заснула. Не хочу делать вид, будто меня не тяготил ее плач. Дело было даже не в самих звуках, хотя и они могли бы свести молодую мать с ума. Меня донимало другое: что бы я ни делала, малышке не становилось лучше. Врач в качестве возможной причины называл колики и говорил, что это пройдет. Но я слушала ее жалобные крики и чувствовала себя беспомощной.

– Ты хорошо держалась, – говорит Симона и берет меня за руку. – Нормально себя чувствуешь?

Я слушаю вполуха, но киваю, возвращаюсь в настоящее. Затем отдаю Симоне фотографию.

– Завтра, – с уверенной улыбкой говорит она и помогает мне встать, – мы попросим у миссис Уилкс черствого хлеба и покормим уток на пруду. Что ты об этом думаешь?

– Замечательно, – отвечаю я.

Но так ли это замечательно? Сумею ли я дойти до пруда?

Глава 32

Белл все дальше уходила от дома, где жил Оливер. Праведный гнев гнал ее неведомо куда. В душе все бурлило. Она едва замечала привычную сутолоку рангунских улиц, наполненных людьми вперемежку с повозками, тягловыми животными и машинами. Она не обращала внимания ни на солнце, стоявшее высоко в небе, ни на капли пота, скользившие по спине. В голове вертелась только одна мысль: она обязательно полетит в Сидней, оставив позади все, включая и Оливера. Это виделось ей единственным разумным решением.

Когда к ней вернулось самообладание, она огляделась и обнаружила, что забрела в незнакомую часть города, изобилующую узкими улочками и переулками. Впереди она увидела группу бирманцев, вся одежда которых состояла из юбок. Один мужчина рисовал черной краской какие-то узоры на голой груди другого. Остальные стояли в очереди и ждали, когда и их разрисуют подобным образом. Погруженные в это странное занятие, они даже не взглянули на Белл. К группе подходили все новые мужчины. Белл осторожно прошла мимо и вышла на улицу пошире, надеясь, что та приведет ее к Секретариату. Ей хотелось разыскать Эдварда и сообщить ему, что она готова начать работу с Клейтоном Риверсом.

Белл резко свернула за угол и по дороге к перекрестку услышала пульсирующие, ритмичные звуки. Волосы на ее затылке встали дыбом. Откуда взялись эти странные звуки? Она остановилась, вслушиваясь в доносившееся «грум-грум-грум». И вдруг она сообразила: это звуки марширующих ног. Кто-то строем двигался в ее сторону. Вскоре она увидела десятки бирманцев, вооруженных мечами, ломами и топорами.

– Боже мой! – прошептала Белл. – Откуда они взялись?

Она озиралась по сторонам, ища наилучший путь к отступлению. Приближавшаяся колонна была не единственной. Казалось, такие же колонны движутся отовсюду. Белл поняла: она в западне. Она вжалась в дверную нишу ближайшего дома. Сердце бешено колотилось. Страх мешал дышать. Пока она смотрела, толпа выросла втрое. Значительная часть вооруженных бирманцев неумолимо шла туда, где стояла Белл.

Она приросла к месту. Попыталась закричать, но страх сковал ей горло. Белл вертела головой, мысленно приказывая себе бежать, однако не видела куда. Тогда она просто зажмурилась в безнадежной попытке заслониться от жуткого зрелища. Десятки мужчин, жаждавших расправиться с ней, размахивали оружием, жестикулировали и кричали. И шли прямо к ней под неумолимое «грум-грум-грум». Белл остолбенела. Ум отказывался верить в реальность происходящего. Неужели ее жизнь вот-вот оборвется? Неужели ее сейчас забьют насмерть? Впав в отчаяние, она звала на помощь мать, отца, кого угодно. Никто не являлся ее спасать. Оставалось лишь судорожно глотать воздух и ждать своей участи.

Через какое-то время, убедившись, что ее не тронули, Белл открыла глаза. Вожаки толпы стучали в дверь и окна дома, стоящего неподалеку от места, где она пряталась. Она смутно припомнила: кажется, в этой части города живут индийцы. Так и есть. Сейчас индийцы бросали кирпичи из окон домов на противоположной стороне улицы. Охваченная паникой, Белл оглядывала улицу в надежде увидеть полицейского, который вывел бы ее отсюда. Никого.

У нее на глазах кучка бирманцев начала взбираться по внешней лестнице одного из индийских домов напротив. Сознавая, что жильцам грозит смертельная опасность, Белл вновь безуспешно высматривала полицейских. Забравшись на второй этаж, бирманцы дергали дверь, пока та не распахнулась. Даже общий гул не мог заглушить испуганные крики жильцов осажденного дома. Белл не сомневалась: сейчас бирманцы их убьют. А вдруг следом настанет и ее очередь? Белл хотелось заплакать, но инстинкт продолжал искать выход. Толпа рассредоточилась. Усмотрев в этом шанс, Белл проскользнула за спиной мужчин посреди улицы и бросилась наутек – куда глаза глядят.

По пути ей встречались все новые вооруженные бирманцы, грудь которых была разрисована черными узорами. Размахивая ломами и дубинами, они двигались к индийскому кварталу. На узкой боковой улочке Белл заметила нескольких безоружных полицейских. Те следили за толпой разъяренных индийцев, намеревавшихся мстить бирманцам. Вспыхнувшее побоище касалось лишь бирманцев и индийцев, хотя Белл могла лишь гадать о его причинах. Но почему власти бездействуют? Белл еще больше исполнилась решимости разыскать Эдварда и рассказать ему об увиденном.

Очутившись на предпортовой улице, где дома стояли впритык, Белл сообразила, что перепутала направление. В жарком воздухе удушливо пахло рыбой, нечистотами сточной канавы и чем-то еще. И этот третий запах был намного тошнотворнее первых двух: отвратительный сладковатый запах крови. Белл сдавило горло. Привычные уличные звуки сменила гнетущая тишина. Жизнь отсюда ушла. Посреди улицы в неестественных позах валялись трупы мужчин, женщин и детей. Белл в ужасе оглянулась. Никто не спешил убирать тела. Лицо одного из убитых было сплошь в синяках; сбоку, там, куда пришелся удар дубиной, темнела запекшаяся кровь. Увидев пустые черные глазницы, Белл почувствовала, что ее сейчас вытошнит. Нападавшие выбили ему глаза. Белл зажмурилась, наклонилась и исторгла все, что находилось в желудке. Когда позывы на рвоту прекратились, она услышала жужжание громадных мух, торопящихся на пир. Поодаль в сверкающей луже крови лежала женщина в разорванной одежде, с зияющей раной на груди. Возле ее босых ног скрючился маленький ребенок. Белл хотелось помочь, но чем, а главное – кому? Живых вокруг не осталось. Взглянув на другого мужчину, она убедилась, что и он не дышит. Шокированная сценой чудовищной расправы, Белл хотела поскорее выбраться из этого кошмара. Отсюда до отеля «Стрэнд» не так и далеко.

Прикидывая направление, она вдруг услышала младенческий плач и застыла на месте. До этого мгновения ей казалось, что бирманцы перебили здесь всех. Бежать отсюда, бежать без оглядки! Но как она бросит младенца? Он же умрет. Белл попыталась понять, откуда раздается плач, и пошла дальше, стараясь не смотреть в безжизненные глаза еще троих индийцев, забитых до смерти. Плач становился все громче. Кажется, младенец находится вон в том доме. Белл мешкала, представляя, какую бойню увидит внутри.

Входная дверь была распахнута настежь. Белл крикнула в отчаянной надежде, что внутри есть живые взрослые. Страх пронизывал все ее тело, наполняя живот и кости.

– Держи себя в руках, – прошептала себе Белл и стала подниматься по деревянным ступеням, избегая лужиц крови.

Чем выше, тем более скользкими делались ступеньки. Белл вновь одолевали позывы на рвоту. Три комнаты на втором этаже оказались пустыми, если не считать мертвого старика у стены. Ему проломили голову. Остекленевшие глаза глядели в пространство. Белл всхлипнула и пошла на третий этаж. Младенец продолжал кричать, но уже тише. Почти у самой площадки третьего этажа она поскользнулась, упала и сползла на этаж ниже. Немного отлежавшись, Белл попыталась встать, и вдруг ей болью обожгло левую ногу. Она сделала новую попытку и кое-как дотащилась до третьего этажа. К этому моменту плач прекратился.

В первой комнате она увидела на полу двух мертвых женщин. Может, младенец находился на верхнем, чердачном этаже? И вдруг Белл заметила какое-то шевеление. Хромая, она подошла к одной из убитых, нагнулась и осторожно отогнула край тонкого, пропитанного кровью одеяльца. Внутри, свернувшись калачиком, лежал младенец. Неужели она опоздала? Убедившись, что мать ребенка мертва, Белл взяла его на руки. Малыш заморгал. Белл чуть не вскрикнула. Живой. Она заглянула в большие карие глаза, затем проверила, не пострадал ли сам младенец, погладила по волосикам и нежной коже и снова завернула в окровавленное одеяло. Впервые за все время перед ней встал вопрос: правильно ли она поступает? Может, стоит оставить младенца здесь в надежде, что власти разыщут его родственников? Или все-таки забрать и унести в безопасное место? Оставленный здесь, младенец может умереть или стать жертвой вернувшейся разъяренной толпы. Белл решила забрать младенца. Добравшись до лестницы, она крепко прижала живой сверток к себе и начала медленно спускаться.

Выбравшись, она внимательно оглядела дом, запоминая место, где нашла ребенка, после чего двинулась по лабиринту улочек. Наконец она попала на достаточно широкую, но пустую улицу. Боль в ноге сделалась нестерпимой. Белл даже застонала. Пройдя еще немного, она остановилась, чтобы отдышаться. Страх не оставлял ее, заставляя ожидать возвращения вооруженных бирманцев. Ее мутило. Вдобавок начала кружиться голова. Ногу жгло огнем. Боль пульсировала, отдаваясь во всем теле. Белл чувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Хуже всего, если она вместе с младенцем рухнет на землю. Белл прислонилась к стене. Младенец хныкал и пытался выбраться из одеяла. Устав держать ребенка на руках, она решила ненадолго уложить его в тени дерева.

В этот момент на улице показался автомобиль. Когда он подъехал ближе, Белл увидела, что это полицейская машина. Там сидели трое полицейских в форме, а вместе с ними… Нет, ей, наверное, померещилось. Но четвертый человек – он был в гражданской одежде – побежал прямо к ней. Рукой, перепачканной в крови, Белл провела по глазам. Потом окружающий мир накренился, и она упала на землю.

Белл проснулась в темноте. Она не знала, который сейчас час. Время просто текло. Под потолком парило что-то невообразимо черное; гораздо чернее всех теней, наполнявших комнату. Из-под двери пробивалась полоска света. Эта была лампа на столе дежурной медсестры. Страх изменил Белл, заставляя сжиматься от внезапного шума и вздрагивать от движущихся теней. Страх загнал ее вглубь себя. Сделал маленькой, пронизал все ее существо, заставил молчать.

Проснувшись снова, она открыла воспаленные глаза. Во рту совсем пересохло. Не решаясь шевельнуться, она оглядела комнату, где стояла ее кровать. Чистые белые стены, полупрозрачные занавески, подрагивающие на ветерке из открытого окна. Ощущая странное головокружение и странную скованность в теле, она принюхалась. Пахло дезинфицирующим средством и цветами. Медсестра в форменном халате ставила пионы в вазу на прикроватной тумбочке. Она заметила, что Белл проснулась.

Хрипло вдохнув и ощутив стеснение в груди, Белл с трудом спросила:

– Как давно я здесь нахожусь?

Яркий свет заставил Белл прищуриться. К ней начали стремительно возвращаться воспоминания о кровавой бойне, сопровождаемые позывами на рвоту. Белл прикрыла глаза и застонала. В затуманенной голове замелькали жуткие картины, полные крови и смерти. Мертвая женщина в доме. Люди на улице. Убийства, зверские расправы. И младенец… Несчастная крошечная девочка, оставшаяся без матери. Боже! Белл вспомнились нежная теплая кожа ребенка и шелковистые волосы. И глаза, огромные карие глаза. Что стало с малышкой?

Медсестра принесла таз. Белл села на постели и вывернула в таз то, что еще оставалось в желудке. А что там могло оставаться, если она ничего не ела? Она плохо помнила последовательность событий. Ссора с Оливером. Это она помнила. Но что происходило потом? Слишком слабая, чтобы сидеть, Белл повалилась на подушку. Медсестра вытерла ей лицо прохладной мокрой тряпкой.

– Спасибо, – пробормотала Белл и снова попыталась сесть. – Сколько я уже здесь?

Медсестра принесла ей стакан воды.

Белл залпом выпила воду, после чего медсестра осторожно уложила ее.

– Вам нужно отдыхать.

– Мне нужно знать, что с младенцем.

– У вас на это еще будет много времени.

– Когда я попала сюда?

– Почти двое суток назад.

– Кажется, я просыпалась ночью.

– Возможно, хотя доктор дал вам снотворное. Наверное, вам это приснилось.

– И теперь я могу уйти отсюда?

Ей хотелось встать с кровати, размять ноги и разобраться в случившемся. Хотелось убежать от всего, что она видела на улицах, и от страха, сжимавшего ей живот и угрожавшего остановить сердце. Лучше всего в таких случаях помогает джин. Несколько очень щедрых порций джина.

– Доктор вас осмотрит, но позже. А сейчас к вам посетитель. Ждет не дождется, когда вы проснетесь.

«Оливер», – подумала Белл, забыв про их ссору. Медсестра открыла дверь, и Белл, испытывая смешанные чувства, увидела Эдварда. Благодарная за его приход, она с трудом выдавила улыбку.

– Надеюсь, эти цветы вам понравились, – широко улыбнулся он.

Белл рассеянно кивнула и попыталась заглянуть через открытую дверь в коридор.

– Спасибо. А как малышка? Она здесь?

– Жива и здорова.

– Вы нашли ее родственников? – спросила Белл, ощущая настоятельную потребность это узнать.

Эдвард бесшумно закрыл дверь, сказав, что о младенце заботятся надлежащим образом, а потому у Белл нет причин для беспокойства.

– Я могу рассказать, где ее нашла. Это ведь может помочь поискам родных. Я запомнила дом. Если вы меня туда отвезете, я его вам покажу. Пожалуйста, помогите мне встать. – Белл заерзала на постели. – Я уже вполне могу ходить.

– Белл, в этом нет необходимости. Мы уже наводим справки. Надеюсь, вскоре найдем кого-нибудь из ее родни.

– Вы уверены? Мне невыносимо думать, что малышка может оказаться в сиротском приюте. – Белл всхлипнула. – Эдвард, вы представляете, какой ужас пережила эта крошечная девочка, когда у нее на глазах убили мать?

Эдвард пододвинул стул к кровати, сел, взял Белл за левую руку и нежно погладил:

– Успокойтесь, дорогая. Не надо так волноваться. Я же сказал, ребенок жив и здоров. А вот как вы себя чувствуете? Это важный вопрос.

Белл нахмурилась:

– Рада, что осталась в живых. Но голова ни к черту. Я плохо помню последовательность событий.

– Возможно, это и к лучшему.

– Но как я сюда попала? Что со мной случилось?

– Вы помните, что мы нашли вас вблизи индийского квартала?

– Да. Я совсем не собиралась туда забредать.

– Очень надеюсь, что не собирались. Вы упали и поранили ногу о битое стекло. Во всяком случае, мы так думаем.

– Я совсем не чувствую боли, – призналась Белл, оглядывая себя.

– Вам дали болеутоляющее.

Белл не смогла удержать слез, и они потекли по ее щекам. Эдвард молча подал ей носовой платок. Она вытерла лицо.

– Полегчало?

– Эдвард, это было ужасно. Ужасно! То, что я видела. Почему бирманцы убивали индийцев?

– Я все объясню, когда вам станет лучше.

Белл отдернула руку. Ей необходимо знать сейчас. Немедленно. Почему это произошло? Почему допустили такое? Но чувствовалось, Эдвард ей ничего не расскажет. Белл уперлась руками в матрас и села на постели:

– Мне надо встать. Я больше не хочу оставаться в больнице. Пожалуйста, помогите мне. Пожалуйста, Эдвард. Я должна увидеться с Клейтоном и вылететь в Сидней.

Эдвард покачал головой. Его глаза помрачнели.

– Боюсь, об этом не может быть и речи. Вы перенесли травматический шок. Доктор хочет продержать вас здесь не меньше недели. Возможно, и больше.

– А как же Клейтон?

Эдвард скривил губы и с сожалением посмотрел на Белл:

– Простите, дорогая, но, едва услышав о столкновениях, он спешно покинул Рангун.

Белл упрямо замотала головой. Внутри забурлило недоверие.

– Нет! Не верю! Вы хотите сказать, что он не собирался брать меня с собой?

– Как ни печально, но это так. Я слышал, они уже взяли новую дублершу. Однако я уверен, что Клейтон еще появится здесь.

– Почему там не могли меня подождать?

Голос Белл звучал тише и выше обычного. Она старалась не показывать досады, что в ее ослабленном состоянии было непросто. Впрочем, расстраиваться из-за какого-то антрепренера… После всего пережитого его поступок выглядел таким пустяком. Неужели это всерьез ее задело?

– Увы. – Эдвард вновь потянулся к ее руке. – Знаю, как сильно вас это огорчило, но мир индустрии развлечений – жестокий мир.

Белл пристально посмотрела на него:

– Это ведь были вы? Там… в машине…

– Да. К счастью, я наткнулся на вас вовремя. Ваша рана сильно кровоточила. Но за каким чертом вас понесло в индийский квартал?! Что вы там делали?

– Я пытаюсь вспомнить, но все как в тумане. Не помню, как забрела в индийский квартал. Запаниковала, оттого и заблудилась.

– Бедняжечка, – сочувственно кивая, произнес Эдвард.

– И все-таки из-за чего произошли столкновения? Прошу вас, расскажите.

– Как я уже обещал, расскажу, когда вы окрепнете. Нам самим пока не все понятно, и мы пытаемся составить целостное представление. А сейчас вам надо отдыхать.

Следующие два дня Белл только и делала, что ела и спала. Просыпаясь, она всякий раз вдыхала излишне пряный запах цветов в палате. Попытка узнать о причинах столкновений у медсестры закончилась ничем. Эдвард больше не появлялся. А ведь она даже не поблагодарила его за спасение.

И вдруг перед ней всплыло лицо человека с выдавленными глазами… Боже! Белл торопливо закрыла лицо ладонями.

Как все это случилось? И почему? Что могло стать причиной столь чудовищного кровопролития? Эдвард обязательно придет снова и расскажет ей. Он просто обязан рассказать. Потребность понять стала для Белл задачей первостепенной важности, иначе насилие и жестокость, виденные на улицах, будут и дальше терзать ее разум. После снотворного, которое ей заботливо давали на ночь, она просыпалась с тяжелой головой и растрепанными мыслями, но без таблеток ей было бы вообще не заснуть. Днем ее ноздри по-прежнему ощущали ужасный запах крови. Ей слышалось жужжание мух, и она плакала, вспоминая, как они слетались на свежую кровь. Белл вспоминала жуткую тишину в доме, полном мертвецов. Ее тревога за спасенную малышку с огромными карими глазами тоже не утихала. Белл молилась, чтобы власти позаботились о ребенке. Она поклялась себе: как только ей станет лучше, она обязательно удостоверится, что малышка находится в безопасности и получает необходимую заботу.

Утром третьего дня, когда Белл хотелось засунуть голову под подушку и спрятаться от внешнего мира, в палате появилась Глория.

– Дорогая, вы попали в такую ужасную передрягу. Считайте, что побывали на войне. Глупая девчонка, о чем вы только думали?

Услышав голос подруги, Белл напряглась. Она заставила себя улыбнуться. Глория выглядела невероятно элегантной в черно-белом костюме и такой же шляпе. Сюда она явилась с бутылкой вина и коробкой шоколадных конфет. Но, по правде говоря, Белл меньше всего сейчас хотелось видеть эту женщину.

– Может, присядете? – предложила Белл, стараясь быть учтивой.

– В общем-то, я заскочила ненадолго. Хотела побаловать вас. – Глория поставила вино и конфеты на тумбочку, где почти не оставалось места. – Но, дорогая, что-то вы не больно рады меня видеть. А я, помимо лакомств, принесла вам необычайно хорошую новость.

– Простите, я до сих пор неважно себя чувствую. Это было так ужасно.

– Еще бы это не было ужасно! Естественно, что вам до сих пор не по себе. Этого следовало ожидать.

Белл попыталась сесть и пригладила волосы.

– Я видела такие жуткие…

– Конечно, конечно. – Глория взмахнула рукой, останавливая дальнейшие слова Белл, и впилась в нее взглядом. – Хм… Вам не помешает визит к парикмахеру. Я это устрою. А сейчас хорошая новость.

– Мне она тоже не помешает, – отрешенно сказала Белл, удивляясь, как что-то внешнее может повлиять на ее состояние.

– Тра-ла! Слушайте. Гарри отложил поездку. Он дождется, пока вы не окрепнете. – Глория подмигнула ей. – Особенно после того, как я кое-что прошептала ему на ушко.

– Боже, что же вы ему сказали? – спросила Белл, не зная, как относиться к услышанному.

– Да просто напомнила ему о небольшом прегрешении, свидетельницей которого была.

– Вы его шантажировали? – ужаснулась Белл.

– Совсем чуть-чуть, – самодовольно усмехнулась Глория.

– Он же меня возненавидит до глубины души.

– Ни в коем случае. Он возненавидит меня. А разница в том, что мне на его ненависть наплевать.

Белл отвернулась, не поверив словам Глории. Теперь жди неприязненного отношения со стороны Гарри.

– Кстати, Гарри выполнил свое обещание и договорился о встрече с мандалайским районным комиссаром. Пост этот комиссар занимает с незапамятных времен. Если кто что и знает, так это он. Думаю, я заслужила слова благодарности.

Белл вяло улыбнулась. Глория была в своем репертуаре. Разумеется, миссис де Клемент не желала и слышать о недавних беспорядках. Белл невольно подумала об Оливере: вот с кем бы ей сейчас поговорить.

– Ну, мне пора. – Глория наклонилась и поцеловала Белл в щеку. – Пока, дорогая. Поправляйтесь быстрее.

С этими словами Глория выпорхнула из палаты, оставив смешанный аромат жасмина, розы и сандалового дерева. Кажется, так пахли духи «Шанель № 5». Белл потянулась за книгой, которую кто-то оставил ей на тумбочке. Это был роман Агаты Кристи «Убийство в доме викария». Пару минут Белл читала, а потом перед мысленным взором снова замелькали картины виденных ужасов, и она отложила книгу. Оттуда на покрывало выпал клочок бумаги. Прочитав записку, Белл судорожно глотнула воздуха и порвала бумажку на мелкие клочки. Это больше не должно затрагивать ее. Ей хотелось его увидеть, но больше она ни за что не повторит той ошибки. Оливер посылал ей свою любовь и надеялся, что она благополучно пережила жуткую передрягу, в которую попала. Далее он выражал надежду на ее скорое выздоровление и предлагал встретиться и чего-нибудь выпить. Кровавая драма на улицах индийского квартала вызвала у Белл чувство полной беззащитности, словно от шока у нее расшатался внутренний стержень, и уязвимость, тщательно скрываемая ею, теперь обнажилась. Она остро нуждалось в друге, но только не в таком, как Оливер. Ни в коем случае.

Она вспоминала новые подробности пережитых событий, включая и цепенящий ужас, охвативший ее при мысли, что вооруженная толпа вот-вот нападет на нее. Этот ужас укоренился у нее в животе, держа ее в состоянии плотно сжатой пружины, стал ее неотделимой частью. Желая прогнать ужас, Белл с силой надавила на живот, но лишь задохнулась и закашлялась. Чувствуя себя совсем измотанной, она погрузилась в сон. Ее разбудил собачий лай с улицы. Затем скрипнула дверь палаты. Не открывая глаз, она уже знала, кого увидит.

– Здравствуйте, Эдвард. Вам не трудно поплотнее задвинуть занавеску? А то солнце светит чересчур ярко.

– Вас хотела видеть Ребекка, но я немного злоупотребил своим авторитетом. Она сказала, что завтра снова придет.

Эдвард зашторил окно, пододвинул стул к самой кровати, сел и взял Белл за руку.

– Расскажите, как там малышка. Мне важно знать.

– Кажется, нам удалось найти ее бабушку. Когда мы убедимся, что эта женщина действительно ее бабушка, я непременно вам сообщу.

Белл кивнула:

– Эдвард, так чем было вызвано кровопролитие? Почему это произошло?

Он сострадательно улыбнулся:

– Причины неоднозначны, но я постараюсь изложить попроще. Попутно замечу, что вы вообще не должны были встревать в те события.

Белл надеялась, что он, подобно сестре, не станет называть ее глупой девчонкой. К счастью, Эдвард воздержался от нотаций. Белл сосредоточилась на его рассказе… Все началось в порту, где на погрузочно-разгрузочных работах трудились сотни индийцев. Они устроили забастовку, требуя повышения зарплаты. Чтобы не дать забастовке парализовать порт, власти заменили их бирманцами. Потом забастовка закончилась и бирманцы, нанятые временно, стали покидать порт. Эти люди приходили на работу издалека. Их сопровождали жены, неся в корзинах еду для своих мужей. И когда бирманцы уходили, индийцы допустили серьезную ошибку: они стали насмехаться над бирманцами, унижая тех в присутствии жен. Вспыхнула потасовка. Нескольких индийцев убили, а трупы бросили в реку. Затем распространился слух, будто какие-то индийцы надругались над бирманкой и затем отрезали ей груди. В результате тысячи разъяренных бирманцев отправились убивать индийцев. К сожалению, неприязнь между двумя народами существовала и раньше. Бирманцев злило, что индийцы стекались в Рангун из своих нищих деревень. К пришельцам они относились не лучше, чем к докучливым мухам.

– Мы получили хлопот полон рот, – продолжал Эдвард. – Сотни убитых и раненых. Теперь индийское население забаррикадировалось внутри своего квартала и отказывается его покидать. Большинство продуктовых магазинов в городе принадлежит индийцам. Рангуну угрожает нехватка продовольствия. И не только это. Индийцы занимались ночным вывозом мусора и нечистот. Еще немного, и мы погрязнем в зловонии.

– Что делают власти? – спросила Белл.

Эдвард глубоко вдохнул:

– Около семи тысяч индийцев нашли пристанище в бывшем приюте для умалишенных. Из-за беспорядков почти все они лишились крова.

– Беспорядков? То, что я видела, называется кровавым побоищем. Эти люди сильно напуганы.

– Конечно, – печально улыбнулся Эдвард. – За убийствами последовали грабежи. Чтобы все это, не дай бог, не привело к эпидемии, мы найдем, чем их занять.

– Надеюсь, они получат компенсацию за утраченное жилье и имущество.

– Очень сомневаюсь.

Признание Эдварда лишило ее последних иллюзий относительно намерений властей.

– Но ведь так нельзя! Это несправедливо.

– У нас нет средств на выплату компенсаций, – пожал плечами Эдвард.

– И желания тоже, – отрезала Белл.

Эдварда удивила резкость ее тона.

– Послушайте, Белл, я же говорил вам: все не так просто. Вы очень многого не понимаете.

– Тогда просветите меня.

– Между бирманцами и индийцами всегда существовали противоречия.

– А кто в этом виноват? Это мы, англичане, завезли сюда индийцев, а теперь не желаем их защищать.

– Их никто волоком в Бирму не тянул.

– Их заманивали обещаниями работы и денег. Так?

Эдвард покачал головой, но Белл была уверена в своей правоте. Она пристально смотрела на Эдварда и, чувствуя, что он вряд ли скажет еще что-то, сменила тему разговора:

– Почему бирманцы рисовали на груди какие-то странные знаки?

– Для обретения неуязвимости. Они верят, что знаки даруют им магическую защиту. Вы уже не раз убеждались, насколько они суеверны.

Она кивнула:

– Но они же буддисты. Я думала, религия делает их миролюбивыми.

– Их буддизм смешан с анимизмом и еще черт знает с чем. Но насилие существовало здесь всегда, – Эдвард тяжело вздохнул. – Теперь о поездке по реке. Я настоятельно рекомендую вам отправиться с Гарри, как только вы окрепнете. Это вам по силам? Скорее всего, беспорядки в Рангуне будут продолжаться еще какое-то время, а вы, милая девушка, и так достаточно настрадались.

Он был прав. Она хлебнула страданий. Шанс работать у Клейтона исчез вместе с австралийцем, и перспектива отправиться вверх по Иравади снова обрела привлекательность. После всего, через что она прошла в Рангуне, будет здорово уехать отсюда. Конечно, это не избавит ее от постоянного страха и не прекратит потока мучительных образов, но вдали от Рангуна ей станет легче. Белл вспомнила свой приезд в Бирму. Какой экзотичной и привлекательной казалась ей золотая мишура, покрывавшая жизнь местных англичан. Следом ей вспомнились слова Оливера, а в голове зазвучал его голос. Как же он был прав во многом! Под поверхностью этого сверкающего колониального мира лежали противоречия, становящиеся все более острыми. А справедливость и правосудие существовали только для англичан. Ей не хотелось думать о злоупотреблении властью, безудержной алчности и ужасающих расовых предрассудках. Она глубоко сочувствовала обездоленным индийцам. Может, у нее с Оливером больше общего, чем ей казалось?

Глава 33

Диана, Челтнем, 1922 год

Я проснулась рано, зная, что случится что-то важное, но точно не помня, что именно. И вдруг меня обдало жаркой волной. Я даже вспотела, разом вспомнив. Оглядываю комнату, проверяя, все ли собрано, и мысленно репетирую слова прощания. Как оно пройдет? Я сдержанно поблагодарю и не пророню ни слезинки, уезжая отсюда навсегда? Или уеду, полная печали и сожаления? Меня снедает беспокойство, но я выбираю первый вариант. Насколько я знаю, внешние приличия по-прежнему в цене. Мой чемодан уже уехал. Осталось лишь то немногое, что я повезу в машине Симоны: туалетные принадлежности, зеркало с серебряной ручкой, доставшееся мне от матери, таблетки, паркеровская авторучка и дневник. Записей там мало, но, как только смогу, я обязательно начну писать снова. Похоже, и доктор считает, что ведение дневника мне поможет.

Отныне я буду называться своей девичьей фамилией Райли. Мисс Диана Огаста Райли. Мне это нравится. Прощай, одиночество. Я пока не видела своего коттеджа, но Симона и Дуглас его обустроили. Конечно же, мне любопытно увидеть, как он выглядит. Мысли о грандиозной перемене в моей жизни вызывают у меня трепет. Я подхожу к окну и вцепляюсь в подоконник, надеясь в последний раз взглянуть на Аннабель. Они не хотят, чтобы дочь видела мой отъезд, поэтому мы сообща решили: пусть миссис Уилкс куда-нибудь уведет ее на целый день. Вчера вечером я сидела на постели дочери и пела глупую песенку, которая ей нравится. Вскоре она стала мне подпевать. Мы обе смеялись и не могли остановиться. Не знаю почему, но это был счастливый смех. Она позволила мне расчесать ей волосы до блеска. Затем я пожелала дочке спокойной ночи и поцеловала в бархатные щеки. Она как-то странно посмотрела на меня и наморщила лоб. Может, каким-то образом догадалась, что я уезжаю? Но морщинки на ее лбу тут же разгладились.

– Спокойной ночи, мамочка, – сказала она, и я едва удержалась от слез.

– Спокойной ночи, дорогая, – ответила я и пошла к двери. – Спи крепко.

Я торопливо покинула ее комнату, чтобы она не слышала моих рыданий.

Как я сживусь с потерей дочери?

Пока я не в состоянии ответить на этот вопрос. Честно говоря, не знаю. Даже не знаю, правильно ли поступаю. Эта мысль кружится в голове, угрожая меня доконать. Я приказываю себе подумать о чем-то другом. Как говорит Симона, я закрываю дверь в себя прежнюю и открываю дверь к новой Диане. Надо сосредоточиваться на этом. Я должна это сделать независимо от приносимой жертвы и своих чувств. И надо помнить: я это делаю ради Аннабель.

Симона говорит, что теперь мне не надо будет притворяться перед дочерью. Одно это облегчает мне разум.

Я прижимаюсь щекой к оконному стеклу, чувствуя приятную прохладу. На дворе июнь. День солнечный и теплый. Стоило ли так утепляться, надевать два свитера и плотную юбку? Я тереблю жемчужное ожерелье на шее и вдруг вижу их. Две фигуры: Аннабель и миссис Уилкс. Они выходят через фасадные ворота. Аннабель припрыгивает вокруг экономки, совершенно не предчувствуя моего отъезда. Миссис Уилкс идет быстро, словно торопится отойти подальше от дома. Я поднимаю руку, чтобы помахать дочери, и вдруг меня захлестывает неимоверная душевная боль. Действительно ли я правильно поступаю? Я вспоминаю доводы Дугласа. А вдруг голос заставит меня причинить вред собственному ребенку? Верит ли муж, что в Бирме случилось именно это? Не потому ли он так непреклонно настаивает на моем отъезде? Вслух я никогда не слышала от него обвинений, но если он так считает, это объясняет очень многое. Я слежу за Аннабель, пока она не скрывается из виду. Я не плачу. То, что делается, – к лучшему. В таком состоянии, как сейчас, я для Аннабель только обуза. Если я останусь, меня погубит неутихающее чувство вины. С Дугласом ей будет лучше.

Слышится стук в дверь. Входит Симона в цветастом летнем платье, поверх которого накинут легкий кремовый дождевик.

– Сегодня будет дождь? – спрашиваю я.

– Возможно, – пожимает плечами она. – Ты готова?

Я киваю и в последний раз окидываю взглядом комнату. «Прощай, комната, – думаю я. – Прощай, парк». В этот момент мне кажется, что у меня отнимают все.

– Дашь мне еще минутку?

– Хорошо. Я поставила машину за воротами. Идти совсем недалеко. Ты приняла лекарство?

Надеюсь, моя улыбка не выглядит жалкой. Симона уходит. Я держусь, насколько это возможно.

Глава 34

Пароход, который принадлежал компании «Иравадская флотилия» и капитаном которого был шотландец, оказался меньше, чем Белл думала, но каюта первого класса порадовала уютом и комфортом. Вчера Эдвард сообщил ей, что та женщина действительно является бабушкой спасенной малышки. Радуясь, что ребенок не попал в чужие руки, Белл быстро собралась и вечером поднялась на борт парохода. Эдвард даже назвал ей имя малышки: Мадху, что в переводе означало «мед». Бабушка жила в деревне близ Рангуна, девочка будет расти в безопасной обстановке. Хотелось надеяться, что страшные события навсегда изгладятся из детской памяти. Но многое ли видела эта крошка? Возможно, она и не видела, как убивают ее мать, но слышала отчаянные крики взрослых… Усилием воли Белл погасила вспыхнувшую картину. Главное, о Мадху будут заботиться и девочка вырастет здоровой. А вот когда сама Белл вернет себе душевное равновесие и оправится ли до конца, этого она не знала.

Вчера на причале смотреть было не на что. Облака закрывали звезды. Белл поднялась по трапу. Корабельные огни красиво отражались в темной воде, но ей было не до любования этим зрелищем. Белл чувствовала себя усталой. На сердце было тяжело. Отказавшись от предложенного коктейля, она прошла в каюту и легла. Ей вспомнились слова храмового предсказателя. Что ж, он оказался прав. Она отправлялась в дальнее путешествие.

Ночью она спала на удивление крепко. Ее разбудил гул корабельных машин. Белл захотелось увидеть реку при свете дня. Она торопливо оделась и по скользкой металлической лестнице поднялась на прогулочную палубу, помня о раненой ноге, которая еще побаливала… Широкую реку покрывал золотистый туман. Радуясь, что у нее есть старая материнская кашемировая шаль, Белл закутала плечи.

Когда она попросила отпуск, лицо мистера Фаулера, обычно красное, побагровело. Его квадратная фигура раздулась сильнее обычного, а брови, казалось, вот-вот спрыгнут с лица. Он принялся разглагольствовать о том, как это проблематично. Белл старалась не показывать своего удивления. Глория уже замолвила за нее словечко. Фаулер не осмелился отклонить просьбу миссис де Клемент, но Белл пришлось разыграть целый спектакль, упрашивая его, а затем горячо благодарить, когда он наконец согласился. Он дал ей отпуск менее чем на три недели. Белл надеялась, что уложится в срок.

Поданный завтрак состоял из клейкой лапши с кусочками курицы. Все это плавало в приторно-сладком соусе. Быстро поев, Белл стала разглядывать завтракающих пассажиров. Двое хорошо одетых деловых людей, поглощавших английский завтрак, трое бирманцев в традиционной одежде и бирманка на большом сроке беременности в розово-зеленом лоунджи и с цветами в волосах. Женщина приветливо улыбнулась Белл. И та попыталась сделать то же самое, но улыбка получилась вялой. Для завтрака на палубе поставили удобные столы и стулья из ротанга, а между ними пальмы в кадках. На носу Белл увидела несколько парусиновых шезлонгов для желающих посидеть на солнце.

Золотистый туман вскоре рассеялся. Белл смотрела на окрестные красоты и сознавала, как хорошо, что она уехала из Рангуна, оставив позади те страшные события. Великолепное утро подняло ей настроение. На сапфировом небе сияло солнце. Под его лучами речная вода казалась россыпью бриллиантов. В душе Белл крепла уверенность, что плавание вверх по Иравади ей поможет. Увидев стаю взлетевших цапель, Белл усмотрела в этом добрый знак.

Пароход медленно двигался на север. Так прошел час, может, и больше. Обстановка действовала на Белл умиротворяюще. Солнечный свет делал рельефнее громады дождевых деревьев, росших вдали от берегов. Даже прибрежные кусты и травы стояли не шелохнувшись. Время утратило свой бег. Белл любовалась видами и чувствовала, как успокаиваются ее растревоженные нервы. То здесь, то там ее взгляд натыкался на группки деревенских жителей, занятых повседневными делами. Они чинили сети, стирали белье, которое затем катали на прибрежных камнях. На кострах варилась еда. Рядом в речной глине копошились полуголые ребятишки. Белл смотрела и улыбалась. Несмотря ни на что, жизнь продолжалась.

Спустя еще час появился Гарри. Взгляд у него был мутным, а вид – помятым.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила Белл.

– Припозднился вчера.

– Хотите кофе?

Он кивнул и поправил сползшие очки.

Белл разглядывала суда, бесшумно идущие навстречу. Ее внимание привлекла громадная нефтеналивная баржа. Гарри объяснил, что баржа везет сырую нефть для Бирманской нефтяной компании. Вскоре мимо проплыла другая баржа, тяжело груженная лесом. Эта принадлежала Бирманско-Бомбейской корпорации. По волнам Иравади лениво скользили юркие рыбачьи лодки. Пыхтел буксир, тащивший баржу с двумя привязанными автомобилями. Вниз по реке двигались суда, груженные яшмой, тягловым скотом, серо-голубыми слонами, тюками хлопка и туго набитыми мешками риса. Гарри сообщал, кому принадлежит то или иное судно. Ему явно нравилась роль гида. С его лица исчезали следы похмелья.

– Все, что прибывает в Бирму или ее покидает, непременно совершает плавание по Иравади, – сказал он.

Белл сразу подумала, относится ли это и к ее сестре.

Словно угадав ход ее мыслей, Гарри поднял палец:

– Вчера говорил о вас с казначеем. Славный малый и выпить не дурак. Если захотите с ним поговорить, лучше это сделать перед ужином, когда он пропускает стаканчик-другой.

– Что вы ему сказали?

– Сказал, что вы надеетесь разыскать следы вашей родственницы.

С дерева, росшего почти у самой воды, взлетела стая больших черных птиц. Рядом стояла бирманка, голова которой была повязана красным платком, а в лоунджи, как в люльке, лежал младенец. Запрокинув голову, женщина провожала взглядом удалявшуюся стаю.

Белл подумала об Оливере. В душе поднялось сожаление, но она тут же прогнала позыв увидеться с ним снова. Он показал свое истинное лицо, но у Белл оставалась потребность снять груз с души. Было бы неплохо поговорить с Оливером. Рассказать ему обо всем. Он единственный человек, который понял бы ее. С Николасом у нее никогда не было такого понимания. Белл тряхнула головой. Незачем думать о них обоих. Между ней и Оливером все кончено. Но обстоятельства их расставания по-прежнему не давали покоя, и ей было никак не отделаться от тягостных мыслей о ссоре.

Яркое полуденное солнце загнало Белл в каюту. Затем она снова поднялась на палубу, где читала или задумчиво смотрела на жизнь реки. Пагоды на берегах заставляли ее присвистывать от изумления. Иногда среди травы мелькала рыжая шерсть дикой собаки, но до сих пор она не видела ни одного облачного леопарда, малайского медведя или бабуина. Она слышала, что малайские медведи, которых еще называют бируангами, умеют лазить по деревьям и устраивают там гнезда для ночлега.

За ланчем она вновь встретилась с Гарри. Подали бирманские блюда: салат из чайных листьев, затем так называемую масляную рыбу с рисом, щедро приправленным специями. К ее удивлению, обнаружилось, что Гарри не дурак выпить. Странно. Помнится, в Рангуне он пил только лимонад и воротил нос от джина. В его поведении появилась нервозность, и Белл тщетно пыталась угадать причину.

Близился вечер. Искрящаяся синева реки потемнела. Берега, освещенные заходящим солнцем, окрасились в золотистые тона, а небо, ставшее сиреневым, превратило дальние холмы в быстро темнеющие синевато-серые громады. На палубе включили освещение. От реки пахло солью и рыбой. Со стороны машинного отделения ветер приносил едкий запах мазута. Река превращалась в нечто мистическое и пугающее. Белл казалось, что из глубины доносятся голоса, хотя, скорее всего, это были звуки, долетавшие из прибрежных деревень. Перед мысленным взором снова появилась мертвая женщина на полу. Белл вновь видела, как склоняется над убитой, разворачивает окровавленное одеяло и находит младенца. Мать оказалась храброй и сумела уберечь своего ребенка. Что было бы с маленькой Мадху, не окажись Белл рядом? Эту мысль она отгоняла сразу, не дав укорениться в голове.

Продолжая подспудно думать о малышке, Белл рассеянно следила за пассажирами на палубе. Те стояли группками, разговаривали, смеялись, брали напитки с подносов элегантно одетых официантов. Беременной женщины среди них не было.

К Белл направлялся невысокий мужчина в темно-зеленой рубашке и темном лоунджи, покрытом почти незаметными узорами. Она встала, но он поклонился и жестом показал, что этого делать не нужно. Бирманец сел напротив, представился казначеем и заговорил. Увы, по-английски он говорил отвратительно. Белл далеко не сразу поняла, что он спрашивает, чем может ей помочь. Нет, без Гарри с его знанием бирманского ей не обойтись. Белл не сразу высмотрела мистера Осборна на палубе, а когда нашла, разочарованно вздохнула. Гарри был поглощен разговором с другим мужчиной. На столике между ними стояла полупустая бутылка виски.

Стараясь говорить короткими, простыми фразами, Белл рассказала казначею, как давным-давно на пароходе видели бирманскую супружескую пару с белым младенцем. Казначей покачал головой и кое-как объяснил, что это было до него. Лучше расспросить археолога в Багане. Тот очень давно работает в Багане и живет в губернаторском гостевом доме, который специально построили в 1922 году по случаю визита принца Уэльского. Принц побывал в Бирме, но так и не переступил порог баганской резиденции.

Когда Гарри все-таки подошел к ним, Белл спросила, можно ли и ей остановиться в гостевом доме. Он кивнул.

– Мы пробудем в Багане пару дней и одну ночь, – довольно заплетающимся языком сообщил он. – Удивительное место. Там полным-полно храмов. Многие полуразрушены. Есть на что посмотреть. Нам так и так придется задержаться в Багане. Команде нужно пополнить запасы продовольствия и топлива.

Плавание до Багана заняло больше недели. Белл настолько привыкла к размеренному течению корабельной жизни и неспешному чередованию дней, что потеряла представление о времени. Она даже не знала, какой сегодня день недели. Ее это очень устраивало. Воспоминания о рангунских событиях несколько потускнели. Конечно, такое не забудется и об этом нельзя забывать, но она уже не так часто терзалась мыслями о том страшном дне. На освобождение от них понадобится время. А пока ей лучше переключиться на осмотр баганских храмов, встретиться с археологом и послушать его рассказ.

Пароход уже делал одну остановку на ночь для пополнения запасов топлива, хотя многие пассажиры оставались на борту, включая Белл и беременную бирманку. Та снова улыбнулась ей и на очень приличном английском сказала: «Добрый вечер». Потом Белл сидела в одиночестве на палубе, наслаждалась прохладным вечерним воздухом и слушала дребезжащие звуки бирманской музыки из прибрежной деревни.

В Багане всех пассажиров попросили сойти на берег.

К удивлению Белл, трапом служила шаткая доска. Казначей помог сойти беременной женщине, затем предложил Белл взять ее чемодан. Она с благодарностью согласилась и не без опаски двинулась по узкой доске, перекинутой так, чтобы миновать самую грязную часть берега. Судно привязали к шесту, глубоко вбитому в землю, и теперь оно покачивалось на воде.

До гостевого дома они с Гарри ехали в повозке, запряженной лошадью. За повозкой тянулся шлейф пыли. Внешне дом выглядел типично английским зданием, построенным в одном из ближних графств. Такое же деревянное обрамление. Но, приглядевшись, Белл заметила множество восточных черт, нарушавших традиционную строгость фасада. Их встретил бирманец-дворецкий и провел в просторный холл, где предложил освежиться вкусными соками из манго и гуавы. По словам дворецкого, желающих взглянуть на развалины храмов становилось все больше. Дворецкий записал их имена, затем повел на второй этаж, вручив ключи от номеров.

Оставшись одна, Белл подошла к окнам, открыла ставни и распахнула створки. Окна номера выходили в сад, с трех сторон обнесенный стеной. Повсюду буйствовали ярко-пурпурные бугенвиллеи. Сад был небольшим, но тихим и уютным. Журчание из середины указывало на то, что в саду есть фонтан. Почему-то за ним никто не следил и не чистил чашу. Между деревьями порхали птицы. Ветер шелестел в листве, но его силы не хватало, чтобы разогнать духоту ее комнаты. Белл вдруг поняла: каким бы чудесным ни было плавание по реке, оно породило в ней ложное чувство безопасности. Она почти забыла, куда и зачем направляется. Что ж, настало время вспомнить о цели ее путешествия и познакомиться с местным археологом, неким доктором Уолтером Гаттриджем.

Глава 35

Диана, Котсуолдс, 1922 год

Дуглас стоит у ворот. Он ссутулился и смотрит под ноги, словно о чем-то раздумывает. Я подхожу. Он выпрямляется, но по-прежнему избегает смотреть мне в глаза.

– Ну вот и все, – говорю я.

– Да, – отвечает он и только сейчас переводит взгляд на меня.

Я гляжу в его красивые глаза. Сейчас они превратились в два глубоких озерка, полные замешательства. В его взгляде нет ни суровости, ни жесткости. Какая-то потерянность. Вижу, он сдерживает эмоции; сентиментального прощания не будет. Мне очень хочется обнять его, хочется оказаться в его объятиях, чтобы все между нами стало так, как прежде. Но это невозможно. Те дни ушли. Он научился прятать свои чувства, и теперь душа моего мужа застегнута наглухо. Он попросту не позволяет себе что-либо чувствовать.

Дуглас берет меня за руку, крепко сжимает, потом отпускает и отходит в сторону. Я веду себя так, как он ожидает: молча выхожу за ворота, не оглядываюсь и не устраиваю сцену.

Сегодня великолепный июньский день. Небо удивительно синее. Солнце серебрит и золотит верхушки облаков. Машина трогается. Поначалу я молчу, не в силах сказать Симоне ни слова. Постепенно расслабляюсь. Мы проезжаем мимо зарослей кустов, покрытых свежей листвой. Вдоль дороги тянутся каменные стены сухой кладки. Вдали – привычные пейзажи Котсуолдса: поля, по которым разбрелись пасущиеся овцы, луга, где лошади тычутся мордами в ограды. По пути мы дважды останавливаемся, чтобы остудить мотор, долить воду в радиатор и бензин в бак. На второй остановке Симона убеждает меня выйти и подышать воздухом, но я не покидаю машины. Тогда она приносит мне перекусить: сэндвич и стакан прохладного лимонада.

Мы едем дальше и через какое-то время сворачиваем налево. Теперь дорогу с обеих сторон обступает густой лес. Когда он расступается, мы спускаемся в долину, где находится деревня Минстер-Ловелл. Я чувствую, как сводит живот. Мы переезжаем через средневековый мост, и тяжесть внутри сменяется удивлением. Я не ожидала увидеть столь живописный мост. Он неширок и по обеим сторонам окаймлен громадными плакучими ивами. Они ничуть не мешают течению реки. Машина поворачивает направо. Мы удаляемся от мельницы. Слева я вижу деревенский паб. Симона показывает мне свой дом. Как и соседние дома, он под соломенной крышей, узкий и длинный. Блестят на солнце его стены, сложенные из светло-желтого котсуолдского камня и по большей части поросшие глицинией. Перед домом вырыта канава. Она тянется вдоль лужайки, собирая воду во время дождей. Дом Симоны стоит совсем близко от других, выстроенных практически впритык. Заметив выражение моего лица, Симона говорит:

– Не беспокойся. Твой дом находится на самом краю деревни, на вершине холма.

Я и не заметила, что теперь дорога поднимается по пологому склону. Как хорошо, что мне не придется быть в центре деревенских событий.

– За твоим домом находятся всего два дома, оба за углом и на приличном расстоянии друг от друга.

Мне не терпится увидеть мой новый дом. Вскоре Симона подъезжает к красивому коттеджу за невысоким каменным забором. Дом окружен чудесным садом.

Симона вылезает из машины и подходит к моей дверце, чтобы помочь мне выйти. У меня учащается сердцебиение, но искреннее желание увидеть дом внутри преодолевает нервозность. Через несколько минут Симона отпирает входную дверь и предлагает мне войти.

– Думаю, тебе понравится, как я расставила мебель. Я повесила занавески, но ты все можешь поменять на свой вкус. Я ничуть не обижусь.

Я улыбаюсь подруге, благодарная за все ее хлопоты.

Она показывает мне дом. Я вынуждена постоянно напоминать себе, что это мой дом, а не ее. Узкая лестница ведет на маленькую площадку второго этажа, а оттуда в коридор. Там три комнаты и ванная. Окна двух комнат выходят на дорогу, но при наличии такого великолепного сада это меня не тревожит. Симона говорит, что моя спальня в самом конце. Переступив порог, я прохожу и останавливаюсь возле одного из двух окон. Отсюда открывается потрясающий вид на ухоженный сад, радующий разнообразием деревьев и кустов. За садом начинается густой лес.

Переполненная благодарностью, я поворачиваюсь к Симоне:

– Спасибо!

– Я знала, что тебе здесь понравится. Когда после смерти Роджера я вернулась из Бирмы, то повсюду искала место, где бы смогла обрести покой.

– И ты нашла такое место.

– Да. Но не раньше, чем приехала в Минстер-Ловелл.

– Мне здесь нравится. Честное слово, нравится!

– Это особое место. Я всегда говорю, что здешнее спокойствие исцелило мое разбитое сердце. – (Я крепко пожимаю ее руку.) – Твой чемодан уже наверху. Когда я остаюсь здесь на ночь, то занимаю одну из фасадных комнат.

Мы спускаемся вниз. Гостиная с большим камином. Симона обставила ее с особым вкусом. Рядом – уютная комнатка, где тоже есть камин, но поменьше. К ней примыкают столовая и кухня с кладовой и задним крыльцом.

– Когда ты будешь готова, мы прогуляемся к дому доктора. Это совсем недалеко. Выходишь отсюда, сворачиваешь направо и идешь вниз по склону по направлению к церкви. Дальше проходишь всего один дом – он стоит в стороне от лужайки, – а там рукой подать до жилища доктора.

– Я думала, он будет приходить сюда.

– Если хочешь, я переговорю с ним. Уверена, он согласится. – (Я облегченно киваю.) – Каждое утро к тебе будет приходить одна из местных жительниц. Миссис Джонс. Она будет готовить и наводить порядок. Я сказала ей, что ты нездорова и нуждаешься в тишине и покое. Но она женщина чуткая и не станет тебе докучать. Она же будет ходить за продуктами. Их в деревню поставляет компания «Норридж и сын» в специально оборудованном пикапе. Я всегда улыбаюсь, когда вижу их машину. Ящик на колесах.

Я зябко передергиваю плечами. Невзирая на июнь, во второй половине дня и вечером по-прежнему бывает холодно.

– Нам всего лишь нужно разжечь огонь, – успокаивает меня Симона. – Миссис Джонс подготовила камины в обеих гостиных и в твоей спальне. На ужин она нам сварила гороховый суп с ветчиной. А сейчас лучше тебе закутаться в кашемировую шаль. Ты ведь не забыла ее привезти?

– Шаль я оставила. Когда-нибудь она пригодится Аннабель. Пусть у дочери останется память обо мне.

При мысли об Аннабель я с трудом удерживаю слезы.

– Мне нужно съездить и кое-что взять для ночлега, – говорит Симона и берет меня за руку. – Ты побудешь здесь одна? Но если хочешь, я могу съездить и попозже.

Я отвечаю, что спокойно ее дождусь. В отсутствие Симоны я думаю о доме. Вчера ко мне в комнату заходил Дуглас. Я едва успела вернуться из комнаты Аннабель, как он пришел. Вчера он был нежнее. Он обнял меня и долго не разжимал рук. Мне не хотелось, чтобы он видел мои слезы. Я высвободилась из его объятий, повернулась спиной и вытерла глаза. Конечно же, он разгадал мою маленькую шараду и понял, что я плакала. Взглянув на него, я увидела его грустные глаза и дрожащие руки.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю. Потом еще раз.

Теперь у меня новый дом. Вскоре я буду знать здесь каждый закуток, а в саду – каждую травинку. Эта мысль приносит мне странное успокоение. Возможно, когда-нибудь я познакомлюсь и с деревней. Неожиданно мир за окном кажется мне не таким шатким, а моя связь с ним – не столь хрупкой. Симона была права: это особенное место, но за него мне пришлось дорого заплатить. Больше всего мне хочется, чтобы Аннабель могла меня навещать.

Глава 36

Знакомство с археологом Уолтером Гаттриджем произвело на Белл сильное впечатление. Она не ожидала увидеть мужчину ростом более шести футов и в столь почтенном возрасте: археологу было под восемьдесят. Длинные всклокоченные волосы, кожа, покрытая густым загаром, который лишь подчеркивал глубокие морщины вокруг глаз. Судя по виду, он был по-прежнему полон сил, но имел странную привычку: во время разговора дергать себя за левое ухо.

Гарри их познакомил. Археолог любезно согласился устроить Белл прогулку по окрестностям.

– Меня еще в пятом году сюда направил Британский музей, – сообщил он зычным, хрипловатым голосом.

– Представляю культурный шок, который вы испытали.

Он закивал, соглашаясь с ее словами:

– Недавно правительство приняло решение сохранить Баган. Более тридцати лет я обследую здешние памятники, составляю рекомендации, слежу за реставрацией и так далее.

Археолог вел ее по песчаным тропкам к деревне, огибая высокие заросли бамбука и диких бананов. Дальше начинался густой лес с его тайнами. Гарри отказался от экскурсии, сославшись на неотложные дела. И потому Белл пошла вдвоем с этим верзилой, разительно отличавшимся от миниатюрных бирманцев. Но чувствовалось, местные жители уважают Гаттриджа. Он говорил на их родном языке, кивал и смеялся, слушая их ответы.

– Вы здесь всех знаете? – спросила Белл.

– Я же вам сказал, что живу здесь больше тридцати лет.

– А есть желание вернуться домой?

– Мой дом здесь.

– И даже когда вы отойдете от дел?

– Я вообще не собираюсь отходить от дел. Буду работать, пока не свалюсь замертво. Здесь.

– Казначей на корабле говорил, что вы, возможно, помните историю белого младенца, которого бирманская супружеская пара везла в Мандалай.

– Да, помню. Вроде это было в двенадцатом году?

– Нет, в одиннадцатом.

– Весьма любопытная история… во всяком случае, тогда была.

– А вы сами видели ребенка?

– Увы, нет. Его видел мой помощник.

– Он сейчас в Багане?

– Нет, но скоро вернется. Он ездил в Мандалай. Там у него семья.

– Надеюсь, он вернется до моего отъезда.

Деревня, в которую они пришли, на первый взгляд показалась Белл средоточием хижин, стены которых имели деревянный каркас, но были искусно сплетены из бамбука.

– Никак стены сплетены из бамбука?

– Нет, из тодди-пальмы. А окна жители закрывают бамбуковыми циновками.

Первая хижина, притаившаяся среди деревьев, стояла на сваях. Крыша была покрыта соломой. Внешне жилище выглядело вполне уютным. Во дворе бирманка подметала земляной пол. Ее ребенок играл с мячом. Неподалеку в земле копались несколько тощих кур. В задней части двора щипали траву две пятнистые козы, привязанные к колу. В тени дерева дремал пес.

– Чем занимаются местные жители? – спросила Белл.

– Сельским хозяйством и рыболовством. Кто-то делает сельскохозяйственные орудия, сети, веревки и паруса. Есть изготовители разных лакированных безделушек, которые продают приезжающим паломникам.

Белл догадалась: Гаттридж был глух на левое ухо, отсюда и привычка постоянно дергать за него, словно побуждая вновь начать слышать. Поэтому она старалась идти справа от археолога. Навстречу попались три босых монаха в шафрановых одеждах. За ними следовали два маленьких мальчика с чашами в руках. Белл спросила, неужели эти ребята тоже послушники.

– Начиная с семилетнего возраста и до тринадцати лет мальчиков отдают в монастыри, где они проводят какое-то время. Некоторые так врастают в монастырскую жизнь, что монастырь становится для них чем-то вроде семьи.

– И это распространяется на всех мальчиков?

– На всех мальчиков из семей бирманских буддистов. Они должны пробыть послушниками хотя бы несколько недель. У кого-то пребывание растягивается на месяцы и даже на годы, особенно если у них нет семьи.

– Они могут покинуть монастырь?

– Конечно. В любое время они могут вернуться к обычной жизни или оставаться монахами.

– А в чаши они собирают еду?

– Да. Монахи едят лишь то, что им подают. Иногда это только рис. Согласно представлениям буддистов, в жизни всегда есть элемент страдания, причиной которого является желание. Чтобы освободиться от страданий, необходимо отказаться от желаний и привязанностей. Отсюда и простой образ жизни монахов.

Белл задумалась об услышанном. Ее чувства к Оливеру были желанием, и это закончилось страданием. Но разве вся жизнь не состояла из светлых и темных полос? Нет уж, она скорее предпочтет жизнь, бросающую вызовы, жизнь с подъемами и спадами, чем тусклое существование в мире, где нет желаний. Следом Белл подумала, что еще слишком молода и должна многое узнать.

Ее внимание привлекла красиво одетая бирманка в лоунджи и традиционной шали на плечах. Шею и запястья женщины украшали золотые цепочки. Сидя на корточках на плотно утрамбованной земле, бирманка размалывала кусочки дерева, смешивала древесную пыль с водой и делала тханаку. Увидев, что за ней наблюдают, женщина робко протянула Белл кусочек желтой пасты и кивками предложила попробовать. Белл растерла тханаку по руке. На знойном солнце паста быстро высохла, вызвав кожный зуд.

На небольшом перекрестке она увидела индийца, ожидавшего пассажиров. Его экипаж, запряженный одной лошадью, представлял собой обыкновенную телегу без бортов, но с соломенной крышей на шестах.

– Мы что, поедем на этой телеге? – спросила Белл.

– Наилучший вариант. – Гаттридж кивнул. – Конечно, если желаете, можете идти пешком, но вскоре станет нестерпимо жарко.

Они подошли к странной повозке. Гаттридж помог Белл подняться на единственную заднюю ступеньку, после чего забрался в телегу сам.

– И куда мы отправимся?

– Мне надо проверить одну ступу в дальнем конце.

– Ступу?

– Иногда их называют пагодами. Это куполообразный верх массивного культового сооружения. Зачастую внутри есть помещение для священных реликвий. Расцвет Паганского царства в Бирме пришелся на период между одиннадцатым и тринадцатым веками. Тогда только на этих равнинах насчитывалось более десяти тысяч буддистских храмов, пагод и монастырей. И город назывался Паган, а не Баган.

– А сколько их осталось сейчас?

– Менее трех тысяч. Я покажу вам те, что удалось отреставрировать за последние годы. В основном руками индийцев, которые, увы, не всегда умеют работать так, как надо. – Гаттридж покачал головой. – Некоторым храмам, как ни печально, помочь уже невозможно. Их вы тоже увидите. Стены потрескались и обрушились. Добавьте к этому наступление джунглей. Зелень плотно обступает развалины и погребает под собой. Да и землетрясения не лучшим образом сказывались на сохранности буддийских святынь. Просто чудо, что их так много уцелело.

– И рядом с ними живут люди?

– Да, как и сотни лет назад. Хотя есть планы переселить людей в другие места.

– Нелепые планы. Мне нравится, когда вокруг древних памятников кипит обычная жизнь.

Повозка вывернула на ухабистую дорогу. Иногда приходилось объезжать разлегшуюся корову или задумчиво бредущую овцу. Из-за отсутствия рессор повозку нещадно трясло. Белл мотало из стороны в сторону и подбрасывало, заставляя ударяться о жесткое днище. Гаттридж неутомимо рассказывал, и его бас перекликался с отчаянным скрежетом металлических колес. Белл поражало обилие ступ, стоявших на рыжеватой земле и казавшихся скорее природными образованиями, нежели творениями человеческих рук.

– Какие деревья здесь растут?

– В основном тамаринд, слива и мелия. Вы сейчас видите отдельные участки местности. Всю панораму можно обозреть только с воздушного шара. Хотите составить мне компанию? Я полечу завтра. Времени у вас предостаточно. Мой помощник вернется лишь к вечеру.

Белл посмотрела в небо. Хотела ли она составить компанию этому неутомимому человеку?

– Шар изготовлен в Англии по высшим стандартам. Сюда его привезли несколько лет назад. Это сразу изменило весь характер работы. Я обучил местных парней. Они мне помогают. Полет совершенно безопасен.

Через несколько секунд Белл кивнула и сразу почувствовала какое-то возбуждение. В конце концов, что она теряет?

– Нам нужно быть на месте к пяти часам утра. Мы всегда поднимаемся еще до восхода. Попомните мои слова: восход солнца над здешними равнинами – зрелище, которое вы точно не забудете.

Белл разбудил настойчивый стук в дверь. Голова все еще гудела после нескольких часов, проведенных в тряской повозке под палящим солнцем. Белл нащупала выключатель, зажгла ночник, взглянула на часы. Уолтер Гаттридж вчера сказал, что будет ждать ее на первом этаже. У нее оставалось не более пяти минут. Белл надела облегающие брюки, белую рубашку с длинным рукавом, затем, подумав, добавила шерстяной кардиган. Ранним утром здесь бывает очень холодно.

Гаттридж ждал ее в холле у лестницы.

– Готовы? – спросил он тоном, не терпящим возражений.

Белл кивнула, досадуя, что не успела выпить чая, и немного сожалея о своем согласии.

Они сели в повозку, запряженную волами. Погонщик включил фонарик, еле-еле освещавший дорогу. Белл не представляла, что́ можно увидеть при таком слабом свете. И тем не менее погонщик благополучно довез их до поля, где она сразу же увидела ярко пылающую жаровню. Негромкое потрескивание огня было единственным звуком среди сверхъестественной тишины. Вскоре глаза Белл приспособились к сумраку. Она различила громадный воздушный шар, лежащий на земле, и темные фигуры помощников Гаттриджа. Все они двигались бесшумно, готовя шар к полету. Белл зябко передергивала плечами. Через какое-то время зажгли газ. Тишина сменилась гулом пламени, отдававшимся в ушах. Шар ожил, наполняясь горячим воздухом. Корзина показалась ей маленькой и хлипкой. Разве в такой можно рассчитывать на безопасный полет?

– Идемте, – поторопил ее Гаттридж. – Пора забираться в корзину. Я буду наблюдать и записывать изменения, которые произошли со времени предыдущего полета. Так что, боюсь, мне будет не до разговоров.

Археолог забрался в корзину первым, вместе с помощником. Белл ждала своей очереди, мысленно уговаривая себя не трусить. Второго такого шанса у нее не будет. Через какое-то время другой помощник пододвинул к корзине табурет. Белл неуклюже забралась, радуясь, что надела брюки. Громада шара висела над корзиной. Пятеро помощников Гаттриджа удерживали длинные веревки, не давая шару взлететь раньше времени.

Гаттридж объяснил ей, как надо себя вести. Слегка подпрыгнув, увлекаемая шаром корзина начала подниматься. Белл охватило волнение.

Вскоре они уже плыли высоко над Баганом, несомые прохладным воздухом. На высоте царила тишина. Поначалу, увидев землю, окутанную туманом, Белл испытала разочарование. Но медленно поднимавшееся солнце быстро растопило туман. Верхушки ступ и пагод засияли мерцающими розовыми и золотистыми оттенками. Панорама древней равнины вызвала у Белл ликование. Чем дальше плыл шар, тем больше красот открывалось ей. Из отверстия в крыше одинокой хижины шел дым. Зеленели аккуратные прямоугольники полей. Кое-где волы уже вспахивали землю. Над полями порхали птицы. Тишину нарушал лишь звон храмовых колоколов да лай собак. Белл снова оказалась в безвременье, окруженная безмятежным спокойствием. Но вместо речных красот перед ней разворачивалась захватывающая панорама со множеством древних памятников – свидетелей былого величия. Вдалеке солнце отражалось в водах Иравади, делая их серебристо-золотыми. Белл не была религиозной, но состояние, навеянное этими местами, иначе как мистическим не назовешь. Ее переполняло новое, незнакомое чувство. Жизнь оказывалась гораздо многограннее ее прежних представлений. На глаза наворачивались слезы. Белл ощущала легкость. Полет преобразил ее, словно и она теперь принадлежала воздушной стихии наравне с птицами и ласковым ветром. Как мир может быть столь удивительно красивым и в то же время полным насилия? Такое противоречие и сейчас не укладывалось в ее голове, но она знала, что найдет способ понять и принять эти крайности.

Белл чувствовала, что могла бы целыми днями плавать по воздуху, но Гаттридж закончил строчить в записной книжке. Их полет близился к концу.

Спуск был медленным, а приземление чем-то напоминало вчерашнюю поездку. Корзина несколько раз подпрыгнула и замерла. Но легкий дискомфорт не испортил Белл впечатления. Она довольно улыбалась. Теперь она будет жить по-другому. Она перестанет терзаться мыслями о рангунских событиях. Она взглянет на жизнь другими глазами и прекратит волноваться из-за того, что не в силах изменить. Сутки назад она и не мечтала о полете на воздушном шаре над одним из красивейших уголков планеты. Но это чудо произошло.

Глава 37

Диана, Минстер-Ловелл, 1922 год

Сегодня я впервые встречусь с доктором Гилбертом Стоуксом. Мне о нем известно совсем мало. Несколько лет он проработал в больнице Рэдклиффа в Оксфорде, затем перешел на работу в психиатрическую лечебницу Рэдклиффа. Должно быть, услышав об этом, я побледнела от сильного беспокойства. Симона поспешила меня заверить, что доктор уже отошел от активной практики и занимается лишь пациентами с особыми проблемами. От нее же я узнала, что он придерживается весьма прогрессивных взглядов на психиатрию. Насколько я понимаю, он верит в излечение определенных болезней через доверительное обсуждение. Пока не знаю, как мне к этому относиться. Если честно, мне еще предстоит выяснить, возможно ли это. Неужели разговор, пусть даже доверительный, способен помочь?

Напишу о приятном. Я полюбила свой коттедж и стены сухой кладки, окаймляющие участок. Мне нравятся плиточный известняк, которым покрыта крыша, и высокие дубы, растущие по обе стороны дома. Рада я и тому, что из челтнемского дома сюда приехало кое-что из мебели. Лучшая ее часть. Это туалетный столик цвета слоновой кости, доставшийся мне от матери, комодик, прежде стоявший в детской, мой любимый абажур от Тиффани, полукруглый столик для прихожей и старый материнский письменный стол с потайным ящичком.

Я наняла садовника, поручив ему скосить траву и выполоть сорняки. Жду не дождусь, когда я достаточно окрепну, чтобы самой заниматься садом, сажать цветы и обрезать сухие ветви. Я еще не бывала в деревне, но со слов Симоны знаю: если пройти через церковное кладбище до развалин Минстер-Холла, то вскоре окажешься на живописном берегу реки.

Снаружи слышатся приглушенные голоса, но пока я не вижу ни Симоны, ни доктора. Должно быть, они стоят на крыльце, которое из окон гостиной не просматривается. Я жду, пока они войдут в дом. Когда они появляются в гостиной, вид доктора меня удивляет. Гилберт Стоукс оказывается не таким, каким я ожидала его увидеть. Я почему-то представляла себе психиатров худощавыми и изворотливыми, старающимися посредством своих хитроумных методов подловить тебя на чем-то. Передо мной стоит полный, благодушного вида человек с добрыми голубыми глазами и красивой седой гривой.

Он протягивает мне руку. Я пожимаю ее и невольно улыбаюсь. Он накрывает мою руку второй своей рукой и слегка сжимает:

– Здравствуйте, миссис Хэттон. Очень рад знакомству с вами.

– Здравствуйте, доктор. Теперь я именуюсь мисс Райли, но прошу звать меня просто Дианой.

– Простите великодушно. Это моя оплошность.

– Я приготовлю чай, – с улыбкой говорит Симона и выходит из гостиной.

Я киваю. Все это мы обговорили с ней заранее. Маленькая уловка. Пока готовится чай, я сумею составить представление о докторе, а он – обо мне. Последнее вызывает у меня кривую усмешку.

– Не угодно ли присесть? – спрашиваю я и указываю на стул у окна.

Я сажусь на другой стул. Это позволяет мне видеть сад перед домом. Доктор разворачивает стул и садится лицом ко мне:

– Хочу убедиться, что вы понимаете следующее. Процесс излечения может показаться вам довольно медленным, однако вы в любой момент можете передумать.

Я киваю:

– Если я правильно поняла, мы с вами будем просто разговаривать?

Его глаза вспыхивают, и он улыбается. Улыбка у него искренняя и теплая.

– Вот именно.

Я уже говорила, что не понимаю, как разговор способен мне помочь, но снова киваю. Из кухни доносится свисток закипевшего чайника. Я поворачиваю голову к двери. Не сочтет ли доктор бестактностью, если я отправлюсь на кухню и помогу Симоне?

Словно прочитав мои мысли, он говорит:

– Если хотите, помогите вашей подруге.

Это производит на меня впечатление.

Возможно, за его добродушной внешностью прячется острый, восприимчивый разум, но, если доктор Стоукс относится ко мне по-доброму, я это принимаю. Получив разрешение уйти, я уже не чувствую потребности пойти на кухню и остаюсь сидеть. Мы заводим разговор о деревне. Доктор рассказывает о своем доме вблизи церкви. Я ощущаю спокойствие. Его присутствие незаметным образом прибавляет мне уверенности. Я даже немного досадую, когда Симона возвращается с подносом и наш разговор наедине обрывается.

Мы пьем чай с печеньем. В конце чаепития доктор Стоукс вытирает салфеткой рот и поднимается со стула:

– Итак, Диана, если вы согласны стать моей пациенткой, мы можем начать со следующей недели и встречаться, скажем, по понедельникам и пятницам. Каждая встреча в десять часов утра. Вас устраивает такое предложение?

– Благодарю вас, доктор Стоукс. – Я тоже встаю. – Вполне устраивает.

Я провожаю его и потом стою на крыльце, ничуть не волнуясь, что нахожусь почти за пределами дома. Удивительно, но я не покривила душой. Мне действительно хочется быть его пациенткой.

Глава 38

Около пяти часов дневной зной начал спадать. До встречи с помощником Гаттриджа оставался еще час, и Белл решила прогуляться самостоятельно. Пароход отходит в восемь, так что времени у нее предостаточно. Залпом выпив стакан воды, она сунула в карман несколько мятных конфет и вышла.

Легкий ветер помогал разгонять духоту. Белл старалась идти в тени высоких деревьев и кустов, где было сравнительно прохладно. Она шла по желтой пыльной дороге, слушая звук собственных шагов. На каждом перекрестке она сворачивала направо, чтобы затем, поворачивая налево, легко вернуться обратно. В одном месте она едва не наступила на длиннорогого жука с шишечками на усах и остановилась, наблюдая, как он переползает дорогу. Она шла мимо уже знакомых домов, только теперь во дворах было шумнее. Там, в тени деревьев, сидели целые семьи. Пахло рыбным соусом и луком. Все это готовилось тут же, на дворовых очагах, которые топили древесным углем. Солнечный свет, проникая сквозь листву, рисовал на сухой земле затейливые узоры. Бирманцы казались ей приветливыми и дружелюбными. Она махала им и продолжала путь, уходя все дальше от центра деревни.

За нею увязалась добродушного вида собака. Белл слушала трели птиц и думала об Эльвире. Каким было бы ее детство, если бы она росла вместе с сестрой? Делились бы они секретами, защищали бы друг друга, как положено сестрам? Или они соперничали бы, вечно ссорясь, добиваясь внимания родителей и не получая его? Она представила, как они с Эльвирой идут сейчас, держась за руки, показывая друг другу понравившиеся растения и слишком громко смеясь над какой-нибудь глупостью или над кем-то, вызвавшим у них смех. А как насчет разговоров о парнях: шепотом, с хихиканьем, зная, что родители уже легли спать и ничего не услышат? Их родители. При мысли о том, какой могла бы быть ее мать, у Белл встал комок в горле.

Погруженная в мысли, она перестала замечать, куда идет. Наконец, оглянувшись, Белл увидела, что последние дома деревни остались позади и она находится на открытой местности, поросшей кустарником. Желая спрятаться от все еще жаркого солнца, Белл поспешила под тень деревьев вокруг ближайшей ступы. Там она села на траву, сунула в рот мятную конфету и принялась разглядывать предвечернее небо с тонкой розовой полоской на горизонте.

Она посмотрела на часы. Еще немного, и надо возвращаться. До ее ушей доносился негромкий звон храмовых колоколов. В воздухе разливался сладкий запах белых цветов, в изобилии росших вокруг. Белл закрыла глаза и прислонилась к разогретому солнцем древесному стволу. Некоторое время она пребывала в этом блаженном состоянии, слушая «тук-тук-тук» какой-то птицы, вероятно дятла, облюбовавшего соседнее дерево. Затем протяжный стон вернул ее к действительности. Открыв глаза, Белл вскочила на ноги и поспешно отряхнулась, мысленно ругая себя за беспечность. Еще неизвестно, сумеет ли она вернуться в срок. Но стоны раздались опять, уже громче и мучительнее. Кому-то было очень больно. Вопреки сильным опасениям и надеясь, что не попадет в ловушку, Белл решила узнать, кто же так громко стонет. Интуиция противилась, приводя свои доводы: «Ты женщина и вдобавок иностранка. Ты почти не знаешь этой страны и понятия не имеешь о жутких церемониях, которые могут проводиться в местных храмах». Опасность могла исходить не только от людей. Еще неизвестно, какие ядовитые змеи и насекомые прячутся в здешней траве. Стараясь ступать бесшумно, Белл обошла вокруг ступы, постоянно оглядываясь по сторонам, и вдруг наткнулась на беременную женщину с их корабля. Та лежала на боку, задрав ноги.

– Вам плохо? – спросила Белл, опускаясь перед бирманкой на колени. – Я могу позвать на помощь.

– Не уходите! – простонала женщина, протягивая к ней дрожащую руку. – Пожалуйста, останьтесь! Мне страшно.

– Но почему вы оказались здесь, да еще одна?

Прежде чем ответить, женщина снова застонала.

– Я хотела ускорить роды. Их срок и так прошел. Но я должна родить на корабле, иначе мой муж рассердится.

Белл нахмурилась. Никак это еще один дикий здешний предрассудок?

– Не все ли равно, где вы родите?

– Когда ребенок рождается на корабле, плывущем по Иравади, его ждет очень благоприятная судьба. Однажды я уже так плыла.

– Где ваш муж?

– Остался в Рангуне. Он работает в Секретариате и не смог получить отпуск, чтобы меня сопровождать.

– Значит, вы поплыли одна.

Женщина испустила протяжный вопль.

Белл выпрямилась:

– Я должна позвать на помощь. Сама я ничего не смыслю в родовспоможении.

Бирманка указала на сумку:

– Я захватила куркуму. Ею надо будет смазать тело младенца. Куркума отгоняет злых духов. И еще надо разыскать астролога. На нашем корабле он есть. Я узнала, пока мы плыли.

– Думаете, в таком состоянии вы сумеете добраться до корабля?

Женщина протянула руку. Белл помогла ей встать, но бедняжка тут же скрючилась и схватилась за живот, испуская тихие стоны. Белл усадила ее в тени дерева. По всему чувствовалось, что бирманка едва ли успеет своевременно вернуться на корабль.

– Как вас зовут? – спросила Белл, снова садясь на корточки и не выпуская руку женщины.

– Хайма. В переводе это означает «лес». Я родилась в лесу.

– Так вы не из Рангуна?

– Нет. Я родилась в маленькой деревне, неподалеку от города.

Хайма опять скрючилась, ее лицо исказила гримаса. Белл чувствовала: женщина изо всех сил крепится, чтобы не закричать.

Белл охватил страх.

– Я должна пойти за подмогой, – сказала она.

Часы подсказали ей: на встречу она опоздала, но сейчас ее больше волновало состояние Хаймы.

– Умоляю, пожалуйста, не оставляйте меня одну!

Белл согласилась. Так прошло минут двадцать. Хайма заметно успокоилась. Присутствие Белл добавило ей уверенности. Но потом схватки возобновились. Белл оглядывалась по сторонам, ища тех, кому могла бы передать надзор за роженицей. Как назло, никого. Прошло еще полчаса, и Белл увидела женщину с младенцем на спине. Женщина держала путь в сторону деревни. Белл жестами подозвала ее, и Хайма, в промежутке между схватками, сумела поговорить с ней. Женщина молча повернулась и почти бегом направилась в деревню.

– Она ушла за подмогой, – сказала Хайма.

Время шло, а женщина не возвращалась. Белл как могла успокаивала Хайму. По всему чувствовалось: роды начнутся очень скоро. Белл напрягала память. Как надо обращаться с новорожденным младенцем? Она рассеянно чесала в затылке. И ведь посоветоваться не с кем. Наконец женщина из деревни вернулась, принеся с собой охапку тряпок и кувшин воды. Облегченно вздохнув, Белл поднялась.

Прежде чем ребенок появился на свет, солнце благополучно успело зайти. Небо сделалось ярко-красным, а потом как по волшебству превратилось в темно-синее, и на этом бархатном ковре засияли миллионы крошечных звезд. Окрестные заросли наполнились магией. Повседневный мир приобрел глубину и загадочность. Белл с затаенным дыханием наблюдала за таинством рождения. И вот случилось. Вечерние ароматы и громкий звон цикад радостно приветствовали рождение младенца. Хайма родила девочку. Небо прочертила падающая звезда. В листве деревьев шуршали летучие мыши-крыланы. Казалось, и они радовались появлению маленького человечка. Белл знала, что никогда не забудет этих минут. Мысленно произнеся краткую молитву, она оставалась с Хаймой, пока малышка не испустила первый пронзительный крик. «Сильная девочка, – подумалось Белл. – Заставляешь мир услышать твой голос».

Белл не хотелось уходить. Жизнь подарила ей удивительную возможность восстановить равновесие. Да, она видела смерть, ужасную, насильственную смерть, и эти картины останутся с ней до конца дней. Но сегодня она увидела рождение новой жизни, и к этому зрелищу она будет обращаться постоянно.

Возвращаясь, она несколько раз сворачивала не туда. Для защиты от назойливых летучих мышей приходилось держать руки над головой. Только бы не наступить на змею, выползшую на охоту. Наконец Белл выбралась на знакомую дорогу и в конце концов подошла к гостевому дому. Часы показывали половину девятого. Белл сомневалась, что на корабле дожидаются ее возвращения.

Первым, кого она увидела, был Гарри Осборн. Разъяренный топограф расхаживал по холлу, что-то зловеще бормоча. Значит, пароход уплыл. Едва увидев Белл, Гарри перестал ходить и сердито вперился в нее глазами:

– И где, черт побери, вас носило?!

– Ради бога, простите, – сказала Белл, пытаясь взять себя в руки. Она все еще находилась под чарующим впечатлением родов, увиденных впервые. – Но я совсем не виновата.

– Все вы, женщины, одинаковы. Лучше бы я не соглашался на эту работу.

Гарри закусил губу. Вид у него был такой, словно он сболтнул лишнее. Нервозным движением он поправил сползшие очки.

– Работу? – переспросила Белл, почуяв сильный запах виски.

Гарри отвел взгляд:

– В смысле… э-э-э… согласился вас сопровождать. Но в любом случае эта посудина уплыла без нас.

– Еще раз простите меня за непредвиденное опоздание. Мне пришлось помогать рожавшей женщине. Это было…

Белл не могла подыскать слова, способные передать удивительное состояние, когда на твоих глазах появляется новая жизнь. Когда пусть ненадолго, но кажется, что в мире существует только добро.

Гарри выслушал ее с явным недоверием, но ничего не сказал.

– И что нам теперь делать? – спросила Белл.

Он вздохнул:

– Мне удалось достать нам две каюты на другом пароходе. Отплытие завтра утром.

– Так это же чудесно!

– Вы еще не видели его, – проворчал Гарри, язвительно посмотрев на Белл. – Сомневаюсь, что он покажется вам чудесным. Хвала Небесам, мы прибудем в Мандалай своевременно и вы не опоздаете на встречу с Алистером Огилви. Это районный комиссар. Если кто что и знает, так только он. Кстати, помощник Гаттриджа дожидается вас в гостиной.

– Спасибо.

Белл хотелось пить. Ей не терпелось снять пыльную одежду и погрузиться в ванну, но она прошла в гостиную. Дверь туда была открыта. Белл увидела бирманца. Тот сидел на диване, прямой как стрела, однако при ее появлении сразу встал. Он был невысоким, с большими ушами и всклокоченными седыми волосами.

Бирманец слегка поклонился ей. Белл улыбнулась.

– Меня зовут Ньян, – представился он. – Прошу садиться. У вас ко мне вопросы?

– Да. Простите, что задержала вас.

– Задержали?

– Ну да. Заставила вас ждать.

– Не беда, – приветливо улыбнулся Ньян.

– История эта очень давняя. Она произошла в одиннадцатом году, но мистер Гаттридж сказал, что вы знаете о ней.

– Он мне объяснил. Да, я хорошо помню ту историю. Я был казначеем на том же пароходе, шедшем в Мандалай. И мне вместе с капитаном пришлось разбираться.

– Что же тогда произошло?

– История не такая уж и громкая. Ребенок был совсем маленьким. Внешность европейская, однако супружеская пара, которая его везла, была из Таиланда. Люди довольно пожилые. Я высказал капитану свои опасения, но он не захотел поднимать шумиху и отказался влезать в это дело. Ленивый шотландец, собиравшийся на покой. – Ньян замолчал, смущенно поглядывая на Белл. – Простите, пожалуйста. По нашей реке плавало немало прекрасных шотландских капитанов. Я их очень уважаю. Но он был не из их числа.

– И что было дальше?

– Я спросил ту пару, откуда у них ребенок. Они ответили, что это их внучка. Я засомневался. Мои подозрения только возросли, когда через несколько часов я попросил их повторить рассказ. На этот раз тайцы заявили, что везут малышку к ее английским бабушке и дедушке и что ранее не до конца поняли мой вопрос. Это не рассеяло моих подозрений. Я решил: как только мы бросим якорь в Мандалае, я сразу же обращусь к местным властям, нравится это капитану или нет.

– И вы обратились?

Он кивнул.

– Я видел, как пара сходит на берег, но когда добрался до полицейского участка, было слишком поздно. Сам я не имел полномочий задержать их на судне, а капитан умыл руки.

– Полиция приняла какие-то меры?

– Да, – вздохнул Ньян. – Они тщательно обыскали гавань и прилегающую территорию, но таиландская пара как сквозь землю провалилась. Я знал об исчезновении младенца из сада в Рангуне и опасался, что это и был тот самый похищенный ребенок. О происшествии писали во всех газетах. У меня оставались надежды, что полиция расширит поиски.

– Но они не стали этого делать, – разочарованно заключила Белл.

– Нет. Боюсь, они вообще все быстро свернули.

– Вы уверены, что это была девочка?

– Да. Говоря о ребенке, тайцы произносили «она».

Глава 39

Диана, Минстер-Ловелл, 1922 год

Мы никогда не жили в деревне, поэтому меня удивляет, как легко я приспосабливаюсь к деревенской жизни. Правда, мои предки по материнской линии когда-то были фермерами. Возможно, я что-то унаследовала от них.

Моя жизнь в Минстер-Ловелле только началась, однако мне здесь нравится. Я очень скучаю по Аннабель. Если честно, я и по Дугласу тоскую, но не в такой мере, чтобы чувствовать себя глубоко несчастной. Тоска компенсируется тем, что здесь я могу вести себя как пожелаю, не опасаясь кого-то напугать или расстроить. Со мной рядом Симона, чудесная миссис Джонс и, конечно же, доктор Гилберт Стоукс, который вскоре должен прийти на очередную беседу. Он их называет сессиями.

Я еще не выходила наружу и не сидела на садовых скамейках, но люблю постоять на крыльце, оставив входную дверь открытой. Если кто-то проходит мимо, меня охватывает недолгая паника, хотя я и научилась приветливо махать и улыбаться. Невзирая на солнце, в воздухе пахнет дождем. Но воздух такой свежий, такой успокаивающий. Хочется жить. Дождь как нельзя кстати для лужайки, а то сухая погода затянулась. Я стою на крыльце и жду доктора, вдыхая запахи скошенной травы и ранних летних цветов.

Сначала я замечаю седую гриву, потом вижу склоненную голову и наконец туловище доктора. Поднимаясь, он сутулится, а достигнув вершины холма, распрямляет плечи и машет мне. Я машу в ответ. Конечно, я нервничаю, но он добрый человек, и встреча с ним вселяет надежду.

Обменявшись рукопожатием, мы усаживаемся в маленькой гостиной, где миссис Джонс оставила поднос с чаем и печеньем. Сама она ушла на рынок, и нам никто не помешает.

– Если какие-то мои вопросы вызовут у вас замешательство, не стесняйтесь и сразу говорите мне, – предлагает доктор.

Слова эти приносят мне невыразимое облегчение. Теперь я чувствую себя увереннее.

Некоторое время мы говорим о моем детстве. Не знаю, что́ именно он хочет от меня услышать. Доктор поясняет: в нашем разговоре нет правильных и неправильных тем. О детстве он спросил, чтобы с чего-то начать сессию. Доктор Стоукс предлагает рассказать, как выглядел мой отец. Я делаю резкий вдох и медленно выдыхаю, собираясь с мыслями. Думаю о том, как отец всегда поощрял меня быть собой.

Вот только я никогда не знала, как это сделать, в чем и признаюсь доктору. Он мягко, ободряюще улыбается. В его голубых глазах я замечаю свет.

– Это незнание вас тревожит?

Я закусываю щеку, не зная, как он воспримет мой ответ. Потом вспоминаю: этот человек вовсе не стремится отправить меня в Грейндж или другое аналогичное заведение. Эта мысль придает мне уверенности, и я отвечаю, что от незнания мне становится грустно.

– И быть может, одиноко, – добавляет он.

Мне не по себе. Я смотрю под ноги и не могу сформулировать ответ. Доктор говорит, что многие люди только под конец жизни начинают понимать, кто они такие, точнее, кем они могли бы стать и какой могла бы быть их жизнь.

Я сглатываю комок в горле. Столько лет я заставляла себя чувствовать, что мне ничего не поможет, что мой душевный недуг невозможно излечить. Этот доктор дарит мне маленькую надежду, и я вознаграждаю его искренней улыбкой.

– Я думала, мы поговорим о случившемся в Бирме.

– А вы хотите об этом поговорить? – спрашивает доктор Стоукс.

Я качаю головой.

Глава 40

Утром, едва увидев пароход, Белла подумала, что Гарри был прав. Она молча оглядывала судно. На борт вели липкие от глины сходни. Еще не поднявшись туда, она убедилась, что оно битком набито пассажирами. Часть семей спали прямо на палубе, завернувшись в лоунджи и шали, хотя большинство женщин уже проснулись. Они заплетали косы и накладывали на щеки тханаку. Пока матери занимались приготовлением нехитрого завтрака, дети начали просыпаться. Малыши щурились, терли заспанные глаза. Их шоколадно-коричневые волосенки торчали во все стороны.

Белл увидела нескольких монахов, стоявших вместе. Наверное, они молились. Над рекой всходило солнце. Вершина неба была глубокого синего цвета, с пушистыми белыми облачками, а солнце – бесподобно желтым. На ограждении палубы сидела птица с ярко-синим оперением и, казалось, наблюдала за людьми, прежде чем взлететь. Проснувшиеся мужчины потягивались и курили. Некоторые молчаливо смотрели на серый берег, готовясь вступить в новый день и наслаждаясь драгоценными мгновениями, пока ты еще частично находишься в стране снов, мечтаний и забвения.

Кто-то из пассажиров просто сидел на палубе, привалившись к мешкам из числа корабельного груза. Вид у этих людей был осоловелый. Палубу покрывал тонкий слой пыли. Не было тут ни миниатюрных пальм в кадках, ни зонтов от солнца. Несколько стульев из ротанга, чтобы полюбоваться речными красотами. «Хорошо, что у меня есть каюта», – подумала Белл. Наверное, спать под звездами было бы здорово, хотя и не совсем удобно.

Им с Гарри показали, где находятся их каюты. Белл улеглась и сразу заснула. Час был еще ранний. Ночью она плохо спала, думая о Хайме и новорожденной малышке.

Время в пути до Мандалая пролетело быстро. Конечно, не было той безмятежности, как на первом пароходе, зато больше впечатлений. Когда солнце заливало палубу, Белл погружалась в наблюдение за жизнью пассажиров. В основном это были счастливые, разговорчивые люди, принимавшие жизнь такой, какая она есть. Разумеется, Белл не понимала ни слова, а Гарри не всегда оказывался рядом, чтобы переводить их разговоры.

От него Белл узнала кое-что из истории Мандалая. Когда очередной бирманский король вступал на престол, всех потенциальных соперников казнили, дабы устранить всякую опасность захвата власти. После коронации Тибо, последнего короля Бирмы, было истреблено не менее восьмидесяти его родственников, включая малолетних детей. Казнь отличалась ужасающей жестокостью.

– Рассказывают, что всех этих людей затолкали в мешки и забили до смерти, а их крики заглушал играющий оркестр. Потом трупы казненных были растоптаны слонами.

– Боже милостивый! – ужаснулась Белл. – Это же чудовищное варварство!

– Так оно и есть.

– А на вид бирманцы кажутся мягкими и дружелюбными.

– Я вам больше скажу, – усмехнулся Гарри. – Когда возводили королевский дворец и внешнее ограждение, многих людей похищали и живыми замуровывали в стены, чтобы уберечь город от злых духов.

После жуткого рассказа Гарри на Белл накатило дурное предчувствие. Что-то ее ждет в Мандалае?

Восход в последнее утро их плавания был просто огненным. Солнце прочертило по воде широкую ослепительную полосу. Белл даже закрыла глаза, а когда открыла снова, водная рябь превратилась в россыпь серебристых драгоценных камней. Вскоре показался Мандалай с десятками пагод, чьи золотые купола горделиво светились на вершинах холмов, окружавших город. Каким непостижимым образом магия и великолепие древних храмов уживались с жестокостью, о которой она не только слышала, но и видела собственными глазами!

Вдоль причала тянулись бамбуковые киоски. Здесь кипела торговля. Продавцы зазывали сошедших на берег пассажиров, рассчитывая продать им свои поделки. Белл посмотрела на другой берег, где вдалеке темнели горы. Не туда ли двадцать пять лет назад таиландская пара увезла малышку?

Гарри уверенно двигался в толпе, лавируя между рыбаками и уличными торговцами. Дальнейший путь они проделали на автомобиле. По оживленности улиц Мандалай не уступал Рангуну. Вскоре Белл очутилась в отеле – одном из трех, облюбованных англичанами. Холл был облицован тиковым деревом. Номер оказался довольно тесным, с запахом лимонного чистящего средства. Окно выходило на Красную реку. У Белл еще на пароходе разболелась голова, и потому остаток дня она решила провести в отеле.

Гарри сообщил ей, что договорился о встрече с районным комиссаром. Тот будет ждать ее завтра в десять утра. После ланча, не найдя себе никаких занятий, Белл разделась до нижнего белья, легла на покрывало и попыталась уснуть. Но в голову вновь полезли мысли о рангунской бойне, и она оставила попытки. Сумеет ли она когда-нибудь освободиться от воспоминаний о случившемся? По противоположной стене вдоль дверного косяка ползла ящерка, коричневато-зеленая и совсем маленькая. Наверное, недавно вылупилась. Ящерка двигалась рывками, словно не знала, куда ей ползти. «Совсем как я», – подумала Белл. Послеполуденный зной загнал людей под крыши. Городской шум стих, и в этой тишине она отчетливо услышала шаги. Кто-то шел по коридору и вдруг остановился у двери ее номера. Разморенная жарой, недовольная тем, что ей помешали, Белл даже не подумала одеться. Она точно помнила, что заперла дверь. Кто бы это ни был, пусть оставит ее в покое. Возможно, кто-то из персонала. Белл смотрела на дверь и ждала, когда этот человек постучится или окликнет ее. Но вместо этого она увидела, как дверная ручка чуточку повернулась. Белл оцепенела, продолжая смотреть на дверь. Ручка повернулась снова.

– Кто там? – не выдержав, крикнула Белл, ожидая услышать голос какой-нибудь робкой горничной.

Ответа не было. Рассердившись, Белл накинула халат, подошла и резко распахнула дверь. Никого. Выглянув в коридор, она увидела Гарри, который уже собирался повернуть за угол.

– Вы меня искали? – спросила она.

– Простите, я…

– Гарри, вам что-то нужно?

– Нет. Я… перепутал двери. Простите за оплошность.

С этими словами он свернул за угол и исчез.

Качая головой, Белл вернулась в номер. «Надо же, как жара действует на мозги», – подумала она.

Головная боль прошла. Белл решила взять рикшу и посмотреть город. На улицы Мандалая, обсаженные деревьями, после дневного зноя вновь вернулась жизнь. Белл было одиноко и немного грустно, в основном из-за Оливера, но дальше сидеть в номере ей не хотелось, и она решила устроить себе экскурсию.

Она проехала мимо храма, где несколько бритоголовых монахинь в розовых одеждах молились, преклонив колени. Чуть ли не на каждой улице ей встречались пагоды и золотые статуи Будд, отвлекая на себя внимание от элегантных каменных особняков, принадлежащих англичанам. Вторые этажи были окружены верандами, которые поддерживались массивными колоннами, создавая тень внизу. Во дворах, напротив своих деревянных хижин, работали ювелиры. Тут же дымили их очаги, а на скамеечках были разложены полотняные сумки с инструментами. Белл изумило разнообразие поделок: от громадных чаш для храмов до серебряных слоников и дракончиков. Рикша подвез ее к массивным стенам бывшего королевского дворца, окруженного павильонами. Теперь во дворце обосновалась британская колониальная администрация, а тронный зал превратили в клуб. Дворец и прилегающие постройки были настоящим городом в городе. Белл заглянула в открытые ворота. Везде доминировали два цвета: красный и золотой. Стены покрывала затейливая резьба, а деревянные карнизы над дверями казались кружевными.

Рикша свернул за угол. Там, рядом с китайским храмом, шумел базар, где торговали шелками. Белл захотелось взглянуть на ткани. Отпустив рикшу, она немного постояла на месте, затем углубилась в сутолоку базара, где в тесных проходах между прилавками толпились люди. Поначалу ей здесь понравилось, но довольно скоро в душе появилась непонятная тревога. Неужели кто-то ее преследует? Но кто? Белл постоянно озиралась по сторонам и всякий раз мельком видела молодого бирманца, скрывавшегося в толпе. Не он ли? Наверное, ей просто показалось, однако постепенно она убедилась, что это один и тот же человек. Поворачиваясь, она замечала край его красного лоунджи и светло-зеленую рубашку. Не столько испуганная, сколько рассерженная однообразной игрой в кошки-мышки, Белл продолжала водить пальцами по тонким шелкам, ловя на себе взгляды красивых бирманок. Что этому парню понадобилось на шумном базаре? Он явно пришел сюда не за покупками. Нет, он упорно ее преследовал. Стоило ей остановиться, и он тоже останавливался. С нее довольно. Она резко обернулась. Вот этот красавчик. Теперь он не прятался, а смотрел на нее в упор. Может, это просто воришка, намеревавшийся ограбить ее в каком-нибудь укромном углу? Плотно прижав к груди сумку, Белл пошла дальше, стараясь поскорее добраться до ближайшего выхода.

И вдруг она замерла от страха.

В ее сторону шли двое улыбающихся мужчин, темнокожих, угрожающего вида, целиком покрытых черными татуировками. Никак она угодила в ловушку? Белл знала: бирманцы считали, что татуировки дают защиту от пуль и ножей. Неужели эти двое тоже охотятся за ней? Взглянув в их прищуренные глаза, она почувствовала себя в западне. Белл всматривалась в шумное пространство базара, ища пути к отступлению. Интересно, чувствовали ли эти двое ее страх? Парень по-прежнему находился у нее за спиной, а они – впереди. Может, задобрить их деньгами? Мужчины приблизились к ней и прошли мимо, кивнув и продолжая улыбаться. Белл прижала руку к груди, успокаивая колотящееся сердце. Ей стало стыдно. Из-за темной кожи она автоматически посчитала этих людей опасными. Парень тоже исчез. Неужели она превратилась в худший тип англичанок, пугающихся собственной тени? Белл мысленно отчитала себя за подозрительность, потом сделала глубокий вдох и пошла туда, где, по ее мнению, находился выход. Ей очень хотелось приписать недавние страхи разыгравшемуся воображению.

Звуки базара начали затихать. Теперь они доносились словно издалека. Белл успокоилась и почувствовала странную отрешенность. Но это состояние оказалось недолгим. Казалось, некто, управлявший базаром, вдруг включил звук на полную мощность. На Белл обрушилась какофония звуков, которая только нарастала. Ее охватила паника. Вдруг она становится похожей на мать, боявшуюся выйти за порог дома? Когда звуки превратились в лавину, Белл почувствовала, что ее сейчас вытошнит. Голоса торговок сделались пронзительными. Их речь потеряла мелодичность. Смех мужчин стал грубым и тревожащим. По базару разносился оглушительный звон монет, переходивших из рук в руки. И конечно, голоса. Целая лавина голосов. У Белл закружилась голова. Продавцы, недавно казавшиеся ей учтивыми, вдруг превратились в грубиянов. Покупатели то и дело толкали и пихали ее, будто специально норовя сделать ей больно. Стараясь выбраться из этого ада, Белл обнаружила, что движется черепашьими шагами. Мозг вновь наполнялся картинами рангунских погромов. Все, что она старательно загоняла на задворки памяти и считала событиями прошлого, утратившими былую яркость, вдруг обрело пугающую реалистичность. Оглушающий грохот бил ей по голове и ударял в грудь. Ей стало трудно дышать. Казалось, весь базар пристально следил за каждым ее движением.

Невзирая на состояние, близкое к обмороку, Белл бросилась бежать. Она мчалась, не разбирая дороги, на кого-то налетая и наступая на ноги. Ей было не до извинений. Главное – поскорее оказаться в отеле.

Когда Белл вернулась в отель, хватка панической атаки уже ослабла. Может, это послеполуденный зной оживил в ее сознании картины рангунской бойни? Чувствуя себя более спокойной, она подошла к стойке администратора, где молодой служащий подал ей конверт.

– Вы ведь мисс Хэттон? – вежливо улыбнулся он. – Это для вас.

Белл не без удивления взяла конверт. Наверное, Гарри оставил. Вдруг он нашел еще кого-то, с кем ей стоит встретиться?

Администратор поклонился ей, пожелал приятного вечера и углубился в книгу регистрации постояльцев.

Поднимаясь к себе, Белл вскрыла конверт и вскрикнула, прочтя содержимое записки.

Думаешь, в Мандалае тебе безопаснее?

У нее забилось сердце. Записка была почти идентичной той, что она получила в Рангуне. Ту записку ей передала Ребекка, сказав, что конверт подсунули под дверь. А перед тем как войти в комнату, Белл мельком видела в коридоре человека евразийской внешности. Вдруг и сегодня он принес записку в отель? Но почему кто-то пытается ее напугать?

Белл поспешила вниз и спросила, кто принес конверт. Оказалось, что высокий мужчина евразийской внешности, хотя администратор не спросил его имени. Скорее всего, это тот же самый. Чувствуя себя комком нервов, Белл поднялась в номер.

Выбитая из колеи, она ходила туда-сюда. Кроме Гарри, она никого здесь не знала, а он ей точно не друг. Мандалай ей совсем не понравился, и задерживаться здесь она не собиралась. Самым разумным будет поскорее вернуться в Рангун. Завтра она встретится с районным комиссаром Огилви, а потом сразу же уедет. История с белым младенцем на пароходе завела ее в тупик. Зачем понапрасну тратить драгоценное время? Отпуск скоро подойдет к концу, и, если она хочет сохранить работу, нужно возвращаться. Белл надеялась найти следы Эльвиры и этим хотя бы отчасти восполнить недополученное в жизни, однако до сих пор не услышала ни одного вразумительного рассказа. Сплошные предположения, одно фантастичнее другого. Тяжело вздохнув, она снова спустилась вниз.

Администратора за стойкой не было. Белл нажала кнопку вызова и стала ждать, рассчитывая, что администратор поможет ей заказать билет на поезд до Рангуна. Неожиданно рядом появился Гарри. Белл объявила ему, что завтра, после встречи с районным комиссаром, она уезжает. Про анонимную записку она умолчала.

К ее удивлению, это сильно раздосадовало Гарри.

– А я-то думал, завтра вечером мы с вами пойдем на пве. Я уже договорился.

– Пве?

– Полное название зат пве. В нашем понимании это что-то вроде танцевального представления под открытым небом и под бой барабанов. Обещаю, вам понравится.

– Сомневаюсь, что…

– Вам обязательно стоит пойти, – перебил ее Гарри. – Я хочу вас познакомить с одним человеком. Он наполовину англичанин, наполовину индиец. Торговец яшмой. Ему известно о белом ребенке, который был похищен и затем переправлен через шанские провинции в Китай.

– Он сказал, когда это было?

– Нет. Думаю, вам стоит встретиться с ним. Он прекрасно говорит по-английски. Пойдемте со мной, а послезавтра я помогу вам с билетом на поезд. Что вы на это скажете?

– Гарри, мне надо подумать, – уклончиво ответила Белл.

Войдя к себе, она заметила, что одна оконная ставня чуть приоткрыта и по сверкающему полу тянется полоска солнечного света. Подойдя к окну, она открыла ставни, наполнив помещение солнцем. В ванной ее внимание привлек подтекающий кран умывальника. Никак кто-то побывал здесь в ее отсутствие? Может, уборщица? Не зная, что и думать, Белл посмотрела на капающий кран, подставила ладонь и стала смотреть, как набирается лужица. Затем, открыв оба крана, она наполнила раковину умывальника, наклонилась и опустила в воду вспотевшие волосы.

Вымыв голову, Белл надела платье, которое за время ее отсутствия успели выстирать и выгладить. Здешняя жара заставляла переодеваться дважды в день, но в отеле хотя бы не было перебоев с горячей водой. Расчесав волосы, она подкрасила губы и опять стала ходить взад-вперед, раздумывая над предложением Гарри.

Вначале она была захвачена идеей найти Эльвиру, но сейчас у нее вдруг пропало всякое желание. Поиски оказались слишком трудными. И тем не менее… Что, если торговец яшмой располагает какими-то важными сведениями, а она отказывается от представившегося шанса? Белл приподняла и потрясла волосы, чтобы быстрее сохли. Она до сих пор не могла решить, возвращаться ей в Рангун или пойти с Гарри на это празднество со странным названием пве. Она спорила с собой, взвешивала все за и против и досадливо вздыхала. Но потом поняла: какие бы контраргументы она себе ни приводила, она уже не может оставить поиски сестры. И вряд ли сможет потом. Если отказаться от встречи с торговцем яшмой, потом она до конца своих дней будет сожалеть об упущенной возможности. Что бы ни случилось с ее сестрой, она должна знать.

На следующий день в десять утра Белл постучалась в массивную, украшенную резьбой дверь кабинета районного комиссара. Дверь открыл хорошо одетый молодой бирманец, поклонился и пригласил внутрь. Затем спросил, не желает ли она чая. Комната с белыми стенами купалась в солнечном свете. Огилви стоял к Белл спиной и смотрел в большое окно, погруженный в раздумья. Услышав шаги, районный комиссар обернулся. Это был невысокий широкоплечий мужчина с крупным носом и улыбчивыми серыми глазами на круглом и очень красном лице. Пожав Белл руку, он кивком указал ей на стул с высокой спинкой, поставленный с внешней стороны полированного письменного стола. Сам он вернулся за стол, уселся поудобнее, закурил сигару и откашлялся.

– Итак, мисс Хэттон, мой помощник просмотрел регистрационные записи рождений и смертей.

– И что вы мне можете сообщить?

– Боюсь, новости неутешительные. Или наоборот, если взглянуть на это по-другому.

– Я вас не понимаю.

Кашлянув, мистер Огилви объяснил, что за январь, февраль и март 1911 года в Мандалае не было зарегистрировано ни одной смерти белого младенца.

– Таким образом, если вашу сестру привезли в Мандалай, велика вероятность, что к концу марта она была жива.

– Ее похитили в трехнедельном возрасте. Мог ли кто-нибудь выдать ее за своего ребенка?

– Если британская или любая европейская пара в здешних краях попыталась бы выдать ее за своего ребенка, они были бы вынуждены зарегистрировать рождение. У нас с этим строго, хотя, как ни печально, возможна и фальсификация, если найти сговорчивого доктора.

– И что, в течение этого периода никто не регистрировал рождение детей?

– Почему же, регистрировали. – Огилви вздохнул. – В январе родились трое, но все мальчики.

– А за пределами Мандалая? Например, в Мемьо?

Он кивнул:

– Здешняя европейская община невелика. В Мемьо она еще меньше. Но мой помощник проверил и их регистрационные книги. Увы, ничего стоящего.

– Мне говорили, вы давно занимаете свой пост и до вас наверняка доходят разные слухи.

– Совершенно верно. Время от времени я слышу печальные истории о детях, которые ушли из дому или со двора и бесследно исчезли. В отдаленных уголках Бирмы такие случаи не редкость. Добавьте к этому обилие диких зверей.

– Боже, вы подразумеваете…

Районный комиссар снова кивнул и поднялся:

– Простите, что больше мне нечем вам помочь.

– А вы помните то время, когда пропала моя сестра?

Белл тоже встала и, затаив дыхание, ждала ответа.

– Да, – надувая щеки, ответил Огилви. – Ведь об исчезновении вашей сестры писали все газеты. Мы здесь получили приказ проявлять максимальную бдительность.

– И хоть кто-то что-то видел?

Районный комиссар печально улыбнулся:

– Очевидцев, с позволения сказать, хватало. И все их рассказы никуда не вели. Некоторые женщины попросту изнывают от безделья, и немного драматизма хоть как-то разнообразит их жизнь. Ничто так не волнует женщину, как история о пропавшем ребенке.

Белл протянула ему руку, простилась и вышла, чувствуя, что поиски завели ее в тупик.

Вечером, направляясь на шоу пве, Гарри и Белл проходили мимо небольших костров, разведенных по обеим сторонам дороги. Вокруг костров стояли улыбающиеся люди. Торговцы предлагали кокосовые лепешки и оладьи из риса. Вскоре Белл увидела площадку под наспех сооруженной крышей, которая держалась на бамбуковых шестах. Гарри провел ее в заднюю часть, найдя сравнительно тихий уголок. Временный павильон был футов тридцать в длину и двадцать в ширину. Импровизированная сцена освещалась жаровнями. Перед ней разместился оркестр. Шумные зрители, пришедшие целыми семьями, сидели прямо на земле, расстелив одеяла. Музыканты неторопливо занимали свои места. Настроение у всех было приподнятое.

По сигналу одного из барабанщиков часть танцоров начали молитву Будде.

– Это самое популярное из бирманских представлений, – шепотом пояснил Гарри, воспользовавшись несколькими минутами тишины перед началом танцев.

От него снова пахло виски.

Поведение Гарри показалось Белл странным. Он нервничал и как будто был чем-то напуган.

– Вы хорошо себя чувствуете? – не выдержав, спросила она.

– А с чего мне плохо себя чувствовать?

– Вид у вас какой-то… беспокойный.

– Жара, только и всего, – сказал он, отгибая воротник рубашки.

– Я думала, вы уже привыкли к жаре.

Гарри не ответил.

– Вы давно работаете топографом? Вы же вроде потом отправитесь дальше на север?

– Да. Как я уже говорил вам, надеюсь добраться до Нагаленда. – Говорил он весьма раздраженно, словно его злила ее забывчивость.

– Расскажите еще раз.

– Люди племени нага – свирепые охотники за головами. Это единственное, о чем меня всегда спрашивают.

– Вас не пугает встреча с ними?

– Я не представляю для них никакого интереса. – Он покачал головой. – А теперь отвечу на ваш вопрос. Я занимаюсь этой работой вот уже двадцать лет. И туда я еду только для оценки состояния земли.

– И вы безвылазно живете здесь?

– Не здесь, а в Рангуне, с Анджелой.

– С Анджелой?

– Да. Это моя жена.

Белл удивилась. Почему-то она считала Гарри холостяком.

– Вы ни разу не упомянули, что женаты.

– Не счел необходимым, – хмуро ответил он.

– Конечно нет. Я подумала… быть может, вы и говорили, а я пропустила мимо ушей. А дети у вас есть?

– Этой радости нам жизнь не подарила. – Он покачал головой еще раз.

– А жена не возражает против ваших длительных поездок?

– Вопросы из вас так и сыплются. – Гарри насмешливо посмотрел на нее.

– Простите.

– Если уж вас так интересует, Анджела была бы не прочь вернуться в Англию.

– А вы?

– На это денег надо наскрести, – пожал плечами Гарри.

На сцену шумно выпрыгнул главный танцор представления, одетый в живописный блестящий костюм, какие носили принцы прошлого. С неистовством циркового гимнаста он совершал необычайно сложные движения под аккомпанемент барабанов, гонгов и флейт.

– Он еще не раз появится на сцене, – сказал Гарри, когда танцор ушел под бурные аплодисменты зрителей. – Танцы будут продолжаться всю ночь, до самого восхода.

– Нельзя ли вместо танцев встретиться с торговцем, о котором вы говорили? – спросила Белл, которой не терпелось уйти отсюда.

– Вы что же, не хотите посмотреть других танцоров?

– У меня голова раскалывается. Здесь слишком шумно.

– Как вам угодно. Этот человек живет неподалеку.

– Его нет среди зрителей?

Гарри нахмурился:

– А разве я говорил вам, что он сюда придет?

– Кажется, нет. Сейчас это уже не имеет значения. Мы можем уйти?

– Само собой.

Они протиснулись сквозь плотную толпу зрителей, стоявших у края, и пошли в обратном направлении. Гарри привел ее в лабиринт каких-то закоулков. Он то и дело останавливался, вертел головой по сторонам и кривил рот.

– Мы заблудились? – почуяв неладное, спросила Белл.

Опасаясь повторения панической атаки, она тоже остановилась.

– В темноте все выглядит по-другому, – не слишком уверенно ответил Гарри. – Честное слово, это должно быть где-то здесь.

Он завел Белл в ту часть, где закоулки были еще ýже и угрюмее. Похоже, виски сыграл с ним злую шутку. Помнил ли он вообще, где живет этот торговец?

Закоулок, по которому они шли, круто повернул и вывел их на подобие улицы. Гарри остановился перед грязным, обшарпанным домом, ничем не отличавшимся от соседних:

– По-моему, это его дом.

Он крикнул по-английски. Из дома ему ответил мужской голос, приглашая войти. Дурное предчувствие, владевшее Белл, только усилилось. Она не сдвинулась с места.

Дверь была открыта. Масляная лампа на низком столе тускло освещала жилое пространство. Всю прочую мебель заменяли циновки. Цветастая занавеска на двух крючках, вбитых в противоположные стены, отгораживала вход на другую половину. Когда глаза Белл привыкли к сумраку, она увидела второй такой же стол, заставленный кухонной утварью. Сомнительно, чтобы здесь жил преуспевающий торговец яшмой.

Затем она увидела и хозяина дома.

Темноглазый, с густыми усами, он сидел по-турецки на полу. Его одежда состояла из простой черной рубашки и таких же брюк западного покроя.

– Нет! – отрезала Белл, вдруг ощутив прилив решимости. – Я туда не пойду. Гарри, немедленно отведите меня в отель!

Глава 41

Диана, Минстер-Ловелл, 1923 год

Сегодня особый день. Мы с Симоной собираемся прогуляться по дороге, но не в деревню, а дальше – туда, где тихо и спокойно. Не знаю, что принесет мне завтрашний день, однако радуюсь своим успехам. Я довольна новым домом и вполне доверяю доктору Гилберту. Да и можно ли не доверять такому человеку? После многих сессий, когда мы двигались по ленте времени в прошлое, я начала соединять куски своей жизни. Я уже работаю в саду. Пока это лишь прополка и подрезка, но я так счастлива, что хочется плакать от радости.

Я все еще держу входную дверь запертой из страха, что внешний мир проникнет внутрь и лишит меня моего святилища. Доктор Гилберт предлагает мне работать в задней части сада, оставляя заднюю дверь открытой, чтобы я могла следить за происходящим. Однако меня страшит, что нечто незаметно вползет в дом, заполнит все щели и трещины, а я окажусь недостаточно сильной и не смогу этому помешать. Для меня сущий кошмар остаться одной, не имея защиты от внешнего мира и пристанища, где я чувствую себя в безопасности. Я рассказываю об этом доктору.

И тем не менее мое состояние улучшается. Доктор убеждает меня отходить от дома на небольшое расстояние. Он также снижает дозу принимаемых мной лекарств. Существует реальный шанс, что однажды я окончательно вылечусь. Я очень в это верю. Мы с доктором говорим обо всем, включая и измену Дугласа, случившуюся в Бирме, и пережитый мной стыд. До сих пор я говорила об этом только с Симоной. Я постоянно убеждала себя не думать о давнем прегрешении мужа. Но как не думать, если мысли постоянно возвращаются к тому постыдному эпизоду? На протяжении нескольких встреч доктор Гилберт убеждал меня рассказать, какие чувства вызывает у меня измена мужа. Они мне хорошо знакомы: душевная боль, ярость, ощущение собственного бессилия. Поначалу я не хотела говорить на эту тему, считая признание проявлением слабости, но когда решилась – заплакала и никак не могла успокоиться. Потом, успокоившись и вытерев глаза, я вдруг почувствовала: мой стыд исчез как по волшебству. Я осознала, какой тяжкий груз тащила на своих плечах.

Словно свет вспыхнул у меня в мозгу. Я поняла, что не одна тащила груз стыда. Такой же груз лежал и на плечах Дугласа. Четверть века назад, когда мы жили в Бирме, если муж изменял жене, вина падала на жену. Ее упрекали в неспособности доставить мужу удовольствие и удержать в семье. Если же муж заводил интрижку во время беременности жены… что ж, мужчины есть мужчины. Никто из жен не признавался, что им нанесли душевную рану и предали.

Больше всего в наших встречах меня привлекает манера доктора, то, как он спрашивает о моих чувствах по тому или иному поводу. Прежде меня никто об этом не спрашивал ни в детстве, ни позже, когда моя мать тяжело заболела инфлюэнцей и умерла. Впрочем, родители по-своему любили меня. Будучи единственным ребенком, основную часть времени я проводила с няней. Она, а не мама утешала меня, когда я разбивала коленку или когда простуда укладывала меня в постель. Маму я видела лишь во время пикников, а также в конце дня, когда меня, выкупанную и облаченную в белую накрахмаленную сорочку, няня приносила в гостиную, чтобы я пожелала родителям спокойной ночи.

Доктор Гилберт даже спросил, какие слова я сказала бы родителям, представься мне такая возможность. Я промолчала, хотя и знала эти слова. «Любите меня, – сказала бы я им. – Любите меня». Но произносить это вслух я не хотела, не хотела снова расплакаться и выставить себя в дурацком свете. Доктор спросил, какие чувства вызывала во мне нехватка родительской любви. Меня шокировало то, как мало я помнила о любви, проявленной ко мне. Я сказала, что меня любили. Няня меня любила. Доктор предложил мне навестить отца, как только я буду в состоянии поехать к нему. Возможно, это частично снимет налет грусти с моих воспоминаний о прошлом. Мне следует попытаться. Мы с отцом очень давно не виделись, хотя он пишет мне несколько раз в год и я приглашала его погостить в моем коттедже.

После той сессии я стала вспоминать все больше и больше. Сейчас меня снедает гнетущее чувство вины за то, что моя дочь Аннабель ощущала такую же нехватку материнской любви. Я думаю о ее зеленых глазах с оттенком яшмы, рыжеватых волосах и понимаю, как сильно скучаю по ней. Доктор сказал, что вскоре наши беседы коснутся Аннабель. Хотя я и сознаю, насколько полезно открыто говорить о печальных и постыдных моментах жизни, меня не оставляет страх. По словам доктора, когда мы страшимся увидеть нашу внутреннюю тьму, она получает дополнительную силу и еще больше портит нам жизнь.

Как трудно ни бывает мне порой, слова доктора ободряют меня, и моя жизнь вновь начинает становиться реальной. Я тоже вновь становлюсь реальной, и сердце наполняется гордостью за собственную смелость.

А теперь мне надо подготовиться к нашей прогулке. Симона уже обрисовала мне маршрут. Сначала мы немного пройдем вверх по склону, потом свернем направо и начнем спускаться. Мы пройдем мимо церкви и примыкающего к ней кладбища, мимо развалин Минстер-Холла и выйдем на берег реки. Подруга говорит, что идти совсем недалеко, нам никто не помешает и мы окажемся на лоне природы, где тихо и спокойно. «Природа лечит». Эти слова я не раз слышала от доктора и верю ему.

Глава 42

Завтрак в отеле был типично английским: чай, тосты и яичница с беконом. К Белл присоединился Гарри. Вид у него был весьма виноватый. Подойдя к ее столику, он спросил, можно ли составить ей компанию. Белл ответила, что да. Гарри выдвинул стул и плюхнулся напротив нее.

– Прошу прощения за вчерашний вечер, – пробормотал он. – Должно быть, я забрел совсем не туда.

– Гарри, и о чем вы только думали? – спросила она, но, видя его поникшее, опечаленное лицо, воздержалась от дальнейших вопросов, хотя облик так называемого торговца яшмой нагнал на нее страху.

Гарри разглядывал свои руки, затем поднял голову и с беспокойством посмотрел на Белл. С каждым днем путешествия он становился все нервознее, а сейчас превратился в комок нервов.

– У меня плохие новости, – сказал он.

– Да? Надеюсь, плохие не для всех?

– Для вас. – (Она вскинула брови, ожидая пояснений.) – Я ходил на станцию, хотел заказать вам билет на поезд.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Мы же договаривались.

– Помню.

Он помолчал и выдохнул:

– Поездов на Рангун нет.

– Это почему?

– Южнее Мандалая произошла диверсия. Пути повреждены взрывом.

– И когда их восстановят?

– Мне не сказали. Полагаю, на это понадобится какое-то время.

– И что мне теперь делать? Снова плыть по Иравади?

– Такое путешествие займет две недели.

– К тому времени я потеряю работу.

– У меня есть знакомый, он обещал разузнать о состоянии путей. Советую вам спокойно дождаться завтрашнего дня. Возможно, завтра мы услышим более обнадеживающие новости. Однако ждать вам все равно придется.

Белл вздохнула. Ей вовсе не хотелось ждать. Мандалайская жара показалась ей еще хуже рангунской. До начала сезона дождей оставалось совсем немного. В ее планы отнюдь не входило застрять здесь на долгие дни.

Она прошла в гостиную отеля, где собиралась провести остаток утра. Вентиляторы создавали относительную прохладу, а стены давали некую защиту от всего, что могло подстерегать ее на улице. Листая журнал, Белл следила за входящими и выходящими, но это быстро ей наскучило. Утро тянулось еле-еле и добивало своей монотонностью. Белл взяла с полки первую попавшуюся книгу и прошла во внутренний садик. Раскрыв веер на тонкой костяной рукоятке, она отгоняла докучливых насекомых, звеневших в сонном воздухе. Белл подошла к пруду с белыми лилиями и золотыми рыбками, плававшими почти у самой поверхности. Мысли о поисках сестры вызывали в ней грусть и разочарованность. Белл часто задавалась вопросом: как прошла бы ее встреча с сестрой, если бы та не погибла в младенчестве? Что она сказала бы Эльвире? Как бы выглядела сестра? Что бы они обе почувствовали при встрече? Какие у сестры волосы: такие же, как у нее, или больше похожие на волосы их матери? А рост: выше или ниже? А глаза: такие же зеленые? Вопросы неизменно приводили ее к невеселой мысли: «Я этого никогда не узнаю. Возможно, Эльвира давно уже мертва».

Если она откажется от дальнейших поисков, можно будет вплотную заняться карьерой. Белл стала думать о выступлениях и новой программе, как вдруг кто-то позвал ее по имени. Обернувшись, она вскрикнула от удивления:

– Оливер!

Он кивнул, но остался на месте. Держался он скованно, что было совсем не похоже на прежнего Оливера.

– Ничего не понимаю. Что ты здесь делаешь?

– Я пришел сюда лишь потому, что ты мне не позвонила. Я дважды просил Гарри Осборна передать тебе мой номер и срочно мне позвонить.

Белл захлестнула лавина смешанных чувств. Услышав его голос, она испытала безмерную радость, хотя и помнила обстоятельства их расставания.

– Как ты узнал, что я здесь?

– Побывал во всех отелях, пока не нашел нужный.

Прищурив глаза, Белл всматривалась в его лицо, надеясь, что ее собственное не выдает слишком очевидных чувств. Оливер смотрел на нее своими искренними синими глазами. Даже после всего, что произошло между ними, ее продолжало тянуть к этому человеку. Загорелый, сильный, он стоял и, казалось, чего-то ждал. Разум Белл требовал не терять бдительности, но на сердце потеплело. Ей отчаянно хотелось запустить пальцы в его всклокоченные волосы, а затем притянуть к себе и обнять за шею… Белл протянула руку, но тут же опустила.

– Мне никто не передавал, что ты звонил, – тихо и с заметным напряжением сказала она.

– Еще в то утро, когда ты приплыла в Мандалай, я попросил Гарри передать мою просьбу позвонить. Потом еще раз. Оба раза я звонил администратору, и оба раза Гарри почему-то оказывался рядом со стойкой. Зная, что вы приехали вместе, служащие передавали трубку ему. Я подчеркивал, что твой звонок очень важен для меня, диктовал номер и просил, чтобы ты мне перезвонила. Он обещал немедленно сообщить, и я ждал.

– Как ты сюда добрался?

– Мне повезло попасть на ночной экспресс.

– Я не знала, что в Бирме существуют экспрессы.

Оливер улыбнулся:

– Они редкие пташки, но иногда появляются.

– Но как тебе удалось? Пути повреждены взрывом.

– Только ветка, идущая на юг. Та, что ведет на север, уцелела.

– Ты что-нибудь видел? Развороченные рельсы и все такое?

– Ничего, – улыбнулся он. – Наверное, проспал.

– Оливер, зачем ты сюда приехал?

В саду появился Гарри.

– Я тебе потом расскажу, – прошептал Оливер и шагнул к Гарри. – Послушайте, Осборн… Белл говорит, что вы не передавали ей моих просьб.

– Не передавал? – Припертый к стенке, Гарри заморгал. – А я думал, что передавал.

– Вы прекрасно знаете, что не передавали.

Гарри мял в руках панаму.

– Простите меня, ради бога, – промямлил он, поднимая глаза на Белл. – У меня из головы выветрилось. Нужно столько всего успеть перед поездкой.

Оливер раздраженно смотрел на него, но молчал.

– Позвольте мне загладить мою вину, – вновь заговорил Гарри. – Я знаю отличный китайский ресторан. Как раз собирался пригласить туда Белл. Давайте сходим втроем где-нибудь к полудню? Я угощаю.

Оливер вопросительно посмотрел на Белл. Та кивнула.

– Хорошо, – сказал Оливер. – Но вины с вас это не снимает.

– Конечно. Я понимаю. – Гарри нахлобучил панаму и нервозно улыбнулся. – Мне нужно позвонить. Простите великодушно.

Белл не знала, извиняется ли он за свою подозрительную забывчивость или за то, что вынужден их оставить.

Как только он удалился, Оливер подошел к Белл:

– Я тоже хочу попросить у тебя прощения.

– Для этого у тебя есть целое утро, – с улыбкой сказала Белл, не скрывая своей радости по поводу встречи.

– Тогда я вел себя… по-идиотски. Думал одно, а говорил… чушь какую-то. Я хочу сказать, что ты значишь для меня гораздо больше, чем героиня репортажа.

– И ты ждешь, что я тебе поверю? – уже более мягким тоном спросила она.

Разум продолжал твердить об осторожности, но ей очень хотелось верить Оливеру. Должно быть, все это было написано у нее на лице.

– Если мои слова тебя не убеждают… я буду счастлив тебе помочь, но не напишу ни строчки об этом деле.

Белл смотрела в землю и думала над его словами. Потом она подняла голову. Их глаза встретились, и между ними произошло что-то удивительное. Недавнее ощущение одиночества и покинутости исчезло. Белл чувствовала, что никак не может прогнать Оливера.

– Оливер, мне сейчас как никогда нужен друг. Но мне необходима абсолютная уверенность, что я могу тебе доверять.

Он кивнул. Вид у него был предельно серьезный.

– В таком случае… – Белл достала из сумки вторую анонимную записку.

– Кто-то пытается тебя напугать, – сказал Оливер, прочитав записку. – Ты доверяешь Гарри?

– Конечно. Он мне много помогал. Правда, вчера вечером он завел меня в одно странное место. Сказал, что по ошибке.

Оливер надул щеки, затем медленно выдохнул:

– Пытаюсь понять, что происходит вокруг тебя.

– Ты про Гарри?

– Нет, про записку.

– Что ж, им удалось меня напугать, – тряхнула головой Белл. – После этой записки я уже собственной тени боюсь. Это началось даже раньше. На базаре у меня случилась паническая атака.

– Я очень волновался за тебя. В Рангуне произошли беспорядки. Ходили слухи, что они распространятся на другие города, включая Мандалай.

– Расскажи.

– Студенты взбунтовались. Это уже вторая студенческая забастовка. Ее спровоцировала исключение Аунг Сана и Ко Ну.

– Кто они такие?

– Руководители Союза студентов Рангунского университета. Они отказались назвать имя автора статьи в университетском журнале. В статье были серьезные нападки на одного из высокопоставленных чиновников университета.

– И за это их исключили?

– Англичане решили не церемониться с бунтовщиками. Как я уже говорил, они боялись, что волнения вскоре перекинутся на Мандалай. Я позвонил, чтобы тебя предупредить, но ответного звонка не было. Тогда я сел в поезд и отправился сюда. Мне требовалось убедиться, что ты в безопасности.

– И заодно написать о здешней обстановке?

Оливер взял ее за руку, и от тепла его ладони она ощутила трепет.

– Это я уже сделал. Пока писать особо не о чем. Я бы вообще не поехал сюда, если бы не желание тебя увидеть. А раз я здесь, то одну тебя не оставлю, и тем, кто стремится нагнать на тебя страху, придется иметь дело со мной.

По пути в китайский ресторан Гарри был необычайно разговорчив: рассуждал о своей работе, о далеких уголках Бирмы, где еще не успел побывать. Потом вдруг начал рассказывать об Анджеле, восхищаясь ее светлыми волосами, миниатюрной фигурой и добрым сердцем. Они познакомились в Лондоне, там же поженились и вместе отправились в Бирму, хотя Анджела совсем не горела желанием ехать сюда. Гарри вел Белл и Оливера по людным мандалайским улочкам, продолжая без умолку болтать. В его голосе и облике вновь ощущалась непонятная нервозность. Белл отнесла это за счет странностей характера Гарри. Она без особого интереса смотрела на людей, занимавшихся повседневными делами. Кто-то продавал, кто-то покупал, а кто-то сидел, покуривая, в маленьких чайных заведениях. Лоток, где торговали рыбой, она почуяла еще издали и едва удержалась от желания зажать нос. Рядом женщина продавала желтые, оранжевые и красные полоски, подозрительно напоминающие раскрашенных червяков.

– Бирманские сласти, – пояснил Гарри, заметив недоумение на лице Белл.

Потянулись лотки с корзинами овощей и бобов, орехов и кореньев. Место, куда они попали, было шумным и немного пугающим, поскольку Гарри, Белл и Оливер сразу выделялись среди толпы бирманцев. Но Оливер крепко держал ее за руку, время от времени сжимая пальцы и напоминая, что она не одна.

Прогулка по задворкам Мандалая привела их в более тихую часть города. Судя по убогости построек, здесь обитала беднота.

– Вы уверены, что мы идем в нужном направлении? – спросил Оливер.

– Да-да, конечно, – энергично закивал Гарри. – Ресторан хотя и стоит на отшибе, но мне достоверно известно, что он лучший в городе.

– А вы-то сами бывали в нем?

– Нет. Но ценители китайской кухни мне его хвалили.

– Значит, непроверенные сведения, – пожал плечами Оливер.

За подобием площади начинались узкие, сомнительного вида улочки китайского квартала.

Гарри успел пересечь улицу и остановился возле неказистого дома. Похоже, это и был хваленый ресторан.

– Как ты думаешь, нам стоит туда идти? – шепотом спросила Белл.

– Сейчас проверим, – ответил Оливер.

Он обнял Белл за плечи. Гарри держал дверь, приглашая их войти поскорее.

Кроме бармена, в ресторане не было ни души.

– Если ресторан так популярен, почему зал пустует? – удивилась Белл. – Я что-то не понимаю.

– Мы пришли рановато, – ответил Гарри. – Думаю, они только открылись.

– Но еду начинают готовить еще до открытия, а ею и не пахнет, – продолжала удивляться Белл.

– В каждом заведении свои правила.

– Я бы выпил пива, – сказал Оливер. – Однако бар пустует. Ни одной бутылки.

– Скорее всего, пиво у них хранится в холодильниках, чтобы не нагрелось, – успокоил его Гарри.

Оливер щелкнул бармену, тот кивнул и скрылся за вращающейся дверью.

– Что я вам говорил? Пиво они приносят по заказу. А сейчас я вас ненадолго оставлю, мне надо в туалет.

Гарри ушел. Белл с Оливером немного поговорили. Он признался, что очень по ней скучал. Она рассказала ему о захватывающем полете на воздушном шаре над Баганом. Чувствовалось, что краешком глаза Оливер продолжает следить за обстановкой в зале. Отсутствие Гарри затягивалось. Оливер резко встал, схватил Белл за руку и тоже поднял со стула.

– Не нравится мне это место, – напряженным голосом признался он.

Белл вздрогнула и прижалась к нему.

– Знаешь, давай-ка выбираться отсюда. Что-то здесь не так.

Они бросились к двери. Оливер вытолкнул Белл наружу, затем выскочил сам. Оказавшись на улице, он крепко взял ее за руку, и они побежали.

У них за спиной полыхнула яркая вспышка. Раздался оглушительный грохот. Их накрыло жаркой волной. Белл почувствовала, что у нее плавятся кости. Эта же волна швырнула ее к стене дома. Белл ударилась, сознавая свою полную беспомощность. От испуганных криков у нее бешено заколотилось сердце. Летящие обломки и осколки раскаленного стекла заставили ее присесть на корточки и обхватить руками голову. Потрясенная, все еще не верящая в случившееся, она попыталась сглотнуть. Ее рот был полон сажи, горло саднило. От едкого привкуса дыма на языке Белл чуть не вытошнило. Она наглоталась древесного угля, оцарапавшего ей десны, и эта жуткая смесь из угля и собственной крови имела отвратительный, прогорклый вкус. Она пыталась окликнуть Оливера, смутно сознавая, что он мог погибнуть. Наверное, и он звал ее, но все звуки слились в общий гул. Густое облако пепла, повисшее над улицей, мешало что-либо разглядеть. Белл закрыла сухие, воспаленные глаза и вдруг ощутила боль в голове, словно кто-то ее ударил. Она снова открыла глаза, и перед ними все поплыло. Стало еще жарче. Белл попыталась закричать, но из горла, набитого горячей пылью, вырвался лишь хриплый стон. Ей вдруг показалось, что она куда-то летит. Потом все почернело.

Придя в сознание, Белл увидела Оливера, сидящего на корточках перед ней. На грязном, покрытом пылью лице сверкали синие глаза. «Жив, – подумала она. – Он жив». Оливер погладил ее по волосам, затем сел на землю рядом. Потрясенные и напуганные случившимся, оба молчали. Через несколько минут Оливер, казалось, совладал с собой, встал и помог ей встать. Они буквально вцепились друг в друга, радуясь, что живы, и захваченные чувством несказанного облегчения.

– Идти сможешь? – спросил Оливер.

Она кивнула.

– Я думала… – Голос Белл дрогнул; она не смогла произнести страшные слова.

– Я тоже думал.

Его глаза были полны слез.

Пройдя несколько шагов, Белл закачалась и прислонилась к стене. В голове продолжало стучать. Убедившись, что Белл не сползет на землю, Оливер принялся помогать людям, застигнутым взрывом. Кто-то, отделавшийся царапинами, вставал самостоятельно, иные были сильно покалечены и нуждались во врачебной помощи. Оливер утешал этих людей, говоря, что карета «скорой помощи» уже выехала. Потом вернулся к Белл.

– Мне нужно тебя осмотреть. – Он протянул к ней руки.

Но Белл стерла черное пятно с его левой щеки и закрыла глаза.

– Белл, ты меня слышишь?

Она кивнула. Головокружение мешало ей говорить. Да и какими словами выразишь этот внутренний сумбур. Ей отчаянно хотелось выплакаться, но глаза оставались сухими, а непролитые слезы сдавливали горло.

– Как ты себя чувствуешь? – Она открыла глаза.

– Я в полном порядке. А вот тебя я хочу осмотреть.

Густой слой пыли и сажи мешал осмотру. Оливер упрямо продолжал, пока не убедился, что Белл не покалечилась. Только несколько ссадин и синяков.

Он предложил вызвать врача в отель, а не идти самим в больницу, где персонал сейчас наверняка сбивается с ног, принимая раненых, и потому на качественную помощь рассчитывать не приходится. У Белл и сейчас еще дрожали ноги. Оливер вел ее по извилистым улочкам, обнимая за плечи. Она двигалась маленькими шажками, то и дело спотыкаясь. Наконец им удалось набрести на одинокого рикшу.

Очутившись в холле отеля, они увидели Гарри, торопливо спускавшегося по лестнице с чемоданом в руке. Заметив их, он изменился в лице и попытался проскочить мимо, что-то бормоча насчет срочного вызова.

Оливер схватил его за руку:

– Не торопитесь.

Убедившись, что Белл может идти самостоятельно, Оливер отпустил ее руку и силой потащил Гарри в укромный уголок в дальнем конце холла. Белл побрела следом.

– Что с вами произошло? – сердито спросил у Гарри Оливер.

Гарри испуганно смотрел на него и пытался говорить, но издавал лишь невразумительные звуки.

– Говорите яснее!

– Я… вышел на двор.

– Так. Вы вышли на двор. Зачем?

– В… в туалет.

– Но оттуда не вернулись. Почему?

Гарри смотрел в пол, потом поднял глаза на Белл. Вид у него был крайне виноватый.

– Послушайте, вы, грязная крыса! – прорычал Оливер. – Из-за вас мы едва не погибли. Выкладывайте подробно, как все обстояло в этом так называемом ресторане.

Гарри снова и снова поправлял сползающие очки. Чувствовалось, он сам напуган произошедшим.

Оливер, не выпускавший его руки, резко встряхнул Гарри:

– Мы хотим знать правду! – (Гарри молчал.) – Хотите, чтобы я сломал вам руку?

Гарри замотал головой.

– Пожалуйста, не надо! – хнычущим голосом произнес он. – Я не знал.

– Чего вы не знали? – спросила Белл, опускаясь на стул.

– Мне сказали, что у меня нет выбора.

– Вам угрожали? – с непривычной холодностью спросила Белл. – Чем?

Гарри побледнел. Он склонил голову и, глядя в пол, зашептал:

– Если я не сделаю то, что они велели, пострадает моя жена.

Белл провела рукой по пыльным волосам и почесала голову. Говорит ли Гарри правду? Не он ли в обоих случаях подсовывал ей записки? Заметив кровоточащую рану на руке, она вытерла кровь подолом платья и снова посмотрела на Гарри. Вид у него был затравленный. Несмотря на гнев и пережитое потрясение, она не могла отделаться от чувства брезгливой жалости к этому дрожащему подобию человека.

– Что вам велели сделать? – спросил Оливер.

Впервые Гарри посмел взглянуть в глаза разъяренного американца:

– Клянусь, я не знал, что все закончится так плохо!

– А как это должно было закончиться?

– Я думал, они ее просто напугают.

– Как великодушно с вашей стороны! – презрительно фыркнул Оливер. – Напугать молодую женщину, которая не сделала вам ничего плохого, – это, по-вашему, нормально?

Закусив губу, Гарри умоляюще посмотрел на Белл:

– Они грозили покалечить Анджелу. Она и так страдает нервным расстройством. Оливер знает.

Оливер разжал руку и грубо толкнул Гарри на стул:

– Давайте рассказывайте все без утайки.

Гарри молчал.

– Гарри, у вас нет иного выбора. – Белл наклонилась в его сторону. – Вы обязаны нам рассказать.

– Простите, – пробормотал он, мельком взглянув на нее.

– Вы будете говорить? – спросила Белл.

Гарри продолжал молчать.

– Вот что, кусок дерьма… – вмешался Оливер.

Он стал ходить взад-вперед, пытаясь обуздать свой гнев. Белл чувствовала: еще немного, и он ударит Гарри в челюсть. Она махнула рукой, пытаясь остановить Оливера.

– Гарри, кто эти «они»? – спросила она. – Кто заставил вас это сделать?

Гарри поморщился. Стекла его очков затуманились.

– Мне велели задержать мисс Хэттон.

– Кто? – повернулся к нему Оливер.

– Клянусь, я не знал про бомбу. Мне велели позвонить по одному номеру и сообщить, что Белл идет в ресторан. Бармен позвал меня в кладовую. Сказал, нам надо поговорить. Я прошел вместе с ним. Он вдруг сказал, что нужно спешно уходить. И только когда я услышал взрыв, я понял.

– Вот что, Гарри, – холодно сказал ему Оливер. – Я знаю, как мы поступим с вами.

Глава 43

Диана, Минстер-Ловелл, 1923 год

Доктор Гилберт сидит на диване, привалившись к мягкой подушке. Он по-доброму смотрит на меня и спрашивает:

– Как я понимаю, поначалу вы жили в Мандалае, а в Рангун переехали потом?

Я киваю.

Он спрашивает, хочу ли я что-нибудь рассказать о той поре. Я вздрагиваю, вспомнив беспричинный гнев Дугласа, его побагровевшее лицо. Говорю доктору, что Дуглас ужасно рассердился на меня, хотя мои слова едва ли передают случившееся тогда.

Возможно, я вела себя глупо, но я очень хотела ребенка и никак не могла забеременеть. И вот однажды, когда дневной зной сменился духотой мандалайского вечера, я пошла к той женщине. Она была крупного телосложения, одетая в атлас и шелк. Она, находясь почти в состоянии транса, танцевала для меня и еще нескольких женщин. Эта женщина пила пиво, а мы совали деньги в рукава ее сверкающего костюма. Казалось, духам по нраву устроенное ею представление. Когда все закончилось, она объявила, что духи говорили с ней, но о чем именно – не сказала. Я поясняю доктору Гилберту, что бирманцы очень любят своих медиумов, общающихся с духами. Духов они называют нат гада, передают им свои просьбы и верят, что те в состоянии исполнить желания.

Дуглас и слышать не хотел ни о каких духах. Он очень здравомыслящий человек. Его бесило, что я поддаюсь дремучим туземным суевериям.

– И что, ритуал той женщины-медиума вам помог? – спрашивает доктор Гилберт.

Я киваю. Былая беспомощность ушла. Я взяла судьбу в свои руки и почувствовала себя совершенно иной. В душе поселилась надежда. Внешне моя жизнь не изменилась, но довольно скоро я забеременела Эльвирой.

– Муж простил вас?

– Мы говорили об этом всего один раз.

– Та история по-прежнему не дает вам покоя?

Прежде чем ответить, я долго молчу. Мне становится неуютно.

– В тот единственный раз, когда мы говорили о моем походе к медиуму, Дуглас обвинил нат гада в голосах. Он сказал, что из-за них я начала слышать голоса.

Мне трудно что-то к этому добавить.

– Говорите, ваш муж – здравомыслящий человек? – Доктор Гилберт очень деликатно улыбается мне.

– Да. Не правда ли, странно? Он сказал, что своим бездумным участием в опасных туземных обрядах я сама навлекла на себя беду.

Глава 44

Оливер рывком поднял Гарри со стула:

– Я знаю, как мы поступим с вами.

Гарри дрожал, боясь вымолвить хотя бы слово.

– Сейчас я отвезу вас в полицейское управление и расскажу обо всех ваших деяниях. Там узнают, как вы заманили нас в опасную ловушку. Это называется покушением на убийство. Еще неизвестно, сколько жертв взрыва умрут от полученных ран.

– Вас не станут слушать, – вдруг заявил Гарри.

– Вы серьезно? Это почему же?

– Потому что… Потому что они и угрожали мне… Полиция.

Оливер замер:

– Кто именно в полиции?

– Они… не совсем полиция.

– Тогда кто?

– Отдел разведки рангунского полицейского управления.

– Это уже похоже на правду. Кто из служащих отдела вам угрожал?

Гарри покачал головой:

– Имени его я не знаю. Мужчина высокого роста. Смуглокожий, с коротко стриженными волосами.

– Какие еще приметы?

– Он был в полотняном костюме. Больше ничего не помню. Он лишь сказал, что я должен удержать мисс Хэттон от дальнейших поисков.

Оливер и Белл переглянулись, потом Оливер заговорил снова:

– Вот что, Гарри, убирайтесь с наших глаз. И клянусь Богом: если вы хоть кому-нибудь заикнетесь, что мы с Белл уцелели после взрыва, я вас разыщу!

Гарри не понадобилось повторять дважды. Он стремглав понесся к выходу.

– Но мы ведь все равно должны пойти в полицию? – спросила Белл, которую и сейчас еще трясло после взрыва.

– Напрасная трата времени, – поморщился Оливер.

– Почему?

– Полиция подкуплена. Если за попытками тебя запугать стоит отдел разведки, а в этом я склонен верить Гарри, ниточки тянутся очень далеко.

– Оливер, ну зачем они это делают? Я не понимаю. Зачем им нужно, чтобы я пострадала?

Голос Белл дрожал, лицо исказилось. Она едва сдерживала слезы и не могла взять себя в руки. Белл хотелось вообще перестать думать – настолько страшной оказалась действительность.

Оливер обнял ее за плечи:

– Если говорить без излишней деликатности, они, любовь моя, пытались не просто тебя напугать. Они пытались тебя убить.

По глазам Оливера было видно, насколько он тревожится за нее.

– Знаю, – прошептала она. – Я знаю… Но они хотели убить и тебя.

Оливер презрительно пожал плечами:

– Сопутствующие потери. Но эти мерзавцы хотели расправиться не со мной. С тобой. И это как-то связано с твоей сестрой. Понятно, что твоя мать совершенно непричастна к исчезновению младенца, а вот у кого-то из здешних англичан рыльце в пушку.

Белл глубоко дышала, стараясь успокоить нервы.

– Правильно ли мы поступили, отпустив Гарри?

– Гарри Осборн – всего лишь пешка. Есть фигуры намного выше.

– Кто?

– Есть у меня догадки, но я подожду их высказывать. Посмотрим, не появится ли у нас зацепки.

– Боже мой, какую же тайну они так ревностно оберегают?!

– Не знаю, – вздохнул Оливер. – Но они пойдут на все, только бы не допустить ее раскрытия. А ты для них – угроза.

Белл массировала гудящие виски. Напрасно она вообще затеяла эти поиски. Подумать только: покушение на ее жизнь! Кто-то хотел ее смерти. Эта мысль прошибла ее до самых глубин, вызвав тошнотворное ощущение. Но состояние беспомощности было недолгим. Нахлынувший гнев заставил ее сжать кулаки. Ей захотелось наброситься на тех, кто устроил все это. Как они смели?! Кто дал им право?

– В Рангун мы вернемся не сразу, – сказал Оливер. – У меня в Мемьо есть друзья. Город находится в двадцати пяти милях к западу от Мандалая. Точнее, к северо-западу. Мы отправимся туда и спокойно обдумаем дальнейшие действия. Мои друзья живут на холмах. Там прохладнее. Мы получим передышку от изнуряющей жары.

– И как мы туда доберемся?

– На поезде. Как ты думаешь, тебе нужен врач?

Белл покачала головой:

– Мне нужно хорошенько отмыться. А ссадины я залеплю пластырем. У меня в номере есть.

– Хорошо. Отмывайся, собирайся, но не затягивай сборы. Нам лучше как можно скорее убраться из Мандалая.

– Они придумают что-нибудь еще? – с нескрываемым страхом спросила Белл.

– Сказать тебе правду? – (Она кивнула.) – Придумают.

Через час они уже были на вокзале, где поспели к отходящему поезду. Состав тронулся. Белл смотрела из вагонного окна на обсаженные деревьями улицы и большие английские особняки. Довольно скоро пейзаж сменился. Теперь вдоль путей тянулись пыльные улицы с деревянными хижинами. По улицам двигались воловьи повозки, торопясь до вечера покинуть Мандалай. Рядом, в пыли, дремали собаки. Миловидные бирманские девушки с цветами в волосах несли на голове кувшины с водой. На тряских велосипедах ехали мужчины. Постепенно равнины сменились холмами. Оливер сказал, что у Джереми и Бренды, его друзей в Мемьо, есть небольшой отель, который они называли гостевым домом. Он заранее позвонил им, чтобы сообщить о приезде. Белл успела лишь отмыть лицо и руки и переодеться, не став тратить время на мытье головы. От корки грязи кожа на голове зудела. Ехать до Мемьо часа три. После всего, что она пережила и услышала от Гарри, ей очень хотелось забыться сном.

Белл прижалась к окну, но вагон трясло все сильнее, и ни о каком сне не могло быть и речи. Она открыла глаза и стала смотреть в окно. Это помогало отвлечься от мыслей. Поезд не ехал, а буквально полз. Они проезжали мимо деревень, где дождевые деревья надежно укрывали хижины от послеполуденного зноя и где в изобилии росли банановые пальмы. Вдалеке сквозь марево проступали темно-пурпурные холмы. Затем появились желтые акациевые рощи и холмы, покрытые зеленью. Холмы сменились горками с каменистыми подножиями и густой растительностью вокруг. Небо все еще оставалось синим. Иногда за окном мелькали купола пагод. В одном месте поезд выехал на мост, проложенный над долиной. Местность становилась все более гористой. Железнодорожное полотно обступали джунгли. Темно-зеленые вдали, чем ближе к рельсам, тем ярче становились оттенки зеленого. Вблизи он и вовсе менялся на пыльно-голубой.

Белл все же удалось поспать на плече Оливера. Проснувшись перед Мемьо, она удивилась обилию зелени за окном. Оливер рассказал, что здесь прекрасно растут земляника, мелкие черные сливы, виноград, лимоны и лайм.

– Почвы в окрестностях Мемьо на редкость плодородны, – сказал он.

Белл посмотрела на его обаятельное, загорелое лицо и кивнула. Оливер коснулся ее щеки, и от этого простого жеста повеяло таким спокойствием.

– Ты как себя чувствуешь?

– Кажется, нормально.

Не доезжая станции, поезд был вынужден остановиться из-за нескольких коров, спящих прямо на рельсах. Животных отогнали, и через несколько минут Оливер и Белл уже выходили из вагона на перрон. Носильщик погрузил их чемоданы в повозку, запряженную пони. Станцию окружали уже привычные глазу лотки торговцев. Проехав мимо методистской церкви, повозка покатила по улице в гору. Среди деревьев стояли дома из красного кирпича в колониальном стиле, с темно-зелеными ставнями, коричневыми дверями и крылечками. За каждым домом виднелся сад. Миновав резиденцию губернатора, здания колониальной администрации и управления землепользования, они поднялась на вершину еще одного холма. Оливер махнул рукой, указывая на величественный фахверковый особняк:

– Это «Кандакрейг». Английский клуб. Его еще зовут «Муравейником». Отсюда совсем недалеко до отеля моих друзей.

Когда повозка остановилась перед небольшим отелем, солнце уже заходило. Белл радовалась прохладному ветру. Небо приобрело темно-коралловый оттенок с вкраплением фиолетовых тонов.

– В иную пору, смотря по сезону, по вечерам может быть холодно, – сказал Оливер. – Приходится даже камин топить.

Он познакомил Белл со своими друзьями. Джереми и Бренда оказались пожилой американской парой. Прежде содержание гостевого дома лежало на них, но сейчас, по причине возраста, они передали почти все хлопоты другим. Оливер рассказал, что свои первые недели в Бирме провел у них, вникая в особенности местной жизни. Чувствовалось, супруги души не чаяли в нем, наперебой расспрашивали о работе, здоровье и жизни в Рангуне. Бренда оказалась доброжелательной и радушной женщиной. От Оливера Белл узнала, что она потрясающе готовит, а значит, можно рассчитывать на великолепный ужин.

Их провели в комнату, окно которой выходило на фасад.

– Нас поселили в одной комнате? – удивилась Белл, когда хозяева ушли.

– Ты возражаешь? Я думал, что так будет безопаснее. Могу спать в кресле. – (Белл задумалась.) – Если хочешь, я попрошу у них вторую комнату, – предложил Оливер.

– Твои друзья думают, что… словом, ты понимаешь.

– А если и думают, тебя это беспокоит?

– Немного. Не хочу, чтобы у них сложилось неправильное представление о нас. Обо мне.

– Не волнуйся. Я, когда звонил, рассказал им про наши злоключения. Они понимают, что нам лучше быть вместе. Джереми – бывший военный. Человек со стальными нервами, ничего не боится. О лучшем союзнике нельзя и мечтать. Так что все будет отлично.

– Ладно. – Помолчав, Белл подошла к нему и коснулась его щеки. – Спать мы будем вместе.

– Может, сначала вымоемся и перекусим?

– Пожалуй.

Глядя в сверкающие синие глаза Оливера, Белл привстала на цыпочки и поцеловала его.

События этого страшного дня, когда они оба могли погибнуть, вдруг нахлынули на них, вызвав острую потребность в покое и безопасности. Оба приняли ванну. Бренда приготовила замечательный ужин, но Белл с трудом проглотила несколько кусочков. Когда они легли, Белл опять затрясло. Ее вновь охватил страх. Он наполнил собой каждый уголок ее существа, а затем, словно змея, свернулся в груди. Опять кровь, опять жертвы. Сильнее, чем когда-либо, Белл хотелось, чтобы ее крепко обняли и сказали: «Все будет хорошо». Но все не будет хорошо – по крайней мере, пока она находится в Бирме. И хотя Оливер крепко обнимал ее и она чувствовала его сердце, бьющееся рядом с ее собственным, Белл сознавала: случившееся шокировало его ничуть не меньше, чем ее. Потом хлынули слезы. Оливер что-то прошептал насчет отсроченного шока. Конечно же, он был прав. Ее захлестывал ужас; ее словно вдавливало внутрь себя, и она едва помнила, кто она такая. Она пыталась заговорить, но произносила бессвязные слова, хватая ртом воздух, кашляя и отчаянно размахивая руками. Оливер помог ей сесть и поднес к губам стакан воды.

Когда она успокоилась, он спросил, готова ли она говорить о случившемся в Рангуне.

Белл молча смотрела на него, затем, запинаясь на каждом слове, начала рассказывать. Она рассказала обо всем. Наконец-то из души изливался страх, который до сих пор она держала в себе, не делясь ни с кем. Белл говорила об увиденных жестокостях, о лужах крови, о звериной злобе и напрасно загубленных жизнях. Потом, вспомнив главное событие того страшного дня, рассказала о малышке, которую нашла живой и спасла. Из глаз Белл снова потекли слезы. Оливер с невыразимой нежностью гладил ее по щекам, потом поцеловал в лоб.

– Мне страшно, – прошептала Белл, и он кивнул. – Что нам делать?

– Пока не знаю, – ответил он, крепко сжимая ее руку. – Давай поспим, а завтра подумаем на свежую голову.

На следующее утро после завтрака Оливер одолжил у хозяев пару велосипедов, и они с Белл поехали кататься по зеленому прохладному городку под голубым небом. Оливер показывал на различные здания британских колониальных властей и дома важных персон, управляющих Бирмой. Белл поглощала впечатления, видя роскошь, соседствующую с маленькими хижинами местного населения. Когда Оливер вновь высказал свое убеждение, что однажды Бирма будет принадлежать бирманцам, Белл согласилась.

– И это время не за горами, – добавил Оливер. – Признаки видны повсюду.

– Ты имеешь в виду беспорядки и мятежи?

– Да. Это происходит по всей Британской империи. Все изменится, причем скоро.

Они заехали на цветочный рынок, вытянутый вдоль одной из главных улиц. В воздухе разливался тонкий аромат пурпурных и белых цветов. Это зрелище доставило Белл радость, но с примесью какой-то непонятной горечи. Потом Оливер предложил ей заглянуть в обширный ботанический сад. Там они уселись под высоким тенистым тамариндом, прислонившись к стволу. Белл рассматривала тиковые деревья, росшие вдали. Оливер рассказал ей, что тиковая древесина как раз и явилась причиной колонизации Бирмы. Древесина требовалась англичанам для флота и вскоре сделалась растущим источником доходов наряду с золотом и рубинами из шанских княжеств и яшмой, обнаруженной в дальних северных провинциях. После того как англичане свергли последнего бирманского короля, изгнав его в Индию, Бирма стала целиком принадлежать им.

– Как ты себя чувствуешь? – прервав рассказ, спросил Оливер.

– Сумбур в мыслях и чувствах.

– Пожалуй, мне лучше вернуться в Рангун одному.

– А я что, останусь здесь?

– Да.

– Я хочу уехать с тобой.

– С Джереми и Брендой ты будешь в безопасности.

– Не знаю, – покачала головой Белл.

– Тогда другой вариант: незаметно вернуться в Рангун и так же незаметно отправить тебя на самолете в Англию.

– Я слышала о пассажирском авиасообщении.

– Да. Это компания «Империал эруэйз». Они летают не слишком часто. Из Рангуна до Лондона можно добраться за одиннадцать дней.

Белл задумалась.

– Знай я, кто стоит за взрывом бомбы, было бы понятно, откуда начинать, – сказал Оливер.

– И кто, по-твоему, устроил взрыв?

– Сдается мне, что у этой истории политическая подоплека. В позапрошлом году актом правительства Бирмы было заявлено об отделении Бирмы от Британской Индии. В стране должны появиться новый сенат и палата представителей. Твой друг Эдвард де Клемент входит в комитет, который разрабатывает окончательный вариант конституции и готовит списки избирателей для всеобщих выборов.

– Я что-то не понимаю.

– Каждый, кто участвует в переходном процессе, должен быть выше любых подозрений, иначе это может сказаться на принятии рекомендаций. Насколько могу судить, кто-то наверху почуял угрозу, исходящую от тебя.

– И ты думаешь…

– Отвлекающий маневр. Это сразу пришло мне на ум. Очевидно, кому-то нужно скрыть правду о том, что случилось в день исчезновения твоей сестры.

– Ты подозреваешь Эдварда?

– Не обязательно его. Это мог быть кто угодно.

Они замолчали. Белл слушала жужжание насекомых и шелест листьев тамаринда. Все пространство вокруг утопало в зелени.

– Давай прокатимся к озеру, – предложил Оливер.

Они поехали в другую часть парка, где по серебристой воде плавали лебеди.

– Я тебе рассказывала про разговор с привратником «Стрэнда»? У него отец работал ночным сторожем в отеле и однажды слышал громкие младенческие крики. Это было как раз в одиннадцатом году.

– Может, ты и говорила, но я забыл.

– Так вот, в отеле не было постояльцев с маленькими детьми. Отец привратника поспешил к черному ходу, но увидел лишь машину, удалявшуюся на большой скорости. Почему-то этот случай врезался ему в память.

– Отец привратника сообщил об этом властям?

– Хотел, но жена отговорила. Боялась, что он потеряет работу. Так мне сказал его сын.

– В этой истории надо покопаться.

– Ты так считаешь? – (Оливер кивнул.) – В таком случае я поеду с тобой.

– Очередная тропка, которая может закончиться тупиком.

– Оливер, я не смогу покинуть Бирму, пока не узнаю, что же на самом деле произошло с Эльвирой. К тому же у меня здесь дом. Я не могу оставить его гнить.

– В отель тебе нельзя возвращаться.

– Конечно.

– Будешь жить у меня.

Белл пристально посмотрела на него:

– А что люди скажут?

– В английских кругах Рангуна всякое бывает. Разумеется, поползут сплетни, кто-то будет делать вид, что возмущен. Может, кого-то это всерьез шокирует, но твоя безопасность стоит для меня на первом месте.

Глава 45

Диана, Минстер-Ловелл, 1925 год

Я жила так, словно одно мгновение в саду в Бирме определило мою дальнейшую жизнь. Мне хочется кричать: «Но это не я!», и тут же я спрашиваю себя, так ли это. Может, у всех нас есть какое-то одно определяющее мгновение, от которого нам никогда не убежать?

День, от которого я хочу убежать, похож на все остальные дни. Солнце пытается пробиться сквозь дымку облаков. Я сижу на своем обычном месте.

Доктор просит меня описать день, когда я потеряла Эльвиру, и я чувствую, что сейчас утону. Он не настаивает, но я знаю, что должна. Я закрываю глаза и делаю попытку за попыткой, однако что-то постоянно мне мешает, словно на моем пути вырастает крепкая стена, не позволяя двигаться дальше. Я бьюсь об эту стену, толкаю ее, но она не поддается. По словам доктора, я прилагаю чрезмерные усилия. Он советует вообще не сосредоточиваться на коляске, а вспомнить какие-то другие, приятные детали, связанные с садом. Я расслабляюсь и начинаю перемещаться в прошлое. Появляется красивый летний домик, хотя себя в нем я не вижу. Затем мозг наполняется другими картинами. Я вспоминаю орхидейное дерево с его сердцевидными листьями, белыми и розовыми цветками и густой кроной. Вспоминаю обезьян, качающихся на ветках. Я улыбаюсь. Теперь я вижу птиц со сверкающим зеленым оперением. Ноздри улавливают чудесные ароматы цветов. В июне и июле это розы, в декабре – огромные кусты пуансеттии с ярко-красными цветками, а весной – астры, вокруг которых порхают изящные белые бабочки. Я медленно погружаюсь в прошлое и словно по-настоящему переношусь в Бирму, чувствуя жаркий влажный воздух.

Голос доктора доносится издалека. Он спрашивает о том, что еще я вижу. Я качаю головой и чувствую участившееся дыхание. «Только коляску под тамариндом», – отвечаю я.

Доктор Гилберт молчит.

Затем, когда я чувствую, что мне становится невыносимо смотреть, вдруг появляется размытое изображение. Я пытаюсь сосредоточиться и еще плотнее зажмуриваю глаза. Или нет. Я не уверена, почему именно зажмурила глаза. Картина становится резче. Я вижу женщину в черном. Она убегает от коляски, унося сверток. Видение мимолетно; оно тут же исчезает. Я уже готова приписать это своей фантазии, но затем я снова вижу ту женщину. Она озирается по сторонам, проверяя, не видел ли кто ее. На мгновение у меня возникает ощущение, что я знаю, кто она.

Я не причиняла вреда моей малышке. Это была не я.

Я открываю глаза и вижу улыбающегося доктора Гилберта. «Отлично, моя дорогая, – говорит он. – Вы отлично поработали».

Глава 46

Они провели в Мемьо еще одну ночь. Белл ощущала фундаментальную перемену в их отношениях. Внешне это было не слишком заметно. Не прося Оливера отвернуться, она разделась перед ним; молча, склонив голову, обуреваемая смешанными чувствами. Что это? Надежда? Предощущение? Может, даже некоторое опасение. Наверное, то, что они оба находились на волосок от гибели и чудом спаслись, сделало ее более внимательной к своим глубинным чувствам. Возможно, безмятежный день, проведенный вместе, скрепил их узы. Может, этому способствовало ее высвобождение, когда вчера она наконец-то выговорилась, рассказав Оливеру о бойне в Рангуне. Или сработала совокупность причин? Чем бы это ни было, она вдруг утратила способность общаться словами, а в комнате сам воздух звенел от невысказанных желаний. С самого начала их с Оливером сильно тянуло друг к другу. И Оливер сегодня не отводил глаз, не боясь ее смутить. Подняв голову, Белл посмотрела на него и увидела такое же желание, возможно глубже ее собственного. Что бы ни соединило их, время пришло.

Он тоже разделся. Совершенно нагие, они стояли друг перед другом. Сняв все защитные барьеры, они молча согласились обнажить свою суть, свои недостатки, опасения и нескрываемое желание. В комнате было тепло, но Белл ощущала легкую дрожь. Она протянула руку, приглашая Оливера лечь.

В постели он шепотом попросил ее лежать спокойно. Она не смела шевельнуться. Оливер ласкал ее тело. Каждое прикосновение она воспринимала с обостренной чувственностью, отчего ласки напоминали изысканную пытку. Каждое прикосновение его пальцев к шее, груди, бедрам, губам ощущалось электрическим разрядом. Каждое прикосновение его губ отзывалось тихим стоном. Потом все снова изменилось. Чем настойчивее становились ласки Оливера, тем легче было ей расставаться с напряжением и тревогами, так долго копившимися в ней. Она отпускала душевную боль и страхи. Ей так сильно хотелось Оливера, что все мысли были только об этом.

– Я хочу близости с тобой… сейчас, – не попросила, а потребовала Белл.

Их слияние было бурным, ликующим. Белл хотелось плакать, но не слезами печали. Это будут слезы освобождения, слезы радости. А потом, раньше чем она осознала происходящее, ее начал разбирать смех. Сначала чуть-чуть, потом сильнее, и наконец смех сделался неудержимым. Невинный, естественный смех. Белл не помнила, когда она в последний раз так смеялась и смеялась ли. Она чувствовала себя беззаботной маленькой девочкой, свободной, как птицы, которых она выпустила возле пагоды Шведагон.

Оливер засмеялся вместе с ней, затем приподнялся на локте и внимательно посмотрел на нее:

– Если бы ты знала, как давно мне этого хотелось!

– И как давно? – лукаво прищурилась она.

– Дай подумать. – Оливер скривил рот, словно вспоминая. – С того момента, как я впервые тебя увидел.

Белл улыбнулась и почувствовала возбуждение, от которого ощущалась дрожь во всем теле.

– Как ты? – осторожно спросил Оливер. – Я не сделал тебе больно?

Она пихнула его под ребра:

– Если это называется «сделать больно», можешь ли ты повторить?

– Прямо сейчас?

– Угу.

– Ну и задачку ты мне задала, – засмеялся он.

На этот раз все происходило на удивление медленно. Затем Оливер признался ей в любви и сказал, что всегда будет ее любить. Белл поцеловала ему кончики пальцев, прижалась к нему, ощущая телесную усталость и покой разума.

Весь их багаж Оливер пристроил на полки над головой. В поезде до Рангуна, в котором они ехали, вагонов первого класса не было. Соседи Белл и Оливера по вагону постоянно менялись. Сначала рядом с ними ехали индийцы, крепко спавшие под стук колес. Их сменили бирманские женщины, перевозившие фрукты и овощи. Такое соседство было вполне приемлемо, если не считать дыма чируток. Но когда рядом уселся торговец рыбой, Белл пришлось встать и прижаться к окну. Все попытки открыть окно оказались безуспешными; открылась лишь щелочка, сквозь которую она жадно глотала теплый воздух. Но и воздух пах дымом очагов придорожных деревень и костров, на которых торговцы что-то готовили, устроившись невдалеке от рельсов. От дыма Белл кашляла, однако запах древесного угля не вызывал такой тошноты, как запах рыбы.

На каждой станции толпы торговцев барабанили в окна вагонов и наводняли проходы, продавая липкую рисовую лапшу, щедро приправленную перцем чили. Поезд останавливался не только на станциях. Иногда остановка была вызвана ремонтом путей, но в большинстве случаев никто не мог вразумительно объяснить, почему поезд опять стоит. На каждой остановке Оливер крепко прижимал к себе Белл. Он знал: на маленьких станциях и полустанках в поезд норовили проникнуть воришки, чтобы поживиться деньгами и вещами спящих пассажиров.

Шок, вызванный взрывом, постепенно слабел. Белл радовалась, что снова находится рядом с Оливером, хотя и предпочла бы иную обстановку. Его присутствие она ощущала всей глубиной своего существа. Ведь он спас ей жизнь, и это означало все. Белл дремала у него на плече, вдыхая запах его кожи и моля Бога, чтобы в их жизни не появилось новых опасностей. Меж тем Оливер не терял бдительности. Он внимательно следил за входящими и выходящими, а на каждой остановке пристально оглядывал платформу. Соломенная шляпа с широкими полями и солнцезащитные очки отчасти маскировали его внешность, но Белл чувствовала напряженность во всем его теле. Она тоже следила за каждым новым пассажиром, но, когда в вагон вошли несколько полицейских, немного успокоилась.

Утомительное путешествие в 386 миль заняло три дня, что превышало обычное время поездки. Вернувшись во влажную духоту Рангуна, они прямиком отправились на квартиру Оливера. Испытывая громадное облегчение и стараясь не думать о том, что ждет их впереди, они улеглись в постель, даже не переодевшись. Оливер потянулся к ее руке. Его дыхание замедлилось. Утомление притупило чувства Белл, однако она сознавала: между ними случилось то, на что она втайне надеялась, хотя и понимала весьма смутно. От их нынешних отношений протягивалась ниточка в будущее. Сила их любви целиком поменяет жизнь каждого из них. Белл была в этом крепко уверена. Она закрыла глаза, прижалась к Оливеру и уснула.

Белл проснулась первой и обнаружила, что они лежат, крепко обнявшись, словно тела даже в утомленном состоянии знали потребность их душ. Она потрогала щетину на его подбородке, наслаждаясь тем, что Оливер лежит рядом, его теплым дыханием у себя на щеке. Потом и он открыл глаза, улыбнувшись ей. Белл крепко поцеловала его в губы, почувствовав, как что-то требовательно уткнулось ей в бедро. Она водила пальцами по лицу Оливера, ставшему для нее дорогим, любовалась его золотистой кожей и сверканием синих глаз, полных нежных чувств и желания. Они опять занялись любовью, сначала тихо и неспешно, а потом так страстно, что Белл не удержалась от стонов. Он прикрыл ей рот рукой и шутливо заметил, что их могут услышать с улицы. Полежав еще немного и успокоив дыхание, Белл выскользнула из объятий Оливера и отправилась в ванную – мыться и стирать. Выстирав и выполоскав изрядно запачкавшиеся блузку и длинную юбку, она повесила их сушиться над ванной.

Вернувшись с мокрыми волосами, прилипавшими к лицу, она увидела, что Оливер тоже встал и сосредоточенно готовит кофе. Услышав ее шаги, он повернулся и с необычайной нежностью улыбнулся ей. У нее буквально зашлось сердце. Ее страх никуда не ушел, отчего любовь Оливера ощущалась еще сильнее.

– Прошу прощения, еды в доме нет, – сказал он. – Сейчас выскочу и чего-нибудь принесу.

– Я совсем не голодна. Мне достаточно и кофе.

– Иди ко мне, – прошептал Оливер, и его улыбка стала еще шире.

И вдруг волшебство утра растаяло под напором жестокой действительности. Страх, дремавший в подсознании, усилился. Белл сдавило грудь, и она прошептала:

– Кто-то пытался меня убить.

Застыв на месте, она разглядывала пол, чтобы только не думать.

– Все будет хорошо, – сказал Оливер.

– Будет ли? – спросила она, глядя ему в глаза.

Оливер кивнул и повторил:

– Иди ко мне.

Она подошла. Он крепко обнял ее, гладя по влажным волосам.

– Мы сделаем так, чтобы все было хорошо. Вместе.

Присутствие Оливера успокаивало. Узы, связавшие их, ощущались на уровне инстинкта. Честные, искренние узы, когда каждый из них говорил другому: «Я знаю, кто ты, и хочу узнать то, чего не знаю». Белл вспомнились слова «встреча душ», и хотя эти слова отдавали затертым клише, они были правдой.

В отель «Стрэнд» они отправились пешком. Идя по знакомым улицам, Белл ощущала беспокойство. Невзирая на ярко светящее солнце и обилие прохожих, ее не оставляла мысль, что за ней следят. Уличная сутолока преследователю даже на руку – так легче затеряться в толпе. Оливер продолжал успокаивать ее, но она боялась нового нападения. Ей казалось, что каждый, кто шел навстречу, мог ударить ее ножом или выстрелить из пистолета. Она шла рядом с Оливером и все равно постоянно озиралась по сторонам. Ей было не обуздать страх. Чувствуя ее состояние, Оливер поспешил нанять рикшу.

В отеле Белл прошла к стойке администратора, где оставила конверт с заявлением об увольнении. Ей подали письмо, пришедшее авиапочтой во время ее отсутствия. Она положила конверт в сумку. Письмо она прочтет потом, а пока надо зайти в свою бывшую комнату и собрать оставшиеся вещи. Чем раньше она покинет отель, тем лучше.

Сборы не отняли много времени. Белл побросала в чемодан одежду и кое-что из туалетных принадлежностей, когда в комнату вошла Ребекка. Танцовщица была в красном облегающем платье, подчеркивающем все округлости ее фигуры.

– Белл! Где тебя носило? Видок у тебя не ахти.

Белл улыбнулась подруге и увидела, что у той усталые глаза и разлохмаченные волосы. Похоже, Ребекка опять провела всю ночь где-то на стороне.

– Долго рассказывать, – отговорилась Белл.

Ребекка плюхнулась на кровать:

– Хотя бы скажи, куда тебя теперь понесет. Домой, в Англию?

– Пока нет. С работы я увольняюсь и буду жить у Оливера.

Глаза Ребекки недоверчиво округлились.

– Ну и ну! Для тебя, наверное, это хорошо, а как насчет сплетниц? Они же слетятся как мухи на мед.

– Сплетни меня больше не волнуют.

– Но зачем тебе уходить со сцены? Ты же замечательно поешь.

Белл с грустью посмотрела на подругу:

– Прости, но причину я пока назвать не могу. Когда все закончится, я тебе обязательно расскажу. Обещаю.

– Это связано с поисками твоей сестры? – спросила догадливая Ребекка. – Ты хоть узнала, что с ней приключилось?

– Пока нет.

Ребекка кивнула, печально посмотрев на Белл:

– Я буду по тебе скучать.

Они обнялись. Белл поспешила вниз, где ее дожидался Оливер. Швейцар пообещал отправить ее чемодан в камеру хранения на вокзале. Оливер попросил индийца повторить отцовскую историю о громко кричавшем младенце, которого увезли глухой ночью. Белл и Оливер заверили его, что не раскроют, откуда они получили сведения, и тогда швейцар повторил рассказ, добавив некоторые подробности.

– Я вам тогда не сказал, мисс… вскоре после того случая отца уволили под надуманным предлогом.

– Заткнули рот, – добавил Оливер.

– Почему вы умолчали об этом в первый раз? – спросила Белл.

Швейцар поднял голову к небу, затем снова посмотрел на Белл:

– Отцу было стыдно. Мне не хотелось рассказывать вам об этом. К тому же я тревожился и за свою работу.

– Я вас понимаю. Простите за мой вопрос.

– Конечно, история это давняя, – пожал плечами индиец, – но моему отцу она попортила жизнь. Он не получил рекомендаций и долго не мог найти новую работу.

– Как это похоже на англичан! – вырвалось у Оливера.

Простившись со швейцаром, они зашли в магазин купить еды. Потом, убедившись, что за ними нет слежки, взяли рикшу. Вернувшись в квартиру, Оливер сказал, что у него появились кое-какие мысли и он хочет покопаться в архивах нескольких газет. Белл это время придется посидеть одной, за крепко закрытой дверью. Чувствуя, что его слова ее не особо убедили, Оливер добавил:

– По крайней мере, никто не знает, что ты здесь. Это самое безопасное место.

– Ребекка знает, – поморщилась Белл.

– Думаешь, она проболтается?

– Трудно сказать. Напрасно я ей сказала. Надо было предупредить, чтобы держала язык за зубами.

– Сделанного не исправишь. Пока ты здесь, с тобой ничего не случится. Только прошу тебя никому не открывать… Пожалуй, и к окну тебе не стоит подходить, – подумав, добавил он.

После ухода Оливера Белл сделала себе тосты, сварила кофе и попыталась отвлечься чтением газеты. Нервозность мешала ей читать. Вскочив на ноги, она подошла к книжным стеллажам и начала разглядывать корешки книг. Только сейчас Белл вспомнила о полученном письме. Она снова села, достала из сумки тонкий конверт и вскрыла его.

Моя дорогая Аннабель!

Надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии. Хочу Вам сообщить, что вскоре я собираюсь посетить Бирму. Я всегда обещала себе побывать там снова. Если не поехать сейчас, боюсь, я уже не выберусь. Я питаю большие надежды на встречу с Вами. Разумеется, я не знаю, продолжаете ли Вы жить в Рангуне, но сразу же заеду в «Стрэнд».

На этом, моя милая девочка, я завершаю свое краткое письмо. Берегите себя.

С наилучшими пожеланиями,

Симона.

Белл дважды перечитала письмо и откинулась на спинку стула, думая о Симоне. Какая необыкновенная новость! Белл и вообразить не могла, что однажды встретится в Бирме с давней подругой Дианы. Ей предоставлялась фантастическая возможность побольше узнать о матери. Белл было одиннадцать, когда отец сообщил, что они уже не увидят Диану на этом свете. Она запомнила тот день. Шел дождь. Она недавно стала пансионеркой Челтнемского женского колледжа и теперь жила там, а не дома. Услышав о смерти матери, Белл всплакнула, но это были вымученные слезы. Отцовские слова вызвали у нее смешанные чувства, в которых она не могла разобраться. С тех пор они с отцом никогда не говорили о Диане. Сейчас чувства Белл были еще более противоречивыми. Умом она понимала, как исчезновение Эльвиры отразилось на матери, отсюда и болезнь, и равнодушие к окружающему миру. Однако боль, пережитая Белл в детстве, никуда не делась. Тот ребенок не мог простить мать, и это наполняло взрослую Белл грустью. Ее не оставляла мысль, что мать могла бы по-другому переживать трагедию. Ведь у Дианы была вторая дочь, нуждавшаяся в материнской заботе. Что касается приезда Симоны… Белл не знала, останется ли она к тому времени в Бирме и состоится ли их встреча.

Негромкий, деликатный стук в дверь вывел Белл из раздумий. Забыв о предупреждении Оливера, она подошла к входной двери и взялась за ключ. Потом задним числом отругала себя за глупое поведение. Но за дверью слышали ее шаги. Стук повторился, теперь уже громче. Белл не двигалась с места. На нее снова навалился страх. Вскоре с внешней стороны послышался женский голос:

– Белл, я же знаю, что вы здесь.

Глория. Этот голос она бы узнала где угодно. Белл лихорадочно соображала, как себя повести. Надо ли отвечать? Надо ли открывать Глории?

– Белл!

– Да.

– Ради бога, впустите меня! Я волновалась за вас.

Белл прижалась лбом к прохладной тиковой поверхности двери, потом открыла дверь, продолжая сомневаться в правильности своего поступка. Как-никак Глория – сестра Эдварда, а он вызывал у Белл все больше сомнений.

Глория решительно вошла и сразу же стала всматриваться в лицо Белл, ища подсказки.

– Белл, что происходит?

Белл ощутила нарастающее беспокойство. У нее покраснели щеки.

– Я не понимаю вашего вопроса.

Такой ответ искренне изумил Глорию.

– Не играйте в наивность. Вы ушли с работы, живете в квартире мужчины, у которого сомнительная репутация. Я вас об этом предупреждала. Ваше поведение попахивает безумием. – Глория плюхнулась на стул, где недавно сидела Белл. – Дорогая, вы не сделаете мне чашку кофе? Никакого спасения от этой жары.

Белл кивнула, обрадовавшись возможности не показывать Глории свое раскрасневшееся лицо. Конечно, когда узнают, что она живет у Оливера, поползут сплетни, но почему это так заботит Глорию? Помнится, ее старшая подруга всегда наплевательски относилась к чужому мнению, более того, даже гордилась этим.

– Вот ваш кофе, – сказала Белл, натянуто улыбнувшись.

Глория взяла чашку, достала из серебряного портсигара сигарету, предложив и Белл.

Белл отказалась.

– Ах да. Совсем забыла. Вы же бережете свой голос.

– Откуда вы узнали, что я здесь?

– Одна пташка прочирикала. А вы думали сохранить это в секрете? Мне пришлось чуть ли не клещами из нее вытягивать.

– Ребекка?

Глория прищурилась и довольно ухмыльнулась. Потом ее лицо приняло суровое выражение. Белл стало не по себе. Она знала, что Глория не благоволит к Оливеру, но, может, есть еще какая-то причина? Может, Глория что-то пронюхала?

– Объясните, почему вы ушли с работы. – Во взгляде Глории появилось недоверие. – Боже, неужели это он вас убедил?

– Оливер?

– Дорогая, вы меня сегодня удивляете односложными ответами. Разумеется, Оливер. Насколько помню, это его квартира.

– Мне просто нужно спокойно все обдумать. Оливер не просил меня уходить из «Стрэнда». Наверное, я вернусь в Англию.

Похоже, услышанное обрадовало Глорию.

– Но зачем вам жить у Оливера? Вы знаете, какая у него репутация. Не поворачивайтесь спиной к вашим настоящим друзьям.

– Какая репутация?

– Репутация ловеласа. Я же вам рассказывала. И опасные игры с законом. И об этом мы тоже говорили. Помните?

Белл кивнула. Ее все больше настораживал этот неожиданный визит Глории.

– Вы же так и не знаете, на кого он работает.

– Он журналист.

– Так он говорит, но ему нельзя верить. Вдобавок он американец.

Белл досадливо вздохнула:

– И что в этом такого?

Глаза Глории вспыхнули, а уголки рта презрительно опустились. Жест был едва заметным, однако весьма красноречиво указывал на предубеждения миссис де Клемент. При всем своем показном бунтарстве Глория до мозга костей оставалась англичанкой, уверенной в превосходстве этой нации.

– Подумайте о последствиях отношений с человеком вроде него, – сказала Глория.

– О каких последствиях?

– Начнем с того, что он подведет вас и глазом не моргнет.

– А другие последствия?

Глория тряхнула головой и пожала плечами, словно недостатки Оливера были совершенно очевидны.

– Глория, вы напрасно беспокоитесь обо мне. – Белл вздохнула. – Со мной все в порядке. Скажу вам больше: я узнала, что моя мать была абсолютно непричастна к исчезновению Эльвиры.

Глория опустила глаза. Чувствовалось, она немного нервничает.

– Откуда вы это узнали?

Подумав, Белл решила ничего не рассказывать о бомбе и ответила уклончиво:

– Это долгая история.

Между тем Глория не думала отступать и упрямо гнула свою линию:

– Дорогая, вам нельзя здесь оставаться. Вы знаете, какие сплетни поползут, когда узнают, у кого вы живете. Перебирайтесь ко мне. До возвращения в Англию поживете у меня. Там вам будет гораздо уютнее.

– Мне надо подумать.

– Я хочу, чтобы вы ушли отсюда вместе со мной.

– Я же сказала, мне надо подумать.

– Тогда я еще до вечера вернусь за вами. А теперь… – Глория окинула взглядом гостиную, – расскажите о ваших мандалайских приключениях.

Белл принялась подробно рассказывать о плавании по реке и о полете на воздушном шаре. О Мандалае она говорила предельно скупо, сказав лишь, что поиски следов белого младенца не дали результатов. Рангунские беспорядки показали ей, что жизнь здесь далеко не безопасна, и теперь она подумывает о возвращении в Англию. Глория кивала. Если она решила уехать, Эдвард достанет ей билет на ближайший пароход.

– Каким бы ни было ваше решение, мы с Эдвардом обязательно вам поможем, – добавила Глория. – Но, Белл, я вынуждена снова повторить то, что уже говорила. Вы должны съехать от Оливера. Он опасен.

– Вы знаете о нем что-то такое, о чем до сих пор мне не рассказывали?

– А того, что я рассказала, вам недостаточно?

Безапелляционность Глории заставила Белл вздрогнуть. Ее щеки снова вспыхнули, уже от раздражения. С нее довольно.

Видя все это, Глория покачала головой, изображая удивление.

– Я всего лишь забочусь о вашей безопасности, – сказала она, драматично воздев руки.

Глория не привыкла, чтобы с ней спорили. Но Белл встала на защиту Оливера. То, что связывало их, побудило ее защищать любимого мужчину.

– Вы ошибаетесь насчет Оливера. Он хороший человек. И я ему доверяю.

Женщины пристально посмотрели друг на друга, затем Глория изогнула бровь и глубоко вдохнула, словно говорила с упрямым ребенком:

– Как вам угодно. Не будем ссориться. Мое предложение остается в силе. Как я сказала, не поворачивайтесь спиной к вашим настоящим друзьям.

Белл отвела взгляд. Глория ей нравилась и даже вызывала восхищение. Остроумная, всегда готовая прийти на помощь. Но сейчас Белл душила злость на эту женщину, и она едва сдерживалась.

Пока Глория курила вторую сигарету, Белл мысленно просматривала их отношения, начиная со встречи на корабле. Тогда внимание Глории ей льстило, однако сейчас Белл все сильнее захлестывало недоверие к этой женщине. Так ли уж бескорыстна была предложенная Глорией дружба? Или Глория намеренно подружилась с ней, когда узнала фамилию Белл?

И эти назойливые утверждения Глории, что Оливеру нельзя доверять. Белл уже не могла их слышать. Она сердито тряхнула головой. Напрасно Глория думает, будто доверие к Оливеру вызвано наивностью и недостатком жизненного опыта. Белл не позволит себя переубедить. Глория не имела права бесцеремонно являться сюда, да еще требовать, чтобы Белл оставила Оливера.

– Думаю, вам лучше уйти, – наконец сказала Белл, умело скрыв дрожь в голосе.

Их дружба с Глорией дала трещину. По правде говоря, Белл уже не знала, что за человек на самом деле Эдвард и что замышляет. То же относилось и к его сестре.

Глава 47

Диана, Минстер-Ловелл, 1928 год

Вот уже шесть лет, как я живу в Минстер-Ловелле. В первый год Симона почти постоянно находилась рядом со мной, но, когда я окрепла, вернулась к себе, а у меня стала ночевать лишь иногда. Последние два года я живу одна. Я выхожу за пределы дома, чтобы прогуляться и поздороваться с соседями. Каждый день и почти в любую погоду я закрываю дверь своего коттеджа – последнего на деревенской улице, – делаю несколько шагов вверх по склону, затем сворачиваю направо и начинаю спускаться по Чёрч-лейн. Доктор Гилберт живет у подножия холма, в старом доме, некогда принадлежавшем викарию. У него замечательный сад со множеством розовых кустов. Если я вижу, как он подрезает ветки и обрывает увядшие листья, мы понимающе улыбаемся друг другу и обмениваемся повседневными фразами. Иногда мне самой не верится, что доктор видел меня в разных состояниях и знает обо мне все. Чёрч-лейн приводит меня к Мэнор-Фарм. Там я поворачиваю направо и иду через кладбище при каменной церкви Святого Кенелма. Мне нравится читать имена на надгробиях и представлять судьбы тех, кто жил здесь до меня и покинул этот мир. На кладбище много детских могил, в основном это дети, умершие совсем маленькими. Когда я впервые увидела, сколько семей пережило потерю маленького ребенка, как и я, это не вогнало меня в тоску и уныние. Наоборот, я ощутила духовную связь с этими людьми, и она помогла мне укорениться здесь. Я и не думала, что так прирасту к этому месту. Затем мой путь лежит мимо живописных руин Минстер-Холла вниз по тропе к реке Уиндраш. Я гуляю по берегу, где растут неброские, но красивые цветы. Меня сопровождают крики уток, лысух и других диких птиц.

Я часто задаюсь вопросом: как мы узнаём, что счастливы? Считать ли счастьем отсутствие тревог и печалей? Или, в моем случае, счастье вызвано тем, что я обрела замечательный, неспешный ритм жизни? Этот ритм наконец-то позволил мне жить легко и ценить ободряющую простоту повседневных занятий. Но для всех нас счастье хрупко. С моей стороны было бы глупо не признавать этого.

Во мне что-то сломалось. Возможно, слом остается и поныне. Однако сейчас я знаю, что могу с этим жить. А прежде не могла.

Я более не живу в мире призраков, за исключением тех, что когда-то населяли Минстер-Холл, но те призраки донимают не только меня. И хотя иногда я напрягаю внутренний слух, голос молчит. А если он когда-нибудь заговорит снова, мой прогрессивно мыслящий доктор Гилберт научил меня общению с этим голосом. «Не бойтесь», – твердил он мне. Доктор убеждал меня, что именно я контролирую голос, а не наоборот. Это не всегда просто. Иногда, когда глубокой ночью я лежу одна, мне слышится шелест листвы на деревьях моего рангунского сада. Это мгновения моей слабости. Тогда прошлое вновь обретает власть надо мной. Но наступает рассвет, прогоняющий сумерки из углов моей спальни, и ко мне возвращается уверенность. Преодоление трудностей – всего лишь часть нашей жизни. Так говорит доктор. В течение первых пяти лет наши сеансы проходили дважды в неделю. И как часто я убеждала себя, что все это – напрасная трата времени и денег. Сейчас мы встречаемся раз в месяц. Он спас мне жизнь, и я никогда не смогу отплатить ему за доброту и самоотверженность. Он и моя дорогая Симона – самые близкие мои друзья.

Осталось выполнить еще один замысел.

Все эти годы меня снедало чувство вины и утраты, касающееся Аннабель. Настало время и здесь что-то поменять. Я очень хочу снова увидеть дочь и попытаться хоть как-то восполнить то, что недодала ей в прошлом. Конечно, если Дуглас позволит мне увидеться с ней.

И потому на следующий неделе, не без сильного душевного трепета, я поеду по дороге, которая однажды привела меня сюда. Я поеду в Челтнем.

Глава 48

Белл было душно. Походив по гостиной, она отыскала выключатель потолочного вентилятора и повернула его. Но вентилятор лишь разгонял теплый воздух, не принося прохлады. Ей отчаянно хотелось, чтобы Оливер поскорее вернулся, хотелось вновь почувствовать узы, соединяющие их. Тогда развеются сомнения, которые Глория посеяла в ее душе. И хотя потребность верить Оливеру успела пустить глубокие корни, червячок сомнений шевелился в Белл, даже когда она защищала любимого. Что, если Глория все-таки права? Шанс, конечно, ничтожный, а вдруг? Нет, такого просто не может быть. Белл вновь попала под власть страха и волнений и уже не знала, как относиться к своим ощущениям.

Наконец вернулся Оливер, держа в руке портфель. Его глаза казались непроницаемыми. Белл почувствовала слабость в ногах. «Мне страшно тебя любить», – подумала она и опустила голову, чтобы он не увидел ее глаз.

– Что-то случилось? – только и спросил Оливер.

– Глория приходила.

– Но я же…

– Она говорила, что мне нельзя тебе доверять, – перебила его Белл.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Белл, тебе не меня надо остерегаться.

– Знаю. Тогда кого?

– Этого я пока сказать не могу. Но я кое-что обнаружил. Взгляни-ка.

Он достал пожелтевший обрывок газетного листа. Судя по обугленным краям, остальная часть сгорела.

– Случайно наткнулся, когда искал материалы по Золотой Долине. Уцелела лишь небольшая часть листа, но дата ясно читается. Это было восемь лет назад, за считаные недели до моего приезда в Бирму. Во время обновления одного из домов в Золотой Долине новые владельцы захотели построить летний домик. Подготавливая место строительства, рабочие обнаружили скелет младенца.

Лицо Белл побелело.

– Это дом моих родителей? Так вот почему моя мать рылась в земле?

«Какую же тайну знала моя мать?» – лихорадочно думала Белл. А если младенца похоронила не Диана, тогда кто? Уйдя в свои мысли, она уже не слышала дальнейших слов Оливера.

– Белл, ты меня слушаешь?

Она покачала головой. Ей все больше становилось не по себе.

– Я говорил, что в статье не написано, кому принадлежал дом. Зато указан его номер: двадцать один. Так что это не дом твоих родителей.

– Соседний. Доказывает ли это, что мою сестру похоронили там?

– Возможно. У меня есть знакомый редактор одной из городских газет. Я стал копаться в их архиве и обнаружил этот обрывок втиснутым между двумя статьями о строительстве и дальнейшем развитии Золотой Долины. И больше о скелете младенца – ни слова. Думаю, историю с находкой замяли. Сколько ни искал – нигде ничего.

– Как ты думаешь, они известили моего отца о находке?

– Сомневаюсь. К этому времени дело было давно закрыто. Никто и не подумал тревожить твоих родителей, хотя кто-то намеренно уничтожил статью, от которой уцелел лишь этот клочок… – Оливер помолчал. – Должно быть, даже восемь лет назад это кому-то мешало. Но я приложу все силы и узнаю, кому тогда принадлежал дом двадцать один.

– А какой смысл?

– Если это был скелет Эльвиры, разве ты не хочешь знать, кто ее там похоронил?

Спустя час Оливер и Белл приехали в департамент земельного кадастра, где им удалось выяснить, кто жил в доме двадцать один в те времена. Оказалось, владельцем дома был Джордж де Клемент, комиссар Рангунского дивизиона, имеющий жену Мэри и маленькую дочь. Узнав об этом, Оливер присвистнул.

– В разговорах с тобой Эдвард когда-нибудь упоминал дом двадцать один?

Белл покачала головой:

– Но он говорил, что не прочь купить мой дом.

– Очень интересно.

– Де Клемент – фамилия редкая. Должно быть, этот Джордж приходился родственником Эдварду и Глории.

– Я проверю, кто унаследовал или купил этот дом.

Пока Оливер просматривал документы, в мыслях Белл кружился рой вопросов. Почему никто не рассказал ей о скелете младенца, найденном в саду дома двадцать один? Было ли это намеренное умолчание? Или тот скелет – чья-то мрачная семейная тайна, не имеющая никакого отношения к Эльвире? Например, нежелательная беременность?

– Ну вот и ответ. Дом перешел по наследству их племяннику, Эдварду де Клементу.

– У Глории есть дом в Золотой Долине. Она никогда не приглашала меня к себе. Возможно, это она живет в доме двадцать один. Если да, почему она не рассказала мне о скелете в саду?

– Вот и у меня крутится такой же вопрос. Не правда ли, странно?

Белл кивнула:

– Как по-твоему, может ли Эдвард быть причастен к этой истории?

Оливер поморщился:

– Трудно сказать. Может, он тут вообще ни при чем. Но с некоторых пор мне стало известно, что Эдвард является не только советником комиссара.

– А кем еще?

– Он служит в Рангунском разведывательном отделе.

Эти слова ужаснули Белл.

– Но ты же не думаешь, что бомбу в Мандалае взорвали по его приказу?

– Лучше не делать поспешных выводов. Чтобы это доказать, нам нужны неопровержимые факты.

– Итак, что нам известно об этом Джордже де Клементе?

Оливер наморщил лоб, обдумывая вопрос Белл.

– Здесь сказано, что у супругов была одна дочь. Возможно, у них был и другой ребенок. Например, близнецы, один из которых умер.

– Но зачем закапывать младенца в саду?

– А если второй родился мертвым?

– Это ничего не объясняет. Почему они не похоронили ребенка на кладбище, не совершили церковный обряд? Должно быть, это все-таки Эльвира.

– У них могла иметься и другая причина. Может, ребенок был не их, а кого-то из слуг?

Белл опустила голову:

– Перво-наперво нужно выяснить, куда подевался сам Джордж и где он сейчас, если жив.

Из департамента земельного кадастра они направились в архив правительственных служащих. Правда, материалов в открытом доступе было мало. Скорее всего, сведения по Джорджу де Клементу тоже относились к категории засекреченных, но попытаться стоило. Через полчаса их упорство было вознаграждено: в скупом абзаце, посвященном Джорджу де Клементу, была приписка, сообщавшая о том, что в 1911 году он с семьей переехал в Кало.

– В год исчезновения Эльвиры, – сказала Белл.

– Я знаю человека, который много лет работает в департаменте здравоохранения Кало. Надеюсь, он расскажет нам кое-что еще.

Рангунский департамент почты и телеграфа был создан в 1884 году и до сих пор занимал небольшое здание. Вначале Оливер позвонил в свою газету и попросил, чтобы редакция подтвердила, что ему нужно срочно связаться с Кало. Ему предоставили резервную линию. Пока он звонил, Белл жевала щеку и думала о семействе де Клемент. Ну что за связь могла существовать между ними и ее умершей сестрой? Лавина вопросов утомила ее, но одновременно и взбудоражила. Не терпелось узнать, что же произошло двадцать шесть лет назад и почему столько сведений оказались утраченными или намеренно сокрытыми.

Завершив все звонки, Оливер сообщил Белл, что семья де Клемент переехала из Бирмы в Америку. До того у них была няня-китаянка, но после отъезда семьи та вернулась в Рангун и стала владелицей небольшого газетного киоска.

– В Кало они вообще не появлялись, – сказал Оливер.

– Очень странно.

– Да. Зачем ехать в Кало, если они собрались покинуть страну?

– Если только на отдых. Я слышала, англичане любят Кало. Гористая местность. Там ведь прохладнее, чем в Мемьо?

Оливер кивнул:

– Думаю, нам нужно вернуться в Секретариат. У меня есть знакомый клерк в отделе торговых лицензий. Если мы сумеем найти няню, быть может, ей что-то известно о младенце, похороненном в саду дома двадцать один.

– Потому что няни знают все, – засмеялась Белл.

– Если у нее есть лицензия на киоск, мы ее найдем.

– Они знают все, а ты знаешь всех.

Оливер шутливо поклонился:

– Таковы мои служебные обязанности, мэм. Англичане засекречивают каждый чих, поэтому мне не остается иного, как добывать сведения любым доступным способом.

– Чему я несказанно рада, – благодарно улыбнулась Белл.

– Типично британская фраза, – улыбнулся ей Оливер. – Но советую не питать чрезмерных надежд. Эта бывшая няня могла куда-нибудь переехать или даже вернуться в Китай.

На подходе к Секретариату Оливер махнул в сторону небольшого чайного заведения, столики которого стояли под широким уличным навесом:

– Тебе лучше подождать здесь.

Белл решительно замотала головой:

– Я пойду с тобой.

– Дорогая, я знаю этого малого. Человек старого закала. С женщиной он вообще не станет говорить. Если он увидит тебя, у него возникнут подозрения. А если я пойду один, он решит, что это связано с репортажем для моей газеты.

– Раз уж ты заговорил про свою газету, тебе когда-нибудь нужно показываться на работе?

– Вынужденный отпуск. Я постараюсь не задержаться, но советую не терять бдительности. Тот, кто устроил взрыв, может тебя увидеть.

– Боже мой!

– Это не так уж плохо. Поумерит им прыть. Место слишком людное. Здесь тебе не мандалайские задворки, чтобы устраивать какую-нибудь жуть. Но если почувствуешь хотя бы малейшую опасность, сразу иди внутрь и проси хозяина о помощи. Это мой друг.

Оливер ушел. Обойдя столики, Белл села рядом с группкой женщин и заказала чай. Жаркий день предвещал обильный ливень. Хуже всего была высокая влажность. Заведение находилось чуть в стороне, но шум людных рангунских улиц долетал и сюда. Белл сидела вся на нервах, глядя на входные двери внушительного здания Секретариата. Бирманцы и индийцы смиренно дожидались, когда им позволят войти, тогда как чопорные, самоуверенные англичане свободно входили и выходили. Только бы Оливер не задержался. Но каким же дотошным он был, как проверял малейшую зацепку. Настоящий мастер журналистских расследований.

Чем ближе Белл знакомилась с прошлым, тем реальнее оно становилось. Она представила мать, потерявшую Эльвиру. Каково было Диане переживать горе, одновременно выдерживая допросы и обвинения полиции? Слишком долго Белл осуждала мать. Испытывая запоздалое чувство вины, она сказала себе, что была маленькой и вести себя по-другому не могла. Но объяснение не помогало. «Мамочка, я так виновата перед тобой, так виновата», – мысленно шептала она. Увы, ей уже некому сказать этих слов.

В ее мысли вторгся мужской голос, позвавший ее по имени. Щурясь от солнца, она повернула голову и увидела Эдварда, идущего к ее столику. Она вздрогнула от страха и тут же попыталась взять себя в руки. Сегодня Эдвард выглядел далеко не элегантно. Его лицо было краснее обычного, словно он страдал от жары.

– Здравствуйте, – сухо поздоровался он.

Судорога в горле помешала ей ответить, и она молча указала на свободный стул.

Эдвард остался стоять. Он смотрел на нее и хмурился:

– Слышал, вы активно наводите справки. Вы должны быть осмотрительнее насчет того, с кем говорите и кому позволяете говорить от вашего имени. Если вам захотелось что-то узнать, нужно было всего лишь спросить у меня.

– Я…

– Дорогая, оставьте ваш чай. Вы должны пойти со мной.

Эдвард говорил властно, тоном, не терпящим возражений. Но Белл покачала головой и, до боли впившись ногтями в ладони, сказала:

– Эдвард, я очень рада вас видеть, но я никуда не пойду. Я жду Оливера.

– А я-то думал, мы с вами друзья.

Эдврд склонил голову набок и улыбнулся, хотя в улыбке не было прежней теплоты. Белл заметила у него под глазами темные круги.

– Вид у вас усталый, – сказала она.

– Для меня это не лучшее время года.

Сказанное относилось к приближавшемуся сезону дождей, но по мрачному лицу Эдварда Белл поняла: есть и другая причина. Вытирая ладонью вспотевший лоб, она молила Бога, чтобы Оливер поскорее вернулся.

– До чего же сегодня жарко. Но, как я вам сказала…

– Белл, это всего лишь предложение. У меня и в мыслях нет принуждать вас, однако мне очень нужно, чтобы вы отправились со мной. Поймите, это для вашего же блага.

Его тон изменился; теперь он просил и уговаривал.

– Эдвард, я так и не понимаю, зачем я вам понадобилась. – Преодолевая внутренний страх, Белл старалась говорить непринужденно, словно они дружески болтали о пустяках. – В чем дело?

– Нас ждет машина, – сказал он, не отвечая на ее вопрос. – По пути я вам все объясню. Ничего особо серьезного. Я мигом отвезу вас обратно. Мы просто хотим задать вам несколько вопросов. Поверьте, вам это ничем не грозит. Вы и глазом моргнуть не успеете, как вернетесь сюда.

– Кто это «мы»?

– Мой отдел, разумеется.

Белл торопливо вдохнула и теперь медленно выдохнула. Усиливавшаяся жара сделалась невыносимой.

Пока Эдвард вытирал платком вспотевший лоб, Белл мельком взглянула в сторону и заметила Оливера, вышедшего из Секретариата. Увидев любимого, она облегченно вздохнула, надеясь, что Эдвард ничего не заподозрит. Оставшись сидеть, Белл, чтобы выиграть время, стала уверять, что ей не терпится собственными глазами увидеть сезон дождей. Но внутренняя дрожь не унималась. Нет, ничто не заставит ее попасться на уловку Эдварда.

– Как Глория? – наконец спросила она.

– Великолепно. Благодарю, что осведомились о ней. Так что же вы сидите? Едем. Я мигом верну вас обратно. Не упрямьтесь.

Покровительственный тон Эдварда едва скрывал его раздражение.

Оливер был уже совсем рядом. Услышав шаги, Эдвард повернулся.

Оливер подмигнул Белл. Она встала и взяла сумку, делая вид, что уступает настойчивым просьбам Эдварда. У нее подкашивались ноги. Она уперлась ладонью в стол, надеясь провести обманный маневр до конца:

– Эдвард просит меня проехать с ним. Говорит, что ненадолго. Поэтому я…

– Это требование полиции? – резко спросил Оливер, не дав ей договорить. – Белл находится под арестом?

Эдварду не оставалось иного, как покачать головой:

– Конечно же нет. С какой стати? Я просто хочу позаботиться о ней..

– Если вы не намерены ее арестовать, она останется со мной. Я сам о ней позабочусь. Правда, Белл?

Она кивнула.

Эдвард сердито, с нескрываемой досадой, посмотрел на Белл:

– Не мне вам советовать, кого выбирать в друзья. Скажу лишь, что вы совершаете серьезнейшую ошибку. Лучше бы вы прислушались ко мне.

Глава 49

Диана, Челтнем, 1928 год

Челтнем не изменился. Те же элегантные дома эпохи Регентства, которые мне всегда так нравились. Те же улицы, обсаженные деревьями, те же парки, раскинувшиеся на много акров. Это я изменилась. Симона подъезжает почти к самому моему дому. Бывшему дому. Я поворачиваюсь к ней:

– Спасибо. Туда я пойду одна. Думаю, что справлюсь.

Она пожимает мне руку:

– Я полчасика погуляю в парке, затем вернусь и буду ждать тебя в машине.

Я закрываю дверцу и медленно иду к дому. Несколько лет я и представить не могла, что обрету такую уверенность в себе. Какое-то время я просто иду, памятуя, что приехала сюда с определенной целью. И вдруг на меня накатывает воспоминание о первой встрече с Дугласом. Мне тогда было восемнадцать. Мы встретились в середине лета, в один из прекрасных теплых вечеров, когда в воздухе разлиты упоительные ароматы жимолости и распустившихся роз и когда хочется, чтобы этот вечер продолжался целую вечность. Мой отец устраивал вечеринку для друзей и соседей. Когда мать была жива, такие вечеринки были ежегодными.

Я заметила Дугласа раньше, чем он меня, и не могла отвести глаз. Высокий, внешне похожий на ученого. Совсем не из тех молодых людей, один вид которых заставлял биться девичьи сердца. Однако, когда я села на скамейку, спрятавшись от толпы гостей, он подошел и спросил, можно ли сесть рядом со мной. Он искренне улыбался и с такой же искренностью представился и спросил мое имя. У меня заколотилось сердце, но я все-таки сумела улыбнуться и ответить. Вечеринка отодвинулась на задний план. Казалось, кроме нас, в саду нет никого. Мы сидели, разговаривали, смеялись. Потом он спросил, можно ли ему заглянуть ко мне завтра. Спать я ложилась, полная ликования, уверенная, что произойдет нечто особенное. Не могу сказать, какие чувства мы оба испытали в первый вечер, но они оказались глубокими и быстро переросли в любовь. Я знала, что дальше хочу идти по жизни с этим человеком, чьи подвижные глаза за стеклами массивных очков говорили о скрытой страсти.

Смех, донесшийся из парка, возвращает меня в сегодняшний день. Я поднимаюсь на крыльцо и стучусь в дверь. Ожидание длится целую вечность, затем я слышу шаги. Дверь открывает миссис Уилкс. Она удивлена и растеряна. Она бормочет что-то вроде «Рада вас видеть», хотя ее лицо говорит об обратном. Не знаю, предупреждал ли ее Дуглас о моем возможном приезде. Миссис Уилкс приглашает меня в дом и просит подождать в большой гостиной. Очутившись в доме, я испытываю волнение, но не позволяю себе поддаться нервозности. Я не сажусь, а иду к окну. Я успела забыть, что с первого этажа видно намного меньше, чем со второго. Тогда окно моей комнаты было для меня единственным окном в мир.

Входит Дуглас. Он не улыбается. Я вижу, как сильно он постарел.

– Диана, почему бы тебе не присесть? Миссис Уилкс сейчас принесет нам чай. Итак… – Он улыбается, но улыбка тут же гаснет. – Как ты поживаешь?

Я тоже улыбаюсь:

– Я же тебе писала, что практически выздоровела и очень тоскую по Аннабель. Доктор Гилберт – настоящий гений.

– Безмерно рад это слышать, – кивает он.

– А как наша дочь? – спрашиваю я и снова улыбаюсь.

– Прекрасно. Но все это, Диана, весьма рискованно. Ты помнишь наше соглашение? – Он говорит нарочито медленно.

Интересно, к чему он клонит?

– Естественно, помню, – все тем же непринужденным тоном говорю я. – Я не должна здесь появляться.

– Вот именно.

Я награждаю его улыбкой во весь рот и продолжаю тем же тоном:

– Но сейчас я чувствую себя гораздо лучше, и это все меняет.

Дуглас щурится. Ему неуютно.

– Нет, Диана. Прости, но это ничего не меняет.

Я моргаю и пытаюсь не замечать первый намек на то, что наша встреча пройдет не лучшим образом. Может, у него это вырвалось по привычке? Я жду. Он молчит. Тогда я подаюсь вперед, словно вызывая его на разговор. Это не помогает. Приходится мне самой нарушить молчание.

– Дуглас, не говори глупостей. Я теперь совсем другая, и у меня есть право видеть собственную дочь. – Я взволнованно оглядываю гостиную. – Аннабель сейчас дома? Я же тебе писала, в какой день приеду. Мне хочется ее увидеть.

– Она теперь пансионерка Челтнемского женского колледжа и живет там.

– Но Дуглас…

Он протягивает руку, пытаясь скрыть замешательство:

– У тебя нет никакой возможности увидеть Аннабель…

Эти слова поражают, как удар кулаком в живот.

– Почему?

Он наклоняет голову, пристально смотрит на меня, затем говорит, тщательно произнося каждое слово:

– Позволь мне досказать. Если помнишь, мы договаривались о следующем: по прошествии времени я сообщу ей, что ты умерла.

– Не говори со мной как со слабоумной.

– Диана, она думает, что ты умерла. Я сказал ей об этом четыре года назад. Она свыклась с тем, что у нее больше нет матери. Пережила потерю.

Его голос звучит твердо и решительно, больше напоминая того Дугласа, каким он стал после нашей женитьбы.

Мое сердце тревожно и испуганно бьется. Боже, как у него язык повернулся сказать такое нашей дочери?! Он просто не мог сказать ей такое. Его слова вызывают возмущение, но я не позволю им меня раздавить.

– Честное слово, согласиться на это я могла только в своем тогдашнем затуманенном состоянии. Я тогда была больна.

– Прости, дорогая, но ты по-прежнему не понимаешь. Аннабель сейчас вполне счастлива. Если ты вернешься, все, чего мне удалось достичь, пойдет насмарку. Подумай, как твое «воскресение» скажется на ее психике. Это сломает ее картину мира. – Он говорит жестко, не допуская возражений.

Но я не собираюсь молчать. Я буду возражать. Я сжимаю кулаки:

– Дуглас, это какое-то безумие! Я ее мать. Давай вместе подумаем, как преподнести ей эту новость. Скажем, тебя кто-то ввел в заблуждение, сообщив о моей смерти. Можно же найти способ ей объяснить.

Он качает головой и говорит нарочито спокойно, пытаясь своим спокойствием рассеять мой гнев:

– Я вынужден требовать, чтобы мы по-прежнему придерживались буквы нашего соглашения.

Входит миссис Уилкс с чайным подносом, и тут я чувствую, что его слова попали в цель. Я начинаю съеживаться, но спохватываюсь, встаю и выпрямляюсь. Снова подхожу к окну и успокаиваю себя глубоким дыханием. Через пару минут я оборачиваюсь. Налив нам чая, миссис Уилкс уходит.

– Хочешь печенья? – спрашивает Дуглас и протягивает мне блюдо. – Садись, угощайся. Миссис Уилкс пекла по своему любимому рецепту.

– Да плевать мне на ее печенье вместе с излюбленными рецептами! – сердито отвечаю я, не двигаясь с места. – Я хочу видеть Аннабель.

Дуглас ставит блюдо на стол, встает и тоже подходит к окну. Я демонстративно поворачиваюсь спиной.

– Тебе необходимо понять. Аннабель уже пятнадцать. Возраст непростой. Я рад, что ее жизнь обрела твердость и устойчивость, и не могу позволить, чтобы все это было сломано. Неужели ты не понимаешь простых вещей?

– Нет, не понимаю, – отвечаю я и резко поворачиваюсь к нему. – Ты не можешь помешать Аннабель увидеться с ее матерью. Я с места не сойду, и, если ты удалишь меня силой, я обращусь в суд.

– У тебя мысли путаются.

– Знакомые слова. – Я невольно усмехаюсь. – Ты всегда говорил мне это, если я в чем-то не соглашалась с тобой. Даже в мелочах. Ты не изменился, зато я изменилась. И впервые за долгие годы я думаю четко и последовательно. Это у тебя мысли путаются.

Он качает головой. Дуглас и раньше не отличался гибкостью, а сейчас закоснел еще сильнее. Я почти забыла, насколько он упрям.

– Ты отсутствовала шесть лет. Все возможности упущены. Подумай, каким ударом это окажется для Аннабель.

Я сердито смотрю на него и повышаю голос, хотя из прошлого опыта помню: если кричать на него, то будет только хуже.

– Я не позволю издеваться надо мной. Если ты отказываешь мне в свидании с ней, я напишу ей прямо в школу! И ты не сможешь мне этого запретить.

– Диана, подумай, какие чувства вызовет у нее твое письмо, – почти смеясь, говорит он. – Я обращусь к администрации школы и попрошу, чтобы мне сообщали обо всех письмах, приходящих на имя Аннабель. Объясню им, что это в ее же интересах. Так оно и есть. Ты должна это понимать.

– А я не понимаю. Дуглас… Аннабель – моя дочь. Я уже потеряла одну дочь.

– Мы оба потеряли Эльвиру, – мягче говорит он, но я на это не ловлюсь.

– Ты помнишь, в каком состоянии я находилась, когда ты выдвигал свои условия. Как ты мог вырвать у меня обещание никогда не видеться с моим ребенком? Это бесчувственно.

Дуглас начинает говорить быстрее. Он явно сердится, ненавидя себя за такое поведение.

– Послушай меня. Наше соглашение не было направлено против тебя. Оно не было жестоким. Я считал и считаю его наилучшим вариантом для всех. Неужели тебе трудно представить, какое потрясение испытает Аннабель, если ей скажут, что ее умершая мать… вовсе не мертва? Уравновешенность, которой она достигла, далась ей непросто и потребовала много времени.

Я чувствую жжение в веках, но быстро выпрямляюсь. Я ни за что не заплачу перед ним.

– И это твое последнее слово?

Он кивает:

– Поверь, я очень рад, что твое самочувствие настолько улучшилось, но, боюсь, наша договоренность должна сохраняться. Во всяком случае, пока Аннабель не станет взрослой. Диана, мне очень жаль.

Он продолжает говорить в своей обычной манере. Я улавливаю его напряжение. Все слова, которые я хочу произнести, застревают в горле. Прежде чем заговорить, я усиленно раздумываю. Вспоминаю годы перед моим переездом и невыносимую обстановку, царившую здесь. Представляю, как это сказывалось на нашей дочери. Мы все тогда жили в постоянном эмоциональном хаосе. Постепенно я прихожу к выводу: возможно, Дуглас прав. Мне больно это сознавать. Грудь сдавливает, словно внутри ворочается камень, мешающий дышать. Я закусываю щеку, надеясь, что телесная боль хоть как-то сдержит всепоглощающую печаль. А она непременно меня накроет. Не знаю, как я это выдержу, но умом понимаю: нельзя причинять дочери новые страдания. Она и так настрадалась. И не только она. Все мы. В голову приходит жуткая мысль. Не знаю, как я додумалась до такого, но… может, я попросту должна перестать считать себя ее матерью.

– Диана… – окликает меня Дуглас, встревоженный моим затянувшимся молчанием.

– Слушай, я совсем не та женщина, какой была когда-то.

Эти слова не отражают всех моих мыслей, но я говорю правду. Мне хочется сказать Дугласу, что мы все меняемся, мы отличаемся от тех, кем были в прошлом. Возможно, перемены происходят в нас ежедневно. Я изменилась и рада этому, но Дуглас смотрит на меня прежними глазами. Он хочет, чтобы все оставалось как раньше.

Мне хочется высказать ему это, но я лишь киваю, чувствуя подступающие слезы.

– Я приму твое решение… на какое-то время. Однако я должна кое о чем тебя спросить.

Он накрывает мою руку своей, и это прикосновение вызывает целую лавину воспоминаний.

– Дуглас, почему ты изменил мне, когда я была беременна Эльвирой? Мы ведь любили друг друга.

Он выглядит пристыженным, словно я поймала его с поличным. У него бледнеет лицо и плотно сжимаются губы. Когда он начинает говорить, его трясет.

– Ты… ты ждала нашего ребенка. Я не хотел… надеюсь, ты понимаешь?

– Не хотел прикасаться ко мне? Ты это имеешь в виду?

– Я не хотел повредить тебе… или ребенку.

– И вместо этого нанес мне куда больший вред. Нужно было честно рассказать о своем состоянии. Ты никогда не говорил, что́ ты чувствуешь.

– Я не знал, как объяснить, – шепчет он.

Но я сказала еще не все.

– Я всегда верила, что сама виновата в твоей измене, что не сумела тебя удержать. Этот груз я годами носила в себе. – (Дуглас не отвечает и еще сильнее сутулит плечи, избегая смотреть мне в глаза.) – Значит, это была не моя вина?

Он качает головой, затем поднимает глаза, полные невыразимой душевной муки:

– Прости. Этого не должно было случиться. Никоим образом. Я был слишком самоуверен и считал, что если… если я удовлетворю свои потребности на стороне, так будет лучше для тебя.

– Ты разбил мне сердце. Как по-твоему, почему я впала в глубокое уныние?

Он молчит. Я вижу, что внутри у него происходит борьба с собой.

– И ты по-прежнему винишь меня в моей болезни? – спрашиваю я, вдруг оцепенев от горя.

– Я не виню тебя, Диана. Ни в коем случае, – тихо отвечает он. – Жалость. Это все, что я чувствовал… и чувствую по сей день.

– Жалость?

– И постоянное ощущение утраты.

Я думаю над его словами.

– Мы оба понесли утрату.

Дуглас медленно кивает. В его глазах столько грусти, что мой гнев немного ослабевает.

– Ты винишь меня в исчезновении Эльвиры? Ты по-прежнему считаешь, что это было как-то связано со мной?

– Я никогда в это не верил, – качает он головой.

– Неужели ты не помнишь, какими мы с тобой были когда-то? – спрашиваю я. – Ты ничего не помнишь из той поры?

Его глаза теплеют. Он становится немного похож на прежнего Дугласа, которого я любила. Но я знаю: он все равно не изменит своего решения по поводу Аннабель.

– Я все помню. Можешь не сомневаться. Но я уверен, что сейчас ты ставишь интересы нашей дочери выше своих, как это делаю я.

Он с такой нежностью касается моей щеки. У него влажно блестят глаза. Я решаю не торопить события. Быть может, однажды, когда Аннабель станет постарше, я увижу свою девочку.

– У тебя есть ее недавние фотографии?

Он идет к бюро, достает папку, вынимает единственную фотографию и протягивает мне. Я жадно вглядываюсь в лицо дочери, отчаянно удерживая слезы. Аннабель – вылитая копия меня в том возрасте. Я вожу пальцами по ее щекам, лбу, волосам.

– Я могу взять этот снимок?

После секундного раздумья он кивает.

Я поворачиваюсь к двери, потом останавливаюсь и протягиваю руку:

– До свидания, Дуглас.

Не знаю почему, но горечь в его глазах подсказывает, что своего мужа я больше не увижу.

Глава 50

– Ты сумел найти адрес китайской няни?

– А как ты думаешь? – довольно улыбнулся Оливер.

– Серьезно?

– Конечно. – Он подал Белл руку. – Нам пора домой. Того и гляди хлынет ливень.

– Может, пойдем поищем ее прямо сейчас?

– Уже темнеет. Мы оба устали. Ее киоск в китайском квартале, а это не лучшее место для прогулок в темноте. Сходим завтра с утра. По правде говоря, я мечтаю постоять под душем. Уверен, ты разделяешь мои мечты.

Мокрое платье прилипало к спине Белл. Ей самой отчаянно хотелось в душ, но…

– Оливер, душ подождет. Нельзя терять время. Если бывшая няня что-то знает, нас могут опередить.

– Ты права. Но сначала давай перекусим.

Белл согласилась. Взяв рикшу, они поехали в китайский квартал и остановились перед тускло освещенным рестораном, полным китайцев.

– Если в заведении полным-полно местных, это хороший признак, – сказал Оливер, когда они уселись за последний свободный столик.

– Надеюсь, нам не придется долго ждать заказа.

– Расслабься. Время у нас есть. Отдел выдачи лицензий уже закрыт, и никто не разнюхает, что у нас есть адрес этой китаянки.

– Однако Эдварду стало известно, что я навожу справки. Он так и сказал.

– Должно быть, ему донесли из департамента земельного кадастра.

– А с какой стати?

– У такого человека, как Эдвард, свои люди есть повсюду. Но имей в виду: родственные связи – еще не причина подозревать его в исчезновении Эльвиры и организации взрыва.

Белл задумалась.

– За исключением слов Гарри о Рангунском разведывательном отделе.

– Верно. Но к взрыву может быть причастен не только Эдвард, но и многие другие.

– Ты его защищаешь? – удивилась Белл.

– Ни в коей мере. Всего лишь говорю, что у нас нет доказательств.

Они замолчали, слушая гул китайских голосов и звон посуды в кухне. Терпкий аромат специй пробудил у Белл аппетит. Рот наполнился слюной. В ожидании заказа она разглядывала посетителей, когда за окнами вдруг хлынул ливень. Следом прогремел гром. Все повернулись к окнам. Внешние огоньки ресторана делали струи дождя красными и золотистыми.

– Сезон дождей, – произнес Оливер, и в его голосе Белл уловила облегчение. – Первый муссонный дождь. Чудесно.

И она тоже почувствовала облегчение. Духота последних дней была просто невыносимой, и, хотя сезон дождей вносил в жизнь свои осложнения, передышка от жары требовалась всем.

После еды Оливер одолжил у владельца ресторана зонтик, пообещав завтра вернуть.

Внешний мир переживал настоящий потоп. Дождь обострил все уличные запахи. Изумительно пахло цветами, свисавшими из наружных оконных ящиков. Из переполненных сточных канав воняло прогорклым маслом и чем-то кислым. Водная завеса мешала что-либо разглядеть. Зонт не уберег их от ливня; вскоре Белл и Оливер промокли до нитки. Но даже сейчас Оливер ухитрялся ориентироваться по номерам домов и ответвлениям переулков. За спиной мелькнули фары автомобиля, медленно едущего в том же направлении. Оливер втолкнул Белл в ближайший дверной проем и загородил собой. Вскоре улица привела их на подобие площади, где сквозь пелену дождя светились витрины магазинов.

– Давай спросим, – предложил он, когда они наконец подошли к двери какого-то магазинчика. – Думаю, я не ошибся. Я уже бывал здесь, но никаких китаянок не видел. Киоск принадлежит мужчине.

Он взял Белл за руку, затем толкнул дверь. Они вошли, стряхивая дождевую воду с волос.

Поздоровавшись, Оливер рассказал, кого они ищут. Китаец холодно на него посмотрел:

– Я уже говорил другому человеку: она уехала. А куда – не знаю.

– Послушайте, вы меня видите не впервые. Вы знаете, кто я. Мы не связаны с правительством. У меня есть основания считать, что пожилой леди грозит опасность. Мы можем помочь.

Эти слова привели китайца в замешательство.

– Хотя бы расскажите, как выглядел человек, спрашивавший о ней.

– Высокий. Евразийской внешности. – (Белл и Оливер переглянулись.) – С ним был еще один. Постарше. Англичанин. Ростом пониже. Худощавый, с сединой вот здесь. – Китаец коснулся своих висков. – Он и был главным.

– Неужели Эдвард? – прошептала Белл, хотя немало англичан могли подходить под такое описание.

– Послушайте… – снова обратился к китайцу Оливер. – Мы пришли помочь леди, а не доставлять ей новых хлопот.

Владелец киоска покачал головой. Вид у него был весьма встревоженный. Белл искала зацепку для продолжения разговора.

– Вы уверены, что не знаете о ее местонахождении? – вырвалось у нее.

– Она передала киоск мне. На законных основаниях.

Белл улыбнулась ему:

– Это нас совсем не касается.

– Так чего вы хотите? – прищурился на нее китаец.

– Поговорить. Вы ее родственник?

Он открыл рот. Белл подумала было, что у них завяжется настоящий разговор, однако китаец попросил их уйти. Ее охватила досада. Опять тупик. Вряд ли они найдут других очевидцев. Тайна так и останется тайной. Они уже не узнают, кто закопал мертвого младенца, почему ребенка похоронили в саду дома двадцать один и, наконец, кто этот ребенок. Ей не хотелось себе признаваться, но в глубине души она не сомневалась, что это и была Эльвира.

И вдруг задняя дверь приоткрылась и оттуда выглянула пожилая китаянка. Владелец киоска торопливо махнул ей, веля уйти, но Оливер его опередил.

– Лю Линь? – спросил он, и женщина машинально кивнула. – Вы когда-то работали няней?

Она снова кивнула, теперь уже с явной опаской:

– Это было очень давно.

– Нам нужно поговорить.

Владелец заговорил с ней по-китайски, но она отмахнулась.

– Я согласна. Идемте наверх.

Вслед за старой китаянкой они поднялись по узкой лестнице. На самом верху Лю Линь отодвинула занавеску и надавила плечом на стену. Пройдя сквозь потайную дверь, они оказались в соседнем доме.

– Дом моей сестры, – пояснила китаянка. – Она умерла. Теперь он мой. Киоск я передала брату, а сама прячусь здесь.

Стульев в комнатке не было. Лю Линь указала на подушки, разложенные на полу.

– О чем вы хотели поговорить? – спросила она, когда Оливер и Белл уселись.

Белл заговорила первой:

– Нам известно о младенце, которого похоронили в саду дома Джорджа де Клемента. Вы тогда работали няней в их семье. Я хочу знать, не был ли тот младенец моей сестрой. – (Лю Линь пристально смотрела на Белл и молчала.) – Если вы что-то знаете, пожалуйста, расскажите! – умоляла ее Белл.

– Кем была ваша сестра?

– Мои родители, Диана и Дуглас Хэттон, тогда тоже жили в Золотой Долине. В соседнем доме. В одиннадцатом году у них родилась дочь, которую назвали Эльвирой. Моя старшая сестра. Вскоре малышка бесследно исчезла из сада.

– Это была не она, – покачала головой старуха.

– Тогда кто?

– Мне хорошо заплатили и велели молчать.

– Кто? Пожалуйста, скажите.

– Младенец, похороненный в саду семьи де Клемент, был ребенком моей хозяйки. Мертворожденным.

– Но почему из этого нужно было делать тайну? – нахмурилась Белл; Лю Линь закусила губу и побледнела. – Наверное, о мертворожденном ребенке знали и другие?

– Только я. Больше никто. Ребенок родился немного раньше срока. Я одна помогала хозяйке при родах. Мистер де Клемент ездил по делам в шанские земли и вернулся через три дня.

– И что?

– Миссис де Клемент совсем голову потеряла. Стала грозить, что уволит меня, если я кому-нибудь расскажу. Она отказывалась признать, что младенец родился мертвым. Не подпускала меня к нему, не позволяла устроить похороны. Входить к ней в спальню разрешалось только мне. В доме никто не знал, что ребенок мертв. Я всем говорила, что роды прошли успешно и что миссис де Клемент требуется покой. А через день, когда она услышала, что в семье Хэттон без умолку плачет младенец… – Лю Линь замолчала.

В горле Белл встал комок. Завороженная рассказом, она уже догадывалась, что́ услышит.

– За садами всех домов есть дорожка. Миссис де Клемент пробралась в сад дома двадцать три, схватила малышку и унесла к себе. Вечером она велела мне закопать ее мертворожденного ребенка в глухом углу сада, куда никто не заглядывал.

– Боже мой! – воскликнула Белл, шокированная страшной правдой.

– Я заранее вырыла яму, закрыла листьями и ветками. Пришлось ждать, когда часть слуг уйдет домой, а остальные лягут спать.

– И что, после исчезновения Эльвиры никто не заподозрил соседей? – спросил Оливер.

– Нет. Ведь только мы с миссис де Клемент знали, что ее ребенок родился мертвым.

– А как же врач?

– Я хотела позвать врача, но хозяйка запретила.

– А ее муж? Ему она сказала правду?

– Нет.

– И он ничего не знал о подмене?

– Когда полиция начала искать пропавшего младенца, я испугалась и рассказала хозяину правду. Я думала, он заставит жену вернуть ребенка, но он сказал «нет». Вместо этого они уехали из Рангуна. Если бы узнали, что его жена украла ребенка, это сломало бы ему карьеру.

– И они решили уехать в Кало?

– Я поехала с ними. Они всем рассказали, что едут на отдых, но через неделю мы вернулись в Рангун. Это было ночью. Мне они заплатили кучу денег и приказали молчать, а сами тайно уехали из страны на машине. Подозреваю, они отправились в Таиланд. В Бирме они больше не показывались. Перед отъездом они мне пригрозили: если проговорюсь, меня найдут и убьют. Я купила два дома: сестре и нам с братом, и взяла лицензию на газетный киоск.

Оливер ошеломленно смотрел на китаянку:

– А вы не думали, в каком состоянии находились Хэттоны, лишившиеся ребенка? У вас не было мысли пойти в полицию?

– Я пыталась сказать миссис де Клемент, что так нельзя, но она лишь кричала на меня. Мистер де Клемент повел себя еще хуже. Он угрожал расправиться не только со мной, но и с моими близкими. Я испугалась.

– Им кто-то помогал в бегстве из страны?

– Из Кало в Рангун мы приехали на одной машине. Потом возле отеля «Стрэнд» встретились с племянником мистера де Клемента.

– С Эдвардом де Клементом, – едва слышно произнесла Белл, ощущая подступающую тошноту.

– Да, с мистером Эдвардом. Он часто приходил к хозяевам обедать. Дядя помогал ему с карьерой.

– Кто бы сомневался, – усмехнулся Оливер.

– Племянник ждал их в другой машине.

– Значит, мою маленькую сестру увезли, а мою несчастную мать обвинили чуть ли не в убийстве собственного ребенка.

– Я вам сочувствую, – вздохнула Лю Линь.

– Почему вы решили рассказать нам об этом сейчас?

– Я больна. Меня втянули в дурное дело. Не хочу сойти в могилу, оставив это на своей совести.

– Эдвард де Клемент вам угрожал?

– Он угрожал моему брату, – кивнула Лю Линь.

– Как давно?

– Несколько месяцев назад. Я находилась здесь, но слышала, как мой брат ему сказал, что я уехала в Китай. Этот Эдвард де Клемент сказал брату: если кто-нибудь будет спрашивать про меня, чтобы сразу сообщил ему, иначе брату несдобровать.

– Почему вы не уехали в Китай?

– Я собиралась.

– Ваш брат соглашался ехать с вами?

– Да, но вначале нужно было продать дома. Без денег куда поедешь? Я знала: если мы останемся, нас обоих могут убить. Но я никак не могла найти покупателя. И потом я заболела.

Оливер коснулся плеча китаянки и тихо спросил:

– Вы готовы повторить все это в полиции?

Китаянка закрыла глаза и некоторое время молчала. Потом кивнула.

Оливер ободряюще ей улыбнулся:

– Лучше всего, если вы с братом отправитесь с нами в безопасное место, где останетесь, пока не дадите показания полиции.

Лю Линь снова кивнула.

Услышанное шокировало Белл, но вскоре в ней стала просыпаться робкая надежда, которая разрослась и заглушила все остальные чувства. Если де Клементы перебрались в Америку и если потом с Эльвирой ничего не случилось, ее старшая сестра по-прежнему жива. О таком она не решалась даже мечтать. А надежда в ее душе продолжала разрастаться.

Белл повернулась к китаянке:

– Вы что-нибудь знаете о судьбе Эльвиры? Главное, она жива?

Лю Линь с братом перевезли в безопасное место, где они дали показания полиции. На следующее утро Белл находилась в квартире одна, продолжая обдумывать вчерашние события. Оливер вышел купить еды. В дверь постучали, затем послышался голос Глории:

– Белл, если вы дома, откройте. Ради бога, откройте! Это очень важно.

Белл не хотелось открывать, но голос Глории пробудил в ней такую злость, что она решила поговорить с этой особой начистоту.

Увидев вошедшую Глорию, Белл едва не поморщилась. От лощеной, самоуверенной женщины не осталось и следа. Казалось, Глории было не до забот о внешнем облике. Остатки вчерашней косметики успели въесться в морщинки вокруг глаз и более глубокие морщины, тянущиеся от носа ко рту. Запах вчерашних духов успел стать затхлым. Белки ее припухших глаз были красными.

– Вы должны мне помочь! – даже не взглянув на Белл, выпалила Глория.

Едва войдя, она принялась мерить шагами гостиную.

– Почему это я должна вам помогать?

Глория посмотрела на нее как на дурочку:

– Потому что это ваша вина. Эдвард арестован. Его обвиняют в препятствовании осуществлению правосудия. Обвинение грозит ему потерей всего. Карьеры, репутации, друзей.

– Как и мои родители когда-то потеряли все, что было для них значимо. Вы это имели в виду?

– Простите, Белл, но это было очень давно. А мы говорим о сегодняшнем дне. Перед Эдвардом открывалось блистательное будущее. Неужели вы хотите его погубить?

Белл удивляло, с какой легкостью Глория отметала страдания, выпавшие на долю Дианы и Дугласа.

– Думаю, вы не понимаете, насколько пострадали мои родители и как это отразилось на мне.

– Но вы даже не знали о существовании сестры. И не узнали бы, не попадись вам эти дурацкие вырезки.

– Зато мою мать это свело с ума. Она поверила, что собственными руками погубила своего ребенка.

– Эдвард всего лишь помогал дяде. Он не похищал ребенка.

– Он соучастник преступления своего дяди. Если полиция прислушается к моим доводам, ему предъявят дополнительные обвинения в пособничестве и создании помех полицейскому расследованию. Вам, кстати, тоже.

– Клянусь, я тогда ничего не знала. Только потом я… – Наткнувшись на гневный взгляд Белл, Глория замолчала. Она закурила сигарету и попыталась задобрить Белл. – Я сделаю все, чего ни попросите. Могу написать моей двоюродной сестре Эмили… которую когда-то звали Эльвирой. Если я это сделаю, вы готовы помочь Эдварду выпутаться?

Белл застыла на месте. Значит, Эльвира жива. Теперь она знает наверняка. Ее сестра жива.

Получив подтверждение, она не знала, как поступить. После всего, через что ей довелось пройти, она смотрела на Глорию, а внутри нарастающая радость сражалась с гневом. Белл взяла себя в руки. Глория с братом водили ее по ложным путям, скрывая, что Эльвира жива, и этого она им никогда не простит.

– Она знает? Эльвира знает правду своего появления на свет? – (Глория кивнула.) – Когда она узнала?

– После смерти матери. Эмили нашла письмо… Мэри призналась во всем.

– Когда?

– Несколько месяцев назад.

– И?..

– И – что?

– Она знает обо мне?

– Нет.

Помолчав, Белл сжала кулаки и презрительно фыркнула:

– И вы думаете, письмо к Эмили – достаточная компенсация за все, что вы с Эдвардом сделали?

– А какую компенсацию вы считаете достаточной? У меня есть деньги.

Гнев Белл уже не полыхал. Он перешел в ледяную стадию, и слова, произносимые ею, точно били в цель.

– Вы неправильно поняли мои слова. Вы знали, что я ищу Эльвиру. Вы пытались меня убедить, что моя сестра пострадала от рук собственной матери.

– Я…

– Погодите! – взмахнула рукой Белл. – Я еще не все сказала. Вы убеждали меня ехать с Гарри, зная, что эта поездка окажется погоней за призраками. Единственный нюанс: в конце путешествия я чуть не погибла. Как бы это было кстати для вас. Или мое несостоявшееся свидание со смертью тоже не имеет никакого отношения к вам и вашему брату?

Глория покачала головой:

– Я ничего об этом не знаю. Уверена, что и Эдвард тоже. Можете ли вы доказать, что это был он?

– Едва ли, зато наша свидетельница может подтвердить то, что произошло двадцать шесть лет назад.

– Белл, послушайте меня. Эдвард тогда был совсем молод. Он только начинал строить карьеру. Я слезно прошу вас: повлияйте на свидетельницу и попросите ее отозвать свои показания.

Белл смотрела на Глорию, удивляясь изворотливости этой женщины.

Глория тяжело опустилась на стул и, спрятав лицо в ладонях, заплакала:

– Это погубит репутацию нашей фамилии.

– Послушайте, Глория, я скажу, как вам быть дальше. Вы дадите мне адрес Эмили. Я сама ей напишу. Это самое малое, что вы можете сделать.

– А Эдвард?

– Эдвард получит ровно то, что заслужил.

В гостиной стало тихо. Белл смотрела на Глорию, на лице которой мелькнуло что-то похожее на чувство вины. И вдруг Белл пронзила догадка. У нее похолодела кровь.

– Значит, это были вы? Вы посылали анонимные записки. Зачем?

Белл ждала яростного отрицания, но Глория и не подумала возражать. Ее глаза вызывающе вспыхнули.

– Я делала это из благих побуждений. Хотела не дать вам вплотную приблизиться к правде. Я тревожилась, поскольку знала: если вы начнете копать слишком глубоко, это чревато опасностью.

– И кого же я должна была опасаться?

Глория не ответила, хотя Белл и так поняла: речь шла об Эдварде.

– Я надеялась, что эти записки побудят вас уехать из Бирмы.

– Надо же! – присвистнула Белл. – Как великодушно! Вы наверняка гордились своей выдумкой? Ведь вы же заботились обо мне.

Глория оцепенело кивнула:

– Потому я и убедила вас отправиться в Мандалай. Мне требовалось время, чтобы придумать, как отговорить вас от дальнейших поисков. Особенно в Рангуне.

– Тогда зачем в самом начале нашего знакомства вы взялись мне помогать?

– Если бы я сразу стала вам мешать, вы бы подумали, что я что-то скрываю.

– Эдвард в этом тоже участвовал?

Глория снова кивнула.

– Никто из нас не думал, что вы когда-либо узнаете правду.

– И потому вы так настойчиво рекомендовали мне держаться подальше от Оливера. Вы знали о его профессиональных способностях и широких связях. Вы знали: он сообразит, где искать.

В лице Глории не дрогнул ни один мускул. Оно превратилось в кусок льда, лишь черные ручейки туши для ресниц ползли по щекам. Но Белл не испытывала ни капли жалости к бывшей подруге.

Глава 51

Это была шестая попытка Белл написать письмо Эльвире… или Эмили, как ту теперь звали. В голове теснились вопросы, на которые у нее не было ответов. Все предыдущие попытки закончились ничем. Захочет ли Эмили знаться с ней? Обрадуется ли старшая сестра тому, что младшая ее нашла и написала письмо? Или же Эмили настолько шокирована обстоятельствами своего происхождения, что новые подробности только усугубят ее душевную травму? Силясь подобрать нужные слова, Белл перечитывала написанное, затем комкала лист и швыряла в корзину. Что бы вы сказали сестре, которую никогда не видели и которая даже не подозревает о вашем существовании?

Скомкав очередной лист, Белл в отчаянии бросила его через голову. Оливер, вошедший в гостиную, поймал бумажный шарик.

– Неужели так тяжко? – спросил он, подойдя к столу и поцеловав Белл в макушку. – Никак не подберешь нужные слова?

– Ужасно! – простонала Белл, не глядя на него. – Пишу какую-то чушь. Самой читать стыдно. Ты же журналист. Подскажи, как составить письмо.

– Ты пишешь это письмо от себя, и мои подсказки только помешают. Могу дать совет: пиши как можно проще и по существу.

– Тебе легко говорить!

– Придерживайся фактов. Не увязай в объяснениях. Дай ей свободу отреагировать на твое письмо так, как она пожелает.

– А если она вообще не захочет его читать?

Оливер пожал плечами:

– Извини, любовь моя, но ты должна пойти на этот риск.

– Надо ли высказывать соболезнования по поводу смерти женщины, которая заменила ей мать?

– Тебе решать.

Белл склонила голову, затем вновь посмотрела на него и спросила:

– И у тебя нет никакого желания хотя бы набросать мне черновик?

– Ни малейшего, – засмеялся он.

Оливер вышел. Белл достала еще один лист тонкой бумаги для авиапочты, взяла ручку и начала писать. На этот раз слова полились сами собой.

Дорогая Эмили!

Ты ничего не знаешь обо мне. Меня зовут Аннабель Хэттон. Я твоя младшая сестра, родившаяся уже после того, как наши родители уехали из Бирмы. Твоя «кузина» Глория де Клемент рассказала мне, что ты сравнительно недавно узнала об обстоятельствах своего рождения и первых неделях жизни. Представляю, какое потрясение ты испытала, когда все это неожиданно обрушилось на тебя.

Прими мои запоздалые соболезнования по поводу твоей утраты. Увы, но моя мать Диана (твоя настоящая мать) тоже умерла несколько лет назад. Она бы отдала все на свете за весть о том, что ты жива. Сама я о случившемся с тобой в раннем детстве узнала лишь после смерти моего (нашего) отца, обнаружив в его бумагах газетные вырезки, где говорилось о твоем исчезновении. В семье это было тайной, и я ничего не знала о своей старшей сестре.

Коротко обо мне. Я приехала в Бирму, заключив контракт с рангунским отелем «Стрэнд», где работала певицей. Долгие месяцы я пыталась выяснить обстоятельства твоего исчезновения и твою дальнейшую судьбу. Мне всегда хотелось иметь сестру, и я безмерно рада, что наконец-то тебя нашла. Возможно, ты не испытываешь аналогичных чувств, и я тебя вполне понимаю.

Сейчас я живу в Рангуне и пока намерена оставаться здесь, в основном потому, что с большим удовольствием восстанавливаю дом, в котором ты родилась. Если мое письмо не оказалось для тебя неприятной неожиданностью, я была бы рада получить ответ и узнать о твоей жизни. Если захочешь встретиться, места в доме предостаточно, и я буду чрезвычайно рада твоему приезду. Если же такого желания не возникнет, я и это пойму и приму. Представляю, каким шоком для тебя будет узнать о младшей сестре.

Через четыре месяца я выхожу замуж за Оливера, американского журналиста и удивительного мужчину. Хочется рассказать тебе еще так много и о многом тебя спросить, но я стараюсь писать кратко и очень надеюсь получить ответное письмо.

Искренне желаю тебе всего наилучшего,

Белл.

Белл сознавала: лучше не питать чрезмерных надежд и ожиданий, тогда в случае чего не будет и горького разочарования. Но с ее лица не сходила улыбка. Она запечатала письмо и поспешила на почту, чтобы его отправить. Она сидела в трамвае, продолжая улыбаться. Давно у нее не было такого ликования в душе. Сестра обязательно откликнется.

Глава 52

Белл, Рангун, три месяца спустя

Белл аккуратно положила кисть на крышку банки с краской, затем отошла, с восхищением оглядывая выкрашенные стены комнаты, уже третьей по счету. Плесень бесследно исчезла, и они блестели как новенькие. Эта комната с верандой и окнами, глядящими в сад, наверняка была комнатой матери. Теперь здесь обоснуется она, хотя сейчас меблировка ограничивалась походной кроватью и складным стулом. Зато к дому уже подключили воду и электричество. Теперь у нее была ванная. Плотники починили полы, а кровельщики перекрыли крышу, и та больше не протекала. Часть стен была заново оштукатурена, а кухня, невзирая на скромность обустройства, позволяла приготовить чай и завтрак. Все комнаты Белл красила сама и, когда стены засверкали свежей белой краской, испытала безмерное удовлетворение. Огорчало лишь, что родители этого уже не увидят.

Все будние дни Белл неутомимо восстанавливала дом, а выходные посвящала новой работе. Теперь она пела в «Силвер-грилле». Зарабатывала она скромно, но, к счастью, отцовского наследства хватало на оплату ремонта.

Белл прошла в заднюю часть дома, чтобы в кухоньке отмыть кисти, погрузив их в квадратную раковину. Пока она их мыла, скрипнула задняя дверь. Вошел Оливер:

– Ваша карета ждет, мэм.

– Ты хочешь сказать, что нанял рикшу, – улыбнулась она.

– Совершенно верно.

– Мне надо переодеться. – Белл указала на рубашку и шорты, забрызганные краской.

Оливер подошел к ней, забрал кисти и поцеловал в кончик носа.

– У тебя нос в краске. И лоб тоже, – добавил он, поцеловав ей лоб.

Затем настал черед ее щек, шеи и, наконец, губ. Белл запрокинула голову, надеясь на продолжение.

– Давай сегодня заночуем у меня, – предложил Оливер, изображая недовольство. – Моя спина едва ли выдержит еще одну ночь на твоей раскладушке. Тем более что я неизменно оказываюсь на полу.

Белл покрутила кольцо, подаренное ей в день помолвки, и радостно улыбнулась:

– Но мне с утра нужно вернуться сюда. Работы еще невпроворот, а я должна успеть до приезда Симоны.

Оливер наклонил голову и с любопытством посмотрел на невесту:

– Можно подумать, к нам пожалует английская королева.

Белл весело улыбнулась. Обо всем, что она узнала, она сразу же написала Симоне.

– Бери выше. Когда в последний раз я осматривала дом, мне показалось, что у нас гостит король.

– Кстати, я присмотрел симпатичные антикварные штучки в китайском магазинчике. Это в двух шагах от нашей квартиры.

– Дорогие?

– Нет… Когда я говорю «антикварные»…

– Это означает барахло.

– Изящное барахло, – улыбнулся Оливер.

– Мне нужно новое постельное белье и одеяло, – сказала она, беря его за руку.

– За этим милости прошу в «Роу». А ты ничего не забыла?

– Кровати я уже заказала. Их доставят послезавтра.

Белл поднялась наверх, где умылась и переоделась. Потом, открыв высокие окна, выглянула в сад и снова подумала о далеком 1911 годе, когда тетка Эдварда и Глории похитила малышку Эльвиру. После отправки письма Эльвире (она все время напоминала себе, что сестру теперь зовут Эмили), Белл испытывала то воодушевление, то беспокойство. Получив ответ, она дрожащими руками вскрыла конверт. Сейчас Белл снова достала этот конверт и, наверное, уже в двадцатый раз прочла письмо сестры.

Моя дорогая Белл!

Не знаю, что и говорить. Я в шоке. Предельно ошеломлена и в то же время необычайно взволнована новостью о тебе. Мне тоже всегда хотелось иметь брата или сестру. Однако моя мать… прости, но я привыкла называть эту женщину так… больше не могла иметь детей. Как ни печально, ее единственная дочь родилась мертвой.

Я живу в Нью-Йорке и работаю в издательстве. Я замужем, у меня пятилетний сын Чарли. Твой племянник. Я бы с удовольствием приехала к тебе в Рангун, но прежде мне нужно кое-что уладить. Я хочу как можно больше узнать о тебе и Диане.

Ты написала, что выходишь замуж. Если ты сообщишь мне дату и я сумею поспеть, то с удовольствием совместила бы два приятных события. Конечно, если ты меня пригласишь.

До встречи. С любовью,

Эмили.

Всякий раз, когда Белл перечитывала это письмо, ее глаза наполнялись слезами. Действительно Эмили обрадовалась или из вежливости написала то, что Белл хотелось прочесть? Она понимала состояние Эмили. Той было одинаково трудно узнать и о давнишнем поступке приемных родителей, и о существовании младшей сестры. Белл незамедлительно ответила Эмили, написав, что будет счастлива видеть ее у себя на свадьбе.

В двух письмах к Эмили Белл предпочла ничего не сообщать о Глории и Эдварде. Между тем Глория покинула Рангун, и никто не знал, куда она отправилась. Кто-то наверняка ей помог. Узнав, что эта авантюристка сумела безнаказанно улизнуть, Белл негодовала. Зато Эдвард оказался не столь удачливым. Его обвинили во вмешательстве в процесс правосудия, и нынче он содержался в рангунской тюрьме, отбывая полуторагодовое заключение. Здешние англичане были уверены, что его освободят прямо из полиции и без особого шума отправят в Англию. Но этого не случилось благодаря молодому совестливому обвинителю, которого не удалось подкупить. В любом случае репутация Эдварда была уничтожена, равно как и его блестящая карьера.

Белл закрыла окно, достала из-под кровати красные туфли на высоком каблуке и вдела серьги в уши. Взглянув на себя в ручное зеркальце, она поправила волосы и вышла из комнаты.

Через два дня, ближе к вечеру, Белл ходила по холлу, любуясь сверкающим мраморным полом. В китайском магазинчике, который нахваливал Оливер, она купила изысканно расписанный восточный столик и красивое зеркало. Это преобразило скудно обставленный холл. Стены здесь тоже были белыми. На столике стояла стеклянная ваза со свежими розами. Их аромат разливался в воздухе, перебивая запах краски. Весь день шел дождь, и хотя сейчас он прекратился, небо оставалось серым и хмурым. Белл молила Бога, чтобы погода не задержала прибытия Симоны.

Оливер занимался праздничным угощением. Из кухни доносилось его пение. Белл слегка морщилась, слыша, как он фальшивит. Но отсутствие музыкального слуха компенсировалось его великолепными кулинарными способностями. Узнав о них, Белл необычайно обрадовалась, поскольку не любила готовить. Оливер угощал ее потрясающими обедами. Предложение ей он сделал после одного из таких обедов, немало удивив Белл. Встав на одно колено и глядя ей в глаза, он попросил ее стать его женой. Стараясь не засмеяться, Белл посмотрела на его обаятельное лицо, полное надежды, улыбнулась и сказала «да». Когда он поднялся, она назвала его старомодным дурнем, но это не помешало им выпить полторы бутылки шампанского, а затем предаться удивительным, пронизанным радостью телесным утехам. С тех пор они не расставались. Белл давно забыла о своем отрицательном отношении к спиртному. Она стала намного свободнее и раскованнее, и это ей очень нравилось.

Оливер удивил ее, купив новую плиту, кастрюли, тарелки, столовое серебро, рюмки и бокалы. Все это было заказано в «Роу» и привезено в тот же день. Позаботился он и о запасе продуктов, и теперь в доме имелось все необходимое для торжественного обеда в честь приезда Симоны. Белл поднялась наверх и, наверное, уже в сотый раз проверила комнату, отведенную для английской гостьи. Там стояла новая удобная кровать, застеленная белыми простынями под шелковым покрывалом цвета слоновой кости.

До сих пор Белл и Оливер не вели подробных разговоров о будущем. Оливера тревожила перспектива новой войны, которая могла затронуть и Бирму. Он предлагал уехать в Америку, если положение станет совсем рискованным. Но Оливер совсем не возражал, когда Белл пожелала восстановить родительский дом и жить там, если они останутся в Бирме.

Стук во входную дверь оборвал раздумья Белл. Взволнованная, она поспешила вниз, чтобы впустить гостью.

Перед нею стояла красивая светловолосая женщина средних лет с янтарными глазами. Хозяйка и гостья улыбнулись друг другу. Наконец-то Белл увидела давнюю подругу матери. Ее волнение стало еще сильнее.

– Добро пожаловать, – сказала она, протягивая руки. – Вы не представляете, как я рада вашему приезду.

Они обнялись. Потом Симона отстранилась, всматриваясь в лицо Белл:

– Вот вы какая, Аннабель. До чего же вы похожи на вашу мать.

– Неужели?

Симона кивнула:

– Знаете, я была с вами… не совсем честна.

Симона оглянулась, и Белл увидела, что она приехала не одна. На крыльце стояла другая женщина в элегантном голубом платье.

Поначалу Белл приняла эту женщину с темно-рыжими волосами за свою сестру, но, судя по возрасту, та никак не могла быть Эльвирой. Белл замерла. В мозгу лихорадочно кружились мысли. Нет, такого просто не может быть. Никак не может. Такое просто невозможно. Белл не могла смотреть на женщину, но и не могла отвести взгляд. Ей казалось, что весь мир уменьшился до размеров крыльца. Белл стояла в оцепенении. Может, все это ей снится? Может, она обо что-то ударилась и у нее начались галлюцинации? Белл сомневалась в реальности происходящего. Тишина казалась сверхъестественной. Белл было не вздохнуть. И вдруг кровь устремилась к вискам, бешено стуча в них, как в барабаны. Оцепенение прошло. Белл вскрикнула, попятилась назад и упала в руки Оливера, оказавшегося у нее за спиной. К горлу подступил комок, и Белл делала глотательные движения, пытаясь его протолкнуть, а потом она ощутила жжение в глазах, и из них хлынули слезы. Ей было не вымолвить ни слова. Внутри все разрывалось от душевной боли. Оливер крепко держал ее за плечи, не позволяя сползти на пол, а затем протянул ей платок. Белл вытерла глаза, продолжая глотать слезы. В поле ее зрения попал сад перед домом. Ноздри ощутили множество запахов, усиленных дождем. Терпко пахло землей, свежей зеленью деревьев, удивительными ароматами цветов, переживших ливень. Если не считать туч насекомых, вьющихся над мокрыми кустами, остаток дня обещал быть ясным.

Женщина в голубом платье подставила лицо солнечному теплу. Это движение было очень хорошо знакомо Белл. Лицо женщины оставалось на удивление спокойным. Она смотрела на Белл светлыми лучистыми глазами и, кажется, собиралась улыбнуться, но ждала знака. «От меня, – подумала Белл. – Она ждет моей реакции». Переминаясь с ноги на ногу, она продолжала смотреть на женщину в голубом платье и вдруг поняла: ей ничего не приснилось и не привиделось.

– Мама? – прошептала она; Диана кивнула и шагнула к дочери. – Но ты же…

– Дуглас решил, что так будет лучше для всех.

Белл ожидала, что обманчивое внешнее спокойствие матери вот-вот сменится хаосом страстей и она увидит прежнюю неуравновешенную Диану. Однако в лице матери ничего не менялось, и теперь уже Белл испытала замешательство. Неужели это ее мать? Ее мать с волосами, собранными в аккуратный узел на затылке, с ясными, осмысленными глазами и безупречным лицом. Мать, стоящая со спокойным достоинством… Такую Диану она не знала.

– Ты ни разу не приехала к нам! – сердито выкрикнула Белл.

– Я приезжала, – глубоко вдохнув, ответила мать.

– Когда? Когда ты приезжала?

– Тебе было пятнадцать. Я окончательно выздоровела…

– Ты выздоровела? Выздоровела? – снова перебила ее Белл, задыхаясь от гнева и запоздалой обиды. – А к нам не вернулась.

– Я хотела тебя видеть, но твой отец подумал, что на тебе это скажется не лучшим образом. Ведь он убедил тебя в моей смерти и ты свыклась с потерей.

Белл захлестнул новый поток слез, которые она сердито вытирала рукавом.

– И ты позволила отцу удалить тебя из дома? А я так нуждалась в тебе. Мама, ты была мне нужна.

В лице матери что-то дрогнуло. По глазам Дианы Белл видела, как больно ударили по той ее слова, но обуздать свой гнев не могла.

– Любовь моя, мне очень жаль, что так получилось.

– Твоих сожалений недостаточно.

Белл повернулась к Симоне, чувствуя, как пылают щеки. В прошлом поведение матери преподносило ей сплошные неожиданности. Порой она даже пряталась от Дианы. Неужели женщина, стоящая перед ней сейчас, – это ее мать?

– Когда я написала вам, почему вы мне сразу не сообщили, что моя мать жива? – спросила она Симону.

– Я чуть было не написала. Потом мы с Дианой переговорили и решили: я приеду в Бирму и расскажу вам лично. Такие новости не сообщают в письмах.

– В дальнейшем, когда ты стала взрослой, я не раз подумывала приехать, – добавила Диана. – Мне очень хотелось тебя повидать, но я не знала, захочешь ли ты меня видеть. И потому я не решалась. Затем Симона рассказала мне, что ты уехала в Бирму.

– Я хотела… – запинаясь, произнесла Белл. – Я хочу…

И у нее снова полились слезы.

Диана подошла к дочери, и Белл упала в ее объятия. Пока обе плакали, окружающий мир замер. Казалось, эти потоки слез никогда не иссякнут. Постепенно они успокоились. Диана улыбнулась сквозь слезы и, как когда-то в детстве, вытерла щеки дочери.

– Я так горжусь тобой, – сказала Диана. – Очень горжусь. Когда ты окончила школу, я писала тебе в Челтнем. Письмо за письмом. Там я все объясняла. Но ты не отвечала, и потому…

Белл вытаращила глаза:

– Я не видела ни одного письма.

– Наверное, Дуглас…

– Опять подумал, что защищает меня?

Диана кивнула.

Глаза всех трех женщин были мокрыми. Тишина затягивалась, и тогда Оливер решил взять ситуацию в свои руки.

– У меня в ведерке со льдом лежит шампанское. Кто играет?

– Мама, познакомься с твоим будущим зятем Оливером, – всхлипывая и смеясь, сказала Белл.

Месяц пролетел незаметно. До свадьбы оставался всего один день. Но настоящей вишенкой на торте стало письмо Эмили, сообщавшей, что приедет в Рангун накануне свадьбы. Белл заблаговременно послала сестре краткое письмо, рассказав, что Диана оказалась жива и в настоящее время находится в Бирме. Родители Оливера уже приехали и поселились в отеле «Стрэнд». Каждое утро, чтобы успеть до дождей, начинавшихся во второй половине дня, Белл с матерью гуляли по саду, рассказывая друг другу обо всем, что происходило за время их долгой разлуки. Порой Белл сердилась на мать. Потом ее охватывал гнев на отца. Она рассказывала о своих детских переживаниях. Белл не понимала, почему Дуглас перехватывал письма Дианы. Этот вопрос она неоднократно задавала матери. Услышав его в очередной раз, Диана сказала, что когда-то они с Дугласом любили друг друга, но жизнь изменила обоих. Печаль в глазах Дианы удержала Белл от дальнейших расспросов. Она больше не спрашивала о письмах и постепенно начала смотреть на события прошлого глазами взрослого человека, принимая тот факт, что все это делалось по определенным причинам. Каким бы странным ни казалось поведение Дугласа, он, как умел, старался защитить Белл. И Диане удалось убедить в этом дочь.

Хлынувший дождь заставил их пройти в дом.

– И ты теперь совсем здорова? – спросила Белл, глядя в зеленые глаза матери.

– Да, совсем.

Видя в глазах матери мудрость и сострадание, Белл поняла: так оно и есть.

Ближе к вечеру дождь прекратился. Белл с матерью снова вышли в сад, направившись в ту часть, где обильно цвели розы. Весь сад, омытый муссонным дождем, сверкал под солнцем. В мокрой траве бриллиантами вспыхивали бесчисленные капельки воды. Небо окрасилось в розовые и сиреневые тона. В воздухе разливался сладковатый аромат роз. Обе избегали говорить об Эльвире. Казалось, стоит произнести ее имя – и все волшебство пропадет, а вместе с ним снова исчезнет Эльвира. И потому Белл с Дианой говорили о свадьбе, о положении в стране и возможных событиях ближайшего будущего. Диана рассказывала о своем долгом пути к исцелению, говорила, насколько она благодарна Симоне и доктору Гилберту, вернувшим ее к жизни. Белл говорила об Оливере и своей карьере. Вспоминала, как приехала в Бирму, мечтая лишь о карьере певицы, но потом все стремительно поменялось. У нее появился жених, она снова обрела мать, а вскоре увидит свою старшую сестру. Пение по-прежнему занимало важное место в ее жизни, и она надеялась петь и дальше, но теперь у нее была семья.

– Голос ты унаследовала от меня, – сказала Диана.

– А еще зеленые глаза и рыжеватые волосы, – добавила Белл.

Диана провела рукой по волосам дочери:

– Твои более золотистые, чем мои.

Но Белл уже не слушала. Она смотрела на заднее крыльцо этого чудесного старого дома. Там стоял Оливер и женщина, которую Белл никогда прежде не видела. Женщина улыбалась, а ее волосы, освещенные солнцем, были гораздо более густого рыжего цвета, нежели у Дианы и Белл.

– Эльвира, – хрипло прошептала Диана.

– Иди к ней, – с нежностью сказала Белл и слегка подтолкнула мать.

Диана повернула голову, улыбнулась, а потом помчалась так быстро, как не бегала даже в детстве. Распахнув руки, она бежала навстречу дочери, исчезнувшей двадцать шесть лет назад, – дочери, которую она и не чаяла увидеть снова. Белл брела следом. Пусть эти драгоценные мгновения мать проведет наедине с Эльвирой. Идя, Белл оглянулась на тамаринд. Кто бы мог подумать, что у этой истории будет столь удивительный конец?

Через несколько минут Белл подошла к Эмили и Диане и остановилась. Сестры стояли неподвижно, глядя друг на друга. Изумленные, готовые обняться, но не двигавшиеся с места, словно не верящие в реальность этого момента. Еще недавно их встреча казалась невозможной. Белл знала: ее усилия не пропали даром. Она не оставляла поисков, и даже угрозы не могли заставить ее их прекратить. И сейчас, жадно всматриваясь в лицо сестры, она почувствовала, как ее сердце остановилось, затем подпрыгнуло и перекувырнулось, заставив приложить руку к груди. А потом, сбросив оцепенение, Белл раскинула руки и шагнула к Эмили. Через мгновение сестры уже обнимались, смеясь сквозь потоки слез.

Хотелось так много сказать, развеять столько сомнений, но Белл не могла вымолвить ни слова. Сестры не знали, с чего начать. Потом обе повернулись к Диане, и все трое, взявшись за руки, молча пошли к дому. Белл чувствовала зигзаги и повороты внезапно ожившего прошлого и понимала: то, что происходит сейчас, не переводится в слова.

У двери они обернулись и посмотрели на сад, золотящийся в лучах заходящего солнца.

– Я любила этот сад, – прошептала Диана.

– Я поняла это, как только его увидела, – подхватила Белл.

Эмили посмотрела под ноги, потом на Диану:

– Мне так неловко за все, что здесь случилось.

Диана сжала руку старшей дочери:

– У нас еще будет предостаточно времени для разговоров. А пока я лишь хочу, чтобы ты поверила: все это – в прошлом.

Наступила неловкая пауза.

– Давайте сменим тему, – с улыбкой предложила Белл. – Эмили, хоть мы с тобой и не успели толком познакомиться, не согласишься ли ты быть у меня подружкой невесты?

Оливер и Белл решили после свадьбы не ехать в свадебное путешествие. Да и как уедешь, если Эмили пробудет в Рангуне всего три недели, а им нужно наверстать упущенное за годы? Одним прохладным утром, когда воздух дышал свежестью и предвещал чудесный день, Белл с Эмили сидели на скамейке под тамариндом, слушали, как ласковый ветер шуршит в листве, и лениво следили за порхающими птицами.

– Эта скамейка стоит на том самом месте, где в день похищения была твоя коляска, – сказала Белл.

Эмили кивнула, ничего не добавив.

Все эти дни им редко удавалось побыть наедине. Белл так и не знала истинных чувств сестры. Была Эмили по-настоящему счастлива, что ее нашли, или неизбежные перемены, наступившие в жизни, не слишком-то ее радовали? Белл хотелось спросить об этом, но нужные слова не находились. И тут Эмили заговорила сама.

– Знаешь, Мэри была мне хорошей матерью, – нарушив раздумья Белл, сказала Эмили. – Точнее, настолько хорошей, насколько это было в ее силах.

– А Диана – мне, – осторожно сказала Белл. – Правда, тогда я этого не понимала. Я осуждала ее. Обвиняла.

– Ты была ребенком.

Белл шумно втянула воздух. Чувствуя наворачивающиеся слезы, она закрыла глаза.

– Но теперь у тебя есть шанс все восполнить, – сказала Эмили.

Белл кивнула, прогоняя неуместные слезы.

– Когда из письма Мэри я узнала, как она выкрала меня из этого сада… я не находила слов. К такому невозможно подготовиться. Вся моя прежняя жизнь полетела вверх тормашками.

Белл попыталась представить картину похищения.

– Я ужасно разозлилась, – продолжала Эмили. – Потом мне стало невероятно грустно. А дальше я впала в какой-то ступор. Мой прежний мир развалился на куски. Все мои представления о себе оказались ложью. Ум сопротивлялся. Мне не хотелось верить. Меня изматывала бессонница. Я целую неделю не могла сомкнуть глаз. Но постепенно я стала понимать причину депрессий и тревог Мэри, не оставлявших ее всю жизнь.

– И какая же это причина?

– Чувство вины, – пожав плечами, ответила сестра, и Белл взяла ее за руку. – Постепенно я успокоилась и поняла: Мэри мучило раскаяние. Отсюда все ее болезни.

– Диана тоже находилась в ужасной депрессии. К счастью, она осталась не только жива, но и выздоровела.

– И мы с тобой вновь обрели мать. Согласна?

Белл улыбнулась, вспомнив нынешний облик матери:

– Мама потрясающе выглядит.

Эмили кивнула, но что-то промелькнувшее в ее взгляде насторожило Белл.

– Я могу быть с тобой откровенной? – спросила сестра.

– Конечно.

– Вся беда в том, что я толком не знаю, как мне выстраивать общение с Дианой. Меня разрывает на части. Мне хочется по-настоящему узнать ее. Ты даже не представляешь, как много это значит для меня – увидеть свою настоящую мать. Но с другой стороны… вроде бы я и не должна, но невольно становлюсь на защиту Мэри. Содеянное ею непростительно, однако она искренне любила меня.

Белл кивнула и, немного подумав, сказала:

– Диана прошла через схожие терзания. Уверена, она тебя поймет.

– Надеюсь.

– А твой приемный отец? Что с ним?

Эмили резко вдохнула:

– Он плохо кончил. Мы не прожили в Америке и года, как он застрелился. Пустил себе пулю в голову. Я была слишком мала и совсем его не помню, но мать несколько лет не находила себе места от горя. Естественно, она винила себя.

– Груз ее вины стал еще тяжелее.

– Да. Как я уже сказала, она старалась для меня изо всех сил. Потом она снова вышла замуж, и у меня появился замечательный, заботливый отчим. Наша жизнь изменилась в лучшую сторону.

– А теперь у тебя есть свой малыш.

– Да. Свет моей жизни. Жду не дождусь, когда ты познакомишься с племянником. Надеюсь, вы с Оливером вскоре выберетесь в Нью-Йорк? У нас чудесный старый дом. Настоящий городской особняк из бурого песчаника. Комнат там предостаточно.

– Ловлю тебя на слове! – улыбнулась Белл.

– Может, и ты превратишься в американку, – засмеялась Эмили.

Белл наморщила лоб, но потом тоже засмеялась:

– Неизвестно, как все повернется. Быть может, и нам придется перебираться в Америку. Но мне было бы грустно уезжать отсюда.

– Представляю.

– Уверена, постепенно ты разберешься со своими чувствами к Мэри. Мне не отделаться от мысли, что тогда на нее нашло временное помрачение рассудка.

– Да. Она была неплохой женщиной. Совсем даже неплохой. Только больной и заблуждавшейся. Однажды она совершила отвратительный поступок и потом всю жизнь расплачивалась. Самое ужасное, что я до сих пор не могу ее простить.

– Простишь. Не сразу. Со временем.

– А душа продолжает болеть, – опустив голову, призналась Эмили.

– Знаю.

Они надолго умолкли, а затем Эмили бросила взгляд на Белл, словно о чем-то размышляла.

– Ты хочешь что-то сказать? – спросила Белл.

– Мне хотелось поблагодарить тебя.

– За что?

– За все. За то, что нашла меня.

– Ты по-настоящему рада?

Глаза Эмили вспыхнули.

– Мне всегда хотелось иметь сестру.

– По-моему, ты сказала не все. У тебя еще что-то на уме.

– Я не до конца утвердилась в своей изменившейся жизни. Столько всего нуждается в пересмотре.

Белл глядела в опечаленные глаза Эмили и понимала состояние сестры. Пережитое Эмили было сродни кораблекрушению. Сестре предстояло пересмотреть и перестроить всю свою жизнь. Да и Белл свою – тоже.

– Ты всегда можешь выговориться мне, – предложила Белл. – Я обязательно тебя выслушаю.

– Да. Прежде у меня не было такой возможности.

Сестры улыбнулись друг другу. Белл чувствовала: это утро она запомнит навсегда. Коротенький отрезок времени, короткая пауза в безумном потоке жизни. Но сейчас, когда они вдвоем сидели в саду, прошлое тускнело и отступало. Пусть Эмили не до конца разобралась в своих смешанных чувствах, это не мешало ей и Белл наслаждаться ароматом цветов, омытых дождем, смотреть на яркий цветочный ковер и следить за птицами, порхающими над деревьями. Ее сестра жива, и это главное. Судьба подарила ей сестру. До чего же ей повезло. До чего же повезло им обеим. Теперь впереди у них годы, чтобы сделаться лучшими подругами. Они будут узнавать особенности характера друг друга, надежды и мечты, а также недостатки и страхи. И что бы ни случилось в дальнейшем, они будут поддерживать друг друга, даже если неопределенность обстановки в мире приведет к новой войне. Конечно, прошлое не переиграешь и не устранишь оттуда одиночество, пережитое обеими, или ужасы, свидетельницей которых оказалась Белл. Но жизнь способна не только отнимать. Непостижимым образом она умеет делать удивительные подарки. Быть может, последующие годы компенсируют все, чего Белл и Эмили были лишены в прошлом.

Теперь у них есть семья. Вспоминая свое надломленное детство, о лучшем Белл не могла и мечтать. Сколько жизненных ролей появилось у нее! Дочь, сестра, жена, тетка, а если все пройдет благополучно… месяцев через семь она станет матерью. Пока об этом знал только Оливер. И все это наполняло ее новой любовью к Диане, окончательно разгоняя детские обиды из прошлого. Белл уже любила своего неродившегося ребенка и только сейчас начала понимать, какое душевное потрясение пережила мать, когда Эльвиру похитили. Белл глубоко вдохнула и, продолжая бродить в мыслях, стала напевать себе под нос.

– Что ты поешь? – спросила Эмили, нежно коснувшись ее руки.

– Да так, песенка из моего детства.

– Какой замечательный дом, – сказала Эмили, видя, куда смотрит сестра.

– Он должен был бы принадлежать тебе. По старшинству.

– Нет, Белл. Он твой. – Эмили крепко сжала ее руку. – Ты его заслужила. Если бы не ты, никого из нас здесь не было бы. Слов не хватит, чтобы высказать тебе мою благодарность. Я лишь прошу, чтобы больше мы никогда не теряли друг друга.

Глаза Белл наполнились слезами. Она посмотрела на сестру, потом на свой обновленный дом. Это был не просто замечательный дом, как его назвала Эмили. Это место, где родилась ее сестра и откуда была похищена. Теперь он станет местом воссоединения семьи.

– Я так боялась, что не найду тебя, – призналась Белл. – Или что тебя уже нет в живых.

– Главное, ты меня нашла. И теперь я уже не потеряюсь и не дам потеряться тебе.

Они встали и, держась за руки, пошли гулять по саду. Наступил момент, о котором Белл так давно мечтала и одновременно боялась, что он не наступит. Ее пропавшая сестра вернулась домой. «Спасибо, – мысленно шептала Белл, сердце которой переполнялось благодарностью. – Спасибо».

От автора

Иногда логика повествования требует переместить во времени те или иные исторические события. Так в романе «Пропавшая сестра» мне пришлось передвинуть кровавый межэтнический конфликт с 1930 на 1937 год.

Основная часть работы по сбору материалов для романа была проведена мной во время поездки в Мьянму, как теперь называется Бирма, где я посетила все места, упоминаемые в книге. Рангун теперь называется Янгоном, но отель «Стрэнд» не потерял своего великолепия, и мне было легко представить моих героев, живущих там или приходящих туда в тридцатые годы прошлого века. Подобно Белл, я отправилась в чудесное путешествие по Иравади, правда мое плавание было короче – из Багана в Мандалай. Глядя на мир, неспешно проплывавший за бортом, я переставала ощущать бег времени. Мне казалось, что за десятки лет этот мир практически не изменился. Но ключевым событием своей поездки я считаю раннее утро, когда еще до восхода солнца мы поднялись на воздушном шаре и парили над древним городом Баганом в центральной части Мьянмы – одним из крупнейших в мире мест, где ведутся археологические раскопки. Когда восходящее солнце окрасило сотни пагод в розовые и золотистые тона, у меня перехватило дыхание от этого незабываемого зрелища. Собирая материал для романов, я часто ездила по разным местам, но признаюсь: путешествие в Мьянму вызвало у меня настоящий прилив писательского вдохновения. Помимо этой поездки, немало подробностей я почерпнула из Интернета, а также из многочисленных книг по истории; их слишком много, чтобы перечислять здесь. Сейчас я обдумываю новую поездку для сбора материалов к моему седьмому роману, действие которого будет происходить чуть ближе к дому… Следите за моей страничкой в Facebook или на моем сайте. А если вы еще не являетесь членами моего читательского клуба, почему бы вам туда не вступить, чтобы быть в курсе новых публикаций и делиться своими мнениями о прочитанном? (Вы также можете общаться со мной через Twitter.)

www.dinahjefferies.com

www.facebook.com/dinahjefferiesbooks

Twitter: @DinahJefferies

https://twitter.com/DinahJefferies

Благодарности

Еще раз хочу поблагодарить всю команду «Viking/Penguin», а также моего агента Кэролайн Хардман. Я с наслаждением работала над своим шестым романом, а вы, как всегда, оказывали мне просто фантастическую поддержку. Благодарю всех дружественных, готовых помочь людей, которых я встречала во время поездки в Мьянму и от которых узнала так много о прошлом этой страны и ее непростом настоящем. Я очень признательна книжным блогерам, оказывающим неоценимую помощь авторам. Что бы мы делали без вас? И конечно же, я горячо благодарю всех моих читателей.

Примечания

1

Общее название графств, примыкающих к Лондону. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Лоунджи – национальная бирманская одежда, представляющая собой кусок ткани 200 × 80 см, который мужчины и женщины оборачивают вокруг тела.

3

Напиток из джина и ароматических добавок.

4

Айя – няня из местных жителей в Индии и странах Юго-Восточной Азии.

5

Специальная тонкая бумага, уменьшавшая вес писем.

Content

Дайна Джеффрис
Пропавшая сестра

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

От автора

Благодарности

Примечания