Шейла Хети

Каким быть человеку?

© 2012 by Sheila Heti

© Катя Зорич, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2021

* * *

Посвящается Марго

Пролог

Каким быть человеку?

Годы напролет я задавала этот вопрос каждому, кого встречала. В любой ситуации я наблюдала за поведением людей, чтобы потом поступать так же. Я прислушивалась к ответам, чтобы сделать из них свои, если люди нравились мне. Я замечала, как они одеты, как ведут себя в паре – в каждом было что-то, чему можно позавидовать. Любым человеком можно восхищаться лишь потому, что он является самим собой. Я бы даже сказала, что сложно не восхищаться, когда все делают это так успешно. Но как можно выбрать кого-то одного, когда смотришь на них целиком, в массе? Как можно выбрать и сказать: «Уж лучше я буду ответственной, как Миша, чем безответственной, как Марго?» Мише так идет ответственность, а безответственность – Марго. А откуда мне знать, что больше подойдет мне?

Я восхищалась всеми легендарными личностями нашего времени, от Энди Уорхола до Оскара Уайльда. Казалось, все они были самими собой до кончиков пальцев. Не то чтобы я думала: «У них были великие души»; скорее: «Эти люди стали великими личностями на своем веку». Чарльз Дарвин, Альберт Эйнштейн – они много всего сделали, но в первую очередь они много чем были.

Я знаю, что «личность» – это просто медийное изобретение. Я знаю, что характер существует только снаружи. Я знаю, что внутри тела – всего лишь температура. Так как же создать душу? Приходит время, когда надо забыть о душе и просто делать свою работу. Продолжать закапываться в вопросы души – значит упускать смысл жизни. Конечно, я могла бы говорить это с большей уверенностью, если бы я что-то про смысл жизни знала. Но слишком беспокоиться по поводу Оскара Уайльда и Энди Уорхола – тщеславно, в конце концов.

Каким быть человеку?

Я часто думаю об этом и не могу удержаться от такого ответа: быть знаменитостью. Но несмотря на всю мою любовь к знаменитостям, я бы никогда не стала жить среди них. Я надеюсь на простую жизнь, в простом месте, где всего и всех по одному экземпляру.

Под простой жизнью я имею в виду нескончаемую славу, в которой мне не надо принимать участия. Я не хочу изменений, разве что я стала бы настолько известной, насколько вообще может быть человек, а всё остальное было бы прежним. В душе все бы знали, что я – самый известный ныне живущий человек, – но не слишком бы это обсуждали. За мной не охотились бы папарацци, потому что у всех в сознании хранился бы мой образ, незыблемый, удивительный и притягательный. Никого бы не интересовало мое мнение, потому что его и нет, и никого не интересовали бы подробности моей жизни, потому что подробностей, которыми бы стоило интересоваться, нет. Весь смысл моего стремления к славе – в ее значимости, без каких-либо других составляющих.

Через час ко мне придет Марго, и между нами состоится привычный разговор. Пока мне не исполнилось 25, у меня вообще не было друзей, зато друзья, которыми я обзавелась теперь, – постоянный источник моего интереса. Мы с Марго любопытным образом дополняем друг друга. Она пишет мой портрет, а я записываю, что она говорит. Каждая из нас делает всё, что может, чтобы другая почувствовала себя известной.

В этом смысле мне должно быть достаточно того, что я кажусь известной трем или четырем своим друзьям. И всё же это лишь иллюзия. Они меня любят за то, какая я на самом деле, а я бы предпочла, чтобы меня любили за то, какой я кажусь, но при этом я хотела бы казаться той, кем являюсь на самом деле.

Все мы – частички пыли, единовременно существующие на этой земле. Я смотрю на тех, кто живет сейчас и думаю: «Это – мои современники. Черт возьми, это – мои современники!» Мы живем в эпоху великих мастеров минета. Каждая эпоха знаменательна своей собственной формой искусства. Говорят, девятнадцатый век отличился романами.

Я, как могу, стараюсь подавлять рвотный рефлекс. Я знаю, что парней возбуждает, когда они касаются мягкой стенки горла в самой его глубине. В такие моменты я стараюсь дышать через нос, чтобы меня не вырвало прямо на член. Недавно меня даже слегка стошнило, но я как ни в чем не бывало продолжила сосать. Довольно скоро следов рвоты не осталось, а парень потянул меня наверх, чтобы поцеловать.

Во всем прочем, кроме минетов, – мне надоело играть в идеальную девушку. Реально надоело. И если я его достала, пусть бросает меня нафиг. У меня хоть освободится время, чтобы быть гением.

У женщин есть следующее преимущество: среди нас еще не очень много примеров тех, кого называют гениями. Я вполне могла бы быть гением. Идеального образца гениального женского ума не существует. С мужчинами-то всё вполне ясно. Поэтому они всегда стараются себя нахваливать. Мне смешно, когда они не объясняют, что имеют в виду, надеясь, что их станут вечно изучать в университетах. Я имею в виду тебя, Марк З., и тебя, Кристиан Б. Продолжайте нести свое псевдогениальное фуфло, пока я делаю минеты на небесах.

Мои предки взяли все свои пожитки, то есть ничего, оставили рабский быт и последовали за Моисеем в пустыню на поиски земли обетованной. Сорок лет они блуждали по горячим пескам. Ночью отдыхали где придется, у подножий дюн, нанесенных ветром. Поутру они брали горстку муки из мешков, смачивали ее слюной и вымешивали гладкое тесто, а затем снова, сгорбленные, отправлялись в путь через пески, неся тесто на спине. Тесто впитывало соль их пота и затвердевало на солнце, служа потом обедом. Некоторые плоско его раскатывали, и так появилась маца. А другие скатывали тесто в трубочку и скрепляли концы, и так появились бейглы.

Долгие годы я делала опечатку в слове душевный и писала его как дешевный. Это моя единственная постоянная опечатка. Как-то раз я познакомилась во Франции с девушкой, и она сказала: «Не расстраивайся! Может, это вовсе не значит, что у тебя дешевая душа! – Я грустно уставилась в свое пиво. – Скорее, у тебя нет души на продажу».

Мы ели в индийском ресторане. Неподалеку от нас сидел англичанин, и он аж просветлел. Он сказал: «Как приятно услышать здесь английскую речь! Я английского не слышал уже несколько недель». Мы старались не улыбаться, потому что по моему опыту стоит лишь улыбнуться мужчине, как он примется с двойным усердием надоедать и зря тратить ваше время.

Я неделю думала о том, что сказала эта девушка. И решила подступиться к задаче, которую так давно откладывала, слишком долго рассчитывая, что проблема сама собой разрешится со временем, без моего участия, глубоко в душе осознавая, что я ее избегаю, пытаясь залатать себя восхищением, которое испытываю к чертам окружающих – всех, кроме себя самой. Я строго себе сказала: «Хватит задавать вопросы про других. Пришло время залезть в кокон и начать прясть свою душу». Но по возвращении в город план как-то забылся, и вместо этого я просто каждый вечер проводила с друзьями, совсем как до отъезда в Европу.

Джен, девушке, которая пыталась меня утешить, перевалило за тридцать. Она была знакомой знакомых – американка, живущая в Париже, которая дружелюбно приютила меня у себя на несколько ночей. Джен проводила фокус-группы для больших корпораций, включая Армию Соединенных Штатов, которая обратилась к ней за помощью с рекламой призыва на службу. Джен испытывала некоторые нравственные сомнения по этому поводу, но еще больше она беспокоилась о своем молодом человеке, который вдруг почему-то стал игнорировать ее. Это оказалось ее основным переживанием, когда я у нее гостила, – ведь оно было наиболее эмоциональным.

Есть люди, которым повезло – они непохожи на Маугли, и именно они сообщают движение нашей планете. Благодаря им продолжает существовать мир, в котором остальным можно вдоволь напереживаться, каким человеком им следует быть. Я всё читала, я знаю, что пишут в таких книгах: «Будь собой, только лучшей версией себя, во всех отношениях!» Вчера Марго рассказала мне историю о себе в младенчестве, которую часто пересказывает ее мама. Марго очень поздно заговорила, и все думали, что она несколько глуповата. У мамы Марго была подруга, которая серьезно поехала на всех этих книгах по самопомощи и всевозможных кассетах о способах самосовершенствования. Однажды она рассказала маме Марго о технике, согласно которой в любой непростой жизненной ситуации надо вскинуть руки и сказать: «Да какая разница!» В тот же вечер, когда родители Марго, ее сестра, немногим старше ее, и сама Марго, сидевшая на высоком детском стульчике, ужинали, ее сестра пролила молоко и стакан разлетелся осколками по всему столу. Мама начала кричать, сестра плакать. Затем с высокого стульчика до них донесся голосок Марго: «Да какая разница!»

Вы меня, конечно, извините, но я счастлива, что она моя лучшая подруга. Если бы ребенком я знала, что где-то в Америке другой ребенок вскидывает руки и первыми своими словами утверждает: «Да какая разница!» – и, более того, что в один прекрасный день этот ребенок станет моей лучшей подругой, я бы выдохнула и расслабилась, а потом беспечно жила бы себе все последующие 23 года.

Акт первый

Глава первая

Шолем пишет картину

Мы собрались на воскресный бранч. Я пришла первой, потом подошли Миша и Марго, наконец – Шолем и его парень, Джон.

Парой недель раньше владельцы дайнера перекрасили бежевые стены, со временем покрывшиеся жирным налетом, в несколько слоев пастельного голубого и поверх баллончиками нарисовали яичницу-болтунью, полоски бекона и оладьи с сиропом. Это слегка подпортило атмосферу, но еда здесь была дешевой, места всегда хватало, и для нас всегда находился столик.

Мы с Марго взяли на двоих один завтрак дня и тост с горячим сыром. Джон спросил, будем ли мы нашу картошку фри. Я уже не помню, о чем мы тогда начали говорить и кто в тот день был смешнее всех. Я вообще не помню подробностей беседы, пока речь не зашла об уродстве. Я сказала, что несколько лет назад я взглянула на свое окружение и поняла, что уродливые люди словно растворились. Шолем сказал, что не может получать удовольствия от дружбы с человеком, который не кажется ему привлекательным. Марго ответила, что не может представить себе уродливую личность, а Миша заметил, что некрасивые люди чаще всего сидят дома.

Из гнусных семян этого разговора пророс Конкурс уродливой картины.

Когда Шолем был подростком, он мечтал стать театральным актером, но его родители не хотели, чтобы он шел в театральный институт. Они считали, что это непрактично, и уговорили его вместо этого поступить в художественное училище. Так он и сделал; как-то раз на первом курсе он засиделся за картиной и застал рассвет. Внезапно он испытал сильнейший душевный порыв, и голос внутри него произнес: «Я должен быть художником. Мне необходимо рисовать всю оставшуюся жизнь. Ни на что другое я не соглашусь. Только так может выглядеть мое будущее».

Это стало одновременно озарением и принятием решения, все дороги назад теперь были отрезаны – самый первый и самый значимый обет в жизни Шолема. Так что прошлой весной он защитил дипломную работу и стал магистром изящных искусств.

Кому пришло в голову устроить Конкурс уродливой картины? Я уже не помню, но как только загорелась этой идеей я, за мной последовали и остальные. Вот в чем она заключалась: Марго с Шолемом сразятся за звание автора самой уродливой картины. Мне очень этого хотелось и не терпелось посмотреть на результаты. Втайне я даже завидовала им. В одночасье мне тоже захотелось быть художницей. Я сама жаждала нарисовать что-то уродливое, поставить свое творение рядом с их работами и посмотреть, кто же выиграет. На что была бы похожа моя картина? Как бы я подошла к этой задаче? Мне казалось, что заниматься живописью было бы просто и увлекательно. Я так долго и мучительно пыталась превратить пьесу, которую я писала, – как и свою жизнь, и саму себя, – в прекрасный объект. Это было изнурительное занятие, которое занимало всю меня полностью.

Марго сразу согласилась участвовать в конкурсе, а вот Шолем сомневался. Он не видел в этом смысла. Изначальная установка – сознательно создать что-то уродливое – очень его отталкивала. Зачем? Но я долго его подстегивала и уламывала, и наконец он сдался.

Как только Шолем вернулся домой после бранча, он сразу взялся за дело: как он объяснял мне потом, чтобы больше не думать об этом и избавиться от давящей перспективы нарочно создавать нечто уродливое.

Он пошел прямиком в мастерскую, уже придумав, что будет делать. Он представлял себе, что это станет своего рода творческим упражнением и что он сможет отнестись к нему максимально хладнокровно. Ему просто надо было воспроизвести всё то, что его больше всего бесило в работах своих студентов. Он начал рисунок аккурат в середине листа бумаги, ведь бумага уродливее холста. Набросал странноватого мультяшного человечка в профиль, с выпученными глазами, и вместо того, чтобы выписать тени и полутона, он четко обвел все контуры, вырисовывая каждую ресничку. Вместо ноздри он нарисовал дырку. На фоне изобразил пушистые белые облака поверх треугольников оранжевых гор. Фон сделал блевотным серо-буро-малиновым, использовав засохший минеральный осадок на дне банки, в которой он мыл кисти. Для цвета кожи он просто смешал красный и белый цвета, а для теней использовал синий. Шолем думал, что рисунок еще можно будет спасти, но тот становился всё гаже и гаже, и в какой-то момент Шолему стало до того не по себе, что он поспешил покончить с ним. Окунув широкую кисть в черную краску, он небрежно вывел внизу картины: «Солнце выйдет завтра». Затем он отошел на шаг назад, взглянул на результат и почувствовал такую волну отвращения, что поспешно вынес рисунок из мастерской и оставил его сушиться на кухонном столе.

Шолем вышел купить чего-нибудь на ужин, но всё время, пока ходил, он чувствовал подступающую тошноту. Когда он вернулся домой и поставил пакеты из магазина на столешницу, взгляд неминуемо упал на рисунок, и Шолем подумал: «Не могу же я смотреть на это каждый раз, как буду заходить на кухню». И он отнес его в подвал, к стиральной машине и сушилке.

С того момента день становился только хуже и хуже. Рисунок вызвал к жизни вереницу депрессивных, темных мыслей, и, когда наступил вечер, Шолем был в отчаянии. Джон вернулся домой, и Шолем стал ходить за ним хвостом по квартире, жалуясь на всё подряд. Даже когда Джон ушел в ванную и закрыл перед Шолемом дверь, тот всё стоял снаружи и ныл, какой же он неудачник, повторяя, что ничего хорошего его больше не ждет, да никогда и не ждало; жизнь прожита зря. «Стараешься изо всех сил, дрессируешь собаку, – кричал он через дверь, – и собака – это твоя рука! Но однажды тебе приходится палкой выбить из собаки всё хорошее, чему она научилась, чтобы она озлобилась. Вот сегодня был такой день!»

Джон хмыкнул.

Шолем поплелся в гостиную и разослал всей нашей группе имейл: «Мне стыдно, я презираю себя из-за нашего проекта. Я закончил свой уродливый рисунок, и у меня такое чувство, словно я сам себя изнасиловал. А как дела с твоей работой, Марго?»

Марго, более талантливая в художественном отношении, ответила: «Я весь день валялась на кровати и читала „Нью-Йорк таймс“».

Пятнадцать лет назад в нашем городе жил художник по имени Илай Лэнгер. Когда ему было двадцать шесть, в одном творческом объединении устроили его первую выставку. Картины были невероятные, мастерски выполненные в насыщенных бурых и красных тонах, полные тревоги и смятения. В их загадочном полумраке – в стариках, девушках, плюшевых стульях, окнах и оголенных коленях – угадывалось какое-то особое настроение. Те несколько лиц, что выглядывали из тьмы, освещенные слабым лунным светом, омрачала печаль. Картины были огромными и словно говорили, что их автор – очень уверенный и независимый человек.

Выставка длилась всего неделю, а потом полицейские прикрыли ее. Люди увидели в картинах детскую порнографию. Холсты отобрали, и суд постановил их уничтожить.

Об этом писали газеты по всей стране, а суд показывали по телевизору еще целый год. Известные художники и интеллектуалы не остались в стороне, многие высказывались публично и писали статьи в защиту творческой свободы автора. В конце концов судья частично оправдал Илая; картины ему вернули, но с условием, что никто никогда их больше не увидит. Он оставил полотна в дальнем углу чердака в доме своей матери, где они и лежат по сей день, покрытые пылью и плесенью.

Суд истощил и потрепал Илая. Стоя перед холстом с кистью наготове, он ощущал, что вдохновение его оставило. Он уехал из Торонто в Лос-Анджелес, потому что думал, что там почувствует себя свободнее, но художественные образы всё равно больше не возникали в его воображении так легко, как прежде.

Он был совершенно раздавлен этой прежде незнакомой ему неуверенностью в себе и стеснением. Его холсты, когда-то столь огромные, стали совершенно миниатюрными, и рисовал он теперь в основном робкими белесыми мазками, иногда бело-розовыми, иногда накладывая светлый желтый или самый невзрачный голубой. Даже подойдя вплотную, разглядеть что-либо было решительно невозможно. Для тех немногих сольных выставок, которые Илай провел в годы после суда, он писал исключительно абстрактные картины; от фигуративной живописи не осталось и следа.

Несколько раз в год Илай возвращался в Торонто на неделю-другую, ходил на арт-тусовки, обсуждал живописцев и важность живописи, уверенно рассуждал о мазках, цвете и линиях и нюхал кокаин, такой чувствительный и такой грубый. На его предплечьях красовались вытатуированные двенадцатым кеглем буквы – инициалы местных женщин-художниц, которых он когда-то любил, ни одна из которых больше с ним не разговаривала. Мужчины-художники заключали его в объятья, как блудного сына, и по городу всякий раз расходился слух: «Вы уже видели Илая Лэнгера? Илай вернулся!»

В конце прошлой зимы у Марго состоялась первая беседа с Илаем. Они сидели на кованой скамейке во дворе галереи после открытия. Вокруг лежал снег, и они согревались костром, разожженным в железной бочке.

Марго была усерднее всех художников, которых я знала, и при этом скептичнее прочих относилась к воздействию искусства на людей. Хотя лучше всего она чувствовала себя в мастерской, я никогда не слышала, чтобы она говорила о значимости живописи. Конечно, она надеялась, что в искусстве, которым она занималась, есть смысл, но у нее оставались сомнения. Это заставляло ее работать в два раза усерднее, чтобы ее профессиональный выбор значил как можно больше. Она никогда не обсуждала галереи и не разглагольствовала о том, какая марка краски лучше. Иногда она слегка падала духом и расстраивалась, что не выбрала политическую карьеру – так она бы занималась чем-то осязаемо полезным. Ей казалось, что у нее неплохо получилось бы заниматься политикой, потому что в ней словно жил маленький диктатор или по меньшей мере несокрушимая диктаторская уверенность. Первое, что она чувствовала по утрам, – это стыд за всё, что шло в мире не так и что она не пыталась исправить. Поэтому ей было неловко, когда ее хвалили за выразительность работы кистью или называли ее работы красивыми – она утверждала, что не понимает значения этого слова.

Той ночью, сидя у огня, горящего в бочке, они с Илаем несколько часов подряд проговорили о цвете, работе кистью и линиях. Несколько месяцев они переписывались по электронной почте, и на короткое время она переродилась в художника его формата – такого, который уважал живопись саму по себе. Но через пару месяцев ее страсть во всех смыслах развеялась.

«Он всего лишь очередной мужчина, который пытается меня чему-то учить», – подытожила она.

* * *

Мы с Мишей в тот день собирались прогуляться, поэтому я направилась к ним с Марго – они снимали одну квартиру на двоих. Когда я пришла, Миша сидел у себя в кабинете за компьютером, проверяя почту и беспокоясь о жизни.

Мы вместе вышли и зашагали по району в сторону севера. День был по-настоящему жаркий, редкость для того лета. Когда начали опускаться сумерки, я спросила у Миши, не начала ли еще Марго рисовать свою уродливую картину. Вроде нет, сказал он. Мне не терпится посмотреть на результат, объяснила я. Миша ответил:

– Шолему это всё очень полезно. Он так боится всего хиппарского.

– А что, рисовать уродливую картину – по-хиппарски? – спросила я.

– В каком-то смысле, да, – отозвался он. – Это ведь чистый эксперимент, без какой-либо очевидной выгоды. Это уж точно более хиппарский поступок, чем нарисовать картину, которая у тебя наверняка получится.

– А зачем Шолему браться за картину, если он не уверен, что она получится?

– Вот уж не знаю, – ответил Миша. – Но я уверен, что Шолем боится ударить в грязь лицом, сделать что-то неправильно. Ему как будто страшно сделать неверный шаг – хоть в чем-то, хоть в какую-то сторону. Этот постоянный страх сделать неверный шаг все-таки сильно ограничивает. Художнику полезно пробовать разное. Художнику полезно быть нелепым, смешным. Шолему нужно побыть хиппи, потому что он слишком предусмотрительный.

– А что не так с предусмотрительностью?

– Ну, это всё вопрос терминологии, тебе не кажется? Разве на бранче не в этом было дело? Шолем сказал, что для него свобода – иметь техническую возможность изобразить всё, что захочется, вообще любую картину, которая придет ему в голову. Но это же не свобода! Это контроль или власть. А вот Марго, мне кажется, под свободой понимает именно способность пойти на риск, свободу сделать что-то плохо или показаться смешной. Не чувствовать этой разницы – довольно опасно.

Я напряглась и ничего не ответила. Мне хотелось встать на защиту Шолема, но я не знала как.

– Это как с импровизацией, – сказал Миша. – Настоящая импровизация в том, чтобы удивить себя самого, но большинство людей не импровизирует по-настоящему. Им страшно. Вместо этого они просто показывают фокусы один за другим. Они берут что-то, что уже умеют делать, и применяют это в каждой новой ситуации. Но это же мухлеж! А для художника мухлевать – плохо. Это и в жизни-то не очень, а в искусстве совсем уж скверно.

Мы навернули круг в десяток кварталов, и солнце успело зайти, пока мы разговаривали. Дома и деревья стали темно-синими. Миша сказал, что у него назначен телефонный разговор, и мы направились обратно к его дому. Его рабочая рутина была довольно странной, я не до конца ее понимала, так же как и он сам, и иногда это сбивало его с толку и расстраивало. Казалось, что в его работе не было никакой структурности или слаженности. Он занимался только тем, что ему удавалось или приносило удовольствие. Иногда он обучал импровизации актеров-любителей, иногда он саботировал открытие ночных клубов в том португальском районе, где мы все жили, а иногда вел телешоу. У его работы не было названия, всё это не собиралось под одним колпаком. В коротких автобиографических эссе, запрошенных Гарвардом, – их собирали для толстого, обтянутого кожей сборника, который раздавали на пятнадцатой годовщине их университетского выпуска, – его однокурсники не скупились на слова, распространяясь о своей мировой славе и успехе, о своих детях, женах и мужьях. Миша просто написал:

«Неужели никому, кроме меня, не кажется странным, что мы учились в Гарварде, учитывая то, какой жизнью мы живем сейчас? Я живу с девушкой в скромной квартирке над магазином бикини в Торонто».

– Спокойной ночи, – сказала я.

– Спокойной ночи.

Несколько лет назад, будучи помолвленной, я очень боялась свадьбы. Мне было страшно, что всё закончится разводом, как у моих родителей, и я не хотела совершать большую ошибку. Я пришла к Мише поделиться своей тревогой. Мы выпивали на вечеринке, потом решили пройтись по ночному городу, мягко шагая по воздушному, свежевыпавшему снегу.

Пока мы шли, я рассказала Мише о своих страхах. Он какое-то время слушал меня, а потом сказал: «Единственное, что я понял за свою жизнь, – это что всем надо совершать большие ошибки».

Я искренне прислушалась к его совету и вышла замуж. Через три года я развелась.

Глава вторая

Там, где убеждения сталкиваются с грубой правдой жизни

В годы, предшествовавшие свадьбе, первое, что я чувствовала по утрам, – это желание выйти замуж.

Однажды вечером я оказалась в баре на лодке, пришвартованной в бухте. Рядом со мной сидел пожилой моряк. Он неотрывно наблюдал за мной, пока я выпивала. Мы заговорили о детях. У него их никогда не было, и я сказала, что у меня, наверное, тоже не будет, так как я была уверена, что из моего ребенка не выйдет ничего хорошего. Он с удивлением ответил: «Чтобы от вас – и ничего хорошего?»

Меня это тогда так тронуло – я содрогалась от мысли о высшей любви, которая принимает целиком и полностью. Вокруг нас бар наполнился цветом, шумом, плотностью, как будто молекулы воздуха лопались по швам и каждая настаивала на своем совершенстве.

Затем момент прошел. Я вдруг поняла, что этот моряк – просто старик, который уставился на молодую девушку. Он смотрел на нее, но не видел. Он не знал, какая я, что внутри меня. А внутри было что-то неправильное, что-то уродливое, что-то, что мне не хотелось показывать, чему, однако, было вечно суждено отравлять всё, чем я занималась. Мне казалось, что единственный способ исправить этот изъян – полностью отдаться любви и быть ей преданной, обещать всю свою любовь мужчине. Преданность казалась мне прекрасной, как и всё, к чему я стремилась: быть последовательной, мудрой, любящей и настоящей. Я хотела стать идеальной и искренне верила, что свадьба превратит меня в правильного добропорядочного до мозга костей человека, которым я надеялась предстать миру. Возможно, это бы исправило мою ветреность, мою запутанность и мой эгоизм – качества, которые я презирала и которые вечно выдавали недостаток моей внутренней целостности.

Я думала о свадьбе днями напролет. И позже я ухватилась за нее, как калека хватается за трость.

Однажды, за несколько месяцев до нашей свадьбы, мы с моим будущим супругом прогуливались по ухоженному парку и вдруг увидели в отдалении жениха и невесту, вытянутых по струнке перед группой людей. Они держались прямо, как две фигурки на праздничном торте. Гости сидели на раскладных стульях в лучах послеполуденного солнца, и мы подкрались подслушать, прячась за нагромождением камней, стараясь сохранять серьезность, но всё время срываясь на хохот. Я не видела лица жениха, он отвернулся, но невеста стояла лицом ко мне. Они обменивались клятвами, а священник вторил им вкрадчивым голосом. Когда он произнес слова в богатстве и в бедности, прекрасная невеста так расчувствовалась, что по ее щеке побежала слезинка. Ей пришлось остановиться и собраться с духом, чтобы закончить свою клятву.

Когда мы отошли, я сказала, что слова клятвы слишком поверхностные, глупые и материалистичные, чтобы из-за них плакать. С другой стороны, мы ничего не знали про финансовую сторону этой истории.

В день нашей свадьбы мы с женихом стояли в нише эркерного окна перед дюжиной гостей – нашими семьями и близкими друзьями, – повторяя брачные клятвы за регистрирующим.

Потом что-то произошло. Когда я произнесла слова в богатстве и в бедности, во мне проснулась та самая невеста. На глаза навернулись слезы так же, как у нее. В моем голосе проступили те же эмоции, что и в ее голосе прежде, только я ничего на самом деле не почувствовала. Это была копия, заранее записанная на пленку, оказавшаяся в моем владении. Та невеста вселилась в меня ровно в ту секунду, когда мое присутствие было необходимо больше всего. Как будто меня там вовсе не было – это была не я.

Когда я вспоминала этот момент в последующие месяцы и даже годы, я испытывала отвращение. Ведь этот момент должен был стать одним из самых красивых в моей жизни. Некоторым людям день их свадьбы напоминает о любви, но, учитывая мои воспоминания, я не уверена, что замужество вообще можно назвать моим.

До своего мужа я жила только с одним мужчиной, моим бойфрендом из старшей школы. Он был первым, которого я по-настоящему любила. Мы думали, что будем вместе вечно и что если даже расстанемся, то в конце концов всё равно вернемся друг к другу.

Перед тем как съехаться, мы жили в крохотных раздельных комнатках в одном коридоре на втором этаже захудалого общежития. Он сидел за своим столом и писал пьесы, а я сидела за своим и тоже писала пьесы. Однажды вечером, околачиваясь возле моей двери, он подслушал мой разговор с подругой. Я рассказывала, как запала на одного фотографа в Нью-Йорке, и признавалась, что мне бы хотелось встречаться с ним. Фотограф предложил мне пожить с ним в роли его девушки и по совместительству ассистентки. Прежде чем уехать из родного дома в Торонто, он сделал несколько моих фотографий, очень удачных, и я до сих пор иногда думала о нем.

Моего парня это очень ранило; он почувствовал себя преданным и начал ревновать. Той же ночью, пока я спала, он стащил мой ноутбук и до утра печатал на нем, успев вернуть его на стол до моего пробуждения.

Утром я обнаружила на экране подробный синопсис пьесы о моей будущей жизни, о каждом ее десятилетии. Машинально просматривая этот текст, пока в окне за спиной вставало солнце, я чувствовала нарастающее чувство страха. По моим щекам потекли слезы, а я всё продолжала поглощать картину жизни, которую он набросал ночью: красочную, едкую и наполненную всеми жуткими событиями, которые, как он думал умом и сердцем, были бы для меня самыми обидными.

В этой истории желание встречаться с фотографом из Нью-Йорка привело меня на шаткую дорожку, где мне было суждено слоняться от одного бессмысленного проекта к другому с осадком вечной неудовлетворенности, всё дальше и дальше отдаляясь от добра, соблазняя мужчин и бросая их. В это время автор пьесы обрастал славой, влиянием и любящей семьей, а я стремительно приближалась к увяданию, к отвратительному, извращенному концу, а мои вечные поиски не увенчались ничем, кроме одиночества и зияющего отсутствия любви. Финальная сцена изображала меня стоящей на коленях возле какой-то мусорки – потасканная беззубая шлюха, с воняющей, как скисшее молоко, пиздой, – я из последних сил делаю минет нацику, выжимая из этого мира последнюю крохотную каплю любви. Я спрашиваю нациста, ощущая угасание последней искры надежды в сердце: «Ты меня любишь?» – на что он отвечает: «Конечно, крошка», а затем поворачивается, одним движением руки грубо пихает мое лицо в свою волосатую задницу и срет. Занавес.

Я очень старалась забыть об этой пьесе, но никак не могла. Чем больше я изгоняла ее из памяти, тем сильнее она отпечатывалась у меня в душе. Она поселилась во мне, как зерно, которое уже словно проросло корнями в мою жизнь. Убедительность каждой строчки пьесы преследовала меня; я была уверена, что автор видит меня насквозь, ведь это был первый мужчина, который полюбил меня. Я твердо решила действовать так, чтобы начисто стереть развитие пьесы из головы, чтобы закопать подальше от сердца то разлагающее зерно, которое он во мне обнаружил – или посадил сам.

Какую же власть имеют девушки над парнями, чтобы заставить тех писать такие вещи! И какую власть эти парни имеют над девушками, если им удается внушить девушкам, что они видят их настоящую судьбу. Мы не отдаем себе отчета в том воздействии, которое оказываем друг на друга, но оно существует – и еще как.

В течение моего замужества почти каждую среду по вечерам наша квартира заполнялась дымом сигарет всех наших друзей.

Друзья выпивали в наших комнатах и целовались на пожарной лестнице. Поначалу казалось, будто в наших стенах происходит что-то невероятно важное. Дом ломился от людей и от яств: сыра, и винограда, и хлеба, и вина, и алкоголя на любой вкус.

Но через два года таких вечеринок я стала наблюдать за происходящим из угла и задаваться вопросом: «Зачем мы вообще устраиваем эти вечеринки?» Зачем мы так собираемся? Мы пытались доказать, что у нас есть всё, что надо, потому что мы постоянно устраивали тусовки, но мне начинало казаться, что, кроме них, у нас ничего и не было. Если бы кто-то из будущего мог посмотреть на то, что мы тогда выстраивали, я уверена, они бы сказали: «Это могли построить только рабы».

Сквозь двери к нам приходили друзья. Мы выкладывали еду и напитки. Я начала ложиться в час ночи, потом в полночь, потом в одиннадцать, а потом и в десять вечера. Когда все наконец расходились в два, три или четыре часа ночи, я вставала и шла вниз, убирала посуду, закрывала бутылки. Я поправляла подушки, расставляла стулья, подметала ошметки сыра и хлеба, выкидывала окурки и пластиковые стаканчики. Тогда это стало моей любимой частью вечеринки.

В детстве я очень боялась, что однажды вырасту и разведусь. По мере взросления эта боязнь усиливалась, и, когда я вышла замуж, страх поднял якорь и бросил мне его в самое сердце. Иногда страх ощущается как предчувствие, и со мной случилось ровно так; ни перед свадьбой, ни сразу после нее я ни разу не смогла представить себе счастливые годы, через которые мы пройдем рука об руку. Вместо этого я ощущала леденящий ужас, беспомощность перед неминуемым концом нашего союза.

Я ощущала себя одновременно Железным Дровосеком, Трусливым Львом и Страшилой: я не чувствовала в себе ни сердца, ни отваги и не могла должным образом использовать мозги.

Однажды на очередной из наших вечеринок я пошла в туалет с урчащим животом. Я села на толчок в ожидании гигантской какахи, которая по ощущениям вот-вот должна была из меня исторгнуться, пока наши друзья и какие-то незнакомцы с бокалами в руках сидели в гостиной или стояли возле двери туалета, беседуя и выпивая. Сидя на унитазе, я вспомнила свой последний сон. В нем я принимала какие-то таблетки, от которых мне всё время хотелось срать. Во сне я решила, что отныне буду писать только о том, что приходит мне в голову, пока я сижу на толчке – раз уж теперь я всё равно всё время проводила только так. Но, сидя в своем туалете на вечеринке, я не могла посрать. Мне было дико некомфортно от мысли, что стоит мне только распахнуть дверь туалета, как я раскрою всем свою дерьмовость. Я встала, застегнула джинсы, заглянула в пустой унитаз и пошла подлить себе алкоголя.

Налив джин с тоником, я заметила, что мой муж стоит вплотную к кому-то, кого я раньше никогда не видела, и ведет беседу. Она сидела перед ним на подоконнике и что-то громко говорила. Волосы у нее были обесцвеченные с темными, отросшими корнями. Глубокий, низкий голос. Большие глаза мультяшного персонажа и искренняя внутренняя беззаботность. Одета она была странно: тяжелые ботинки, высокие белые носки поверх черных леггинсов, розовая вельветовая куртка с пушистыми белыми облачками. Она выглядела одновременно как маленькая девочка, как сексуальная женщина и как парень.

Мы с мужем никогда не договаривались о том, с кем можно говорить или флиртовать, – ведь добрая половина вечеринок и состояла из разговоров и безобидного флирта, – но в том, что я тогда увидела, было что-то угрожающее. Мне не нравилась его увлеченность, не нравилось, как стремительно он напивался, каким казался живым и счастливым. Это было непохоже на его обычное общение с другими девушками. Я почувствовала, как во мне закипает ревность, отмечая легкость и уверенность девушки, ее однозначную свободу. Мимолетная, как разряд молнии, мысль пронеслась в голове: «Что есть у нее, чего нет у меня?» От этого вопроса мне стало так стыдно, что я отвернулась и пошла покурить в одиночестве на пожарной лестнице.

Я выкурила свою сигарету наполовину, сидя на железных ступеньках в прохладном вечернем воздухе, когда из окна на лестницу выбралась та самая девушка и посмотрела на меня.

«Можно стрельнуть? – спросила она. – Я потеряла свою пачку на улице».

Я протянула ей пачку, слегка напрягшись. Она сказала, что ее зовут Марго, а я – что меня зовут Шила; потом я дала ей прикурить и, внутренне содрогаясь, присела обратно. Она вышла из-за меня? От одной мысли я почувствовала воодушевление. Но я ничего не сказала. Вместо этого мы тихо курили вдвоем; она выдыхала дым, а ветви деревьев касались друг друга на ветру.

Позже, проигрывая в голове тот вечер, я могла вспомнить только физическое расстояние между нами. Вскоре мы начали сталкиваться друг с другом по всему городу. Мы просто здоровались, ничего больше. Потом мы стали переписываться по имейлу, договариваться о чем-то, затем отменять эти планы. Почему-то это не казалось странным. Она радовалась, если я не могла встретиться: у нее было больше времени на работу в художественной мастерской. А если на попятную шла она, то я с облегчением садилась дописывать свою пьесу. Наконец мы договорились о встрече, которую никто из нас вовремя не отменил. Мы решили съездить в галерею искусства к северу от города.

Мы встретились у самой северной станции метро и пошли ждать автобус на остановке. Только когда мы сели в автобус, мы узнали от водителя, что нам предстоит ехать сорок пять минут – а этого мы никак не ожидали.

Всю дорогу туда, а потом обратно мы сидели рядом молча, слишком напуганные друг другом, чтобы заговорить.

Глава третья

Шила и Марго

Месяц спустя я получила от Марго приглашение на вечеринку по случаю ее дня рождения. Я даже думала пойти, но в конце концов так и не собралась. У меня были более срочные дела – например, дописать свою пьесу и довести ее до совершенства. Кроме того, я решила, что у нее на вечеринке будет полно интересных людей, производящих впечатление и лучше с ней знакомых, мне она только помашет рукой и подмигнет из другого угла комнаты.

Мой муж пошел к ней один, а когда вернулся, я крепко спала.

Неделю спустя Шила получает имейл от Марго…

1. я всегда восхищалась людьми, которые не чувствуют себя обязанными социализироваться. на самом деле я стремлюсь к этому. я хожу на слишком много дней рождений. ну а ты на мой не пришла, как я и думала.

2. в какой-то момент на моей вечеринке твой муж, видимо, слегка выпив, ну или просто в приступе сентиментальности и с легкой руки сказал: «черт возьми, вам с Шилой надо затусить».

3. я рассмеялась в ответ, но всерьез эти слова не восприняла.

4. но когда я увидела тебя вчера на улице, я почему-то резко ощутила раздражение и, наверное, сама стала раздражающей. какое-то глупое и нечестное раздражение.

5. я никогда не сердилась, если кто-то не хотел со мной дружить. но я расстроилась, что после стольких поисков не смогла обрести подругу.

6. хотя, может, мои знакомые парни достаточно женственны для меня. а женственными парнями, конечно, намного легче помыкать, чем девчонками.

7. в общем, не шибко-то у меня получается общаться с замужними женщинами, а? но я обещаю отпустить вожжи.

8. ответа не требую, душа моя, особенно если я тебя как-то обидела или огорчила.

Меня этот имейл совершенно озадачил – я думала, она даже и не заметит моего отсутствия у нее на вечеринке! Я вышла на прогулку, чтобы определиться со своими ощущениями и придумать, как ответить. Гуляя по своему району, я застегивала и расстегивала куртку – мне было то жарко, то холодно.

Прогуливаясь в лучах солнца, я поняла, что у меня тоже никогда не было подруги. Наверное, я не доверяла женщинам. Зачем заводить подругу? Я не понимала алхимии крепкой связи между двумя женщинами. У меня не было близкой подруги с тех пор, как Анжела разбила мне сердце и разболтала всем мои секреты, когда мне было десять лет. Ничего не стоило посчитать все те разы, когда девочки, девушки, женщины предавали меня и ранили. Да и если бы я захотела, то могла бы легко составить список всех девочек, которым я причиняла боль. Первой была Лоррейн.

Но с мужчинами было не так. Меня с подросткового возраста влекло только к мужчинам, а их влекло ко мне – в качестве любовников или друзей. Они добивались меня. Всё было просто. Именно с мужчинами мне нравилось разговаривать на вечеринках, именно их мнение интересовало меня. Именно с мужчинами мне хотелось сближаться, именно их влияние мне хотелось ощущать. Это было легко. В каком-то смысле я чувствовала уверенность, что они меня не бросят. Достойные мужчины чувствовали ко мне расположение и всегда старались достойно со мной обращаться. Даже если некоторые оказывались невнимательными или забывчивыми, мужчины редко были жестоки со мной. Пусть на них не всегда можно было положиться, но им можно было доверять на более сокровенном уровне: меня никогда не беспокоило, что мужчина меня разлюбит, уж точно не раньше, чем я разлюблю его, а если это и случится, то тому будет какая-то веская причина. Они всегда смотрели на меня сквозь какую-то призму, которая действовала как защита.

С женщинами, которые были слишком на меня похожи, я никогда не ощущала ничего похожего. С ними столько всего нужно было заслужить – но все эти заслуги не суммировались! С каждой встречей нужно было завоевывать доверие заново. Вот почему женщины всегда так бурно выражают свои эмоции друг другу, резко взвизгивают или вскрикивают при встрече на улице. Женщинам постоянно необходимо получать друг от друга подтверждение, даже спустя годы дружбы: Между нами пока всё в порядке. Но в их излишней необузданности, в преувеличенно бурном выражении эмоций считывается, что дела между ними вовсе не в порядке и никогда не будут. Женщина не может найти покоя или прибежища в сердце другой женщины – уж точно не навсегда. Слишком зыбкая почва, чтобы твердо стоять на ногах. Может быть, у мужчин получалось приземлиться там и найти себе местечко, но у женщины – закрепиться в сердце другой женщины? Это как стоять на чем-то шатком, бесформенном, словно пытаться удержать равновесие и ровную спину на гигантском желе. Зачем мне вообще пытаться устоять на желе?

Но в имейле Марго было что-то, перед чем я не могла устоять. Я восхищалась ее храбростью, ее искренностью и ее умом. Я предполагала в ней некую свободу, которой завидовала, мне хотелось узнать ее получше и стать такой же.

Вернувшись домой, я ответила на ее имейл, извинившись, что не пришла на вечеринку – думала, что смогу закончить свою пьесу в тот вечер. Я добавила, что на днях зайду к ней в мастерскую с бутылкой шампанского, чтобы загладить свою вину.

После этого я легла спать. Мужа дома не было. Наверное, он где-то выпивал.

В первый день курсов машинописи я была настроена очень решительно. Наша преподавательница застыла перед нами, как фигура на шахматной доске. Строгая, ни следа духовности. Я поняла, что у такой каменной глыбы ничему не научусь.

Я выпрямилась и с улыбкой посмотрела на всех, кто сидел со мной в аудитории. Я хотела, чтобы все эти лгуньи и лгуны оказались на моей стороне. Хотела, чтобы в конце семестра они повскакивали со своих мест, скандируя мое имя, как будто я их героиня. Мне даже не было важно, что они лжецы. Даже таким людям мне хотелось показаться героиней. Да пусть даже ворам! Я надеялась, что моя улыбка убедит их в моей доброжелательности. Что они увидят в глубине меня дружелюбную идиотку, которая так и не поняла собственных интересов. Зная это, я уверена, они бы отнеслись ко мне как к равной и в один прекрасный день выбрали бы меня своей предводительницей.

Я молилась, что не создам себе врагов, как в футбольной школе. Тогда все мои планы пошли к чертям. Оказалось, что у этих амбалов было больше духовной целостности, чем у меня. Им в предводители не нужна была какая-то увядшая, заблудшая девчонка с непродуманным планом. К концу первого же дня они смеялись надо мной. На следующий день я надела другой свитер, но они всё равно поняли, что это я, и запихнули меня в шкафчик в раздевалке. Я осознала, что перехитрить их мне не удастся. Они не оперировали понятиями «хитрости» или «ума». И даже если бы мне удалось их перехитрить, это бы не расшевелило их. Корнем их уверенности было что-то еще, что-то более глубокое, плотное, что служило всему истоком.

Надо было остаться подольше, понять для себя сущность этого истока, – но мое место среди лжецов и слабаков. Я не могу стать предводительницей тех, кто лучше меня. Если уж мне и становиться героиней, то не для амбалов, чья внутренняя целостность бьет ключом из самого ядра Земли. Нет, героиней я могу стать только для абсолютных лжецов, с которыми просиживаю свои дни здесь, в этой комнате с выбеленными стенами, на втором этаже стенографической школы.

В начале занятия нам всем раздали фотокопии наброска, сделанного второсортным художником, где клавиши были зарисованы в том порядке, в каком они расположены на настоящей пишущей машинке. «Берегите рисунок, – сказали нам. – Это будет вашей пишущей машинкой в ближайшие две недели».

Однажды Шила получает от Марго имейл…

1. я свободна:

2. сегодня днем и вечером,

3. завтра днем и вечером,

4. днем и вечером послезавтра,

5. я просто ото всех прячусь и рисую,

6. натянув спортивный костюм и слушая «Би-би-си».

Они продолжают переписываться. Марго пишет Шиле…

1. в моем доме произошла кража, и ее пытаются повесить на меня.

2. я не могу уехать из этого района! не помню, где в последний раз чувствовала себя настолько по-домашнему!

3. формально они не могут заставить меня уехать, но они живут надо мной, а работают подо мной, и терпение мое уже на исходе.

4. я сначала довольно сильно расстроилась, но теперь даже как-то рада. решила найти себе мастерскую получше, с владельцем, который бы рядом не жил и не висел над душой.

5. я обзваниваю весь район.

1. у Селены в галерее устраивают закрытый показ работ какого-то художника, я ходила на одну из его предыдущих выставок. это очень модное и эксклюзивное мероприятие с кучей режиссеров, кураторов, с бесплатными мартини или чем-то в этом духе.

2. нас с тобой лично не приглашали.

3. по слухам, Селена сокрушалась, что сболтнула мне, будто ей не нравятся женщины-авторы. я кивнула ей.

1. последние два дня я занимаюсь тем, что выкидываю свои старые работы. то стараюсь не жестить, то, наоборот, мечу направо и налево. но сейчас я поняла, что справедливо будет рассказать тебе, кто я такая, – поэтому я прикрепляю в имейле фото моей самой первой картины (мне было тогда 17 – хотелось бы, конечно, сказать 14, но дата проставлена на полотне, как и моя вычурная подпись). хоть я и собираюсь ее выкинуть.

2. и я нашла свои сигареты на улице!

3. мои картины довольно классно выглядят, когда я надеваю твои специальные очки. спасибо.

1. мы с Мишей гуляли сегодня днем. заметили одну из этих табличек «заходите к нам на открытый показ дома». мы прошли через маленькую калитку в заборе, в крошечный садик с таким же миниатюрным домиком-крохотулей. он накренился влево примерно на пять градусов. окна открывались, как двери, а в спальне места как в машине.

2. я подумала, может, ты его купишь? «он стоит 240 тысяч, никакого первоначального взноса, – сказала кроткая женщина, – и ему 100 лет».

3. вот бы можно было покупать друзьям дома так же, как торт для чаепития.

4. если тебе интересно узнать, как бы ты выглядела, если бы была домом, – по моему мнению – тебе надо на него посмотреть.

1. я не ожидала, что буду так по тебе скучать, как будто я настоящий подросток.

1. привет. у тебя, случайно, нет красных фар для велосипеда? если есть, можно я позаимствую завтра вечером?

1. я сто раз нарисую твой портрет и никому никогда не скажу об этом напрямую.

1. да, я бы с радостью увиделась с тобой. у меня времени – хоть отбавляй.

Когда я была маленькой, я часто лежала в кровати, смотрела на потолок своей комнаты, где уже погасили свет, и тихо напевала песню, которой нас в первый день учебного года научили в еврейской школе. Мы пели ее каждое утро.

Любовь – это клад, если ее подарить,

Если ее подарить, если ее подарить,

Любовь – это клад, если ее подарить,

Взамен ты получишь больше стократ!

Любовь – как волшебная монета!

Спрячь подальше – и ее больше нету!

Одолжи ее, потрать, и по всему паркету

Польется из таких монет река!

Мне эта логика казалась совершенно невозможной, она просто сводила меня с ума! Если подаришь ее, получишь больше? Это было единственное стихотворение, которое я знала, и мое любимое, потому что оно меня озадачивало. Я вновь и вновь бубнила его про себя, как будто оно могло чему-то меня научить. Я представляла себе целые огромные комнаты, где миллионы монет катились по полу, превращаясь в густой, всё затапливающий медный поток.

Пока я лежала у себя в комнате в раздумьях о песенке, Марго воевала с самыми популярными девчонками из школы под жгучим техасским солнцем. Она знала, что в день церемонии выпуска из шестого класса ей предстоит подняться по лестнице спортзала и получить медаль, как самому одаренному ребенку школы. Поэтому в то утро, одеваясь, она залезла в шкаф своего папы и позаимствовала оттуда его коричневый костюм и коричневые ботинки, засунула их в спортивную сумку и взяла с собой в школу. Прямо перед тем как ее объявили, она надела костюм и ботинки и прошла по сцене. Ее рукава свисали, штанины собрались в складки и волочились по полу, над ней смеялся весь зал, но ее достоинства это не поколебало.

Я так долго всматривалась в каждого встречного, надеясь разглядеть в нем все те мысли и чувства, которых ждала от жизни, но ничего не получалось. Некоторые люди говорят, что такие вещи надо искать в самом себе и нельзя рассчитывать, что кто-то подаст тебе даже малейшую крупицу, которой не хватает твоей жизни.

И хотя я знала, что всё может быть именно так, это всё равно не мешало мне продолжать искать эти крупицы в людях. Какая разница, что говорят некоторые? На сердце от их слов – ни горячо, ни холодно.

Глава четвертая

Шила не может закончить пьесу

Марго предложила мне сходить в парк за мороженым.

Я жила в задрипанной квартирке в подвале. Я только-только приняла решение оставить свое замужество и вместе с ним удушливое ощущение, что я проживаю чью-то чужую жизнь. Я не могла понять, как до этого дошло. Какое-то время я подумывала переехать из Торонто в Лос-Анджелес, но боялась за свою пропавшую без вести душу. Если бы я уехала из города, в котором мы в последний раз были с ней вместе, она бы не знала, где меня искать, пожелай она вернуться. Что ей делать, если она решит меня разыскать, а меня не будет на месте? Поэтому-то я и решила остаться, но с тех пор, как я съехала от мужа, всё в моей жизни было вверх тормашками и ощущалось странным, неясным. Я не могла различить времена года, не понимала, где нахожусь – то ли двигаюсь сквозь воздух, то ли сквозь воду.

Я услышала стук в окно – звонок на двери не работал, и, выглянув, я увидела ноги Марго. Я была так рада видеть ее! Каждый раз при нашей встрече меня переполняло счастье и казалось, что наша дружба приобретает новый смысл. Я попросила ее подождать и быстро закончила одеваться.

В предыдущий вечер я целовалась с парнем в баре. На его руках я заметила большие бородавки – они покрывали его запястья и ладони, – и я не сопротивлялась, пока он покрывал своей едкой слюной всё мое лицо и шею. Его уродство доставляло мне удовольствие. В этом наше большое женское преимущество – выбор остается за нами. Я всегда была благосклонна к горбунам, и мою готовность можно назвать справедливостью.

Пока мы шли к парку, я спросила у Марго, начала ли она рисовать свою уродливую картину.

«Пока нет», – сказала она.

Фургона с мороженым уже не было, когда мы дошли до парка, поэтому мы просто легли на траву и стали наблюдать за плавным движением ветвей над головами. Мы болтали о том о сем, а потом Марго спросила, как продвигается моя пьеса.

Знала бы я, что она спросит меня об этом, – я бы никогда не пошла с ней в парк.

Последние несколько лет я откладывала то, что должна была делать, – закрыть наглухо дверь своей комнаты, забыв обо всем мире, и выныривать только под ночь в лунное сияние. Весь мой жизненный опыт и все познания отразились бы в этом сиянии, осветив настоящее произведение искусства, пьесу. Я избегала звонков из театра, и мне было стыдно, а расстройство только росло соразмерно потраченному на пьесу времени, ведь удачная работа становилась всё меньшей долей времени, потраченного на нее. Пьесу мне заказала феминистская театральная компания в мой первый год замужества. Я задала тогда только один вопрос: «Это обязательно должна быть феминистская пьеса?»

«Нет, – ответили они, – но она должна быть о женщинах».

Но я ничего не знала о женщинах! И всё же я надеялась, что смогу написать ее, будучи женщиной сама. Я никогда раньше не писала на заказ, но мне нужны были деньги, и я решила, что с таким же успехом выведу людей из неволи словами из заказной пьесы, как сделала бы это своим собственным замыслом, зародившимся во мне. Так что я взяла этот заказ. Но всё то время, что я была замужем, меня занимали только мужчины – в особенности мой муж. Я не знала, чем между собой делились женщины или какое влияние они оказывали друг на друга. Я отложила сдачу пьесы и продолжала переносить сроки в надежде на то, что театр о ней забудет и перестанет мне звонить – но они не перестали.

Теперь, когда с моим замужеством было покончено и я переехала в собственную квартиру, я была вольна думать о чем угодно. Я пообещала себе вернуться к пьесе с новыми силами, но этого так и не случилось. Никакая работа не могла возместить всё то, что я растеряла с тех пор, как решила выйти замуж, – ощущение легкости, какого-то направления в жизни. А ведь когда-то я чувствовала благотворное воздействие судьбы на всё, что происходило! Большую часть моей жизни одно приводило к другому. Каждый шаг приносил ожидаемые плоды. Каждое совпадение казалось предопределенным. Это ощущалось как искренность, невинность, как будто я плавала в сиропе. Людей самих приносило ко мне. Удача улыбалась на каждом углу. Происходящее вызывало ощущение неизбежности, а каждый шаг казался частью какой-то общей картины мира, которая была разумнее меня, и мне надо было лишь оказаться в надлежащем месте. Я знала, что это было моей самой главной обязанностью, и я исполняла свою роль.

Но как только я вышла замуж, мое отношение к собственной судьбе поменялось. Ее знаки потускнели. Одного их прочтения уже не хватало. Нужно было снова и снова обращаться к ним в попытке уловить лучшее направление к такому результату, которым я могла бы восхищаться.

Я всегда сомневалась в себе, всегда по сто раз передумывала. Я возвращалась по неверно выбранной дороге, а затем отправлялась в другую сторону, надеясь, что теперь-то мой путь – правильный. Судьба стала загадочным родителем, который много требовал и при этом скверно давал указания. А я была его ребенком и постоянно пыталась угодить ему и понять, чего же ему от меня нужно. Я вглядывалась в его лицо в поисках подсказки: как же он хочет, чтобы я вела себя? Сквозь всё происходящее красной нитью тянулся самый главный вопрос, прочно засевший в моем сознании, словно долгосрочная задача, которую никак нельзя было выполнить, пускай надежда на это и не покидала меня. Как правильно общаться с другими? Какой меня видят люди на вечеринках? Какой мне быть?

Но вселенная отвечала туманно. Я всё равно искала подсказки; меня это не останавливало ни от поисков, ни от веры в то, что ответ всё же где-то кроется. В каком-то смысле я тратила на это всё свое время, ведь как еще я могла заставить вселенную обратить на меня внимание, полюбить меня? Я бы точно потеряла любой след ее благосклонности и защиты, если бы вела себя неправильно, – как будто вселенная принимала меня с радостью только в одном моем проявлении.

Пока я жила под одной крышей с мужем, мне не удавалось избежать ни одной ошибки. Стены нашего дома были испещрены следами моего бездумного проживания жизни. Я не видела ничего, кроме откровенных пятен – там, где должна была быть белоснежная стена.

С самого начала между мной и мужем установилась эмпатия; мы всегда были ласковы. Мы словно боялись сломать друг друга. Мы не ссорились и не давили, будто мир был достаточно жестким и без того. Что до сложных разговоров, которые могут ранить человека, – мы к такому и не прибегали. Так могло продолжаться и дальше – в нашей жизни и в нашей любви, – но через несколько лет замужества я споткнулась. Споткнулась, оступилась, поднялась и пошла дальше, но оказалась не там, где было нужно; сбилась с пути. Мои дни стали удивительно похожи по запаху и ощущению, точь-в-точь как в месяц моего восемнадцатилетия – жаркий и липкий август. Тогда я только-только выехала из дома, где жила со своим школьным бойфрендом, и проводила дни в отцовском подвале. Целый месяц я словно пребывала в чистилище, подвешенная между жизнью в доме со своим парнем и свободой театрального училища в другом городе.

В тот месяц, пока я ждала начала новой жизни, я впервые испытала чувство напряженного бездействия. Месяц был неподвижный, словно застывший в янтаре, при этом наполненный нетерпением. Повсюду меня преследовал один запах, похожий на смрад сгнивших, испортившихся конфет. Живот крутило. На коже постоянно проступал пот.

Яркий отголосок этих дней ожившим воспоминанием проявился в моей жизни, вторгся в мое замужество и задержался на целых шесть месяцев. Мне хотелось вырваться из этого жуткого замкнутого круга. Ни один человек не должен проходить через такое – это просто неправильно! Каждый день должен ощущаться по-новому; я же заново оказалась в духе другого времени, которое уже когда-то проживала – и прожила.

Каждое утро я просыпалась рядом с мужем и осматривалась, не исчезло ли это чувство; но оно не исчезало. И я вставала, уже с раннего утра обессиленная им, вся липкая от того же напряженного бездействия, которое ощущала когда-то давно.

В один день ни с того ни с сего давление спало. И это чувство просто исчезло. Я ничего для этого не делала. С облегчением я оглядела себя. Но оказалось, что это было лишь паузой, потому что вскоре во мне начало прорастать другое чувство, и оно было еще хуже, чем первое. Как будто я вот-вот со свистом и треском пронесусь сквозь пространство и время, как будто я камень, который положили в рогатку и отвели на резинке назад, к тому августу, подержав так некоторое время. А затем рука отпустила меня.

Я чувствовала, как внутри меня начала закипать кровь, пульс бил в ушах барабанной дробью, кожа стала натянутой и холодной, как будто я чересчур быстро летела сквозь атмосферу. Тело было готово вот-вот лопнуть от страха, от ожидания чего-то неведомого, и в то же время мной овладело ответное сопротивление. Мне ничего так не хотелось, как не допустить этот ужасающий конец, к которому меня уносило. Я представляла его как страшную боль, и застрявшая в голове на повторе фраза ее предвещала: «Пробей собой кирпичную стену, пробей собой кирпичную стену».

Однажды вечером я поняла, что это за кирпичная стена – мой брак. Мной овладело напряжение, невыносимое желание просто покончить с этим. Стена стояла на месте; пар можно было выпустить только одним способом. Весь день я провела в бездействии, но чувствовала себя, как будто несусь сквозь пространство и время, как тот камень. Я запретила себе с кем бы то ни было видеться и разговаривать, но, когда мой муж вечером лег рядом со мной, я повернулась к нему и сказала – так, будто всё просчитала, словно встала на его место и вынесла продуманное решение: «Я не могу больше быть с тобой».

Он и не подозревал о грозовых тучах, которые собирались во мне всё это время, и, когда он хлопнул дверью, грозовые тучи разверзлись и пошел ливень, и он струился холодным потоком облегчения по всему моему лицу и телу.

На следующее утро я проснулась в нашей кровати одна, почти в полдень. Я повернулась выглянуть в окно. Светило солнце. Я привстала, глубоко вдохнула и поняла: настал новый день. Шесть месяцев подошли к концу. Ощущение свистящего полета исчезло. Этот отрезок времени навсегда остался позади, и я знала, что он уже не вернется ни воспоминанием, ни отголоском. Я ощутила невероятную радость; свободу, которой не чувствовала с тех пор, как была ребенком. Я преисполнилась легкости и сказала себе: «Это – самый счастливый день моей жизни».

Весь оставшийся день я то засыпала, то снова просыпалась, как человек, выброшенный на берег острова, наконец в безопасности, недвижимый, сухой. Биение волн, которое толкнуло меня в руки моего мужа, пронесло меня через брак, а потом оттолкнуло меня, улеглось и затихло; море успокоилось и отошло. Я вышла на песок и осмотрелась. Я была одна, и я была свободна.

Я знала, что с этих пор мне предстоит принимать решения, не выискивая следов на песке и не опираясь на ведущую меня руку. Отныне мне не будет ясно, что к чему может привести. Мне предстоит обратиться к своей проницательности, не только к интуиции; научиться взвешивать за и против, брать на себя ответственность. Взглянуть на реальность, а не только заглядывать внутрь себя.

Наконец я с головой погрузилась в безразличие вселенной. Словно умерли мои родители. Выбор был за мной. Я поняла, что могла бы попробовать вернуться к мужу, если бы захотела, но это уже не судьбоносная дорожка, а мой собственный выбор. И ничто не требовало от меня этого возвращения, потому что отказ возвращаться тоже мог стать моим выбором. Разница между этими двумя возможностями не была существенной; они были просто разными, вот и всё. Наконец-то я могла выбирать сама. Мне предстояло решить, какой мне быть.

Когда я переехала в одиночку в свою новую квартиру, я месяцами смотрела на пьесу, которую начала писать под воздействием судьбы. В тот период моей жизни я набросала первый ее черновик, и, хотя он не был идеальным, он казался написанным человеком, живущим в каком-то совершенно ином мире. Закончить этот черновик теперь не представлялось возможным. Пьеса могла с одинаковой вероятностью свернуть в любую сторону. Я не понимала, куда пойти и какой след оставить на земле.

Конечно, я не знала, как всё это облечь в слова или рассказать кому-то. Кроме того, я не понимала, почему это нужно рассказывать и какой в этом был смысл, а также кому это можно доверить – точно не Марго и не Мише, никому из тех, кого я знала, – ведь у них не было времени выслушивать такие слова, как судьба.

Поэтому я повернулась к Марго и ответила так же, как отвечала любому, кто спрашивал меня про пьесу. «Нормально».

Затем я встала с травы, отряхнулась и сказала, что мне пора в салон красоты.

Акт второй

Глава первая

Шила идет в салон красоты

С тех пор как я ушла от мужа, я работала в салоне красоты.

В одном из последних классов школы я прошла тест на профориентацию, чтобы выяснить, какая работа подходит мне больше всего. В тесте было более трехсот вопросов: вы бы предпочли стричь газон или укачивать ребенка? Ухаживать за лошадью или готовить ужин? Ходить в туалет или срать на пол? Когда я пришла к школьному психологу, она протянула мне несколько листков, скрепленных степлером, на которых было обозначено шестьсот потенциальных рабочих позиций. Напротив каждой позиции была строчка, а на ней располагалась звездочка. Чем ближе к правому краю страницы находилась звездочка, тем больше я подходила для этой работы.

Я не годилась почти ни для какой. Кое-где, например напротив «фотографа», звездочка стояла посередине строки. Но одна звездочка оказалась правее прочих, почти падала за правый край страницы: «парикмахер». Из всех людей на свете я больше всего походила именно на парикмахеров. И поэтому у меня навсегда в подкорке засела мысль об этой профессии, для которой я годилась лучше всего и которая могла бы мне больше всего дать. По сравнению с завершением пьесы работа парикмахера казалась мне такой приятной и простой.

Я сказала об этом своей юнгианской терапевтке, потому что беспокоилась о финансовой ситуации и о том, что пьеса не двигается с мертвой точки. Она посоветовала мне поговорить с парикмахером, который много лет ходил к ней на прием, – немцем по имени Юри. До его салона я могла бы быстро добираться на велосипеде. Терапевтка сказала мне, что он очень образованный человек и весьма внимателен к молодым специалистам. Я записала его телефон, через несколько месяцев потеряла его, затем снова нашла и написала Юри сообщение, в котором объяснила, что издавна мечтала стать парикмахером. Не могли бы мы встретиться, чтобы обсудить возможность взять меня на работу?

Салон Юри находился в элитной торговой галерее, рядом с большим книжным, с модным обувным, с парфюмерным магазином и двумя шикарными ресторанами. Сам салон был очень просторный, отделанный в белых и розовых тонах. В день, когда я пришла, в салоне на своих станциях работало много разных стилистов. Юри вышел из офиса, чтобы встретить меня. Он производил впечатление. Это был высокий мужчина с прямой осанкой и копной седых волос, моложавый, сильный и очень энергичный; элегантный и харизматичный. Его жена, Руби, с ног до головы одетая в белое, ждала нас в офисе. В ее легкой укладке волос и приятных изгибах тела настоящая зрелая женственность сочеталась с привлекательностью юной девушки.

Мы разговаривали втроем около пятнадцати минут. Юри предупредил меня, что многие люди строят иллюзии по поводу парикмахерского дела, но на самом деле это не игра, а сложная работа, и ее много. Я заверила его, что нет человека, более подходящего для этой должности, чем я, и он, кивая, предложил мне несколько смен. «Вы уверены, что хотите этого?» – спросил он, и я сказала: «Да!», наполняясь смыслом, благодарностью и ответственностью, как настоящая невеста.

Казалось, Миша и Марго были рады за меня. Они видели, как мне нравилось работать в салоне. И я тоже чувствовала себя на своем месте. Каждый день я красиво одевалась и элегантно перемещалась по салону, стремясь каждой порой своего существа выразить ту красоту, за которой люди приходили к нам. На мой день рождения Миша подарил мне книгу под названием «Гении причесок», в которой описывались самые известные парикмахеры двадцатого века. Один из них, процитированный в книге, сказал: «Я знаю все секреты западного мира, но никогда их не расскажу!»

Секреты западного мира! Я нашла родную душу.

Мои обязанности были разнообразны, но незначительны. Я мыла волосы клиентам и прибиралась – собирала грязные полотенца из корзин у раковин, несла их в стиральную машину, затем в сушилку, потом складывала их в идеальные квадраты и возвращала на полки у корзин. В такую работу я могла поверить: давать людям возможность выглядеть и ощущать себя на все сто. Я подметала состриженные волосы, промывала пластиковые миски, в которых смешивали краску для волос. Я двигалась по салону, как по сцене, плавно и свободно. В моей жизни всё было так просто, когда я находилась в салоне, – я всегда ждала своей смены, и мне никогда не было там скучно. Я знала, чего от меня ожидали, и была рада, что могла соответствовать ожиданиям. Так работал мой инстинкт услужливости, мое желание преобразить и вдохновить человечество. Я знала, что ничего плохого не может случиться в парикмахерской, и ничего необычного действительно не происходило. Там я ощущала себя уютнее и спокойнее, чем где бы то ни было за всю мою жизнь. Дни, проведенные дома в работе над пьесой, были совершенно безрадостными; я жаждала находиться в салоне. И когда я туда попадала, мне больше никуда не хотелось.

Однажды, наблюдая за тем, как я вытираю раковины, Юри подошел ко мне, положил тяжелую руку мне на плечо и сказал: «Я решил научить тебя всему, что знаю». Я с благодарностью склонила голову.

Юри был стилистом с пятнадцати лет. Его мама владела салоном красоты, и во время войны она жила за счет работы парикмахером. Из этого Юри вынес, что парикмахер может работать в любом уголке мира, в любых условиях и всегда сможет прокормить свою семью. Всё, что для этого нужно, – это талант и ножницы в руках.

Однажды он хотел показать мне, как делать одну стрижку. Я стояла и смотрела, как Юри обрезает женщине пушистые каштановые волосы сзади. «Обычно люди предпочитают оставить больше волос, – сказал он, – но если волосы по бокам реже, чем сзади, то ради сбалансированной прически необходимо убрать в объеме волос именно сзади. Сбалансированность маскирует изъяны», – пояснил мне Юри. Я хотела записать себе это на руке. Да, красота – это равновесие! Как в прическе, так и в произведении искусства, и в человеке.

Позже тем днем я отошла на рабочий перерыв за приемную стойку, держа руки в широком кармане своего черного резинового фартука. Секретарша на входе рассказала мне о нескольких днях, что она провела с Руби и Юри, когда только переехала в город. Когда я спросила, каков Юри дома, она ответила: «Совершенно такой же, как и здесь. Я не знаю никого, кто был бы так же последователен, как Юри». В тот момент я бы всё отдала, чтобы кто-нибудь сказал про меня: «Она самый последовательный человек из всех, кого я знаю. Даже дома она ведет себя точно так же!»

Я приняла твердое решение внимательно наблюдать за Юри, чтобы понять, как ему это удается, и применить ценный опыт на себя.

Глава вторая

Судьба настигает, несмотря на свои махинации

«Если писателю захотелось пойти в зоопарк, значит, надо идти в зоопарк», – написал как-то Элвин Брукс Уайт. Поэтому однажды после рабочего дня в салоне я решила сделать то, к чему больше всего тогда лежала моя душа: прогуляться по самой длинной улице в мире. Я шла мимо витрин магазинов с вызывающими платьями, мимо второсортных ювелиров, мимо галантерейных лавок, мимо пассажей, как вдруг мне попался на глаза серебристый кассетный диктофон на витрине магазина электроники.

Я уже давно знала, что некоторые вещи выбирают нас так же, как мы выбираем их. Именно они становятся важными, самыми дорогими сердцу. Остальные напрочь исчезают из нашей жизни. Вам хочется заполучить их, а им вас – нет.

И хотя я строго-настрого пообещала себе не тратить больше семи долларов в день, потому что я почти ничего не зарабатывала, я зашла в магазин. На самом деле я ворвалась в него, как будто всем в городе в тот же момент пришла та же идея, что и мне. Я спросила у пожилого продавца, сколько стоит диктофон, хорошо зная, что я в любом случае его куплю. Я дала старику свою кредитку и подписала бумажку, где говорилось, что я обещаю выплатить сто двадцать девять долларов и тридцать два цента. Затем я пошла в простенькую булочную напротив, с алым навесом у входа, заказала себе миндальный круассан и села на высокий стул у окна во всю стену.

На улице начал накрапывать дождь. Я тихонько шептала в самое сердце диктофона. Я записала свой голос и проиграла его. Под запись я говорила очень нежно и услышала, как эта нежность вернулась ко мне в ответ.

Я почувствовала себя так, словно у меня появился новый любовник – такой, который зарывался бы в мои самые глубокие секреты, разыскивал бы внутри моей души пустоты и обживал бы их специально для меня. Я хотела дотронуться до каждой его части, понять, как он работает. Я стала изучать, от чего он заводится и что его напрочь вырубает.

Глава третья

Шила хочет бросить

Через несколько дней после покупки диктофона Шила сидит с Марго возле окна в небольшом районном дайнере. Они заказывают один завтрак на двоих и два кофе. Полуденное солнце отражается в обесцвеченных волосах Марго. На обеих – грязные кроссовки. На обеих – несвежее нижнее белье.

Шила. Ты не против, если я запишу наш разговор?

Шила достает диктофон, кладет его на стол и включает.

Марго. Что, прости?

Шила. Мне нужна помощь с моей пьесой, и я думала, может, с тобой об этом поговорить – вдруг ты сможешь мне помочь понять, почему у меня ничего не выходит. А потом я смогу переслушать запись, обдумать ее дома и выяснить, что же я делаю не так.

Марго трясет головой.

Марго. Во-первых, я не читала твою пьесу. А во-вторых, у меня нет никаких ответов.

Шила. Ничего, что ты не читала пьесу! Я думаю, проблема с событиями в ней, поэтому я просто перескажу тебе сюжет.

Марго. Почему ты ждешь от меня ответов на свои вопросы? Я не знаю ничего такого, чего не знала бы ты!

Шила. Я не жду, что ты просто возьмешь и выдашь мне все ответы! Зачем ты так говоришь? Я просто надеялась, что если я…

Марго. Ты что, не знаешь? Я больше всего боюсь, что мои слова повиснут в воздухе независимо от моего тела. Ты и твой диктофон – это мой кошмар!

Шила. Но вдруг ответ будет скрываться в чем-то, что я скажу? Кроме того, кто вообще это услышит?

Марго. Я не знаю! Я вообще не знаю, где что может оказаться. Вдруг я что-то ляпну, и кто-то решит, что я на самом деле это сказала и имела в виду? Нет уж, спасибо. Ты и твой диктофон – так я себе представляю свою смерть.

Шила глубоко вздыхает и смотрит в окно. Марго тоже смотрит в окно. Несколько минут они не разговаривают. Шила стряхивает песок со стола на пол.

Сидя рядом с Марго, я старалась отнестись к ее словам с пониманием. Я думала, как тяжело жить в этом мире нагишом. Я знаю, что боги заранее решают, кому из нас суждено прожить жизнь обнаженной. Они обдумывают это, когда собираются вокруг люльки с младенцем и раздают свои проклятия и благословения.

Большая часть людей проживает жизнь в одежде, и даже если бы им очень захотелось, не смогли бы обнажиться. А есть такие, кто не может ничего на себя надеть. Они проживают эту жизнь не как обычные, но образцовые люди. Им суждено оголить себя полностью, чтобы мы, остальные, знали, что значит – быть человеком.

Большая часть людей живет своей собственной, частной жизнью. Им дана естественная скромность, которую они сами ощущают как нравственность, но это не так, это – удача. Они осуждающе качают головами, когда видят обнаженных людей, вместо того, чтобы на их примере понять что-то о человеческой жизни. Но они неправы, что ведут себя так надменно. Некоторым из нас суждено быть голыми, чтобы остальные были освобождены от оков судьбы.

Марго (вздыхает). Ну хорошо. Знаешь, я уважаю твое искусство больше, чем свои страхи.

Шила. Спасибо тебе! Спасибо!

Марго. Просто пообещай, что не предашь меня.

Шила (успокаивающе). Да я даже не знаю, что это значит.

Шила подает знак официантке – и та подходит к столику.

Не могли бы вы принести нам еще и джем?

Официантка кивает и уходит.

Не многого ли я прошу – и джема, и воды?

Марго (с подозрением). Нет.

Шила прокашливается.

Шила. Окей. Вот что происходит в пьесе: есть две семьи, Одди и Синги. И у каждой семьи есть двенадцатилетний ребенок. У Одди – двенадцатилетняя девочка по имени Дженни, а у Сингов – двенадцатилетний мальчик по имени Даниель. Обе семьи на каникулах в Париже, и в первом же акте пьесы они встречаются на параде…

Марго. Погоди! Они знали, что встретятся в Париже?

Шила. Нет, это случайность. Короче, они встречаются в Париже случайно, потому что их дети узнают друг друга на параде, и между двумя мамами возникает совершенно необъяснимая вражда. Они с первого взгляда возненавидели друг друга, понимаешь?

Марго. Понимаю.

Шила. И в конце первой сцены Даниель пропадает.

Марго. Ясно.

Марго накалывает на вилку несколько кусков картошки, но они падают. Она ест их руками.

Шила. Следующая сцена – в отеле. Главный конфликт пьесы: пропажа ребенка. Но никто не реагирует на это так, как мы могли бы ожидать. Дженни очень хочет найти Даниеля, но она становится второстепенным персонажем, и на первый план выходит Мисс Одди, мать Дженни, которая по ходу дела как-то резко понимает, что очень разочарована в своей жизни, никак не реализовала себя и всякое такое. В первом черновике пьесы она сбегает на пляж – в Канны.

Марго. Погоди, а почему она сбегает?

Шила. Ну, она чувствует, словно задыхается в своей семье.

Марго. Наверное, она не испытывает к ним никаких чувств. Как бы иначе она могла сбежать от них?

Шила. Чего? Да нет, мне кажется, она просто хочет отвлечься. А, и затем у нее начинается интрижка с Человеком в костюме Медведя. В конце пьесы Даниель возвращается домой и выясняется, что он сам сбежал. За время отсутствия он успевает каким-то странным образом повзрослеть и теперь произносит загадочный монолог о том, как хорошо быть взрослым. Короче, Мисс Одди в итоге не едет в Канны.

Марго (разочарованно). Ах, она не едет?

Шила. Нет. Постановщик, Бен, решил, что лучше сосредоточить всё действие пьесы в одном месте, в отеле…

Марго. А, ну да, это логично для театральной постановки.

Шила. Да. Мисс Одди начинает играть на флейте в гостиничном номере. Оказывается, Дженни не знала, что ее мать умеет играть, и теперь это очень расстраивает Мисс Одди. Кто-то из отеля приходит спросить, не сыграет ли она за ужином сегодня…

Марго. И?

Шила. И… она отказывается.

Марго (разочарованно). А.

Шила. Потому что она понимает, что все эти годы не тренировалась. Ей всегда очень нравилось играть, но она никогда не занималась этим всерьез, и теперь она боится, что играет недостаточно хорошо.

Марго. Погоди, откуда взялась флейта?

Шила. Она была у нее в чемодане.

Марго смеется.

Поэтому теперь у нас есть Мисс Одди, которая чувствует, что должна изменить свою жизнь, но вместо этого она продолжает попадать в передряги с разными мужчинами в гостинице, а ведь ей всего-то и хочется, что играть на своей флейте!

Марго. Флейта – это пока мое любимое.

Шила. Но это так глупо!

Марго (смеется). Но ведь это автобиографично!

Шила обхватывает голову руками.

Шила. Знаю, знаю! Но ведь моя жизнь постоянно меняется. Она меняется!

Марго. Ну, жалко, что она так и не играет на флейте. Знаешь, как в кино: все обсуждают какую-то картину, но мы ее не видим – а ведь нам уже так хочется ее увидеть, – но ее так и не показывают. И всегда кажется, что лучше и не видеть этой картины, потому что так она намного интереснее и круче, чем можно было бы себе представить!

Шила (с грустью). Ну да.

Марго берет баночку с джемом.

Марго. Ты уже положила себе?

Шила. Ага.

Марго кладет джем себе на тарелку.

По-хорошему мне надо бросить эту пьесу.

Марго. Бросить пьесу?

Шила (с отчаянием). Теперь уже слишком поздно! Господи, Марго, что же мне делать? Я не вижу никакого смысла в этой пьесе! Она совершенно бестолковая!

Марго. Но как же так? Ты же несколько лет над ней работала!

Шила. Да я вообще, черт возьми, не должна была соглашаться на эту сраную пьесу! Господи. Может, мне просто пойти в нашу мастерскую и весь день…

Марго. Ну вообще-то да, ты могла бы провести там весь день…

Шила. Но я же не могу исправить пьесу за один день! Если я за три года не смогла ее исправить, то за день-то точно ничего не выйдет! У меня настоящий психологический барьер! У меня просто не получается заставить себя закончить ее или доработать, и я не знаю почему!

Марго. Да, стремно. Может, есть какая-то альтернатива пьесе? Может, ты сможешь придумать альтернативное…

Шила (паникуя). Что? Альтернативное – что? Альтернативный способ письма или альтернативный сюжет?

Марго. Может быть, тебя на самом деле стопорит тот факт, что это так или иначе связано с театром? Может, тебе стоит сказать им: «Вас не заинтересует то, что я написала, – зато есть вот такое направление, в котором мы могли бы двигаться. Но если вам это не нравится, то уж извините, возможно, вам стоит найти кого-то еще».

Шила. Но они не хотят искать никого другого! Им нужна постановка, нужна пьеса! За три недели можно столько всего интересного сделать в театре. Вот это мне было бы по душе! Это было бы по-настоящему интересно!

Марго. Да, им нужна пьеса. Но, черт возьми, они вообще не в теме! Иногда мне кажется, что театр застрял на уровне 1930-х годов. Не хочешь откусить от моего тоста? Слишком много хлеба для меня.

Шила. Господи, почему мы вообще сейчас сидим и обсуждаем всё это? Надо было послать всё нафиг и отказаться еще в прошлом сентябре!

Марго. А что, они уже ищут актеров и всё такое?

Шила. Они хотят организовать лабораторию в феврале и постановку на основной сцене весной. Мне нужно выйти из игры. Не было еще ни одного черновика, который нравился бы хоть кому-то из нашей команды. Ни мне, ни продюсеру, ни постановщику, ни другому постановщику, который когда-то тоже участвовал в проекте.

Марго ест тост с джемом.

Марго. На днях с тобой еще может случиться что-то выдающееся. Пьеса могла бы быть об этом.

Шила (тревожно). Что? Что-то, что может спасти ситуацию?

Марго. Ну, что-нибудь примечательное.

Шила (неуверенно). Ну да…

Долгая пауза. Марго уставилась в окно.

Что? О чем ты думаешь?

Марго. Извини, я просто задумалась, а бросала ли я когда-нибудь что-нибудь вот так.

Пауза.

Нет. Ничего не приходит на ум.

Глава четвертая

Шила хочет жить

Двадцать минут спустя. Шила и Марго идут по улице к галерее Кэтерин Мюлерин. Недавно они сняли там вместе маленькую мастерскую на втором этаже. Марго открывает стеклянную дверь, и они проходят мимо развешанных по стенам картин к шатающейся лестнице в задней части помещения. Шила всё это время думает о невероятной настойчивости Марго, которая никогда не бросала никакого дела на полпути. Она следует за Марго вверх по лестнице.

Шила. Ну послушай, Марго! Отто Ранк говорит, что однажды не будет никакого искусства, только художники, – и от самой идеи произведения искусства откажутся! И я полностью согласна! Я отказываюсь от этой пьесы, потому что она не приносит никакой пользы моей жизни. Вот если бы главной задачей была именно работа, то я бы всё свое время отдала пьесе. Но знаешь что? Сейчас это моей жизни ничего не дает!

Марго. Ага.

Шила. Думаешь, дело не в этом?

Марго. Неа.

Шила. Нет, ну вот с точки зрения Отто Ранка?

Марго. Ну, как сказать…

Они идут по старому ковру к своей грязной мастерской с белыми стенами.

Я действительно думаю, что отказ отправить хреновую пьесу на постановку – ответственный поступок с традиционной, строго консервативной точки зрения. Но, если это всё не про работу, тогда вообще неважно, насколько плоха твоя пьеса. Важны люди, которые вовлечены в процесс, и опыт, который ты получаешь. На самом деле, я думаю, что тебе бы намного больше пошло на пользу поставить эту пьесу, пусть и посредственную, поэтому ты можешь…

Шила (беспокойно). Намного больше пошло бы на пользу! Но в моей жизни всё будет только хуже, если я напишу… если я поставлю плохую пьесу!

Марго. Это правда. Поэтому… Отто бы сказал: «Да какая вообще разница!»

Марго начинает раскладывать принадлежности на мольберте.

Шила. Нет, нет! Отто бы сказал, что я всё правильно делаю! Потому что если относиться к жизни как к произведению искусства, то плохая пьеса ее запятнает. Я просто хочу сказать, что согласна с твоими словами. Мы производим искусство, если оно обогащает нашу жизнь, если оно насыщает жизнь красотой…

Марго. Так.

Шила. …потому что, как ты правильно заметила, когда хорошо поработал, то и чувствуешь себя хорошо…

Марго. Да.

Шила. …и когда создаешь что-то красивое, тоже…

Марго. Ну!

Шила. …но уж не до такой степени, когда это откровенно портит тебе жизнь!

Марго. Так что… тебе надо серьезно поработать – понимаешь? – чтобы этого не произошло с пьесой, которая может ничего тебе и не принести.

Шила (вздыхает). Ох, не уверена я насчет пьесы. Не уверена.

Глава пятая

Израэль

В тот вечер, проведя несколько часов наедине с текстом моей горемычной пьесы на экране, я в отчаянии захлопнула ноутбук и вышла из дома. Я направилась на вечеринку, где праздновали выход в свет сразу трех сборников стихов.

Вечеринка проходила в широком, пещерообразном помещении. У входа обустроили просторную сцену, а выкрашенный коричневым потолок задрапировали по краям коричневым бархатом. В центре комнаты вращался огромный диско-шар, и всё было в отполированном дереве, полуформальное и крайне отталкивающее.

Пока я стояла одна у барной стойки, я задумалась: смогла бы я полюбить молодого человека, которого заметила на другом конце бара? У него были темные волосы, и внешне он походил на поблекшую, более нейтральную версию моей первой любви. Когда он вышел на переднее крыльцо, я сказала про себя: «Если он вышел покурить, я полюблю его». Когда я вышла на улицу за ним, изо рта у него и правда свисала сигарета, но я не почувствовала никакой любви.

Я вернулась внутрь, чтобы заказать еще выпить. Пока я стояла у бара, мужчина слегка выше меня вышел из толпы и направился ко мне. У меня в животе екнуло. Я отвернулась. Я почувствовала такое сильное влечение, что и слова не смогла бы из себя выдавить. Вообще-то мы были знакомы; звали его Израэль. Годом раньше, столкнувшись на улице с его девушкой, я сказала: «У тебя самый сексуальный парень во всем городе». Я действительно так думала, но при этом мне хотелось, чтобы и ей было лестно. Позже, когда я узнала, что вместо этого она на меня разозлилась, я расстроилась. Я ведь искренне хотела сделать ей комплимент.

С Израэлем я прежде встречалась всего один раз, несколько лет тому назад, и я этого не забыла. В то время я еще была замужем и ехала в лифте в здании, где располагались художественные мастерские. Он вошел на том же этаже, что и я, и встал рядом со мной. У него были умопомрачительные, огромные, утомленные глаза, высасывающие всю душу, приятная ленивая улыбка, густые ресницы и линия губ настоящего извращенца.

Рассматривая его лицо в профиль, я с волнением почувствовала что-то судьбоносное между нами – как будто мы стояли не рядом в лифте, а на вершинах двух далеких гор, между которыми пролегает ущелье и глубокая равнина. В тот момент я всем телом почувствовала, как сложно было бы пересечь это расстояние, чтобы добраться до него.

На вечеринке, пока мы разговаривали, стоя так близко друг к другу, по моему телу проходила дрожь. Я стала переживать за пьесу – ведь я только-только ушла от мужа и думать мне надо было о женщинах, а не о мужчинах! Я напомнила себе: «Цветы любви отцветают быстро, но цветок искусства бессмертен!» Но всё было без толку; я как будто приклеилась к полу рядом с ним. И когда он предложил мне уйти с вечеринки вместе, я не успела опомниться, как ответила: «Я пообещала себе на некоторое время соблюдать целибат».

Его глаза ожили новым блеском, а ухмылка стала какой-то хищной, почти медвежьей.

– Так ты одна из тех людей, – сказал он.

– Каких людей?

– Одна из тех, кто думает, что может себя контролировать.

Я неприятно смутилась и вышла вслед за ним. Я вовсе не хотела, чтобы он причислял меня к людям, которые думают, что могут себя контролировать.

Той прохладной ночью мы гуляли два или три часа и дошли до воды. Пока мы бродили, я думала: «С тобой я пойду куда угодно». Он замечал форму зданий и вещи, на которые я вообще не обращала внимания, и указывал мне то на одно, то на другое. Он не согласился со мной, когда я сказала, что любить можно кого угодно. «Нет, нельзя, – сказал он. – С кем ты – это важно». Я почувствовала удовольствие, пробежавшее сквозь всё мое существо, и решила насладиться тем состоянием легкого возбуждения, которое ощущала, просто находясь рядом с ним.

Мы прошли мимо фургончика с мороженым, и он угостил меня. Затем добрели до его дома, который находился по пути ко мне. Я обещала себе, что только доведу его до дома, что попрощаюсь с ним у двери и отпущу переодеваться к своей ранней смене в булочной. Но когда мы оказались на месте, я сказала: «Я бы хотела посмотреть, как ты собираешься на работу».

Мы поднялись по темной лестнице к последнему этажу захудалого общежития. Он снимал две комнаты: одну он использовал как мастерскую для рисования, а в другой – спал. У него не было ничего, кроме стола, матраса на полу, нескольких тарелок и чашек в кухонной раковине и электрической плитки, воткнутой в розетку. Стульев не наблюдалось, поэтому я просто села на мятую простыню и стала следить за тем, как он двигается по комнате, заходит в ванную, возвращается, моется в душе, переодевается, бодрый от кокаина, с незастегнутой и незаправленной рубашкой.

Он присел на кровать, положил руку мне на бедро и несколько раз провел ей вверх-вниз. Затем он поднялся, прошелся по комнате, забыв, что хотел сделать, встал на колени рядом со мной и шепнул мне в ухо: «Я сам решу, будешь ты соблюдать целибат или нет».

Глава шестая

История Пуэра

Я вернулась домой и немедленно забылась усталым сном, доведя Израэля, чмокнувшего меня на прощание, до его булочной. Мне приснилось, что я жду в аэропорту, что я хочу добраться куда-то повыше и получше. В аэропорту было людно, и я испытывала облегчение, что рядом со мной столько известных людей. Я ходила и собирала их автографы.

Потом я вдруг поняла, что забыла сумку на другом конце терминала, и в панике побежала на ее поиски. Сотрудник аэропорта довез меня на очень медленной тележке, и, когда я вернулась к своему выходу, никого из тех, с кем я стояла прежде, больше не было. Я подбежала к стойке и в отчаянии бросила стюардессе два своих маленьких билетика. Я умоляла ее пустить меня – оказаться на этом самолете для меня было вопросом жизни и смерти! – но она ответила, что самолет уже улетел.

Много дней я ждала следующего самолета, который направлялся туда, куда я так мечтала попасть. Наконец мне удалось оказаться на борту. Я снова увидела знакомых мне людей. Я пошла в туалет в хвостовой части, и самолет взлетел, пока я сидела на унитазе. Хотя я знала, что бортпроводники расстроятся, когда найдут меня там, я радовалась, потому что из окна туалета открывался фантастический вид. Мы летели совсем низко, прямо над городом, над автотрассами, пролетали между домами, резко ныряли вниз и снова взлетали. Потом я поняла, что самолеты так вроде бы не летают, и не на шутку испугалась.

Мы пролетели над огромным заводом по переработке отходов, которым пользовались только бедные люди. Их мешкам с мусором не было видно ни конца ни края. Я была уверена, что самолет совершит там экстренную посадку, но этого не произошло, и я приняла быстрое решение выйти наружу через заднюю дверь туалета. Я приземлилась в целости и сохранности: мое падение смягчили горы мешков с мусором.

Я зашла на мусорный завод – это был простой деревянный сарай, окруженный свалкой, и находился он очень далеко от того места, где мы взлетали. Бедняки протягивали свои мешки с мусором через деревянную стойку, а мужчина, принимающий их, платил им за это мелкими монетками.

Я вышла на улицу рассмотреть свалку, когда увидела, что мой самолет упал в близлежащее озеро. Один его конец торчал из воды, охваченный пламенем. Я почувствовала огромное облегчение, что вовремя спрыгнула с него, но вместе с тем сильно испугалась. Я подошла к женщине с кудрявыми волосами, стоящей на берегу, – это была моя терапевтка, специалистка по юнгианскому анализу. «Какой номер у этого рейса?» – спросила я, и она назвала несколько незнакомых цифр. Это был совсем не мой самолет!

А мой самолет в этот момент был уже очень далеко – он всё еще летел где-то высоко, пересекая небо. Я бы не смогла его догнать ни бегом, ни даже на машине. Мне нужно было покинуть этот незнакомый город, вернуться в аэропорт и улететь на еще одном самолете.

Я проснулась в полпятого утра, мое сердце колотилось. Необходимо было обсудить сон с моей юнгианской терапевткой, поэтому я нашла ноутбук и тихонько нажала на кнопку видеозвонка.

Ее звали Энн. Ей было пятьдесят с чем-то лет. Когда-то давно она училась в Цюрихе, а потом переехала в Торонто, где долгие годы вела частную практику. Я познакомилась с ней, когда училась в университете: она преподавала теорию Карла Густава Юнга. Несколько лет спустя я вернулась к ней уже в качестве пациентки, а не ученицы. Два месяца назад она переехала в деревню в Англии, чтобы жить в амбаре на ферме, где поколениями работала вся ее семья – и где она сама родилась. Теперь же ферма простаивала.

Я была очень благодарна ей, когда она ответила на мой звонок. У нее было почти десять часов утра. Она спросила, как я поживаю; не снилось ли мне чего-нибудь? Я рассказала ей о своем сне, и она поинтересовалась, не принимала ли я каких-нибудь важных решений в последнее время. Мне ничего особенного не приходило в голову, пока я не вспомнила о завтраке с Марго и намерении бросить пьесу.

Энн спросила меня:

– Скажите, а вы представляли себе, что написание пьесы поможет вам добраться куда-то повыше и получше, как на самолете в вашем сне?

Я даже не знала, как ответить на такой очевидный вопрос.

– Конечно!

– Но процесс написания пьесы оказался опасным, как и самолет из сна. И вы решили бросить это дело. Из замужества вы тоже решили незаметно выскользнуть, а ведь на него вы возлагали такие же надежды: что и оно перенесет вас куда-то повыше и получше.

Шила (защищаясь). Подождите, но я хочу бросить пьесу не потому, что это опасно, а потому что я не чувствую жизни ни в ней, ни в том, чтобы сидеть всё время в комнате и печатать ее. И в моем замужестве тоже больше не было никакой жизни. Жизнь – это когда я с Марго, когда мы разговариваем, и это настолько же честная попытка куда-то добраться, как и написание пьесы.

Шила замечает, что Энн бросает взгляд в угол комнаты.

Энн. Но жизнь – она не только там, где интересно, она и там, где всё сложное и инертное. А рассуждать о каком-то безупречном занятии, у которого нет конечного результата, – ну, тут я могу сказать вам две вещи. Во-первых, здесь не стоит вопроса, чтобы этим заработать себе на жизнь; а во-вторых, нет вопроса и о том, чтобы доделать что-то до конца и получить в итоге нечто цельное и осязаемое.

Шила. Кроме рассказа о том, что произошло.

Энн. Рассказа о том, как вы говорили с Марго?

Шила. Например.

Шиле становится стыдно от этой мысли.

Энн. Вы выпрыгнули из самолета при первом признаке опасности, чтобы после этого вернуться в аэропорт и снова сесть на самолет? Почему? Может быть, у вас есть серьезное основание бояться самолетов – один из них летел между жилых домов, другой вообще упал. Вы ведь могли со свалки просто уйти. Что плохого в том, чтобы пойти пешком? Да, это может занять больше времени… сорок лет вместо четырех часов. Но вы с большей вероятностью доберетесь до конечной точки в безопасности.

У меня вырвался внезапный, грубый смешок, который я никак не могла сдержать. Это казалось слишком просто – сказка какая-то! Я попробовала притвориться, что это был не смех.

Энн. Конечно, можно сесть на самолет, можно ждать самолета, но, кроме этого, можно сделать сложный выбор и решиться на что-то. Помните образ puer aeternus, вечного мальчика, Питера Пэна, который не желает взрослеть и никогда не становится мужчиной? Или как в «Маленьком принце» – когда принц просит рассказчика нарисовать ему барашка. Рассказчик пробует снова и снова, но у него так и не получается нарисовать так хорошо, как ему бы хотелось. Он считает себя неплохим художником и не понимает, отчего у него ничего не выходит. В порыве отчаяния он рисует коробку – ведь ее-то он может хорошо нарисовать. Когда Маленький принц спрашивает у него, где же барашек, рассказчик отвечает, что это рисунок барашка внутри коробки. Он очень горд этим решением и доволен результатом. Такой ответ типичен для пуэров, вечных мальчиков. Совершенно внезапно они могут сказать, что у них появилась новая идея, и происходит это ровно в ту секунду, когда возникают сложности. Но настоящая опасность не в выборе, который они делают, а в их постоянных сменах поведения и планов.

Сердцебиение Шилы учащается.

Шила. Почему эта постоянная смена опасна?

Энн. Потому что таких людей ждет только одна судьба – такая, которую они смогут разделить с людьми своего же типа. Хотя они не считают себя каким-то особенным типом людей, а наоборот, ощущают себя ото всех обособленными. Обычных людей они видят рабами, отягощенными банальными грузами этого мира. И пока остальные строят жизнь, в которой вещи наполняются смыслом и значимостью, с пуэром такого не происходит. Ближе к концу своего существования он смотрит на прожитое с чувством пустоты и грусти и осознает, что ничего за всё это время не построил. В погоне за жизнью без провала, без страдания, без сомнения, он достиг бытия, лишенного всего, что обычно наполняет человеческую жизнь смыслом. А ведь с чего всё начиналось? Он считал себя слишком особенным для этого мира!

Шила продолжает слушать в мучениях, со страхом и ужасом…

Но надежда есть! Для людей такого типа есть решение, и оно не самое предсказуемое. Им нужно достраивать то, что они начали, а не бросать свои планы, как только у них появляются сложности. Они должны работать – а не прикрываться иллюзорным образом человека, который над чем-то поработал. Нет, я не имею в виду, что они должны работать просто ради самой работы, но им следует выбирать дело, которое начинается и заканчивается страстью, искренним порывом, вопросом, идущим изнутри. Дело, которого никак нельзя избежать, которое необходимо воплотить в жизнь и довести до конца тяжелым трудом и страданием, всегда сопровождающим процесс.

Шила чувствует, как дрожь наполняет ее тело…

Им необходимо укрепить и развить что-то уже существующее в их жизни, а не бесконечно начинать заново, надеясь найти безопасную дорожку. Вечным мальчикам не нужен непрерывный анализ. Если они смогут запомнить простую истину – настоящая опасность не в жизненных сложностях и не в выборе, который они делают, а в их постоянной смене поведения и планов, – то можно считать, что они спасены. Проблема в том, что пуэр всегда ждет потери, разочарования, страдания, которое видится ему результатом каждого опыта, каждого проекта, поэтому-то они и изолируют себя в самом начале, почти сразу делая шаг назад, чтобы защитить себя. Таким образом, они никогда не отдаются жизни, а живут в постоянном страхе конца. В их случае разум слишком много забирает у жизни.

Слабая личность… которая только и хочет, что избежать страдания!..

Они должны полностью отдаться опыту! Иногда кажется, что такие люди могли бы ощутить себя намного более живыми, если бы прошли через страдания. Не могут быть счастливыми – пусть тогда побудут несчастными, по-настоящему несчастными, хотя бы один раз, и тогда, возможно, они наконец-то станут истинно человечными.

Я откинулась назад в абсолютном изнеможении.

Если я смогу это сделать, то, возможно, когда я оглянусь на свою жизнь, она не будет пустой, как сердце какого-нибудь Казановы.

Глава седьмая

Молитва Пуэра

В этом мире столько красоты, что начать сложно. Нет таких слов, которыми я могла бы описать свою благодарность за ту единственную данную мне возможность если не Жить, то хотя бы жить. Пускай другие люди ходят по ночным клубам в обтягивающих юбках и Живут. А я просто сижу здесь, в своей квартире, и свечусь изнутри, ощущая ту самую единственную возможность жить.

Я пишу пьесу. Я пишу пьесу, которая спасет мир. Если она спасет только троих людей, я не буду счастлива. Если этой пьесе удастся всего лишь предотвратить нефтяной кризис и наш уровень жизни останется тем же, что и сейчас, я буду рыдать прямо в тарелку с кашей. Если эта пьеса не провозгласит приход следующего члено… – то есть мессии, – я насру в свою кашу.

Кого-то из нас выберут, чтобы вывести народ наш из рабства, но в ответ он только скажет: «Господь, я никогда не умел хорошо уговаривать. Попроси кого-то еще. Попроси моего брата вместо меня». Нет способа достичь того, чего я хочу достичь этой пьесой. Нет способа ни на земле, ни на небесах! Я просто неправильный человек для этой роли. Посмотрите на этот дерьмовое красное худи, в котором я тут расселась. Посмотрите на мои грязные кроссовки. У меня такая маленькая грудь. Господь, почему ты не призовешь женщину с большими, красивыми буферами, ведь ее охотнее будут слушать? Почему ты призываешь меня, ведь мой вырез не привлекает всеобщего внимания? Попроси мою сестру вместо меня, ее сиськи гораздо лучше подходят для той работы, о которой ты просишь.

Да помилует меня Господь за то, какая я долбаная идиотка. Но я выросла в культуре долбаных идиотов. Если вокруг меня все несут какую-то хрень, то как мне остаться в стороне? Моя судьба неразрывно связана с судьбами всех остальных людей. И если хоть один мужчина – или женщина – сможет встать и назвать себя спасенным человеком, значит, спасены мы все. Но я-то не спасена, я это точно знаю – а значит, не спасен никто.

Прошлой ночью кто-то сказал мне: «Слушай, все пять или шесть раз, что я тебя видел, ты была в стельку пьяна». И прошлой ночью, пока он мне это говорил, я тоже была пьяна. Меня возмущало подразумеваемое сравнение: что все пять или шесть раз, что мы виделись, я была пьянее, чем он. Ведь все мы без исключения постоянно пьяны, и с его стороны нечестно меня вот так выделять. Когда речь заходит о том, как выпивают в моих кругах, я идеальное воплощение общего правила. А правило простое: выпивай столько, сколько можешь себе позволить. Мы все лучше функционируем, когда нетрезвы, ну или просыпаемся на следующее утро с похмельем. Так или иначе, у нас в эти моменты не хватает мощностей, чтобы сомневаться в себе.

Говорят, что у эволюции нет направления вверх, в высоту; правильной метафорой был бы куст, разрастающийся в стороны, а не стремление дерева к небесам. Когда мы были детьми, мы поднимали руки к небу так высоко, как только могли – вытягивались в полный рост, – тянулись, тянулись, тянулись! Когда я вспоминаю те уроки физкультуры, на которых мы тянулись вверх, словно самое высокое дерево, я думаю: «Это были самые религиозные моменты моей жизни».

И если теперь иногда я пью чересчур много, то это не потому, что у меня не хватает уважения к миру.

Сегодня я пощусь. Я знаю одну девушку, широко известную в узких кругах певицу, она очень стройная и роскошно получается на фотографиях. Однажды она сказала мне, что, если ей случается обожраться, она потом просто день или два голодает. Еще она говорила, что чтение Ницше натолкнуло ее на мысль, будто ее самоотречение и нужда в очищении – пошлятина и ерунда, но она сумела воспротивиться Ницше. Она не видела причины, по которой ей нельзя было наслаждаться опустошением точно так же, как избытком.

Несколько вечеров назад, в баре, я узнала, что Ницше печатал на машинке. Я не могла в это поверить, и теперь я больше не испытываю от его философии ощущения достоверности или истины, как раньше. Ни одна другая деталь о его жизни не могла так резко поместить его в век современности и произвести на меня такое впечатление, как это. Он напечатал «Заратустру»? Черт возьми, этот человек был так же близок к истине, как какой-нибудь стенографист!

Зная это, я не понимаю, почему не могу послать всё к черту и перестать париться, что я подброшу в этот мир еще больше дерьма. Мир до краев полон своим же собственным дерьмом. И если я еще подбавлю – хуже не станет; даже наоборот, это будет очень естественно. Очень ожидаемо. Лучше я добавлю в пьесу побольше всякого дерьма, чтобы его там было предостаточно, на любой вкус и цвет.

Мы все уважаем экономию за ее ассоциацию с некой нравственностью. Но раз уж я страдаю от чужих излишеств, разве я не должна страдать вдвойне от своих собственных?

Глава восьмая

Марго занимается живописью

Я трудилась над пьесой несколько дней, и работалось мне плохо. Наконец в один вечер, испытывая острую необходимость выйти из дома, я взяла ноутбук и пошла в нашу мастерскую. Это было ранним вечером, в пятницу, и я медленно шагала, как вдруг услышала, что меня кто-то окликнул.

Я повернулась и увидела Марго. Она везла что-то в магазинной тележке, и, когда она подошла поближе, я увидела, что это дерево – крохотное деревце в горшке! Мы поздоровались и обнялись, и я спросила ее, сама ли она его вырастила. Да, сказала она. Марго выращивала растения на балконе, у нее отлично получалось сделать из них настоящих крепышей. Мне было очень интересно узнать, в чем ее секрет. Она рассказала, что собирается посадить это деревце во дворе у подруги, которая недавно потеряла отца. Я решила пойти с ней. Пока мы шли, мы болтали.

Шила. Знаешь, если у нас когда-нибудь будут дети, я бы очень хотела поменяться с тобой младенцами.

Марго (со смехом). Да, это было бы здорово – забеременеть одновременно. Ты права! Мы бы обожали детей друг друга. Но это могло бы быть непросто…

Шила. Непросто? Обменяться малышами?

Марго. Ну да… Ты думаешь, ты бы предпочла одного другому?

Шила. Думаю, мне бы с твоим было веселее.

Марго. Да уж, наверняка!

Смех.

Кажется, это отличная идея. Я бы хотела, чтобы культура была так устроена. Было бы меньше сложных чувств, если бы я воспитывала условного ребенка нашего общества. Но для этого пришлось бы переспать с кем-то очень крупным и черноволосым.

Шила. Но ведь малыши могут быть какими угодно.

Марго. Да, но вот стукнет им по двадцать, мама дорогая!

Они смеются.

Когда мы добрались до двора, я стала наблюдать, как она роет аккуратную, глубокую яму и пересаживает туда деревце. Прислонившись к забору, я ждала, пока она закончит. Я сказала, что провожу ее до дома, но по дороге мы забежали ко мне, чтобы я взяла свитер. Оказавшись в моей квартире, Марго указала на стопку бумаг на моем столе, подписанную черным маркером – Марго.

– Это что такое? – спросила она.

– Наши разговоры, – ответила я.

Марго притихла и пошла ждать меня у лестницы.

По дороге к ней Марго рассказала мне, что в последнее время рисовала много бассейнов. В каждой картине, которую она написала в тот месяц, появлялся бассейн. Она сказала, что перед выходом как раз рисовала меня в бассейне – по фотографиям, которые сама сделала в Y[1]; на фото я была голышом в уличном джакузи. Хочешь посмотреть? Ну конечно! Я всю жизнь мечтала подружиться с художником, который превратит меня в кумира, которым все бы восхищались.

Мы пришли в мастерскую и встали перед свежими холстами. Я сразу узнала свое узкое тело в маленьком угловом бассейне, кажется уличном, моя голова выглядела неподвижно, окаменело. Марго надела очки с диоптриями – подарок от меня, – без которых ничего не видела. Когда я их дарила, то сказала, что ей не помешает увидеть собственные картины. Она ответила, что никогда об этом не задумывалась, потому что образы картин возникали у нее прямиком в голове.

Она объяснила, держа картину за края: «Я хотела назвать ее Гений, но вместо этого назову ее Дом для Головы. Я недостаточно верю в гениев, но я верю, что у головы может быть дом».

Я чуть не расплакалась. Я не хотела ей признаваться, но мне стало весьма паршиво, что меня разжаловали из гения в человека, у которого просто есть дом для головы.

Оказавшись в одиночестве в нашей мастерской, я села перед ноутбуком в твердой решимости закончить пьесу, но вместо этого вскоре снова начала отвлекаться и пялиться в окно. Теперь я понимала, что дружить с Марго, проводить с ней время, разговаривать с ней и даже делить мастерскую недостаточно, чтобы стать мировым гением. Это не поможет мне повести за собой людей или стать тем человеком, которым мне нужно быть. Это не поможет мне закончить пьесу или решить хоть одну из моих проблем.

А вот и поможет. Это решит их полностью.

Глава девятая

Они бродят по Майами

Той зимой галерист Марго решил отвезти несколько ее картин в Майами: город, который на неделю превращается в гигантскую ярмарку искусства. Туда съезжаются коллекционеры со всего света и прибывают все топовые галереи. Самое модное искусство показывают на «Арт-Базеле», крупнейшей из всех ярмарок, у которой, в свою очередь, есть несколько периферийных выставок. Работы Марго везли как раз на один из таких показов поменьше, под названием «Скоуп».

Ее агент уже уехал во Флориду, но Марго всё равно продолжала рисовать. Я посоветовала ей привезти свои последние работы лично, а не отправлять их по почте, и сказала, что мне важно поехать с ней. Я хотела записать нас там на диктофон. «А тебе разве не надо работать над пьесой?» – спросила она. Я ответила, что поездка будет своего рода писательской работой; я надеялась, что если мы поедем вместе, как две матери в моей пьесе, то позже я смогу изучить наши записанные разговоры и уловить какие-то черты реальности, которых так не хватало моему тексту. Так бы я узнала, почему мне не удается эта пьеса – возможно, по той же причине, по которой мне не удавались персонажи, – и поняла бы, какой следует быть моей пьесе и мне самой.

В утро нашего отъезда, прежде чем сесть в автобус и отправиться в аэропорт, я смотрела, как Марго убирает в свою большую спортивную сумку три новых холста, завернутых в пупырчатую пленку, а вместе с ними двадцать футболок. Мы уезжали всего на три дня.

В самолете мы прочитали в «Нью-Йорк таймс» статью о художнике, который тоже собирался приехать на ярмарку. Ему было двадцать пять лет, и звали его Тед Минео. Он получил диплом Йельского университета, а представляла его одна из самых известных галерей в Сохо. «Арт-Базель» была, так сказать, его первым выходом в свет. С «Майами-Базель» прямиком на небо! Его агент назначил ему встречи со всеми на свете. У него там точно не будет времени соскучиться. От статьи складывалось ощущение, что последние пять лет его жизнь была под хорошим управлением – сначала художественное училище, потом открытие его таланта, потом переезд в Бруклин – и так далее. Поэтому о современном искусстве он говорил: «Здесь тоже есть карьерная лестница. Сначала надо получить степень бакалавра изобразительных искусств, потом магистра. Затем переехать в Нью-Йорк, организовать выставку своих работ, и вот, пожалуйста, это как карьера юриста или кого угодно другого. Конечно, это не очень-то уживается с идеализированным романтическим представлением о жизни художника – сплошное уединение и авангардный героизм».

Когда мы закончили читать статью, я спросила Марго, не думала ли она когда-нибудь поступить в Йель. Она сказала, что как-то раз несколько недель активно думала об этом, когда посидела в интернете и поняла, что все известные художники учились там. Она стольким пожертвовала ради своего искусства – может, ей надо умолять, просить, одалживать, идти на кражу, чтобы оказаться там? Но потом она подумала: «Что за отвратительные мысли», ведь столько людей не может себе этого позволить, да и диплом Йельского университета просто не должен быть обязательным условием для ее ремесла. «В конце концов, – сказала она, – мне показалось нечестным даже думать об этом, и по отношению к моим нравственным убеждениям и моей вере в искусство это тоже было неверно. Я думаю, этот опыт сильно бы ранил меня и привел бы к унынию. По мне так это то же самое, что присоединяться к загородному клубу, в который не возьмут евреев или афроамериканцев. Конечно, в загородные клубы вступают и хорошие люди. Но меня бы это слишком сильно удручало. Я решила посмотреть, как будут развиваться события, если я туда не поступлю».

Когда мы прилетели в Майами, мы вылезли из штанов и свитеров, наполовину раздевшись у раковин в туалете аэропорта и разложив вещи по столешницам. «Будь осторожнее, – сказала я Марго, пока она меня слушала. – Какой бы наряд ты сейчас ни выбрала, ты будешь его носить следующие три дня».

В последнее время Марго пыталась убедить меня, что голова у меня работает что надо. Раньше мои умственные способности меня не волновали, но за последний год я пришла к выводу, что соображаю хуже, чем другие. И это еще мягко сказано – скорее, я вообще не умела думать. А вот другие люди умели думать, составлять мнения, иметь точку зрения. Мне это не удавалось.

Пока мы шли вдоль шоссе в Майами под руку, и тонкий месяц луны бледно светился в небе над нами, я снова заговорила о своем страхе. Я объяснила, что ощущала внутри себя полную пустоту – абсолютную нейтральность – ничто, ноль.

– Это невероятно! – воскликнула Марго. – Боже мой, да все остальные – просто как автоматические, заведенные куклы.

– Но мне кажется, что другие люди видят, осознают, синтезируют, а я ничего из этого не делаю!

– Кое-что ты отлично делаешь, блин, уж поверь мне. В основном у людей есть мнения на темы вроде: «Что ты думаешь об абортах?» Все, с кем мы тусуемся, чувствуют себя довольно сведущими в условной интеллектуальной болтовне на вечеринках. Но ты говоришь такие вещи, от которых мне просто лучше думается. Понимаешь?

Я пожала плечами, но изнутри наполнилась чем-то новым и взмолилась, чтобы ее слова были правдой.

В любом случае, я прижала эти драгоценные слова покрепче к своему сердцу.

Наконец мы нашли такси и повезли картины Марго на «Скоуп» – во вместительный шатер, установленный посреди слякотного поля в парке. Водитель такси сказал нам, что это очень неблагополучный район, который власти города пытались облагородить при помощи искусства. Мы перенесли картины Марго и сели в другое такси, чтобы оставить сумки в совершенно непримечательном типовом отеле. Нам хотелось поужинать в районе Маленькой Гаваны, который находился на другом конце города, и мы долго шатались в поисках автобусной остановки.

В четыре часа мы вошли в автобус посреди разговора о том, что необходимо знать в литературе и что – в искусстве. Мы пришли к одному и тому же выводу по обоим вопросам: важно уметь нащупать смешное, и если тебе это удалось, то ты знаешь всё, что нужно. Мы расположились спереди, напротив сидения, отмеченного надписью «В память о Розе Паркс», и решили проверить нашу теорию.

Марго. Дэвид Линч довольно смешной.

Шила. И Хармони Корин смешной до колик. А как ты считаешь, Вернер Херцог тоже уморительный?

Марго (смеясь). О боже мой, да! Очень смешной – как-то по-кафкиански.

Шила. Мане смешной, по-моему.

Марго. Да, Мане очень смешной.

Шила. И Кьеркегор по-настоящему смешной.

Марго. Правда? Мне кажется, он очень милый. Я его отношу к поэтам.

Шила. А Ницше? Как тебе кажется, Ницше смешной?

Марго. Я не очень много его читала. А Бодрийяр?

Шила. Тоже недостаточно его читала… Хмм. Ричард Серра вообще не смешной.

Марго. Точно. Кажется, он и к себе, и к искусству относится очень серьезно. Никто этого, конечно, не запрещал, но не надо забывать оставлять заднюю дверь открытой. То есть быть серьезным, но со спущенными штанами.

Шила (смеясь). Или поскользнувшись на банановой кожуре.

Марго. Знаешь, я не понимала, что на банановой кожуре нельзя поскользнуться, если только она не сгнившая. Ровно это случилось со мной.

Шила. Она лежала склизкой стороной книзу?

Марго. Она была абсолютно черная, поэтому сказать сложно.

Шила (смеясь). А что насчет Джексона Поллока?

Марго. Не, не смешной.

Шила. Марк Ротко?

Марго. Ну, в каком-то смысле все эти чуваки смешные – мне бы и одного из них хватило.

После ужина мы вернулись на «Скоуп» и прибыли как раз тогда, когда ярмарка закрывалась. Высокий, красивый и совершенно отрешенный азиатский мужчина беззаботно возил за собой капусту на поводке, прогуливаясь из зала в зал. Люди замечали его, но никому не было до него никакого дела. Так как уже выключали свет, мы шли через все стенды супербыстро: «Так, это мне нравится… это полный отстой… это не нравится… вообще никак…» – и вышли в ночь на улицу, коротко поздоровавшись с нашей общей знакомой – бледной, тощей, светловолосой дилеркой из Челси.

Покинув шатер, Марго затряслась в приступе ярости. «Ну естественно! С тобой она целуется, а со мной нет. Коннектикут! Все эти сучки из Коннектикута ненавидят меня!» Чтобы она поскорее успокоилась, я попросила ее прочесть мне стихотворение Мэтта Кука – я знала, что это было ее любимое американское стихотворение.

«Ну давай. Джеймс Джойс…» – начала я.

Марго (вздыхая).

Джеймс Джойс

Он был тупой

Он не знал столько, сколько знаю я

Я лучше брошу севшие батарейки в коров

Чем сяду его читать

Всё было отлично

Пока не появился он

Он разжег гражданскую войну

Он попытался ввязать в это французов

Но они не послушали его

Они на отвал накормили его десертами

Он говорил о великих боксерах

Родом из Ирландии

Как будто он их сам натренировал

Потом он стал зачитывать свои сочинения

Хоть мы и сказали ему убираться

Он заговорил об ирландском картофельном голоде

Мы сказали: «Всё в порядке с твоей картошкой.

Разберись с этим как-нибудь сам».

Он в ответ: «Америке необходимо принять метрическую систему.

Так будет в сто раз логичнее». Мы ему: «Ни в коем случае!

Наша мера – король всех мер. Убирайся!»

Томас Джефферсон послушал и сказал: «Все мерят по тому царю, которого заслужили».

Шила. А ты еще какие-нибудь стихи наизусть знаешь?

Марго. Неа.

Мы присели на тротуар и прождали такси целых сорок пять минут. Нас отвезли на пляж, где мэрия города устроила концерт группы Peaches. Я вытащила свой диктофон – Марго бросила на него взгляд, – и мы начали обсуждать ее ожидания от этой ярмарки. Я не могла понять, как можно стать известным в таком месте, где представлены тысячи художников и галерей, где искусство вынуждено говорить само за себя, выставленное, как упаковки хлопьев на полке в супермаркете, только вообще без слов. Для меня художники и их творения уже начали сливаться в кашу, и я предположила, что мы, наверное, еще не видели никого по-настоящему великого.

Марго. Нет, ну ты чего, конечно же, здесь есть по-настоящему великие художники. Но это сложно разглядеть! Например, если бы у Такаси Мураками здесь была только одна из его скульптур, ты бы не смогла понять, насколько это крутое искусство.

Шила. Думаешь, не смогла бы?

Марго. Точно бы не смогла. А ведь мы обе с тобой читали о нем подробные статьи. То есть, конечно, если бы ты в принципе увидела всего одно произведение Такаси Мураками, но мы знаем море нюансов его творчества из статей и прочего контекста, да и в прошлом мы уже видели его работы. А здесь ведь столько молодых художников пытаются показать всё сразу в один присест!

Шила. То есть смысл ярмарок не в том, чтобы решить, кто самый лучший художник?

Марго. Нет, вовсе нет. Вообще-вообще нет. Это возможность впустить в этот мир молодых художников. Маленькие галереи. Не знаю, что еще. Но это не всё.

Шила. Если ты думаешь, что поездка на ярмарку искусства и несколько фотографий в фотобудке сделают тебя известной, – ты ошибаешься.

Марго. Но никто так вовсе не думает!

Шила. Хмм. Я бы так думала, если бы я приехала сюда, будучи художницей.

Потом мы пошли на концерт и поссорились, когда я сказала Марго: «То искусство, которое тебе нравится, не дотягивает до хорошего». Обе в плохом настроении, мы встретились с ее агентом и поплелись под дождем искать где бы поесть. Мы нашли какую-то пиццерию и сели у окна. Марго заказала кусок гавайской пиццы. Пока мы ели, в пиццерию вошли парень с девушкой, лет двадцати, очевидно из арт-тусовки. Они направились прямиком к Марго.

– Вы Марго Уильямсон? – с интересом спросила девушка.

– Да, – ответила Марго.

– О боже, я обожаю ваши картины! Я их видела в интернете!

Мы удивленно переглянулись.

Молодой человек добавил: «Мы с вами встречались на ярмарке искусства в Лос-Анджелесе! Я тоже художник».

Пока они говорили о работах Марго, я вспомнила, как она сделала видео на песню нашего друга Райана, которую он написал для своей группы Tomboyfriend. Она выложила видео на Ютьюб, и какой-то пользователь, по всей видимости из Афганистана, назвался фанатом. Планируя первый концерт группы, Марго подобрала такое название: «Популярные в Афганистане».

Той ночью, вернувшись в отель, мы с Марго лежали в кровати и смотрели, как на экране моего ноутбука богатая наследница дрочила своему бойфренду. Казалось, ей это очень нравилось; по крайней мере, сомневаться не приходилось. Но потом у нее зазвонил мобильный, она отпустила член, перевалилась на другой конец кровати и ответила на звонок с намного более убедительным энтузиазмом, чем во время ласки. Ее бойфренд уже начинал хмуриться и сердиться. Через пятнадцать секунд он сказал ей: «Харе уже болтать». Она обменялась по телефону еще парой фраз, потом повесила трубку и вернулась к тому, на чем прервалась.

Она была очень странным персонажем, словно возникшим в ночи, как бледно-серое видение. Ее глаза мерцали, подобно кошачьим зрачкам. Наблюдая за ней, я чувствовала некоторую родственную связь между нами; она тоже была белой девушкой, проживающей жизнь нагишом. Я тихонько сказала себе: «Вспомни всех не шибко умных – как и ты – героев самых разных времен, у кого всё равно получилось пробить доспехи врага. Они просто покрепче сжали кулаки и уверенно наподдали как следует».

Потом я увидела висящее над нами изображение статуи Свободы и подумала: «Что бы было со всей Америкой – и не погас ли факел уже давно в море, – если бы не уверенная рука этой высокой девушки?»

Марго. Знаешь, эти кадры напоминают мне об одной техасской вечеринке. Мне было где-то тринадцать лет, и там была девочка, на которую поссали два парня. Она была такой потерянной…

Шила. Ничего себе.

Марго. Вот бы у нее тогда было немного той свободы и бесстыдства, которые есть у этой героини.

Пауза.

Знаешь, иногда я прямо прихожу в восторг, когда думаю про аутизм. Я думаю: «Ого! Сколько ребят с аутизмом живет в Кремниевой долине!..» Может быть, это преимущество? Может, есть что-то в том, чтобы…

Шила. …не испытывать эмоций?

Марго. Не испытывать всепоглощающей эмпатии. Иногда моя собственная эмпатия меня просто парализует. Еще одна проблема – это стыд. Наверное, в жизни мне бы хотелось выбросить за борт немного эмпатии и немного стыда.

Следующим утром мы несколько часов валялись на пляже, а потом уплыли так далеко, что спасателю пришлось заехать на пляж прямо на своем драндулете и на глазах изумленной публики свистнуть нам что есть мочи, чтобы мы вернулись к берегу. Мы высохли, лежа на теплом песке, и пошли на последнюю ярмарку этой поездки, «Арт-Базель». Чтобы попасть туда, нам пришлось отстоять в очереди и заплатить двадцать долларов. Внутри ярмарочного пространства воздух был холодный, даже какой-то пещерный, и мы взяли разноцветную карту, чтобы понять, куда идти. Для утомившихся посетителей здесь стояли палатки с кофе. Именно на «Арт-Базеле» мы повстречали самых состоятельных меценатов и увидели самое дорогое искусство. Ярмарку спонсировал один банк. Везде – на фасаде здания, в коридорах, ведущих в залы, где проходили круглые столы и обосновались временные книжные магазины, – были развешаны баннеры с надписью: «USB приветствует вас на „Арт-Базеле“ в Майами-Бич». А снизу они добавили цитату из Энди Уорхола: «У каждого человека собственное чувство прекрасного».

Я спросила у Марго, как она понимает эту цитату. Взглянув на фразу, она скривила лицо: «А, ну да. Здесь говорится, что к искусству можно подойти с деньгами и без вкуса. Здесь рады всем».

Мы ушли через несколько часов, устав от искусства и ледяного воздуха. У входа в здание, у подножия небольшого лестничного пролета, сидела молодая женщина. Она уставилась куда-то в пространство, пока руки ее медленно разматывали моток бечевки и заплетали в нее тело и перила. Мы приостановились, чтобы понаблюдать за ней, а потом пошли гулять по улицам, где каждый дом был окрашен в свой пастельный оттенок: розовый, желтый, оранжевый, зеленый, голубой.

И я услышала, как моя подруга со спокойствием говорит: «Мне не важен успех. Я уже сейчас чувствую его всем сердцем».

Когда зашло солнце, мы с Марго пошли по просторным магазинам, залитым флуоресцентным светом. Мы купили одинаковые желтые платья и встретились с Кэппи, который был здесь не с картинами, как в предыдущие годы, а по делам логистического бизнеса.

Мы втроем продолжили гулять по улицам, пока рядом шагали женщины в обтягивающих юбках, с глубокими декольте, загорелые, накрашенные, на каблуках, сжимая в руках сумки и придерживаясь за амбалистых бойфрендов для равновесия.

Кэппи провел нас через барские двери роскошного синего отеля, и мы вышли во двор, к огромному бассейну и очень элегантным людям, сидящим за длинными столами; все они ели лосося, стейки и пили много вина. Мы присели на бордюр неподалеку от остальных. Кэппи и Марго проголодались. «Секунду», – сказала я и притворилась официанткой; я взяла с покинутых столов богатеев-меценатов бокалы и тарелки и принесла их Марго с Кэппи. Мы распили слегка пригубленное вино и доели всё, что оставалось.

– Ну что, Марго, – сказал Кэппи с набитым ртом, – У тебя что-нибудь купили?

– Не знаю, – ответила она. – Не думаю. Может быть. Честно говоря, я не спрашивала.

Мы пошли прогуляться вдоль пляжа, столкнулись с парой богатых стариков и завязали с ними разговор. Женщина стала рассказывать, как они раздумывали купить гравюру Эдварда Руши за двадцать три тысячи долларов, – они как раз только что закончили ужинать с владельцем галереи, который ее продавал. В их коллекции были работы Герхарда Рихтера, и у них оставалось так мало места на стенах, что всё, купленное в Майами, нужно было вешать поочередно.

Марго. Я всё время слышу об этом от коллекционеров.

Кэппи. Они что-то снимают, чтобы повесить свежие приобретения.

Женщина. Да, но только мы не продаем снятое.

Шила. Да, потому что вы любите эти работы.

Женщина. Мы вешаем их по очереди.

Марго. Знаете, мне кажется, художникам очень полезно приезжать сюда и видеть всё это.

Женщина. Чтобы понять, как в мире много прекрасного искусства?

Марго. И осознать, что это не имеет значения.

Женщина. Что не имеет значения?

Марго. Это.

Пока мы разговаривали, у меня зазвонил телефон, и я ответила. Я узнала ленивый голос на другом конце и сразу же почувствовала слабость. Пришлось отойти от друзей. «Хорошо проводишь время?» – спросил Израэль. Я ответила, что да, и попыталась объяснить, что прямо сейчас мы разговариваем с очень богатыми людьми. «А если бы я кончил тебе в рот, ты бы с ними продолжала говорить? Было бы неплохо, а?» Не находя, что ответить, я пробормотала: «Ну да». Когда я положила трубку, я придумала себе новое правило: больше никогда не стану отвечать на его звонки – по крайней мере, пока не закончу пьесу – то есть вообще никогда.

Вернувшись к Марго с Кэппи в непростых чувствах, я увидела лицо Марго, пока она говорила с богатой женщиной. У нее было то выражение, какое появлялось всегда, когда она не видела в своем собеседнике никакой ценности, – такая знакомая и очевидная для меня мимика, что становилось мучительно неприятно, ведь богачи наверняка ее тоже считывали. Это был жесткий и беглый взгляд скуки и пренебрежения. Мне становилось страшно, когда я видела его, я боялась, что однажды она посмотрит так и на меня. Подойдя поближе, я услышала, как женщина говорила, что у них не было острой надобности в покупке предметов искусства, но, если что-то им нравилось, возможность купить у них была – «хоть у нас и не мегалионы в кармане».

Когда мы отошли, Марго сказала: «Конечно, у нее столько денег, что ей пришлось придумать отдельное слово для суммы, которой у нее нет».

Мне хотелось еще выпить, поэтому мы вернулись в отель и накатили по новой. Я сказала Марго: «Давай разденемся и прыгнем в бассейн!» Мы разделись до нижнего белья и нырнули. Мы единственные с ней плавали, а не просто тусовались вокруг воды. Через пятнадцать минут, устав плавать, я помахала мужчине, сидящему неподалеку. «Нам нужны полотенца!» – закричала я, и он махнул служителю отеля и взял для нас три пушистых полотенца. Мы подплыли к бортику и поблагодарили его, пока выбирались из воды. Мужчина улыбнулся и ответил: «Конечно, не стоит благодарностей». Это был Киану Ривз! Марго медленно отошла от него, а я еще поболтала. Потом мы с Марго отправились восвояси.

Они отходят, Марго очень смущена.

Марго. Господи боже мой! Почему мы не могли столкнуться с кем-нибудь еще более известным и намного более неприятным? Почему нам надо было встретиться с кем-то, кого я защищаю в спорах с другими? Мне ведь реально нравится то, что он делает! У меня в профиле в любимых звездах указаны Вернер Херцог, Лори Андерсон, Гертруда Стайн и Киану Ривз!

Шила. Правда?

Марго. Да! Грр! Мне бы просто хотелось, чтобы все симпатичные мне люди были либо моими лучшими друзьями, либо абсолютными незнакомцами. Так, конечно, и есть, но вот…

Нам попалось такси, и мы решили проехать шесть кварталов до нашего отеля. Затем поднялись в номер. Через три часа нам уже надо было вставать и лететь домой. Пока я стояла у раковины и оттирала пролитое красное вино с любимого белого платья, я оживленно болтала с Марго.

Шила. Мне было так приятно, что все завидовали нашему веселому заплыву в бассейне!

Марго. Что?! С ума сойти! Я-то думала, мы просто сами по себе веселились, – я не знала, что кто-то на нас смотрит.

Шила. Я просто хочу сказать, что если есть какой-то условный бассейн и в бассейне люди, а ты не в бассейне, то тебе сразу тоже хочется быть в бассейне. Это просто закон природы.

Шила забирается в их общую кровать.

Марго. Эге. Да на тебе нет трусов!

Шила. Ну и что. Так и задумано.

Марго. Я подумала, может, ты не заметила.

Шила. Нет, это специально.

Я немедленно вырубилась и забыла выключить диктофон. Через десять минут на записи будет слышно, как Марго спрашивает у меня: «Ты спишь?» Я спала, но покряхтела, чтобы показать, будто всё слышу и не сплю. Затем Марго говорит, тихо, возможно в полудреме: «Может, это сон, а может, я вижу парня, которого знаю еще по Техасу, это черный парень, он очень приятный и очень умный, и ему просто хотелось… он ненавидел футбол, но ему очень нравилось выигрывать. Когда мы выигрывали, он всегда делал по этому поводу футболки… он делал совершенно всё, когда мы выигрывали».

Двадцатисекундная пауза, затем она снова говорит: «Ему правда было совсем неинтересно играть».

Тридцатисекундная пауза: «Поэтому все разозлились на него».

Потом Марго заснула, а через несколько минут молчания диктофон отключился сам.

Глава десятая

Два платья

Через неделю по возвращении в Торонто Шила получает от Марго имейл…

1. я знаю, что иногда со мной непросто, и я знаю, что у тебя сейчас в жизни тоже всё непросто, и всё это не так-то и важно, но я хотела сказать тебе, что меня очень удивило, когда в Майами ты купила себе такое же желтое платье, как и я.

2. мы посмотрели тысячу платьев для тебя – а желтое платье было первым, которое приглянулось мне, – и для меня было большой неожиданностью, когда ты вдруг сказала, что тоже хочешь купить такое.

3. я предложила тебе его примерить, думая, что оно было только в одном размере, но, когда ты заявила, что тоже возьмешь его, я не знала, что сказать и что подумать.

4. мне кажется, это как-то само собой разумеется – не покупать такое же платье, как твоя подруга. я пыталась убедить себя, что, может, это нормально, так себя повести. ну, знаешь, я старалась думать позитивно, поэтому и сказала «мы их наденем вместе на съемки нашего клипа».

5. потом ты сказала, что будешь надевать его, только когда будешь уезжать из Торонто, а в городе носить не будешь, и я как-то успокоилась и подумала, что это даже и нормально.

6. но на самом деле нет, ведь, конечно, мы существуем только на фотографиях.

7. мне надо было яснее дать тебе понять, еще в магазине, как мне было некомфортно от этого, ну или просто не покупать такое платье себе.

8. мне очень нужно немного собственной идентичности. это не так-то и сложно и очень полезно для психики.

9. теперь я избавлюсь от платья, потому что мне грустно смотреть на него.

10. на этот имейл отвечать необязательно.

Я и не ответила, задетая и ошеломленная.

Интерлюдия для ебли

Одеваясь в то утро, я застегнула на спине розовый кружевной лифчик пушап и достала из комода красивые розовые трусики. Трусики замечательно подходили к лифчику, и я улыбнулась при мысли об этом, но потом подумала: «Нет, подожди, Израэль сказал, что хочет увидеть тебя завтра, так что прибереги их до завтра». Я стала сомневаться, потом всё же решила надеть розовые трусики, потому что совершенно не намеревалась видеться с Израэлем ни завтра, ни в другой день. Я никогда не позволю ему увидеть мои трусики, хорошо бы мне об этом помнить.

Время шло, и в районе полудня мой телефон зазвонил. После нашего разговора в Майами Израэль написал мне имейл, в котором сказал, что позвонит и договорится о планах на субботу. Я не ответила ему. Сейчас была только пятница, поэтому я не сразу поняла, что это он звонит. И вдруг мне стало ясно, что всё это время он, должно быть, думал обо мне и просто не вытерпел. Мое сердце забилось быстрее. Я не знала, что делать, поэтому сказала ему, что перезвоню. Я закрыла телефон-раскладушку, не в состоянии съесть еще один кусок суши, но всё же с большим усилием засунула еду в рот, заплатила молодой девушке и ушла. Я зашагала на юг, по направлению к своему дому и к его, насколько я знала, тоже.

Только что, сидя в японском ресторане, я пролистала «И Цзин», Книгу Перемен, которую купила прямо перед обедом. Я надеялась, что книга сможет научить меня чему-нибудь, например какой мне быть, и открыла ее наугад, на странице, где было написано: «ОТКАЗ: Добровольное отступление. Благородному человеку – счастье. Ничтожному человеку – нет».

Теперь, когда я шла и думала об этом, я поняла, что книга всё правильно говорила. Единственным способом остаться верной своему идеалу целомудрия и, таким образом, закончить пьесу было бегство, отступление. Я позвоню Израэлю и скажу ему, что смогу увидеться с ним только в июле, то есть через семь месяцев, – по моим расчетам, ровно тогда я закончу пьесу и тогда же буду готова отказаться от целибата и снова думать о мужчинах. Я улыбнулась и почувствовала облегчение от моего плана. В первый раз за свою прогулку я заметила, как прекрасен был зимний день; как всё было покрыто мягким белым снегом. Мое решение обрадовало меня. Мне и не нужен был никакой мужчина.

С новыми силами, уверенная в себе, я перезвонила Израэлю. Я сказала, что не смогу увидеться с ним на следующий день, но смогу в июле, когда буду готова. Я говорила, пока шагала вперед. Я объяснила, что он очень нравится мне и запал прямо в душу, но эти чувства не уживаются с моим планом. Если бы мы увиделись, я бы еще больше себя накрутила, поэтому мне надо противостоять желанию встретиться. Никогда еще я не разговаривала так с мужчиной – признаваясь абсолютно во всем.

Я чувствовала себя спокойно и уверенно, пока он не сказал: «Это самое претенциозное, что я когда-либо слышал. Ты что, не веришь в настоящий момент? Кто знает, что вообще будет в июле?»

Я сразу же поняла, что он имел в виду. Если я не увижусь с ним сегодня, к июлю уже может появиться другая девушка. Возможно, это будет та самая, на которой он женится.

«Ладно, – сказала я. – Я не могу увидеться с тобой завтра вечером, но, если хочешь, можем встретиться и погулять сейчас».

Ему явно было очень приятно. Мы договорились, на каком углу встретимся, и я порепетировала в голове, что скажу ему, когда увижу: «Извини, но всё указывает на отступление». Но когда я увидела, как он идет навстречу мне по улице, я только улыбнулась его густым черным ресницам, его большим карим глазам, его точеной фигуре, его розовым губам. Я даже не заикнулась об отступлении или бегстве.

Мы три или четыре часа просто гуляли, двигаясь к озеру. По дороге мы прошли мимо группы школьников, и, когда в Израэля врезался маленький мальчик и испуганно отскочил в сторону, Израэль дружелюбно поднял руки и рассмеялся. Я сказала себе: «Он хороший человек».

Он сказал, что в последний год часто думал обо мне. У него был друг, который снял мастерскую на втором этаже галереи Кэтерин рядом с помещением, которое арендовали мы с Марго. Иногда, приходя увидеться с другом, Израэль наблюдал, как мы работаем. Он сказал мне: «Я представлял, как возьму цветы с твоего рабочего стола, засуну их тебе в рот, повалю тебя на стол и трахну».

Это были не цветы, а ростки мяты – мне их подарила Марго, – но я не стала его поправлять.

Мы зашли в переулок, где одной рукой он обнял меня за талию, а другой слегка оттянул вперед мои джинсы, как будто чтобы заглянуть туда.

«Красивые трусики», – сказал он.

Хорошо, Израэль, кончи мне в рот. Не дай мне прополоскать его, чтобы я говорила со всеми этими людьми, а твоя сперма плескалась у меня во рту, и я бы могла чувствовать тебя, улыбаясь другим. Будет так, как ты и хотел: я буду стоять там, разговаривать, запинаться, а во рту у меня будет твоя сперма. А если тебе что-то не понравится, ты можешь позже меня поправить. Можешь придушить меня до синяков на шее, давай же, толкай внутрь свой член, пока не почувствуешь мягкую заднюю стенку моего горла, пока слезы не польются у меня из глаз, как и каждый раз, когда ты толкаешь член так глубоко, – ни с одним другим мужчиной у меня такого не было. Никогда раньше у меня не текли по лицу слезы каждый раз. Даже когда ты слышишь, как я давлюсь, ты не останавливаешься. Именно из-за твоего безразличия мне хочется, чтобы ты делал с моим телом всё, что тебе вздумается, – мое тело принадлежит тебе, но твое не принадлежит мне. Я понимаю, что твое тело предназначено для многих женщин, и хотя про свое я тоже когда-то так думала – что оно предназначено всем мужчинам, которые хотят меня, – пока ты будешь продолжать меня трахать, я буду лишь иногда дразниться им. Не стоит тратить всю свою сперму только на одну женщину, особенно когда столькие могут стать предметом твоих безучастных толчков. Еби любую шлюху, которую возжелаешь ебсти. Когда-нибудь я окажусь у нас дома, буду готовить тебе или стирать, всё как ты сам пожелаешь, буду оттирать твои блядские трусы, запачканные какой-то шлюхой во время ваших случек. Я буду готовить тебе и подавать разные блюда, тихо оставляя их в мастерской, чтобы ты мог заниматься своими картинами, а сама на это время буду уходить в свою комнату. А утром, когда мы будем просыпаться, ты будешь смотреть вниз, трогать утренний стояк. Очень твердый. Буду ли я нужна тебе тогда? Скажи мне, как ты сказал в первый раз, когда я проснулась в твоей кровати: «Мне нравится, когда по утрам мне сосут член».

Хорошо, Израэль, я возьму его в рот. Просто закрой глаза. Я отработаю свое утреннее задание.

Не понимаю, почему вы все сидите в своих библиотеках, когда могли бы трахаться с Израэлем. Зачем вы все читаете книги, когда вас могли бы разносить, оплевывать, бить об изголовье кровати – с каждым толчком ваша голова бы со всей силой врезалась в крепкие доски. Почему вы все читаете? Не понимаю всего этого чтения, когда так много ебли лежит там невостребованной.

Каждый раз начинается одинаково, очень просто; надо всего лишь забраться в постель. Но вместо книги тебя там ждет Израэль, и не проходит и секунды, как его мягкое тело уже поверх твоего, а его руки на твоей коже, как будто это теперь тоже твоя кожа – не чужая, а твоя собственная, которая словно движется изнутри.

Да и что там такого в этой книге? Что можно такого изучить сегодня вечером более познавательного, чем уроки сосания члена Израэлева? О чем тут можно думать, когда твои мозги могут разбиться всмятку об изголовье кровати, и тогда уже не надо будет думать ни о чем?

Не понимаю, чему вы так радуетесь, уютно устраиваясь со своей книгой, вы, маленькие книжные черви, когда вместо этого Израэль мог бы пихать в вас свой хер, преподавать вам урок, отрывать ваши руки, поворачивать ваши лица, чтобы лучше их видеть, запихивать ваши же руки вам в рот и ебать вас до беспамятства.

Не понимаю, почему ты так спокойно идешь по улице, не замечая, что живешь только наполовину, – или вот как ты шагаешь вдоль прилавка, чтобы заказать сэндвич с тунцом, как будто в мире больше ничего нет – хотя в мире всего на одну вещь надо сейчас обращать внимание, что ты не лежишь под Израэлем, который пытается протрахать тебя насквозь, и вот это действительно проблема, тупоголовая ты шлюха!

Я наблюдала за тобой у прилавка и подумала: «Этой тупой ебучей ничего не ведающей бляди надо познать хер Израэля, который выебет ей мозги всмятку. От его толчков у нее нет никаких синяков внутри горла», – и это всё, о чем я могла думать, когда увидела, как ты заказываешь себе сэндвич с тунцом. Тунец, чувиха? Где твое чувство собственного достоинства? Неужели твое тело – безвольное полутело? Или если тебя каждую ночь не разносит Израэль, сохранить достоинство невозможно?

Хочешь позвонить маме? Иди звони. Солнце светит, половина первого, если плакать – то сейчас. Передай ей привет от меня и скажи, что ее дочь – тупая пизда, которая думает, что может вот так проживать свою жизнь с задранной задницей, будто она королева на троне, когда на самом деле она не познала унижения быть трахнутой Израэлем.

День. Вечер. Все люди идут спать, кроме Израэля, рабочего человека, – со сном он не дружит на этой неделе – его сон убивают и расчленяют.

Я хочу отдать должное всем городским бакалейщикам, всем флористам, булочникам, брокерам, которые застряли на бирже со своими компьютерами и бегущей строкой, секретаршам, офисным сотрудницам на обеде, которые сидят в унылых подземных торговых центрах и с тоской едят свой ланч, вонючую китайскую лапшу или вонючую ветчину и сыр, у которых в жизни нет никакой радости, никакого секса, ничего, кроме безотрадности, потому что их никогда не трахал Израэль.

Для всех вас, одиноких придурков, сейчас воскресенье, но для меня – всегда воскресный полдень. Для меня теперь существуют только воскресные полдни, целых три штуки, и даже полночь для меня как прогулка на досуге, если досуг – это когда Израэль отымеет тебя как следует. Бедные вы, прекрасные одинокие простачки, чьи жизни я до сих пор никогда не оплакивала и чье горе я не замечала, чьей безотрадности я не представляла. Берите, что можете, от жизни, в которой нет великолепного члена Израэля.

* * *

Затем эрос неизбежно проникает в танатос. Влечение к смерти ищет спокойствия и знаний о будущем. Оно жаждет ответа на конечный вопрос и боится жизни. Оно устало от жизни. Оно устало от сдержанности, от необходимости постоянно двигаться к цели, от перенаправления личностных сил. Оно хочет оказаться в чужом забвении, и его сердце бьется чаще при мысли об уничтожении. Оно отрешается и одновременно отказывается отрешаться. Крутые обрывы – спутники влечения к смерти, особенно крутые обрывы в другого человека. Оно стремится к обоюдному прыжку вниз, в центр друг друга, как в позе 69. Оно надеется, что ты, как машина, потеряешь управление и нырнешь в центр земли. Оно хочет любви, уничтожения, спокойствия и смерти. «Теперь-то будущее ясно!» – кричит оно. Оно хочет утянуть тебя вниз.

Но если лежать тихо, не двигаться, можно начать думать, что лежишь с ним в кровати не из-за влечения к смерти, а по какой-то другой причине, например, потому что тебе нравится смотреть на эту красивую зеленую стену и жить – видеть, как солнце проникает в комнату с ветерком, и рисунки прикреплены на стену прозрачными, зелеными, желтыми и синими кнопками, и уже неважно, какой мужчина лежит рядом, зато какая комната, какая комната!

И снова сердце сжимается от влечения к смерти, которое заползает внутрь, как змея, – но теперь с другой стороны; ты думала, что проверила и прикрыла малейшие щели сомнений, но здесь ты, видимо, пропустила. Ты пропустила, и теперь сюда проползла змея. Это смерть, маскирующаяся под жизнь, и счастлив тот мужчина, который может разглядеть влечение к смерти в женщине. Счастлив тот, кто уходит утром, не получив никакого обещания любви. И счастлива женщина, которая может ответить себе на вопрос: А что насчет жизни? Чего ты хочешь от жизни?

По утрам он вставал с кровати и уходил. Я никогда не видела в его глазах проблеска чувств. Он медленно закатывал рукава рубашки. Наблюдая, как аккуратно он делает это и как его нижнее белье выглядывает из-под его джинсов, я знала, что он никогда не будет моим. Такая вот манера одеваться перед женщиной, как ни в чем не бывало, медленно и обдуманно, придавая столько внимания каждой маленькой детали своего туалета, – хотя он сам мне говорил, что мужчина никогда не должен одеваться лучше, чем женщина рядом с ним.

Израэль, если ты когда-нибудь захочешь ребенка, знай, я не желаю говорить об этом. Я не хочу сидеть за столом и обсуждать что-где-когда, а главное – как это делать. Просто схвати меня руками и не вынимай члена, пока не кончишь. Делай это так часто, как захочешь, пока не сработает. Я оставлю решение за тобой. Я не стану просить детей или говорить тебе, что не готова. Просто кончай в меня, когда решишь, что время пришло. Ты знаешь, что мои ноги всегда широко раздвинуты, чего бы ты ни захотел от меня. Я не стану поднимать шума или жаловаться – но не надо, пожалуйста, разговоров об этом, не надо просьб, размышлений вслух. Осемени меня, как животное, с которым так можно, потому что я такая и есть. Когда время настанет, просто оплодотвори меня. Может быть, однажды вечером тебе захочется этого, когда ты докуришь сигарету. Эта мысль может посетить тебя на подкорке сознания: просто попробовать и посмотреть, что будет. Тогда попробуй на мне, наполни меня своей спермой. Я не буду против.

Мне всё равно, что ты делаешь со мной, пока мне от этого так же хорошо, как в те три раза. Мне всё равно, превратишь ли ты меня в покорную свиноматку, которую будешь водить по дому на поводке, или будешь хлестать меня кнутом по ночам, будешь ли ты бросать мое тело в кровать или выкидывать его из кровати. Если ты хочешь, чтобы моя пизда наполнилась твоей кончой, или хочешь превратить меня в животное, с которым так можно, я изучу астрологию. Я стану наитупейшей шалавой, которую ты когда-либо видел; я забуду всё, чтобы только нежно лелеять то крошечное нихуя, что ты мне подарил. Если ты захочешь. А если не захочешь, то буду лелеять и целовать головку твоего члена, когда ты будешь пихать мне его в губы. Я не против. Ты будешь спать, а я безустанно не буду, если так решит твой член. Любой его каприз.

Помнишь, ты говорил мне: когда Алексей рассказал тебе, что целовался со мной, ты сказал ему: А ты попробуй трахнуть ее. Одолжи меня Алексею, кому угодно из твоих друзей. Я трахну их так, как трахаю тебя, и буду думать о тебе всё это время – о твоем теле, о твоем великолепии, которое заставляет меня делать такие вещи, – и я выслежу и вылижу всё, что ты за собой оставишь, где бы это ни было. Просто позови меня. Я приду с целой копной своих волос, чтобы отмыть всё это.

Сейчас все кухонные окна зажглись светом снаружи, со стороны улицы – там, где ты, Израэль, – пока я дома, говорю по телефону, чтобы ты сегодня вечером смог увидеть меня с тремя парнями, в то время как ты будешь курить, сидя на стуле, переставленном в угол. Слезай с него, только чтобы наклоняться и смотреть, что происходит у меня между ног. Выдувай свой дым в мою пизду, чтобы я могла ощутить его своим одурманенным клитором – одурманенным тобой. Неважно, чего ты захочешь, я сделаю это. Если даже мне этого не захочется, я всё равно сделаю это – и захочу сделать.

Сегодня через окна пробился такой красивый свет, что я не могла понять, лунный он или солнечный. Я просто стояла, мыла посуду и била ее об запястья и руки, как многострадальная жена великого поэта; только ты не поэт.

Теперь тебе хочется сменить меня на счастливое одиночество собственной маскулинности, которому не требуется женской заботы. Как ты сказал: «Я наконец научился не чувствовать потребности в женщине».

Тогда пусть тебе не хватает больше моих сисек. Пусть тебе полностью наскучит моя пизда – настолько, что ни одна другая пизда в мире не сможет развеять ту тоску, которая снизойдет на тебя, когда ты будешь думать о моей.

Акт третий

Глава первая

Два паука

Однажды поздним утром в мою дверь с силой постучали: на пороге стояла Марго. Я поднялась, вся помятая, и пошла открывать. Она сказала:

– Ты не можешь просто не отвечать мне после того, как я послала тебе такой имейл!

– Я думала, ты больше не захочешь меня видеть, – промямлила я.

– Ну, если я расстроилась, это же не значит, что между нами всё кончено!

Прошло несколько недель с тех пор, как мы с Марго находились под одной крышей, и я уже не ждала, что мы когда-нибудь снова окажемся рядом. Она прошла за мной в квартиру и стала смотреть, как я одеваюсь. Я хотела как-то объясниться, но мне нечего было ей сказать. Я не могла себе представить, что покупка одинаковых платьев так ее расстроит. А еще я знала, что если скажу хоть слово, то разрыдаюсь, как случалось всегда, всю мою жизнь, в любой ситуации, когда нужно было обсудить что-то сложное. Мне всегда было страшно: я с детства ощущала опасность, что в любой момент важные для меня отношения могут превратиться в дым из-за какой-то мелочи, сказанной или сделанной мной.

Сидя в своей захламленной квартирке, я чувствовала, что мы с Марго словно изгнаны из райского сада после грехопадения. Время, проведенное вместе с кем-то до грехопадения, – до того, как люди познают то уродливое, что есть во мне, – всегда представлялось мне этаким золотым веком. А когда уродство обнажалось, я ощущала неотвратимую неловкость, ведь больше нельзя было воззвать к полному доверию, к восхищению, к тому невинному, беспрепятственному простодушию.

Но сейчас Марго была в моей комнате, и я почувствовала искру надежды на то, что она сможет простить меня за покупку платья. Зачем бы еще она стала приходить? Несколько минут я тихо сидела напротив нее на маленьком зеленом диванчике. Затем я спросила, стараясь не заплакать, почему ее на самом деле так расстроило, что я купила такое же платье, как и она. Она посмотрела в окно, тяжело вздохнула, немного подумала, а затем заговорила:

– Помнишь отель, где мы жили в Майами?

– Конечно.

Она спросила, помнила ли я, как в первую нашу ночь в этом месте я заметила на стене ванной паука. Я и забыла, но теперь слабо припоминала.

– Ты пошла в ванную и увидела там этого паука-долгоножку. Я спросила: «Хочешь выкинем его из окна? Но ты сказала: Нет, давай оставим его. Пауки – хорошие насекомые». Я бы его выкинула, но ты хотела оставить его, и мы сошлись на том, что нам обеим меньше всего хотелось бы найти его в кровати. Поэтому мы решили держать дверь в ванную закрытой. Таким образом паук остался бы в ванной и не переполз к нам в кровать – ведь это было бы по-настоящему неприятно.

– В общем, вскоре тебе стало это нравиться, – продолжила она. – Ты прониклась к нему чувствами. Каждый раз, когда ты заходила в туалет, ты искала паука и, когда находила, разговаривала с ним. Иногда он был в самой ванне, иногда на потолке, иногда сидел на занавеске. И когда ты выходила из ванной, ты прощалась с ним и закрывала дверь. Ты стала очень нежно с ним обращаться.

– Да, он стал чем-то вроде домашнего животного, – добавила я. – Я помню, да!

– Не то животное, что ты можешь контролировать, но кто-то, кого ты можешь полюбить. Но если бы он вылез из ванной и заполз к нам в спальню, тебе бы он, наверное, перестал нравиться. Только тот факт, что он продолжал находиться в ванной, позволял тебе любить его. Отчуждение в ванной как знак твоей любви.

– Ага.

– Но в нашу последнюю ночь в отеле мы забыли закрыть дверь в ванную – мы так сильно напились, – и утром ты проснулась, а паук был у твоей ноги. Ни секунды не задумываясь, ты прихлопнула его.

– Ну да, я помню, – смущаясь сказала я.

– Что ж, история с платьем – о том же. Я на многое иду, я даже позволяю тебе меня записывать, но, Шила, – границы. Рубежи. Они нужны нам. Они позволяют тебе любить других. Без них можно ненароком и убить.

Глава вторая

Они бродят по городу под веществами

Мир состоит из поэтов и отморозков, и каждый из нас одновременно и поэт, и отморозок. Я недавно оговорилась и вместо того, чтобы сказать «Мне не хватает поклонников», сказала «Мне не хватает боглонников».

В бар ворвался мужчина и начал разбивать все пивные кружки, швырять их на пол. И бармен, и прочие посетители бара попытались остановить его, но мужчина не на шутку разбуянился. В нем клокотало слишком много ярости, и она пересиливала всех тех, в ком было хоть немного страха. Наконец в полном упадке сил мужчина приземлился на стул.

И он сказал: «Стоп». Он встал, и, запинаясь, начал бормотать себе под нос: «Стоп, стоп, стоп». Напряженные люди окружили его. Он замер, где стоял, дрогнул, а потом закинул голову назад и посмотрел на темный деревянный низкий потолок. Если бы он потянулся, смог бы дотронуться до него. Кто-то уже позвонил в полицию. Успеет ли он сказать что-то до их приезда? Он поднял голову и проговорил: «Я хочу кое-что объявить. Мне кое-что нужно вам сказать. Человек, который любит Бога, любит свободу. А что касается остальных… они любят дозволенность».

Мильтон! Вот кого он читал тем утром или утром предыдущего дня – в общем, перед тем как ушел в запой. И вот уже к двери подошел полицейский, и мужчину передали ему в руки. В углу плакала девушка-блондинка, так сильно она испугалась. Ее успокаивал какой-то мужчина. Полицейский спросил: «Здесь кто-нибудь знает Мильтона? Кто-нибудь читал Мильтона?»

Райан сказал: «Я читал предисловие к одной из его книг. Я всегда читаю предисловия. Там вся информация, там всё действие».

Меня мутило. От всей этой суматохи мне было физически плохо, а ведь это место славилось тем, что здесь в пивные кружки доливали всё, что оставалось недопитым в стаканах и кувшинах.

Мы с Райаном вместе пошли учиться на курсы клоунады. Я была очень воодушевлена. Если все самые талантливые творческие люди умели нащупать смешное, я решила, что тоже смогу этому научиться, если пойду в школу клоунады.

На занятия записалось столько человек, что их вели целых три бывших клоуна. Пришлось нанять двух дополнительных учителей, чтобы никого из нас не обделили вниманием. Передо мной сидел белолицый Райан – я сама покрасила ему лицо и теперь ярко-красным обводила ему губы. Мы сильно отставали от других участников курса. Они уже поменялись местами: у половины лицо было полностью раскрашено, а остальных уже пудрили. Я еще даже не взялась за щеки Райана, чтобы нарисовать на них румянец, и мы начали волноваться. Я видела, как он нервно теребит салфетку, которой я закрыла белый воротник его рубашки.

– Я помню, как меня в детском саду просили помалкивать, – сказала я Райану. – Учительница называла меня трещоткой.

– Ничего себе, – сказал Райан. – У меня никогда не было таких травмирующих инцидентов.

Я рассказывала, что жизнь – это как драка в баре, когда по твоим ногам стреляет ковбой и ты вынужден подпрыгивать, словно пляшешь. Мы были втроем – Райан, я и рыжеволосая девушка с курсов. Мы шли сквозь клочья грязного снега – снега, почерневшего от трех месяцев собачьей ссанины и машин. В тот момент я почувствовала, что как будто совершенно без толку пыталась всё понять. Как нас накажут за то, что мы неправильно понимали мир? Жизнь – вовсе не прыжки в баре, когда тебе по ногам стреляет ковбой.

«Чуваки, – сказала я, – жизнь – вовсе не прыжки в баре, когда тебе по ногам стреляет ковбой».

На следующее утро я проснулась с облегчением от того, что больше не чувствовала себя накуренной. Я завяжу с травой, потому что у меня от нее паранойя. Но я останусь поближе к Богу, потому что у меня от него паранойя.

Мы с Марго решили относиться к наркотикам не так строго. Ведь после одной ночи алкоголя и сигарет или нескольких дорожек кокаина на следующий день просыпаешься со свежей, спокойной головой на плечах, а вовсе и не с адским похмельем. Наши внутренности, словно часы, переводят на начало, на 00:00:00.

Одни из лучших своих картин Марго удалось написать на утро после того, как мы пили с ней восемь часов подряд. Она проснулась в девять, встала и без малейших раздумий и сомнений пошла прямиком в мастерскую, где начала писать. Я проснулась у себя и убрала всю квартиру, вручную помыла стены. В тот день никому из нас не хотелось звонить другой – а ведь обычно мы с Марго разговариваем по крайней мере один раз в день: так бодрее.

Вскоре между нами так завелось, что мы встречались с ней несколько раз в неделю в баре «Лот 16» просто попить пива; потом, разогнавшись и не желая останавливаться, мы звонили кому-нибудь и заказывали кокаин; потом нам пришлось так расслабляться каждый вечер после целого дня работы – а на следующее утро мы просыпались и работали лучше, чем если бы ночью не обдалбывались. Всё это время мы преспокойно напивались в хлам, преспокойно просыпались, словно сброшенные до 00:00:00, не звонили друг другу до вечера, а потом каждый раз, как в первый, узнавали друг у друга: «Не хочешь прогуляться, сделать паузу?» Да, хочу. Днем – строгость, трезвость. Ночью – забвение. День, ночь. День, ночь. Так и продолжалось с ритмичностью мячика, который перекидывают из одной руки в другую.

В какой-то момент Райан попробовал поговорить с нами:

– Никто больше не хочет с вами общаться и, когда они вас видят, стараются смыться. Шила, ты больше не ходишь на курсы клоунады.

– Ну и похуй. Кому какое дело до курсов клоунады? – сказала я, пиная бордюр.

Мы просто следовали своим инстинктам, как делали всегда.

Я хотела взять в руки здоровенную трубу, размахнуться ей и вмазать кому-нибудь поперек горла. Я хотела увидеть, как его тело выгнется, как красная струя хлестнет из горла, словно из прорванного водопровода. Психоаналитические наркотики.

Хотя на улице было холодно, ночами мы гуляли по городу. В одном направлении, потом в другом, неважно. Просто шли, куда глаза глядели. «Зайдем в этот переулок?» – «Окей». – «А по этой улице пройдемся?» – «Да, давай». – «Но мы только что пришли оттуда». – «Ничего, тогда еще раз». Мы ходили туда-сюда, туда-сюда. «Если будем так продолжать, протопчем канаву посреди улицы». – «Ничего, лучше уж бродить туда-сюда, чем куда-то приходить». Туда-сюда, вверх по улице и обратно. А по утрам Марго рисовала, а я мыла стены.

Становилось холоднее. Мы убеждали себя, что это были самые счастливые дни нашей жизни. У нас никогда не было распорядка. Никогда еще у меня и Марго не было такого эффективного расписания. По утрам на окнах был иней. Я шла на работу в салон. Красота была повсюду.

* * *

Лекционная часть занятий проходила в университетских залах с посадкой, как в Колизее. В темноте все сидели в своих зимних ботинках, в которых пробирались сюда через сугробы, так что к концу занятий у нас под ногами собирались лужицы слякоти. Надевая в конце занятий тяжелые пальто, мы старались не задеть краем рукавов эти лужицы растаявшей смеси из снега и грязи. Я сидела в пальто всё время и едва видела страницы, свет в помещении был почти полностью потушен. На экране проектора перед нами демонстрировали картину с мужчиной на вершине скалы – работа Каспара Давида Фридриха. Голос преподавательницы усиливался микрофоном. «В девятнадцатом веке…» – говорила она.

«Девятнадцатый век!» – подумала я ухмыляясь.

«…художники увлекались концепцией возвышенного, то есть самым благородным выражением гармонии между природой и человеком. Наблюдатель природы, как этот человек на скале, преисполняется благоговением перед величием, созданным Богом, – это одновременно и смирение, и возвышение, потому что он, как наблюдатель и свидетель, занимает привилегированную позицию по отношению ко всему мирозданию – ведь он и часть его, и вне его, как посторонний зритель. Именно через наблюдение природы могло возникнуть чувство возвышенного, поэтому в картинах этого времени можно увидеть…»

Смена слайда.

«…необузданную и зашкаливающую силу и красоту природы, а рядом на полотне – ее наблюдателя, символизирующего одновременно зрителя и художника. Без этого свидетеля…»

Именно! Именно! Это не изображение возвышенного! Внезапно я поняла наши прогулки с Марго туда-сюда по улицам в приступах наркотического опьянения.

– Нет в этом ничего возвышенного, – сказала мне Марго.

Теперь ей хотелось рисовать и по ночам тоже, и, когда я звонила ей, чтобы узнать, не хочет ли она взять паузу и пройтись со мной, она отказывалась. Однажды, все-таки выйдя ко мне, она заявила, что у нее есть только час. Когда я попыталась объяснить ей, что узнала на занятии о возвышенном, она не поняла, как это может быть связано с нами или нашей любовью к наркотикам.

– Наши наркотические прогулки нравятся нам по противоположной причине, – сказала она. – Мы любим их за ощущение пустоты, а вовсе не за охренительную силу вселенной.

– Нет! Нет! Мы поглощаем ее. Мы проглатываем ее, она внутри нас – невероятная сила вселенной. Мы просто не можем любоваться горами и скалами, потому что в нашем городе нет никаких гор.

– Но это не значит, что мы пытаемся впитать в себя мощь горных цепей – чтобы ощутить силу любования горной цепью, как на картине Каспара Давида Фридриха.

– А вот и значит, – сказала я, стараясь смотреть ей в лицо.

Марго покачала головой. А я кивнула.

– Я это вижу, – сказала я.

Она покачала головой.

Из наших окрестностей не было видно ни деревьев, ни гор. Из окна мы видели машины, людей, светофоры и здания, точь-в-точь как наши. Иногда нам подмигивало прошлое, и мимо окон по улице, где я жила, проезжали конные полицейские, и я просыпалась от топота лошадиных копыт по дороге. Я садилась в кровати и смотрела в окно. Когда появлялась машина, полицейские тянули за поводья, и лошади останавливались, терпеливо ожидая, пока машина проедет, а одна из лошадей махала хвостом.

Мне нравилось лежать в своей кровати посреди ночи, наблюдая за тем, как медленно кружится снег в свете уличных фонарей. Это было похоже на полную гармонию между природой и человеком: мы построили такие уличные фонари, а природа дала нам такой легкий снег.

Я не завидовала девочкам-тинейджерам в обтягивающих джинсах, чьи круглые попы торчали из-под дутых пуховиков. Они шли по снегу с подружками, которые были одеты точно так же, у всех – волосы чуть ниже плеч, у всех – пакеты из магазинов в руках. Я думала о них как об оленях или о каком-то таком природном феномене – созданном не чтобы угодить лично мне, но всё же чтобы кому-то угодить.

И вот посреди ночи я лежала, смотрела в потолок, и мне показалось, что я снова слышу цоканье лошадиных копыт. Я обернулась, уставившись в окно, но лошадей так больше и не увидела.

Я вспомнила мужчину, который ворвался тогда в бар и начал швырять на пол стаканы. Воля – это свобода. А дозволенность – это свобода за счет Бога. Человек ничего не может самостоятельно предпринять, чтобы достичь собственной свободы. Но он может дать знать о своем желании освободиться и свергнуть своих идолов – и таким образом дать Слову Божьему возможность свободно распространяться в человеческом обществе. Мне хотелось обсудить это с Райаном, но, когда я пришла к его дому и постучала в дверь, его там не было. Я решила пойти в «Дочь коммуниста» и сесть за маленькой барной стойкой. Чутье подсказывало мне, что человек, бивший стекло в баре, был героем. Что-то в самом сердце его было непоколебимо – что-то сильное, уверенное, честное, не вызывающее восхищения, но завораживающее.

Я шла и думала: наша планета крутится очень быстро, но от этого не нарушается общий порядок вещей, всё остается на своих местах, и всё кажется убедительным и искренним. Если бы земля не вращалась вокруг своей оси, возможно, всё было бы иначе. Может быть, я была неправа, но мне было не с кем это обсудить, и ничто не противоречило моим мыслям. Дойдя до бара, я встретила там Райана – обрадовалась, но не удивилась. Больше всего он любил выпивать именно здесь, этим же сейчас и занимался. Он подвинулся, и я села рядом с ним. Я спросила у него, насколько важно, по его мнению, земле вращаться вокруг своей оси? Но он ответил, что не знает.

Бармен, который вытирал пролитый напиток, услышал наш диалог и отметил:

– Из всех наших посетителей вы, кажется, меньше всего знаете о науке.

– А что, другие люди всё время говорят о науке? – спросила я.

– Частенько, – сказал он, и, повесив полотенце на крючок, повторил: – Частенько.

Мне так хотелось придумать ответ, который оправдал бы нас обоих, но я так ничего и не придумала, как он уже пошел наливать полпинты пива кому-то еще – другому посетителю, который наверняка знал больше о науке, чем Райан или я.

«Ну и фиг с ним», – решила я, повернувшись к Райану, но он почему-то нахмурился.

Он сказал:

– Если ты думаешь, что его мнение как-то расшатает мою ось, ты заблуждаешься! У меня надежная, устойчивая и крепкая ось, и я всегда вращался вокруг нее – всегда! – а не вокруг твоего или чьего бы то ни было мнения.

Наступила ночь. Впрочем, иногда наступает что-то и похлеще.

Я больше не хочу сбрасываться до 00:00:00. Это банально. И всё же в безупречные моменты своей жизни я говорю себе, что всегда следовала правилам с умом и что волна возвышенных чувств, захлестывающая меня, – это божье вознаграждение.

Теперь, когда я просыпаюсь по утрам, я смотрю в окно в надежде, что мимо проедут полицейские на лошадях. Когда этого не происходит, я выбираюсь из-под одеяла, встаю, иду к зеркалу и начинаю свой день. Я изображаю на лице высокомерие и превосходство, чтобы мне самой стало не по себе от того, какая я крутая – круче, чем на самом деле. Я делаю максимально уставшее от этого мира выражение лица, какое обычно бывает у моделей, а потом думаю: «Да ты шарлатанка. Ты любишь всё, что тебе когда-либо было дано».

Но мне мало казаться достаточно крутой лишь самой себе – хотя так я признаю, что всё мое тщеславие и прихорашивания были напрасными. Каждый взгляд украдкой в зеркало, и все те рожи, которые я корчу, чтобы запугать себя, рассеиваются. Возможно, лучше продолжить искать красоту, как я и делала вначале. Надеяться, что если я буду достаточно усердной, то достигну какого-то великолепного результата. И если мне удастся превратить себя в кумира, всё это будет не зря.

Я не думаю о том, кто сказал: «Чтобы получить жизнь, ее надо потерять». Ее потеря в моем случае будет подобна тому, как земля срывается с оси и летит в бесконечность. Кто знает, смогу ли я найти дорогу назад, учитывая, что я не могу любоваться и восхищаться собой.

Но я даже представить себе не могу, что случилось бы со всем вокруг нас, если бы земля сорвалась со своей оси. Думаю, деревья бы грохнулись на машины – но у меня недостаточно познаний в науке, чтобы сказать наверняка.

Глава третья

Энтони и юри

Несколько следующих недель я брала двойные смены в салоне красоты, чтобы отвлечься от той пустоты, которая заполняла мои дни. Как-то раз к нам пришел Шолем и попросил помыть ему голову. Он сказал, что всё еще чувствует себя грязным после того, как закончил свою уродливую картину, и ему хочется смыть с себя это ощущение. Люди часто приходили в салон по этой причине – чаще, чем можно было бы подумать. Я посадила его у раковины, обмотала вокруг шеи полотенце, осторожно уложила его голову в чашу, затем включила воду и проверила температуру рукой. Юри недавно расширил мои обязанности до мытья шампунем. Я намылила Шолему волосы на макушке, и, когда вода потекла по его голове, я спросила:

– Не слишком горячо? Не холодно?

– Нет, отлично.

Когда пришло время кондиционера для волос, я сделала Шолему массаж кожи головы, как меня научили, но он всё еще был напряжен, его плечи тянулись к сильно зажатой шее. Потом он вдруг сказал:

– Господи, зачем Марго вообще подбила нас на это?

Шила. На что? На Конкурс уродливой картины?

Шолем. Да, на Конкурс уродливой картины! Я много думал об этом, пытался понять, почему же ей хотелось, чтобы мне стало так плохо, и всё, что мне пришло в голову, – это что у нее художественный кризис. Ей хочется создавать плохие картины из-за недоверия к живописи.

Шила. Художественный кризис! Но она постоянно рисует! Она вообще никогда не останавливается.

Шолем. Но она ведь даже не начала свою уродливую картину, разве нет? А почему нет? Я ее спрашиваю, но она просто пожимает плечами. Но ведь прошло уже несколько месяцев! Я вчера видел ее на открытии выставки, и она стала говорить, что картины – это неважно. По-моему, это очень грустно и просто бессмысленно. И совершенно выбивает из колеи!

Шила. Но она всегда так говорила.

Шолем. Ну и что, по-твоему, это не странно? А самое странное в ее кризисе – что он очень поздний.

Шила. Он что, прости? Поздний?

Шолем. Поздний! У большинства художников кризис случается в училище, потому что именно там их окружают все те люди, которые вечно твердят, что живопись мертва. Поэтому я просто не могу понять, почему с ней это происходит сейчас, когда всем нравятся ее работы, даже критикам, и вдобавок ее агент – убежденный сторонник живописи. Почему сейчас? Мне кажется, это потому что Марго не доверяет живописи. Она не верит, что живопись способна что-то передать, поэтому чувствует необходимость создать самую уродливую картину на свете. И если в результате в ней останется еще хоть немного красоты или ценности, это восстановит ее веру в живопись.

Я провела Шолема к незанятому месту и отрегулировала его кресло. Он сел, и я развернула его лицом к зеркалу. Из своего фартука я вынула расческу и окунула ее в барбицид, чтобы Шолем удостоверился – если он вообще это осознавал и беспокоился по такому поводу, – что на ней не осталось бактерий. Потом я смахнула с нее оставшуюся жидкость и провела расческой по его волосам, глядя на его голову. Ко мне подошла Руби и дотронулась до моей руки.

«Используй зеркало, – сказала она. – Зеркало – твой инструмент».

Я кивнула и посмотрела на голову Шолема в зеркало. Он выглядел уныло. Я пошла за кремом, чтобы пригладить его еврейские кудри, а когда вернулась, пробежала руками по его волосам.

Шолем. Конечно, это отличный план, ведь Марго ни за что в жизни не нарисует уродливой картины. Она просто неспособна на такое! Как у нее получится изменить своему восприятию цвета? Своему прекрасному чувству композиции, своей работе кистью, своим линиям? Я должен сказать, что, если Марго принесет на конкурс картину, которую ей будет неловко показать, от которой ей будет действительно стыдно или которая будет решительно плоха, – вот тогда я сильно удивлюсь.

Я отошла позвать одного из стилистов – мне еще не хватало опыта, чтобы укладывать волосы феном. Но перед тем как уйти, я спросила Шолема, чувствует ли он себя чище, чем раньше. Он только покачал головой. «Нет. Отчего-то я чувствую себя только хуже».

Потом он сказал:

– Слушай, всё, что я говорю о Марго, остается между мной и тобой – ну и этими стенами. Не рассказывай ей о моих словах.

– Окей, – ответила я, потому что мне хотелось нравиться ему и вызывать у него доверие.

В тот день, расхаживая туда-сюда по салону, подбирая полотенца и подметая пол, я внимательно смотрела на Энтони, одного из дюжины стилистов. Юри работал с невероятным изяществом, но я не могу сказать, что любила его. Я восхищалась им и уважала его, но по-настоящему я любила Энтони. Может быть, потому что я чувствовала, что мы похожи, я видела его всем сердцем, не только рассудком. Он уже девять лет работал за одним и тем же парикмахерским креслом в углу салона. Несколько недель назад я услышала, как о нем сплетничали: «Почему Юри не уволит Энтони? Энтони такой инфантильный и заносчивый! Он довел Лесли до слез!» Энтони всегда хвастался, что стриг кого-то в Лос-Анджелесе, Майами, Нью-Йорке, и его даже просили устраивать мастер-классы в некоторых салонах красоты. Он был слишком крут для этого города. Если бы он не повстречал свою жену, то был бы сейчас в одном из этих городов. Знали ли мы, что он однажды красил волосы Линдси Лохан? Он уверял, что никто на свете не стрижет, как он, – методом, который он назвал «стрижка плавного жеста», когда он молниеносно двигался вокруг головы посетителя. За ним можно было наблюдать как за профессиональным спортсменом на ковре. Он красил волосы посетителей без их ведома, когда считал, что это им пойдет, и даже если некоторые смотрели в зеркало со слезами сожаления, они не возмущались, потому что понимали, что имеют дело с истинным художником.

Энтони себя таковым и считал, истинным художником, в то время как Юри ставил перед собой простую цель ремесленника: совершенство. Он настолько предан делу, что три года назад чуть не умер от кровоизлияния в мозг. Он всё делал превосходно, стабильно одинаково, но и, как я теперь начинала понимать, с некоторой жестокостью: его клиенты зависели от него, потому что он знал их слабые стороны и недостатки. Он первый сообщал им, что у них появились седые волосы, еще до того, как они узнавали об этом сами. Или объяснял им, что их волосы начинали редеть и выпадать. При этом он был очень последовательным, поэтому сложно было заметить подвох. А вот в руках Энтони никто не знал, с чем они уйдут. Каждый день он был новым человеком.

Однажды я заговорила о достижениях Энтони с Юри, и тот затрясся от смеха. «Ах, да, как же, великий Энтони! Ну а если он такой великий, то скажи, почему же у него нет собственного салона?» Об этом Энтони сокрушался больше всего на свете, хотя он умело прятал свой стыд. Чем чаще Юри брал меня под свое крыло, тем чаще Энтони пытался завоевать мое доверие. Он ловил меня в подсобке и рассказывал мне о своей жизни, в том числе о том, как ему почти удалось открыть салон пять лет назад, но в последний момент продавец снял это помещение с продажи – Энтони так и не узнал почему, – а через месяц экономика рухнула, и купить что-либо стало невозможно. У него был консалтинговый бизнес на стороне – на салоне ведь свет клином не сошелся! – но, когда я попросила у него визитную карточку, он сделал вид, что очень обиделся. Как это пошло! Нет, он никогда никому не дает визитных карточек.

В тот день перед самым закрытием в салон привели детей Энтони – трех милых малышей, – и Энтони попросил меня помыть их шелковистые детские волосы. Увидев меня, Юри подошел поближе, положил мне руку на плечо и раскатистым голосом заявил: «Некоторые парикмахеры думают, что они боги, только потому, что другие люди постоянно говорят им, какие они невероятные. Но хороший парикмахер никогда не возомнит себя богом!»

Вот уж что я точно не стала бы записывать себе на руке.

Когда я закончила, повесила резиновый фартук в подсобке, сменила туфли на зимние ботинки и пошла прямиком к Израэлю.

Мама Шилы молится, чтобы Шила помогла ей…

1. Я арендую мусоровоз и выкину весь хлам из гаража и подвала. Надеюсь, что в ближайшие выходные, в крайнем случае – через две недели.

2. Я не хочу выкидывать вещи своей дочери; у нее здесь много прекрасных вещей, фотографий и прочего.

3. Да приедет же она и разберется, что из этого надо выкинуть. Выкидывать всё я не хочу, хоть и велико искушение.

4. Я знаю, что у моей дочери сейчас не лучшие времена. Но так было с тех пор, как она съехала от меня. У нее никогда не будет на это времени, я отдаю себе в этом отчет. Это не первое дело в ее списке задач. Но в моем списке оно на самом верху.

5. Я живу здесь почти тридцать лет, и я устала от размышлений. Я готова сделать это! Пускай она просто приедет сейчас, а не когда у нее появится время, ведь не появится же никогда.

6. Почему бы мне тогда не выкинуть вещи моей дочери, когда я арендую мусоровоз? Девяносто девять процентов ее вещей – это какой-то хлам. Наверное, поэтому она и не приходит. Зачем ей возиться с хламом?

7. Я не хочу больше быть складом для мусора! Это загромождает мне мозг! Может, я смогу придумать для своего подвала назначение получше. Я просто хочу очистить его от груды мусора. Начиная с игрового автомата моего бывшего мужа.

8. Пускай она приедет, сжалится надо мной и сделает это.

Если кончится тем, что я выкину ее вещи, мне не будет прощения ни от нее, ни от себя самой.

9. Если дочь приедет, она меня очень обрадует.

1. Вчера на барбекю кто-то спросил меня, есть ли у меня дети. Я чуть было не ответила: «У меня когда-то были дети». Думаю, в том, что я так ответила, не только моя вина.

Глава четвертая

Шила начинает заново

Поздний вечер. Шила сидит с Мишей в свете флуоресцентных ламп в дальней части дешевого итальянского ресторана. Каждый столик занят людьми.

Шила (официанту). Мне, пожалуйста, «радужную на гриле».

Миша кивает официанту, тот уходит.

Шила. Не знаю, может, надо было взять что-то другое…

Миша. Хороший выбор.

Шила (в возбуждении). Я его совсем не понимаю! Знаешь, я, конечно, отдаю себе отчет, что жениться мы не собираемся. Я не вкладываю в эти отношения какой-то большой мечты. И себя я не позиционирую как человека с такой мечтой, но, конечно, на самом деле она у меня есть, потому что я уже была…

Миша. …замужем, да. Думаю, когда я еще не состоял ни в каких отношениях и спал со всеми подряд, я сильно противился мысли, что эти две вещи взаимосвязаны.

Шила. Но как такое может быть – безэмоциональные отношения?

Миша. Ну почему, у тебя эмоциональные отношения, просто другого рода. Ведь секс – это очень весело. Мы ведь очень часто ходим пить кофе с кем-то, кого толком не знаем. Ты не хочешь, чтобы они звонили тебе в два часа ночи, если им грустно, ты не будешь помогать им переезжать – они не твои близкие друзья. Но ты понимаешь, насколько захватывающий этот…

Шила. …этот обмен?

Миша. Да! И в интеллектуальном плане это делает тебя более интересным человеком. То же самое можно сказать про секс. Это кажется аналогичным. Типа, да, очень весело заниматься сексом с разными людьми. Как если бы ты играла в сквош, и тебе хотелось бы играть с разными людьми…

Шила. Но секс – это же не игра в сквош?

Миша пожимает плечами.

Следующие несколько дней я провела у Израэля с разряженным телефоном, оттачивая свое мастерство минетов. Я начинала гордиться ими, как будто в этом мире я делала что-то очень полезное, – и ни на секунду не задумываясь о том, что должна была делать что-то более старомодно важное, например дописывать пьесу.

Одним поздним вечером я вернулась домой и нашла в почтовом ящике желтый конверт. Я донесла его до своей комнаты и открыла: из него взметнулось облако пыли, которая тотчас же осыпалась мне на пальцы и на лицо. А внутри конверта лежал мой диктофон. Я так давно его не видела, что даже и забыла про него. Я включила его, загорелся огонек: один новый файл, записанный в тот день, когда я была у Израэля и сама диктофон не включала.

Диктофон говорит мягким голосом Марго…

1. Это я. Не уверена, на что тут нужно нажать, чтобы записывалось. Я тут сижу в нашей мастерской – только не за своим, а за твоим столом. Никогда раньше не замечала, что он такого бледно-голубого цвета.

2. Теперь, когда тебя нет, этот стол кажется таким странным.

3. Пришла в мастерскую сегодня вечером, а в галерее внизу – открытие выставки. Они дали мне бокал вина. Поэтому теперь просто сижу здесь и смотрю на бокал вина. Но ощущается совсем иначе, чем когда ты тут.

4. Я себе установила правило: мне нельзя стирать ничего, что я записываю… Я напоминаю себе об этом, когда говорю что-то, что захотелось бы стереть.

5. Вижу из окна, что небо такое красивое сегодня. Вот прямо сейчас.

1. Прошлым вечером мы с Мишей сидели на сайте стипендии Макартура. Видимо, чтобы ее получить, надо жить в Америке. Ну, и быть гением.

2. Забавно было. Я не испытывала никакой неуверенности, глядя на стипендию и на людей, которые ее получили. Мне было так радостно смотреть на список.

3. Намного приятнее, чем публикации в журнале искусств или другие виды вознаграждений. Наверное, это грант за потенциал. Но было так здорово думать, что вот есть все эти тихие люди, которые делают прекрасные вещи, а кто-то это замечает. Мне показалось, что это красивая иллюстрация амбиций. Или лучший вид амбиций. Даже не быть гением, и не быть…

4. Да просто делать хорошую работу… иметь потенциал… быть признанным в своей работе другими людьми, как будто вы куда-то движетесь вместе, а не соревнуетесь.

1. Кажется, я лучше справляюсь с диктофоном, чем ты. Думаю, просто позаписываю еще немного, а потом пойду к себе за стол и поработаю. Притворюсь, что ты тут.

2. Чем тише я говорю в твой диктофон, тем больше мне кажется, что ты здесь.

1. (вздыхает) Всегда мечтала встретить девушку… которая относилась бы ко всему так же серьезно, как и я.

Я не была уверена, что именно пыталась сообщить мне этой посылкой Марго – что мне надо работать над пьесой, или что она скучает по мне в мастерской, или, вообще, что для гениев в этом мире есть деньги, – но почему-то все эти догадки казались мне возможными. Всё вдруг стало таким простым. Почему же я забыла, каково это – работать непринужденно и легко?

Я ощутила, как внутри меня проснулось чувство настоящей свободы, и я села за ноутбук и стала спокойно переводить в текст сообщения, которые Марго оставила на моем диктофоне. Потом я записала всё, что произошло с нами в Майами, вспоминая все слова, что мы сказали; самые интимные переживания, о которых знала только я. Я писала без остановки часа три или четыре. И мне было так хорошо от этого, как будто я по-настоящему дома. Я ощущала себя мирно, уверенно. Да, я не писала свою пьесу, но мне было хорошо – намного лучше, чем когда я возилась с диалогами Мисс Одди и миссис Синг, уже бесчисленное количество раз. Как будто я стала на шаг ближе к настоящему знанию об устройстве мира, ближе к некой правде.

Когда я распечатала этот текст и перечитала его, во мне расцвело чувство гордости, словно что-то новое рождалось внутри меня, словно наступила весна.

Глава пятая

Белые мужчины едут в Африку

Шила приглашает на ужин одного из бывших постановщиков своей пьесы, Бена, и его коллегу, драматурга Эндрю. Марго тоже пришла. Шила хочет узнать, чем Бен занимался с тех пор, как они перестали работать над ее пьесой, и что он ставит теперь. Ей интересно, какова обстановка в театре по сравнению с тем, как там было десять месяцев назад. Ужин подходит к концу. По столу разбросаны горох, остатки хлеба, сыра и мяса. Серебряный диктофон Шилы и серебряный диктофон Бена, словно пара серебряных пистолетов, лежат посреди тарелок напротив друг друга.

Бен. Слова – дешевка.

Шила. Дешевка?

Марго. Слова – дешевка, поэтому вы поехали в Африку.

Бен. Ага.

Марго. Потому что Африка не дешевка.

Бен. На самом деле в Африке довольно дешево.

Марго. А где вы были в Африке?

Эндрю. В Йоханнесбурге. В Йоханнесбурге и в Кейптауне.

Бен. Кажется, мы поехали по слегка разным причинам, но Африка стала их общим воплощением. Я хотел поехать, потому что был полностью поглощен своей жизнью в театре, а это во многом очень закрытый мир, и во мне начало расти недовольство, будто я не делаю ничего осмысленного – по крайней мере того, что мне казалось осмысленным, – я не чувствовал, что живу самым осмысленным образом, а мне хотелось придать своей работе, как это сказать… больший элемент осмысленности.

Шила. В смысле, стать активистом?

Бен. Ну, потенциально, да. По большому счету, я просто устал от собственного нарциссизма. А мне казалось, что я веду себя как настоящий нарцисс. И уже было слишком сложно отделить стремление к творчеству от собственного нарциссизма. Конечно, я чувствовал себя дураком, собираясь в Африку. Как будто это совершенно глупый поступок. Ну поедешь ты туда и что будешь делать?

Эндрю. Кроме того, это очень модно.

Бен. Да, очень модно.

Эндрю. И это легко может быть продолжением твоего нарциссизма.

Шила. Я как раз собиралась это сказать.

Бен. Но что меня по-настоящему поразило, когда я был там, это разговоры с людьми. Когда видишь, что ты можешь миллионом разных способов и почти без усилий расширить свои горизонты, помочь, поучаствовать. В таком месте, как Африка, это очень бросается в глаза, потому что всё доведено до крайности. Сокрушительное пробуждение от колоссальной несправедливости устройства мира с экономической точки зрения, в то время как здесь…

Эндрю. Всё это завуалировано.

Бен. Завуалировано. И об этом легко забыть.

Марго. Не знаю, по-моему, забыть сложно.

Бен. Правда?

Марго. Да, на самом деле.

Бен. Только не мне. А там ничто меня так не потрясло, как люди, живущие за чертой бедности, которых я встретил. Я понял, насколько я объективирую бедных людей и как мы все объективируем бедность, чтобы терпеть это зияющее неравенство и полное отсутствие справедливости в мире, – а там я думал: «Господи! Это же люди! Это миллион людей, которые живут в лачугах, и они офигенные, они умные, и они – люди».

Эндрю. Да – даже не то, что умные – а просто люди.

Бен. Мы видели женщину, которая жила в настоящей дыре. Помнишь, о ком я говорю?

Эндрю. Да.

Бен. Сколько у нее было детей?

Эндрю. Трое.

Бен. А по-моему, четверо. И у некоторых был ВИЧ. Конечно, у нее тоже был ВИЧ. А ее муж, кажется, умер от СПИДа месяц назад. У нее только что появился новый парень, и на руках младенец, у которого, скорее всего, тоже ВИЧ, и парень, очевидно, тоже заразится, и я не знаю…

Эндрю. Шокировало даже не то, насколько женщины там зависят от мужчин. Просто увидеть, что для женщины значит зависеть от мужчины, было шоком. И насколько мужчины не справляются…

Бен. …а женщины делают совершенно всё. Всё!

Шила. Что вы имеете в виду, когда говорите, что женщины делают всё, а мужчины ничего?

Бен. Ну, женщины занимаются вообще всем – они растят детей, они добывают деньги на детей, именно они…

Эндрю. …организуют всю общинную деятельность.

Бен. Организуют все движения. Они делают совершенно всё!

Шила. А что делают мужчины?

Бен. Пьют.

Эндрю. Пьют и тусуются вместе.

Бен. Они просто погрязли в этом и полностью потеряли себя. Они потерянные.

Бен встает и начинает наматывать круги вокруг стола.

На минуту выходишь из зоны собственных привилегий, своего стресса, личных забот и видишь что-то, на что невозможно не откликнуться. А потом возвращаешься и через пару месяцев думаешь: «Что это вообще было?» Снова тонешь в делах – по крайней мере, я тону, – как будто в жизни больше ничему нет места. Едва дотягиваешь до необходимого уровня жизни. И мысль о том, что нужно еще и о других заботиться и время для них освободить, совершенно обескураживает. При этом я ведь только что очень остро ощутил несправедливость обстоятельств, в которых рождаются некоторые люди, и я бы хотел иметь возможность заняться этой проблемой, потому что мир предельно несправедлив, он не должен быть таким для большинства людей.

Марго. Я сейчас читаю «Сирены Титана» Курта Воннегута, помните, где про культуру несправедливости? После революции людям, которым в жизни повезло, приходится таскать на себе мешки с грузами, чтобы уравновесить жизнь – ну да, именно что повезло, а удача может выражаться в чем угодно: в сословии, в гендерной или расовой принадлежности…

Бен. Ну да, правильно.

Марго. А красивые женщины мажут лицо отвратительной косметикой и даже специально скрючиваются.

Все молчат.

Бен. Глубоко в себе я всегда хотел заниматься театральным искусством, и мне это удалось в той степени, ну… в какой позволяют мои мечты. Ну и что? Я не уверен теперь, что это лучшее, на что можно было потратить время. Есть столько других способов прожить эту жизнь! Быть театральным режиссером – очень своеобразный опыт. С точки зрения нервной системы очень, я вам скажу, своеобразный. И это весьма нарциссическое занятие.

Марго (громко). Вы, парни, всё время говорите про нарциссизм, но что вы имеете в виду под этим словом?

Бен. Я имею в виду, когда человек озабочен собственным сознанием.

Шила. Но в искусстве только так и бывает. Книги, картины…

Бен. Ну да.

Марго. И даже активизм озабочен добродетелью.

Долгая пауза.

Шила. А как продвигается ваш проект? В пьесе будет что-то об этом?

Бен. Ну… может быть. Надеюсь. В каком-то виде. Проще всего было бы рассказать, что это история о нас и о нашем совместном творчестве, о том, как мы хотели сделать что-то, как друзья, как пытались вызволить друг друга из зацикленности на себе и вывести в этот мир и как это превратилось в настоящее взаимодействие с миром. И потом мы открыли что-то, чем мы хотели бы заменить самих себя.

Эндрю. Мы работаем с актрисой. Она озвучивает разных женщин, с которыми мы там разговаривали, поэтому в середине пьесы мы с Беном тихонько уйдем, а она будет говорить…

Бен. В конечном счете нам бы хотелось рассказать чью-то историю (легко смеется) – построить такой мост от нашей истории к другой, которую, как нам кажется, важно каким-то образом передать. Мы сами играем в пьесе, и задача, которая сейчас стоит перед нами, – это в какой-то момент уйти со сцены.

Шила встает.

Шила. Не принести ли мне десерт?

Марго (поднимается). Ой, я принесу.

Бен. Короче, мы хотим делать искусство, но чтобы людям не было скучно…

Шила. Правда? Интересно. А мне очень нравятся скучные люди. Мне кажется, эта черта – достоинство. Людям должно быть немного скучно.

Марго (выходит). Ну, у девушек не так хорошо получается быть скучными.

Шила (выходит). У девушек не так хорошо получается быть скучными?

Марго. Возможно.

Все белые парни, которых я знаю, едут в Африку. Они хотят рассказать истории африканских женщин. Они все такие серьезные. Они читают мне нотации, говорят, я недостаточно нравственная. Окей, говорю, если вы хотите выглядеть ролевыми моделями для девочек-подростков, тогда что мне с вас взять? Могу только отнестись к вам с присущей мне эмпатией, которую во мне никто бы не заподозрил, судя по тому, как я живу. Эти белые мальчики, которые ездят в Африку, подходят к жизни извне. Они выставляют наружу, напоказ свое любопытство, свою жалость, свою вину…

А мне всего-то хочется смотреть назад без сожалений. И, возможно, съездить в Африку и вернуться с рассказом о бедной африканской женщине, у которой парень выпивает и страдает от ВИЧ, у которой четыре ребенка, которые выпивают и тоже страдают от ВИЧ. Вернуться с такой историей – и передать американцам нечто более важное, чем бедность собственной души.

Позже, вечером, Шила с Марго вытирают руки полотенцем, убравшись после ужина. Они идут на крыльцо и сидят, глядя на улицу. От уличного фонаря напротив исходит ореол света; расплывчатый, прозрачный белый сияющий кристалл на фоне темно-синего неба, примерно как светящиеся диски художника Роберта Ирвина, которыми люди когда-то так восторгались, называли их цветами серебристой лунной дорожки, раскаленной лампочки, эфирными оттенками, снизошедшими прямо из рая.

Шила. Как у всех этих художников, про которых мы читаем, – у тех, что были женаты по пять или шесть раз, – хватало времени и на бурную жизнь, и на то, чтобы заниматься искусством?

Марго. И при этом сидеть на героине?

Шила. Либо я чего-то в жизни не понимаю, либо раньше было как-то по-другому.

Марго. Знаешь, с визуальной точки зрения я всегда понимала, что вот если смотреть на Поллока и смотреть на кирпичную стену, то, по мне, так стена интереснее. Но ровно потому, что кирпичная стена мне интереснее, я никогда так толком и не понимала, почему временами важно что-то создавать.

Шила (воодушевленно). Я, кстати, кое-что создала!

Марго. Что?

Шила. Сейчас скажу…

Шила тянется за чем-то позади нее, потом пугается и передумывает.

Знаешь, недавно в салон приходил Шолем…

Марго. Я с ним вчера столкнулась на улице, он покупал себе новые шмотки.

Шила. Он чувствует себя грязным, потому что нарисовал уродливую картину!

И я рассказала ей о том, как Шолем решил подойти к своей уродливой картине – как он сделал целый список максимально уродливых вещей и всё это воплотил в картине.

Марго качает головой.

Марго. Этого-то я и боялась. Шолему надо было стремиться к уродству всем сердцем – творить изнутри, а не по списку!

Шила. Именно! А еще он думает, что ты переживаешь художественный кризис, – он мне так сказал!

Марго. Что! Он так сказал? Господи, я очень далека от художественного кризиса! Просто потому, что я не испытываю машинального уважения ко всем картинам? Ну а Шолем испытывает. Он такой уважительный: О! Картина! Ну и что? Честно говоря, меня это всегда очень удивляет.

Шила. Ну это нормально, нет? Чтобы художник интересовался картинами?

Марго. Я заинтересована в смысле, а не в картинах. Картины могут быть бессмысленными, понимаешь. И еще как! Я хочу достичь в искусстве полного смысла, который был бы даже лучше политического смысла! А Шолем хочет создать самые безупречные на свете картины. А ты хочешь быть человеческим идеалом! Мы просто сумасшедшие. Запросы у нас, конечно, ого-го!

Ну и почему хотеть быть идеалом – сразу значит сумасшедшие? Это меня огорчило.

Шила. А ты уже закончила свою уродливую картину?

Марго. Пока нет.

Шила. Почему?

Марго. Не знаю! Уродливая, красивая – я даже не понимаю, что значат эти слова.

Шила. Тогда зачем ты согласилась участвовать в конкурсе?

Марго. Ради него! Я думала, что Шолему это будет интересно, потому что когда так много сопротивления, как в его случае…

Мне больше не хотелось говорить о Шолеме. Я достала с полки сзади несколько страничек, свернула их в трубочку.

– Возьми, – сказала я, впихивая их Марго.

Она взяла их и покрутила в руках.

– Что это?

Я вдруг оживилась. Объяснила, как несколько дней назад, получив от нее по почте диктофон, я начала писать о нас в Майами и затранскрибировала наши разговоры из той поездки. Теперь я хотела, чтобы она прочла их.

– Но я не хочу этого читать!

– Почему?

– Не знаю!

Выражение отвращения на ее лице поразило меня. Оно напомнило момент, когда я была подростком и в один теплый день зависала со своим школьным бойфрендом в доме его отца. Мы сидели на отцовском диване. Ни с того ни с сего, без малейшего предупреждения, он расстегнул штаны и достал член. Я разрыдалась от шока – я впервые видела пенис взрослого человека, и меня к этому никак не подготовили и не предупредили, – и я убежала оттуда в ярости, а потом целых две недели не разговаривала с парнем. А потом полюбила его.

– Я хочу, чтобы ты посмотрела, – сказала я обиженно, снова пихнув страницы в ее сторону.

Она нехотя потянулась за листами и взяла их. Я почувствовала удовлетворение. Разве она могла ощутить что-то иное, кроме того впечатления силы и красоты этого текста, какое ощутила я?

Глава шестая

Художественная выставка

Через неделю я зашла посмотреть групповую выставку, которую курировал Поль Петро. Я планировала забежать на десять минут и пойти домой. Когда я пришла, у входных дверей стояла группа курящих людей. Смутно знакомая девушка повернулась ко мне, дружелюбно улыбаясь, и я широко и неуклюже улыбнулась в ответ.

Внутри, в выкрашенном белым пространстве ко мне подошел Поль, высокий мужчина с гладкой кожей и сильным загаром. Он спросил, успела ли я уже увидеть картину Марго. Я даже не знала, что она участвует в выставке, ответила я. Он принес мне пива из подсобки, а потом повел на второй этаж. Я прошла с ним в выставочный зал. Моему взору открылась самая большая картина, которую когда-либо нарисовала Марго. Картина даже еще не высохла до конца. Смотреть на нее было тяжело.

Она изобразила себя толстой, пухлощекой статуэткой Будды с надменной и лукавой улыбкой, размазанной по лицу. На фоне она нарисовала ватные шарики. Ее тело было сделано из блестящего фарфора, а на руках и пальцах пестрели кольца и украшения. Она сидела, скрестив ноги, ее пергидрольные волосы тонкими прядями спадали ей на плечи, и общее выражение лица выдавало нахальное самодовольство. Это была откровенно гротескная картина. На маленькой табличке рядом было напечатано название: «Сувенир Марго».

По моей спине пробежал холодок. Поль смеялся, ничего не понимая, но я-то знала, как Марго относится ко всему этому. Для нее не было ничего крутого в том, чтобы быть Буддой, и она никогда себя так раньше не изображала. Именно Будда отвернулся от страждущих мира сего, чтобы подсластить существование положительными чувствами – привилегированными чувствами доброжелательства и чистоты, всем тем, что ее так пугало в профессии художницы.

Я поблагодарила Поля, повернулась и медленно пошла вниз по лестнице, спускаясь осторожно, чтобы не упасть, потому что сердце колотилось и мне стало дурно. Я оставила полупустую бутылку пива на столе, вышла и повернула прямиком в сторону дома Марго, в трех кварталах от меня.

Глава седьмая

Марго стегает

Я постучала в дверь дома, где жили Марго и Миша, но никто не ответил. У меня был ключ, я вошла и поднялась на второй этаж. Дверь их квартиры была открыта, и я сразу прошла насквозь через кухню в спальню. Марго сидела в темноте на кровати, смотрела фильм и стегала одеяло. Ее лицо было залито синим цветом. Она заметила меня и посмотрела немигающим взглядом животного. Мы не видели друг друга неделю.

– Я только что была у Поля Петро. Видела там твою уродливую картину.

– А, да? Тебе она показалась уродливой? – она пристально и холодно посмотрела на свою стеганую работу.

По всему моему телу пробежало смутное ощущение страха, а потом оно вдруг стало тяжелым, как будто отягощенным дерьмом. Мне хотелось забрать все свои слова, которые я написала о нас в тот вечер, вычеркнуть всё, что после прочтения дало ей увидеть себя, да и нас, в таком жутком свете. Но я едва ли могла отказаться от этих слов – точно так же, как мой бывший парень едва ли смог бы стереть из моей памяти мой портрет, который он изобразил в своей пьесе. Это уже случилось. Я подумала было извиниться, но не смогла. Женщины слишком много извиняются, однажды решила я и пообещала себе завязать с этим, и теперь мне было слишком сложно просить у кого-либо прощения.

Марго сказала: «У меня когда-то в училище была подруга, мы с ней работали в одной мастерской. Она бросила всё, чтобы стать буддисткой и жить в буддийской колонии в Колорадо. До этого она тоже была художницей, но, когда я приехала навестить ее, она расписывала пятнами приятных цветов интерьеры храмов, которые были доступны исключительно богатым людям, достигшим самой высокой планки духовности. Я всегда думала, что никогда не стану такой».

Лицо ее стекло, а я всё стояла там, ошеломленная. Долгое время я молчала. Я хотела сказать ей, что нет ничего бессмысленного, упаднического, нарциссического, тщеславного в том, чтобы быть художницей, но откуда мне на самом деле было это знать? Всё, что я знала самым своим естеством, это что, если бы я жила рядом с ней той жизнью, которая по-настоящему творилась внутри меня, я бы причинила ей только боль. Я не верила, что мне удастся сказать хоть что-то, что не обидит ее вдвойне и не сделает только хуже.

– Я пойду, наверное, – сказала я.

Она кивнула.

Я повернулась и ушла, нерешительно, медленно, в надежде, что она окликнет меня, но она молчала. В коридоре я прошла мимо ее мастерской и заглянула внутрь. Через приоткрытую дверь я не увидела ни одного холста, ни кистей, ни красок. Я почувствовала, как внутри меня что-то обрушилось, словно сместился центр тяжести; как будто внезапно понимаешь, что смотришь на человека, у которого не хватает конечности.

Глава восьмая

Шила содрогается

Выйдя на улицу, я села на велосипед и помчалась как могла быстро на заброшенное поле у черты города возле воды, раскинувшееся под автомагистралью. Никто не ухаживал за землей на поле. Никто не вспахивал ее, не засаживал. Поле существовало само для себя, этаким простором мертвой травы.

Я подошла слишком близко и сделала ей больно – я убила нечто в Марго, отвечающее за искусство, нечто, позволяющее ей говорить себе, что можно быть художником, несмотря на все сомнения и страхи. Я знала, почему и как это произошло. Вместо того чтобы сесть и написать пьесу своими словами, используя свое воображение, собирая слова в своем одиночестве и в уединении своей души, я использовала ее слова, украла у нее. Я без спросу позаимствовала ее личность и смешала ее с моим собственным уродством! Потом она туда заглянула, словно в кривое зеркало, и поверила, что именно она и есть тот нездоровый, нарциссический человек, который получился, хотя на самом деле это была я. Не желая оголяться, я оголила вместо себя ее. Всё это не было честной работой.

Это было обманом.

Стыд накрыл меня с головой. Я навсегда брошу писать свою пьесу. Я никогда больше не стану записывать нас на диктофон! Я пролезла под забором, сбежала вниз по холму и отправилась бродить по полю сквозь боль. На небе уже светила полная луна, и всё вокруг дрожало в ее серебристом свете. Я подумала о природе, о том, что я на природе, а потом сказала себе: «Ты – природа». Взгляд захватил краешек чего-то в небе – это был красивый знак, нависающий над магистралью, который там давно установил производитель стиральных машин и сушилок. Его яркие белые лампочки, обрамленные розовым, складывались в слово Инглис. Я стояла, смотрела на него, почти плача, и думала: может ли быть что-то столь красивое на небесах или на земле, как этот яркий знак над этим мертвым полем, и как прекрасно, что человеческая природа, Инглис, и природа-природа, «поле», могут сосуществовать в такой гармонии.

Я стояла так минут, наверное, двадцать, как вдруг заметила: под знаком яркими светодиодными лампами высвечивалась бегущая строка. Она там бежала всё то время, что я стояла на поле, но я только сейчас разглядела слова: ПРИНИМАЙТЕ РЕШЕНИЯ, КОТОРЫЕ ИДУТ НА ПОЛЬЗУ ВСЕМ. ПРИНИМАЙТЕ РЕШЕНИЯ, КОТОРЫЕ ИДУТ НА ПОЛЬЗУ ВСЕМ.

Мое сердце замерло. Если бы только я знала, какое оно – решение, которое идет на пользу всем, – я бы обязательно его приняла!

Шила сидит на коленях в жухлой траве, и ее колотящееся сердце выстукивает ей имейл…

1. Ужасным будет судный день. Аминь.

Ужасным будет суд, когда вы пойдете по улице и увидите себя в витрине магазина. И вас будут судить.

2. Круши верхушки столпов, чтобы даже пороги дверей задрожали. И да ниспадут столпы на головы людям; тех, кто выживет, я убью мечом.

3. Никому не удастся спастись. Никто не убежит. Пусть зароются они глубоко, словно в могилы, всё равно их откопаю. Если они залезут на небеса, оттуда их достану. Забудьте наркотики, забудьте секс, потому что вас спустят, если вы высоко, и поднимут из земли, если вы там, где лежат мертвые, и доставят в срединное место, которое предназначено вам. Аминь.

4. Не прячьтесь на вершине горы Кармель или на дне моря с тропическими рыбами и тяжелым кислородным баллоном на спине, ибо даже там вас найду я. И если вам хорошо, вас расстрою, а если вы невинны, уличу вас и обвиню. Я прикажу змее укусить вас, и вы станете змеей для других, рассказывая им о своих бедах и беспокоя их невинность!

5. Я буду следить за тем, чтобы подбавлять им проблем, не делать им лучше.

6. Оплакивайте мертвых, ибо у Инглиса для мертвых нет жалости. Даже в небесах ждать нечего и оглядываться некуда; одно чистое, белоснежное сгорание в свете.

7. Так что поднимайтесь по холмам, сбегайте с холмов, взбирайтесь вверх по ступенькам и спускайтесь по ним, сидите, лежите, танцуйте, стойте, пока можете, – в стране судного дня никто не сдвинется с места. Запрещено будет сидеть, ерзать, курить или спать. Только бестелесное сгорание в свете. Оно уничтожит всё, что вы знали, и отныне вы будете знать лишь меня.

8. Будьте, словно зерно, трясущееся в сите.

9. Тряситесь, словно маленькое зернышко в сите.

10. Гремите и копошитесь, словно маленький кусочек земли в сите.

11. Даже самый маленький камешек не пройдет насквозь.

Я пойду туда, где она меня не увидит, где я не смогу больше ранить ее. Где никто не узнает, что я сделала. Как хороший паук – бережно запертый в ванной – я оставлю ей город.

Возможно, однажды, когда-то в далеком будущем, когда все плохие эмоции, которые я вызвала в ней, сотрутся из ее сердца, а воспоминания о Майами, о наших путешествиях и обо мне исчезнут из памяти, тогда Марго снова сможет рисовать.

Глава девятая

Что такое обман?

Теперь мы познали обман. Обман – это когда относишься к кому-то, как к предмету, или как к образу, к которому надо стремиться, или как к кумиру. Так было четыре тысячи лет назад, когда наши предки шли через пустыню; так и сейчас, когда кумиры – это мы сами.

Евреи шли через пустыню, изгнанные со своей земли, потому что, как только мы осели, мы сотворили себе кумира, чтобы поклоняться ему. И в наказание нам было велено бродить, словно цыганам, имея при себе лишь самое необходимое для проживания, и несли мы это на спинах. Так что история о скитании и изгнании уже рассказана, это старая история.

Прощение нам будет даровано лишь тогда, когда мы скажем: «Мы даже не знали, как разговаривать с собственными матерями». Мы остались с друзьями, такими же потерянными, как мы сами. Мы остались с самими собой, такими же потерянными, как наши друзья, – овцы без пастыря, остриженные от всего, что нас грело. Мы даже не могли поверить, что овец, живших до нас, согревала их собственная шерсть. Это казалось таким невероятным, таким далеким.

Теперь все карты разложены, и можно прочитать ту историю, что они рассказывают. Мы в худшем положении сейчас, чем были в начале, – но это можно было предсказать сразу же. В начале боги дали нам свободу; а в конце мы познали обман. И вместо того, чтобы развиваться в рамках тех возможностей, которые нам были дарованы, мы пошли по двум тропам: мы искали заблуждения и забвения в наркотиках – и поначалу это было не обманом, а доступом к возвышенному; и относились к себе, как к объектам восхищения, – мы пытались сделать себя объектом необходимости и вожделения через заботу о собственном образе. Мы поняли, что в нашей свободе мы хотели стать кокаином для наркомана, пищей для голодающего и покровом ночи для вора.

И всё же импульс к искусству проявляется тремя способами: в объекте, например в картине; в движении или в поступке; и в репродукции, например в книге. Когда мы пытаемся сделать из себя предмет красоты, мы ошибочно принимаем себя за объект, а ведь человек – это либо движение, то есть поступок, либо репродукция человеческого типажа. Стоит лишь проехаться в метро в час пик, выйти на станции и посмотреть, сколько людей ждет поезда, чтобы поразиться, как много нас на самом деле в этом мире. Все мы – репродукции человеческого типажа: мы спим, как другие люди, едим, как другие люди, любим, как другие люди, и рождаемся и умираем, как и все другие люди. Мы все – движения, поступки, но мы похожи не столько на оригинальное живописное полотно, сколько на один экземпляр из стотысячного книжного тиража.

Теперь поступки, которые мы выбираем, оказываются обманом. И вместо того, чтобы быть, человек чем-то кажется. Обманщица разбивает сердце сама себе.

Но ведь в начале секс был таким возвышенным! Ужины, ночи, картины, моя красота, его красота, ее, их. В первое время наркотики давали нам ощущение возвышенного в природе и в нас самих. Когда мы принимали их, мы рассыпались тысячами частей. А потом, когда мы уже были тысячей частей, а секс и наркотики больше не расширяли нас еще на сотни тысяч других и даже не собирали нас обратно, всё это стало казаться обманом.

Но в те первые дни на земле никто бы не посмел на нас пожаловаться.

Глава десятая

Что такое судьба?

Я продолжаю писать слово душевный как дешевный. Это единственная опечатка, которую я делаю постоянно. Мне так от этого неудобно, что я стараюсь никогда ни с кем об этом не говорить. Всякий раз, когда я пишу это слово, я немедленно заменяю е на у и стараюсь больше об этом не думать. Как, бывает, случайно собьешь птицу на пустой улице ночью и просто продолжаешь смотреть на дорогу и ехать дальше. Тебя никто не видел; это между тобой и птицей. Теперь уже ничего не сделаешь – это уже случилось.

Так и дешевный. Это уже случилось. Теперь ничего не поделаешь. Надо двигаться дальше. Жизнь так коротка, и из всех вопросов, которые я себе задаю, ни один не должен быть об этой опечатке или о том, что моя душа на самом деле дешевая, или что у меня вообще нет души на продажу. Не надо зацикливаться на этом. Кому какое гребаное дело в этом гребаном мире. В жизни есть такие обширные и глубокие проблемы, что молодой девушке, сидящей в одиночестве в своей комнате, проще перерезать себе горло и умереть поскорее, чем беспокоиться о состоянии своей души. В особенности когда столько великих художников до нее десятки лет по пятнадцать, шестнадцать часов в день компоновали единственный пустой холст в мастерской, пока их личная жизнь рассыпалась в прах.

Я не настолько глупа, чтобы дать своей жизни рассыпаться, потому что где-то внутри меня нет души. Ибо я продала ее. Не помню кому. Или почему. Или когда.

Когда я сбрасываю все свои мечты, всё, что считаю своим потенциалом, все слова, которые я так никогда и не произнесла, воображаемые чувства к другим, которые я не сумела выразить, все те правила, которые придумала для себя, но которым не следую, тогда я вижу, что сделала не больше, чем остальные, чтобы заслужить гордое звание Я. Честно говоря, я не знаю, что меня отличает от других помимо того, что я единственная живу в этой квартире.

Есть такие люди, которые удивительно быстро учатся, они как будто живут в другом царстве видов. Почему-то их словно не беспокоит пустота. Они наполнены историей, легендами, красивой поэзией и свершениями великих людей всех времен. Когда они говорят, их как будто несет по их собственному морю. Они словно рождены быть всем нам отцами. Мне бы хотелось однажды посадить их всех на длинный кол. Но я знаю, что не сделаю этого. Это не станет одним из поступков, по которым меня запомнят, так что можно просто забыть об этом. Такие мысли всё равно не помогают мне стать одной из царства живущих.

* * *

Но есть один персонаж в истории, который меня всё еще обнадеживает, – это Моисей. До недавних пор я не знала, что в молодости он убил молодого мужчину, египтянина, и похоронил его под кучей песка. На следующий день он увидел, как двое мужчин дерутся. Когда он попытался их разнять, они сказали Моисею: «Что? Если мы не перестанем – ты нас тоже убьешь?» Ему стало страшно. Он подумал: «Теперь все знают, что я натворил».

И он сбежал из города.

Таков царь евреев – и мой царь. И если таков мой царь, то чего же мне ждать от себя самой? Если к самому царю моего народа Бог впервые обратился, чтобы приказать ему снять обувь, потому что Моисей ступил на святую землю, то мне не стоит переживать, что я – а ведь ко мне Бог никогда не обращался – всё это время стою на святой земле в кроссовках. Я раньше переживала, что недостаточно похожа на Иисуса, но вчера я вспомнила, кто мой царь. Это человек, который ответил Богу, когда тот поручил ему вывести людей из Египта: «Но я никогда не умел хорошо уговаривать! Попроси лучше моего брата!» Поэтому будем уж честны в этой жизни. Мне вовсе необязательно становиться великой предводительницей христианского народа. Я могу быть бездарным трусливым убийцей, совсем как царь евреев.

Глава одиннадцатая

Автобусная остановка

Расположившись на оранжевом пластиковом сиденье на автобусной остановке, я листала большую книгу под названием «Значительные художники» – это была единственная книга, которую я взяла с собой. Я одолжила ее у Шолема несколько месяцев назад. Теперь, когда у меня уже не было надежды найти свою душу, сидя на месте, я хотела пойти другим путем к единственной цели, которая оправдывала бы мое внутреннее уродство: стать значительной.

Я сидела на этой остановке с книгой на коленях, осторожно перелистывая страницы с розовым и желтым маркером наготове, как красивая, тревожная, беременная молодая мама, которая готовится к экзаменам в мединституте. Я сдула песчинки, застрявшие в корешке книги.

Читая биографии художников и делая заметки, я узнала, что эти художники родились в ста одиннадцати разных городах, но в значительный период своей карьеры жили в тридцати девяти городах. В двадцати трех городах было по одному художнику, а в других шестнадцати жили все остальные. Двадцать семь процентов художников покинули страну, в которой родились. Ни один художник, родившийся в Америке, из страны не уехал.

Из шестнадцати городов, которые служили пристанищем более чем одному значительному художнику, лишь в шести жили по два значительных художника: это были Буэнос-Айрес, Рио-де-Жанейро, Ванкувер, Лейпциг, Токио и Кёльн. Я убрала из списка эти шесть названий, ибо шансы стать значительным художником номер три были ничтожны, и в списке осталось девять городов, где жили три или более значительных художника:

Глазго……………..4

Дюссельдорф….5

Мехико…………..6

Париж…………….7

Амстердам………8

Лос-Анджелес…9

Лондон………….15

Берлин…………..19

Нью-Йорк………30

Может, в будущем список пополнился бы

Торонто…………3?

Но сейчас мне нельзя так думать! Я же не в будущем живу – а в настоящем.

Прежде чем принять решение, я на секунду задумалась, лелея в сердце названия городов с одним значительным художником, как будто собираясь приговорить их к смерти: Антверпен, Вена, Варшава, Барселона, Сан-Фернандо, Дуарнене, Хельсинки, Порт-оф-Спейн, Цюрих, Гавана, Франкфурт, Милан, Каир, Тарнув, Лас-Пальмас, Эрмоса-Бич, Сеул, Альтадена, Мацуда, Хошимин, Санто-Белло-Хесус, Райдт.

Ответ был очевидным: Нью-Йорк. Это было понятно еще до того, как я начала. Я могла добраться туда за двенадцать часов, дешево, на автобусе. Там шансов встретить кого-то значительного и, таким образом, стать значительной самой было больше всего. Я пошла к кассе. Кассирша сказала, что автобус отправится ровно через два часа. Я дала ей свою кредитку, подписала обязательство оплатить восемьдесят девять долларов и положила билет в карман.

Я позвонила Райану и сказала, что он может жить в моей квартире, – его жилье было меньше моего. Потом, нервничая, позвонила Израэлю и сказала ему, что еду в Нью-Йорк. Когда он спросил зачем, я сказала, что еду закончить свою пьесу. Это была неправда, но я надеялась, что его впечатлит. На другом конце трубки затянулась пауза.

Наконец он сказал: «Ну, надеюсь, ты будешь писать, пока не сломаешь себе нахуй все пальцы».

* * *

Выходя со станции покурить с болью в душе, я прошла мимо двух девочек-подростков. Они стояли с сумками перед закусочной и смотрели на его подсвеченное меню.

«Что вообще такое американский сыр?» – спросила одна.

Ее подруга ответила: «Думаю, это что-то с химикатами».

Глава двенадцатая

Шила бродит по Нью-Йорку

Я позвонила Джен, которая однажды приютила меня во Франции, и спросила, могу ли я остаться у нее на несколько дней в Нью-Йорке, пока я не найду себе квартиру. Незадолго до того она вернулась в Америку и по-дружески согласилась помочь мне. Я ждала встречи с ней и представляла, как мы сблизимся и станем настоящими подругами.

Пока я ехала в автобусе, я смотрела из окна и вспоминала те счастливые дни, что мы провели вместе в Париже. Мы побывали в музее Орсе. Я помню, как стояла в дальнем конце одной из галерей и пятнадцать минут смотрела на крохотное полотно с единственным стеблем спаржи. Это было самое трогательное, что я когда-либо видела. Полотно было нарисовано с такой нежностью и такой свободной кистью, что, казалось, к нему не было приложено никаких усилий. И когда я наконец посмотрела, кто же автор, это оказался Мане, один из моих любимых художников. Я задумалась; может быть, в его движении кистью или в его душе – а может, в чем-то еще – было нечто от него самого, что-то такое, что каждый раз покоряло меня и заставляло любить всё, что он когда-либо сделал, даже когда я не знала, что это был он?

Когда мы с Джен вышли из музея, я рассказала ей о своем опыте с полотном Мане. А она рассказала мне о своей любимой картине – «Иаков, борющийся с ангелом». Мы шли сквозь приятный, слегка влажный парижский воздух, и она объяснила, почему любит эту картину: «С собственной точки зрения, когда мне что-то не удавалось, я всегда представляла себе, что борюсь с дьяволом. Но когда я увидела эту картину, я поняла – нет, это не дьявол, это ангел. И теперь я всегда стараюсь помнить, когда мне что-то не удается, что я борюсь с ангелом».

«Так что я вообще не доверяю всем этим семинарам по самосовершенствованию, где всё время пытаешься улучшить себя. Нам, вероятно, нужно страдать, чтобы… ну, чтобы снять заклятие».

Я доехала до ее квартиры в Нижнем Ист-Сайде в десять часов утра, потная после ночной поездки на автобусе, чувствуя грязь по всему телу. Был солнечный день, и я несла тяжелый чемодан через переходы в метро и по лестницам на улицу. Я взяла ключи в забегаловке рядом с ее домом. Потом вошла в квартиру и легла на диван, застеленный белыми простынями. На подушке лежала записка от Джен. В ней говорилось, что Джен увидится со мной после работы. Мы договорились, что вечером пойдем послушать лекцию известного молодого автора графических романов.

Какое-то время я просто лежала с открытыми глазами. Квартира была большая и роскошная, оформленная в насыщенных коричневых и красных тонах. Она принадлежала богатому парню Джен. Но он часто путешествовал, поэтому Джен половину времени жила там одна. Ее парень работал в сфере высоких технологий, и однажды Джен сказала мне, что у него синдром Аспергера. «Парни из Кремниевой долины не так уж и плохи в постели, – сказала она мне, – потому что они внимательно читают все инструкции».

В тот вечер мы немного поболтали, пока Джен ела прямо из холодильника, а я смотрела на нее. Мне становилось тревожно. Время шло, и казалось, что мы никогда не выйдем из квартиры. Я ведь хотела оказаться среди значительных людей! Я переживала, что мы опаздываем. Мне не хотелось проводить всё свое время в Нью-Йорке в чьей-то квартире. Я надела куртку в надежде, что Джен поймет намек, но вместо этого она стала показывать мне подарок от своего парня: плюшевого попугая, который сидел на краю стеклянной столешницы. Она начала совать ему в клюв резиновый крекер. «Ну ешь же, ешь!» – говорила она. В конце концов я просто решила подождать ее в коридоре у выхода. Джен пошла за мной, но, взяв сумочку, посмотрела через плечо на попугая. Она как будто сожалела о чем-то и беспокоилась. «Мне кажется, он всё еще голодный», – сказала она и подбежала скормить ему еще один пластиковый крекер. Я стояла, прислонившись к двери, и наблюдала за ней в отчаянии. Так мы никуда и не пошли в тот вечер.

Так проходили мои первые дни в Нью-Йорке. Но это у всех так, я знаю.

Глава тринадцатая

Судьба поднимает свою уродливую голову

На следующий день я бродила по городу, разглядывая здания в поисках жилья. Утром я написала имейл продюсеру моего театра и дала ей знать, что выхожу из игры и прекращаю писать пьесу. Она ответила мне через несколько минут и сказала, что очень разочарована. Мне было всё равно. Прогуливаясь по улицам, я могла думать только об Израэле.

Под солнечными лучами меня наполнили воспоминания о нем: как однажды ранним днем, когда он еще был неравнодушен ко мне, Израэль вынул из шкафа картину; на ней было нарисовано мое имя в море фиолетового цвета, как будто в вагинальном отверстии. Подержав картину передо мной, он застенчиво убрал ее обратно в шкаф. Даже я, со всей моей влюбленностью, понимала, что картина скверная. Он был гением, но не гением живописи. Он был гением секса. И если бы он рисовал так же хорошо, как трахался, то весь мир был бы обвешан его картинами, просто чтобы все могли любоваться его членом и бедрами.

Его кожа была томатного цвета, глаза – горчичного, уши – цвета кроличьего рагу, а ноги – цвета травы. И пахло от него томатами, горчицей, тушеным кроликом и травой. Слова, которые он произносил, звучали как змеи, ползущие в траве. И когда он улыбался, казалось, будто горчицу размазали по открытой ране. Когда он трогал меня, мои клетки размножались как кролики: больше крови, больше плоти. Всё мое существо оживало, чтобы размножиться и соприкоснуться с ним вдвойне, втройне; мое тело умножалось, чтобы удовлетворить его.

На мои глаза навернулись слезы, а внутри защипало, когда я стала вспоминать наш секс и в первый раз задумалась об этом с его точки зрения. Он приходил домой, и от его члена пахло моими соками, и его лобковые волосы тоже пахли. Возможно, он даже клал туда свою руку, чтобы найти мой запах и вдохнуть его в уединении своей квартиры, своей кровати, и, может быть, этот запах опьянял, одурманивал его.

Я почти ничего не рассказывала о нем Марго – у нее быстро кончалось терпение, когда речь заходила об отношениях и мужчинах. Но однажды я пришла к ней домой, когда у нас с Израэлем всё только начиналось. Он не писал мне целых сорок три часа. Я мерила шагами ее кухню, как дикое животное, пока наконец она не решила успокоить меня. Марго посадила меня в другой комнате перед телевизором и заставила смотреть фильм, пока сама рисовала за стенкой. Это был французский фильм о любви, зависимости и сексе. Через два часа я появилась в дверях ее мастерской со слезами на глазах: «Любовь – это борьба полов, в которой мужчины всегда побеждают, потому что так эротичнее!»

Даже не поворачиваясь, она сказала: «Да уж, надо было другой фильм тебе поставить».

Вечером следующего дня мы с Джен пошли на вечеринку, где я познакомилась с красивой девушкой по имени Анджали. Она была очень стройная, и ее темные волосы, чистые и блестящие, спускались чуть ниже плеч. Ее папа родился во Франции, а мама – в Индии, и она успела пожить в обеих странах, но теперь обосновалась в Нью-Йорке. Бывает, что человек сразу чем-то нравится – вот у меня с ней случилось так. Ее яркие глаза лучились энтузиазмом. Мы стояли в углу, с увлечением разговаривали, и вскоре речь зашла о любви.

Анджали. И тогда я решила, что не буду вступать в отношения, потому что мне от этого хорошо не будет – мне надо было себя укрепить и насладиться самой собой, не отдавая себя в жертву кому-то еще. Я просто хотела повеселиться, побыть легкомысленной, ветреной и легкой, получать удовольствие от жизни, выпивать, ходить на вечеринки и всё такое, ну и трахаться. На одной вечеринке в Париже я повстречала итальянского парня, всё было классно; в семь утра мы вчетвером ушли с вечеринки – пакистанский парень, гречанка, итальянец и я, а так как вечеринка была совсем недалеко от моего дома, я предложила им переночевать у меня, потому что мы все здорово устали.

Шила. Да?

Анджали. Ну, гречанка с пакистанцем решили пойти домой, но итальянец согласился и решил поспать у меня. Мы поднялись ко мне, вышли на балкон выкурить сигарету, но ему было очень холодно, и мы зашли обратно внутрь. Мы сидели рядом на диване, и вдруг он говорит: «Знаешь, я лучше пойду домой». Я отвечаю: «Окей». Он добавляет: «Но дай мне, пожалуйста, свой телефон и всё такое». Я дала ему свой номер, не рассчитывая, что он мне позвонит, а на следующий день он написал мне сообщение: «Слушай, если тебе по дому нужна какая-то помощь, починить что-нибудь, например, – позвони мне, я приду и помогу».

Шила (смущенно). О, как мило!

Анджали. Я ответила ему: «Слушай, мне не нужна никакая физическая помощь, спасибо, но, если хочешь выпить кофе, я с радостью!»

Обе смеются.

Шила. Такое забавное предложение!

Анджали. Мы пошли с ним пообедать, и он рассказал мне о своей сентиментальной жизни – а она была очень запутанная…

Шила (со смехом). Сентиментальной жизни?

Анджали. А, это так по-французски говорят, la vie sentimentale – личная жизнь.

Шила. Ого, как красиво.

Анджали. Он стал рассказывать мне, как много лет был с какой-то девушкой и любил ее, а она любила его, и ей очень хотелось ребенка, а ему не хотелось. Идея стать отцом была ему чужда, поэтому она сказала: «Окей» – и оставила его, и года не прошло, как она забеременела. Она встретила кого-то еще. Родила ребенка. А он всё еще пытается разобраться, почему ему так чужда идея отцовства. За это время он успел повстречать девушку, которая намного моложе его, а он такой мужчина, которому нравится играть в папика, а ей папик и был нужен, и он понял, что больше не может быть папиком, потому что ему надо разобраться со своими проблемами отцовства и ему хочется уметь быть папой не женщине, а ребенку, поэтому он поехал в Париж на год, чтобы подумать обо всем. И вот в таком состоянии был этот несчастный парень. И он мне всё это рассказывает…

Шила смеется.

…и я ему говорю: «Слушай, что случилось в субботу вечером? Ты провел у меня в квартире двадцать минут, а потом встал и ушел. Что произошло? Тебе было страшно?» Его такая прямота немного застала врасплох, но он ответил: «Да, мне было страшно. Мне очень хотелось тебя поцеловать, и это меня очень испугало, поэтому я ушел». И я говорю: «Как жаль. Надо было сначала меня поцеловать, а потом уходить».

Они смеются.

Шила. Может, он очень чувствительный, поэтому думает, что влюбится в тебя.

Анджали. Но разве это не по…

Шила. …не по-женски?

Анджали. Да! У французских мужиков в голове какой-то бардак. Они все боятся женщин. Они не готовы ни к серьезным отношениям, ни к отцовству – чего некоторые женщины ждут от них, – поэтому они просто не связываются с таким типом женщин-матерей. Но в то же время женщины-любовницы или женщины-шлюхи для них слишком властные. Они будут контролировать всю их жизнь, и это пугает мужчин. Поэтому так внезапно и растет гомосексуальность. Понятно, что во Франции всегда были геи, но теперь мужчины выбирают быть с другими мужчинами, потому что это проще – не надо решать никаких проблем.

Шила. Правда? Думаешь, легко стать… хм… быть гомосексуалом?

Анджали. О да, во Франции – очень легко.

Шила. Но я имею в виду – для человека? Для мужчины? Просто перестроиться…

Анджали. Ну, не знаю, насколько он перестраивает свое либидо, но уж точно перестраивает свою… эм… зону принятия риска. Они чувствуют, что с другим мужиком страданий будет меньше.

После вечеринки мы с Джен устремились на улицу. Я чувствовала какой-то душевный подъем и, очарованная Анджали, преисполнилась уверенности, что впереди много хорошего. Воздух был теплым, а время не такое уж позднее, так что мы пошли на второе выступление автора графических романов. Мы сидели в зале и смотрели на сцену, где он выступал. В какой-то момент, отвечая на вопросы слушателей, он сказал, что после его публичных выступлений люди часто подходят к нему и то ли спрашивают, то ли удивляются, то ли даже жалуются, что не так хорошо рисуют, как он, хотя прикладывают к этому очень много усилий. Все они задаются вопросом: что же в нем такого особенного? Обычно им около тридцати лет, как и ему. Каждый раз он с ними разговаривает и понимает, что в большинстве своем эти люди рисуют всего лишь три или четыре года. Что тут скажешь? Сам он начал учиться рисованию в два года.

По дороге домой Джен поделилась со мной неприятными впечатлениями от выступления. Таким людям, как этот автор, обычно удавалось сильно подпортить ее мнение о собственной жизни и погрузить ее в безнадежность. Она переживала, что никогда ни в чем не преуспеет. Большую часть жизни она хотела узнать, где ее отец, а весь свой третий десяток ходила по вечеринкам и спала с разными мужчинами. Она не выбрала себе профессию заранее, не сосредоточилась на ней и не стала самой лучшей в ней.

Мне очень хотелось подбодрить ее. Призывая все силы, я сказала: «Ну и что в этом такого, что ты не рисовала комиксы с двух лет. Кому какая разница? Мы все что-то наверняка делаем с двух лет. И, уверяю тебя, гений – не тот, кто рисует комиксы с двух лет, а тот, кто в возрасте двух лет озаботился вопросом, куда запропастился отец». Джен вскоре приободрилась, и я вместе с ней.

Позже тем вечером, уже в квартире Джен, Шила получает имейл от Израэля…

1. эй, Шлюха,

2. мне нужно, чтобы ты для меня кое-что сделала.

3. хочу, чтобы в эти выходные – или в следующие – ты надела мини-юбку без трусиков и пошла в людный бар или на террасу ресторана.

4. и там ты напишешь мне письмо – ручкой на бумаге. письмо будет в стиле студентки первого курса – или девочки-подростка, которая пишет домой из детского лагеря.

5. в письме ты расскажешь мне, как скучаешь по моей сперме у себя во рту и как чувствуешь, что заслуживаешь того, чтобы вернуться домой и ублажать меня всё оставшееся лето.

6. а еще ты напишешь о том, как мой член изменил твою жизнь.

1. пока ты будешь писать, я хочу, чтобы ты широко раздвинула ноги, чтобы, если кто-то будет смотреть на тебя, они увидели твою мокрую пизду.

2. выбери кого-нибудь на террасе, кто, по твоему мнению, заслуживает того, чтобы увидеть твою пизду, например какого-нибудь старика. будь с ним очень застенчива, не подавай виду, что тебе известно, куда он смотрит.

3. продолжай писать мне и поглядывай на него, чтобы удостовериться, что он подсматривает за тобой.

4. веди себя естественно, а когда закончишь письмо, отправь его мне.

Кровь застыла у меня в жилах.

Глава четырнадцатая

Шила бродит по копировальному центру

На следующее утро я вышла из дома. Мне нужно было купить бумаги, почтовые марки и ручку. Я прошагала примерно пятнадцать кварталов, когда заметила в окне подвального этажа одного из аристократических особняков выцветший кусок картона, на котором толстым черным маркером было написано: КОПИРОВАЛЬНЫЙ ЦЕНТР. Под надписью карандашом нарисовали мацу и написали пять слов: У НАС ПРОДАЕТСЯ ПТИЧЬЕ МОЛОКО. Мой папа обожал его! Мама угощала его птичьим молоком в первые годы их брака. Это заварной крем с облачками взбитых яичных белков сверху. Я поняла, что это место просто зовет меня, как сама судьба; я найду там ровно то, что мне нужно.

Я спустилась на несколько ступенек и вошла в длинную и захламленную комнату. Стены были завешаны полками, а полки были залиты чернилами и ломились от бумаги, ручек, клея, степлеров, линеек и других предметов, назначение которых было мне непонятно. В задней части магазина располагался маленький, замусоренный стол с очень старым компьютером, а над ним к стене были приклеены разноцветные листки с надписями на иврите. Позади стола было небольшое офисное пространство, отделенное перегородкой. Везде лежали коробки. Из кучи пыли вдруг возник мужчина: лысеющий, низенький, в порванном свитере и бежевых штанах. У него было круглое, гладкое лицо и маленькие глазки, и он таращился на меня, пока я пробиралась через хлам.

– Я увидела, что у вас продается птичье молоко, – сказала я.

– Вы хоть знаете, что это значит? – спросил он каким-то даже оскорбленным и обвинительным тоном. – Знаете, что такое птичье молоко?

Я ответила, что это любимый десерт моего папы.

– Что? Нет! Такие знаки вешают над прилавками в Праге! «У нас продается птичье молоко» значит «Мы продаем все виды товаров»!

Он прочистил горло с отвращением, но ему явно хотелось поговорить еще, потому что он вдруг сказал: «Я еврей. Я родился евреем. И, кстати, еврей – всегда еврей. Вы это знали? Даже если вы примете другую веру, вы всё равно останетесь евреем».

Шила. Да, думаю, да.

Соломон. Да тут не о чем думать! Это наша религия!

Шила. Если мать – еврейка.

Соломон. Расскажите-ка мне, почему мать еврейка подходит, а отец еврей нет?

Шила. Потому что всегда понятно, кто твоя мать, а с отцом нельзя быть уверенным.

Соломон. Полный бред.

Шила. Ну, иногда непонятно, кто отец!

Соломон. Это бред. Просто полный бред.

Шила. Ведь отец передает культуру иудаизма, он учит законам, а мать передает…

Соломон. Нет-нет-нет, это просто чушь собачья.

Шила. То есть как это – чушь собачья?

Соломон. Это ерунда, потому что иудаизм не так был устроен в древние времена! Где-то между шестым и девятым веками на это стали смотреть иначе.

Шила. А почему иначе?

Соломон. Ага! Вот именно почему?

Шила. Ну и?

Соломон. Тому была веская причина.

Шила. Ну-ка.

Соломон. Так я не знаю.

Шила. Как это вы не знаете? Вы знаете, когда это произошло, но не знаете почему?

Соломон. Это одна из самых спорных тем среди исследователей иудаизма за последние двадцать…

Шила. А какие предлагают варианты?

Соломон. Варианты? Да не знает никто! Нет никакого ответа. И с генами это всё никак не связано.

Шила. То есть вы говорите, что произошла какая-то перемена между шестым и девятым веком. И если раньше отец передавал религию, то с тех пор это стала делать мать…

Соломон. Честно говоря, мне кажется, это связано с занятием.

Шила. Каким занятием?

Соломон. Отцов.

Шила. Что вы имеете в виду под занятием отцов?

Соломон. Ну, чем занимались отцы!

Шила. Поясните.

Соломон. Ну, вот что делали венгры? Откуда у нас венгры? Откуда появились венгры?

Шила. Из Венгрии.

Соломон. Нет, нет! Они не из Венгрии появились!

Шила. Как это? Просто объясните, что вы имеете в виду под занятием отцов? Вы имеете в виду что-то, чем они занимались – или что они просто были заняты?

Соломон. Видите ли, никто не знает. Почему вдруг в этот период времени случилась резкая перемена? Нет ответа.

Шила. Но разве это не логично? Когда отцов нет рядом, то кто передаст детям традиции и культуру, если не матери?

Соломон. Матери не могут этого сделать, потому что они не настолько образованы.

Шила. Но ведь именно женщины организовывают все праздники, так что они знают традиции. Они готовят. Я это знаю по собственной семье. Поэтому довольно логично, что женщины познают традиции, пока растут в своих семьях, и что они могут потом передать их детям.

Соломон. Кстати, есть шанс, что вы правы. Не то чтобы всё, что вы говорите, полная чепуха…

Шила. Не знаю, чепуха это или правда, но это логично.

Соломон. С точки зрения логики – да. Но это не причина.

Шила. Ну и в чем же тогда причина?

Соломон. Ну, не в этом.

Шила. В чем же?

Соломон. Это не причина.

Шила. В чем причина?

Соломон. Не знаю.

Шила. Ну и как вы тогда можете говорить, что это не причина?

Соломон. Потому что это не может быть причиной.

Шила. Почему?!

Соломон. Это не может быть причиной! Для такой резкой перемены в иудаизме, где доминируют мужчины, должно было произойти нечто радикальное, чтобы матери начали передавать детям религию. Какого-то куска в этом пазле не хватает. (Курьеру.) Как поживаете? (Поворачивается спиной.) Кстати, в Йельском университете есть один тип, который пытался об этом написать, но у нас до сих пор нет ни одного достаточно веского объяснения…

Курьер. Продиктуйте фамилию по буквам.

Соломон. СОЛОМОН, С-О-Л-О-М-О-Н… нет достаточно веского объяснения этой проблемы. Это очень важно. И у раввинов тоже нет никакого объяснения. Давайте, я объясню вам, в чем закавыка. Когда в сорок восьмом году основали государство Израиль, приняли решение не писать конституцию. Думаете, это хорошо или плохо?

Шила. Ну, они же планируют рано или поздно написать конституцию?

Соломон. Разве что когда придет мессия. Что думаете об этом?

Шила. А как они собираются жить до тех пор? По каким принципам?

Соломон. Бог знает по каким принципам. По их собственным!

Шила. По личным принципам?

Соломон. Понятия не имею! Евреи разберутся. Они лучше, чем кто бы то ни было, знают, как надо жить.

Шила (смеется). У них соглашение с Богом.

Соломон. Понимаете, тут надо… Тут думать надо, а это процесс непростой. Думать нынче не принято. Понимаете? Думать не принято, мы перестали думать, ведь если бы люди мыслили, мы бы не ввязались в те неприятности, с которыми имеем дело теперь.

Шила. Но люди всегда ввязывались в неприятности.

Соломон. Ну, сейчас не об этом. Короче, теперь у нас на лицо полный крах правосудия, и из-за этого краха у нас все сегодняшние войны. Они не могут написать конституцию и тем самым уничтожили все шансы на выживание. Это моя теория – моя философская теория. Не написать книги, по которой ты мог бы управлять своей страной, – это как открыть дверь бог знает чему. Вот вы знали, что во всей египетской истории нет ни одного упоминания порабощения евреев?

Шила. Думаете, это ложь?

Соломон. Я этого не говорил. Зачем бы я стал такое говорить? Дело не в том, ложь это или нет!

Шила. Так почему они ничего не записали? Они, наверное, не придавали этому значения.

Соломон. Нет, вы не поняли, я говорю о египтянах.

Шила. Да, но зачем писать о своих рабах?

Соломон. Ну а почему бы и нет? Ведь у них же для всего на свете были иероглифы. Они придумывали и рисовали иероглифы…

Шила. Может быть, рабам в их сознании не было места.

Соломон. Как же, вот есть царь, а вокруг него – семь тысяч рабов. Почему бы их не описать? Они же описывали всё остальное.

Шила. Они описывали насекомых?

Соломон. Да, конечно! Насекомые – это очень важно!

Шила. Может, рабы ниже насекомых по значимости.

Соломон. Не думаю. Не думаю.

Шила. Что ж, надо уделять предмету хоть сколько-то внимания, чтобы описать его.

Шила принимается рассеянно перебирать бумагу, хлам и книги.

Соломон. Я просто хочу сказать – давайте будем реалистичны. Если нет исторических упоминаний, всегда ясно: здесь какая-то загвоздка. В чем она заключается, вы понимаете? Я не говорю, что ваши вопросы – неверные. Может, они правильные! Но тут нужно мыслить глубже.

Шила. Подождите-ка. Что вы имеете в виду под мыслить глубже?

Соломон. Сейчас объясню. Я много размышляю. Ну вот – ой, не трогайте!

Шила (берет книгу). Что это за книга?

Соломон. Не трогайте, пожалуйста.

Шила. Но что это за книга?

Соломон. Не трогайте – это мои личные вещи. Вы не можете… послушайте – не трогайте, пожалуйста, эти вещи, потому что если вы начнете их трогать, будет… ну…

Шила. Бардак.

Соломон. Бардак. И не надо их трогать, я вот никогда не стал бы трогать ваши вещи. Ну да ладно. На чем мы остановились?

Шила (кладет книгу на место). Хотелось бы узнать, каково это – размышлять в пустыне по сравнению с размышлением в городе.

Захламленные полки уже некоторое время рассеянно разглядывает молодой человек.

Соломон. Здравствуйте, я могу вам чем-нибудь помочь?

Молодой человек. У вас есть ручки?

Соломон. Да. А у вас есть деньги?

Молодой человек. Конечно.

Соломон. Какую ручку хотите? Такую, чтобы обогатить свой разум или чтобы обогатить карман?

Молодой человек (пауза). Такую, которая хорошо бы писала.

Соломон. Ну ладно.

Соломон берет что-то со своего стола.

Как насчет вот этой? Это гелевая ручка.

Молодой человек. Гелевая ручка.

Шила. Да, она хорошая. Я только что тоже купила такую. Мне такие больше всего нравятся.

Соломон. О боже.

Шила. Это хорошая ручка!

Молодой человек. Сколько она стоит?

Соломон. А сколько вы хотите заплатить?

Молодой человек. Доллар.

Соломон. Два доллара. Вообще-то она стоит два с половиной.

Молодой человек. Хорошо, я возьму одну.

Соломон. Вот так сделка. (Кричит жене в подсобку.) Инид, мы заработали два доллара! Ну и чем вы хотите заниматься, когда вырастете?

Молодой человек. Вообще, я надеялся, что уже почти вырос.

Соломон. Вы же знаете, что мы никогда не вырастаем. Надеюсь, вы это понимаете. Что изучаете?

Молодой человек. Э… Компьютеры и всё такое.

Соломон. Мы у истоков революции – компьютерной революции! Или эволюции. Думаю, рано или поздно в Китае сделают компьютерных людей.

Молодой человек выходит из магазина.

В общем, куча вещей не состыковывается. Приведу пример. Я был в университете в Тель-Авиве и повстречал человека, который писал книгу об утерянном тысячелетии. Знаете, какая у меня любимая тема?

Шила. Израиль.

Соломон. А кто такие израильтяне? Ну, вот я израильтянин по национальности. Я даже написал предисловие к израильской конституции. Я дам вам почитать. Там чтения минут на пять. Вы всё поймете. Вы же умная женщина, всё поймете за три минуты. А теперь я вам расскажу, почему Мартин Бубер – идиот.

Шила. Я еще кое-что хотела сказать!

Соломон. Нет-нет-нет!

Шила. Я хотела кое-что сказать! Вы слышали о Маргарет Мид?

Соломон. Да, конечно! Я большой ее поклонник. Мы сейчас доберемся до антропологии. Доберемся.

Шила. Послушайте, что говорит Маргарет Мид: «Главная цель любой цивилизации – это включить отцов в процесс воспитания детей».

Пауза.

Соломон (зовет). Инид! Инид! Инид!

Инид (отвечает, скучающим голосом). Что?

Соломон. Слышала, что она сказала про Маргарет Мид? Скажи ей, что я завалил курс по методу Ламаза[2].

Инид (отзывается). Он единственный, кто его завалил.

Шила. Он единственный, кто завалил курс Ламаза? Как вообще можно его завалить?

Инид (кричит). Струсив!

Шила. Струсив?

Соломон. Кстати, у Маргарет Мид по этому вопросу – полный провал.

Шила. Почему?

Соломон. Потому что это полный бред! Я вам объясню – вы послушайте. Вот в чем вся соль. Из ближнего Китая, из Монголии приходят волны – знаете, что приходит с этими волнами? Шаманизм. Знаете, кто такой шаман?

Шила. Духовный…

Соломон. Человек, который становится связью между нами и Богом, к тому же еще и целитель. Вот вы знаете, что я шаман?

Шила. Окей.

Соломон. Вы знали? Я целитель. Я официально – целитель.

Шила. Что значит – вы завалили курс по методу Ламаза?

Соломон. Да оставьте вы это. Это деторождение. Мы узнавали про этот метод, когда Инид была беременна. Мы ходили в больницу, чтобы его изучить. Просто – я не мог в этом участвовать.

Он тяжело вздыхает.

Ну, да ладно. Это всё полный бред. Меня всё равно там не было, когда она рожала. Ну, да ладно. Это не соль. Вся соль еще кое в чем.

Я ушла из копировального центра разочарованная и расстроенная. Я повстречала очередного мужчину, который пытался меня чему-то учить.

Глава пятнадцатая

Что такое эмпатия?

В смятении, чувствуя себя так, будто мое время подходит к концу, я поспешила к ресторану у реки – к дорогой туристической террасе, забитой людьми. Столики были из кованого железа, а скатерти – черные. Там сидели и семьи, и молодые парочки, и, когда я пришла, все пили прохладительные напитки и ели из огромных мисок салаты.

Меня встретила официантка, которая посадила меня посередине террасы, я заказала у нее кампари с содовой, а затем смахнула со стола крупинки песка. Я осмотрелась, чтобы увидеть людей вокруг и решить, как лучше себя подать. Недалеко от себя, метрах в трех, я заметила пожилого мужчину. Видно было, что это человек с чувством собственного достоинства. На нем была темно-синяя рубашка и шляпа. Рубашка выглядела сильно накрахмаленной, а из-под импозантного костюма виднелись белые манжеты. Между отворотом брюк и носками виднелись волосы на ногах. Перед ним лежала сложенная газета и стояла чашка кофе, и мне вспомнился имейл Израэля: выбери кого-нибудь на террасе, кто заслуживает того, чтобы увидеть твою пизду – например, какого-нибудь старика. Почему бы не этого, уж если на то пошло?

Я залпом допила кампари и стала копаться в сумке, чтобы найти там купленные бумагу и ручку. По лицу прошла волна возбуждения: я раздвинула ноги и посмотрела на пустой лист бумаги перед собой, стараясь держаться так, словно это самая естественная на свете вещь. Я знала, что надо вести себя очень непринужденно. Я подержала ручку во рту, потом стала писать.

Я пыталась писать так, чтобы было понятно: я делаю это от души, я делаю это безупречно – даже здесь, даже вдали от него, – я уступчивая и преданная. Я искренне старалась писать так, чтобы возбудить Израэля больше, чем если бы он прочитал письмо от настоящей девочки-подростка, которая скучает по нему в поездке.

Подробно исписав примерно три страницы о том, как его член изменил мою жизнь, я вдруг почувствовала нечто странное, словно крадущееся осознание, насколько это всё нездорово, ведь я так долго мучилась со своей пьесой, не могла ее дописать, и вот, вместо того чтобы работать над ней, я сижу тут и сочиняю это тупое письмо – это льстивое членососное послание Израэлю!

Я оторвала взгляд от письма и поняла, что мужчина, сидевший напротив меня, уже ушел, и теперь на его месте сидел пухлый мальчик, который открыто ржет надо моей голой пиздой. Я почувствовала комок в горле и бросила молниеносный взгляд на его родителей. Побагровев, я вытащила несколько купюр, швырнула их на стол, прижала своим стаканом и убежала.

Я вылетела оттуда, расталкивая людей на пути, опустив голову и глядя только на улицу. Сердце мое колотилось. От проступивших слез деревья слились с машинами. Мысли закружились стремительным вихрем, и перед моим мысленным взором четко проступила картина Илая Лэнгера – картина с той самой судьбоносной выставки: голая девочка с округлым животом сидит верхом на шее у взрослого голого мужчины, который лежит на кровати на спине. Ее ноги обнимают его шею, и своей вагиной она упирается прямо ему в подбородок. Ей не следует сидеть в такой позе!

Когда картина полностью заполнила мое сознание, я поняла, что худшее в насилии над детьми – это эмпатия по отношению к тем взрослым, которые чувствуют необходимость делать что-то подобное. Хуже могла быть только нежность по отношению к этим взрослым, вызванная любовью, – ведь она заставляет поверить, что на эти отвратительные поступки их толкает некая ужасная сила внутри них, а не они сами. Захочется помочь им – дать им возможность почувствовать себя лучше, – и вот вы уже уступаете им, уступаете без осуждения. Поступив иначе, вы будете мучиться из-за чувства вины, потому что сделали им больно и заставили чувствовать себя плохо. Но дальше вы принимаете их желание за свое, а ведь ваше желание – это стремление к любви, а не сам акт. И невероятно сложно становится затем отделить свое представление о том, как другие люди хотели бы, чтобы вы себя вели, от того, как вы на самом деле хотели себя повести. Да и как тут можно понять, чего вы хотели, когда со столь раннего возраста желание перемешалось с эмпатией и с чувством вины?

Как бы так кастрировать свое сознание – нейтрализовать его! – и выстроить какое-то сопротивление, чтобы уметь отличать свое собственное от чужого, чтобы наконец быть в этом мире самой собой? Эту бесконечную способность к эмпатии надо решительно уничтожить в себе и действовать свободно, зная свои собственные желания!

Хотелось ли мне написать это письмо Израэлю, потому что я искренне этого хотела? Почему я стремилась вывести свой народ из рабства? Потому что я усвоила это желание из мира, в котором выросла, или из собственной религиозной истории? Я поэтому хотела закончить пьесу? Зачем я вообще за нее взялась? Зачем приехала в Нью-Йорк? Неужели всё это время каждое мое действие было обусловлено пропитанной чувством вины эмпатией ко всем извращениям мира?

Когда я поворачивала на улицу, где жила Джен, мне внезапно стало не по себе, и я остановилась, схватившись за дорожный столб. Меня тошнило. Я вдруг отчетливо поняла: я приехала в Нью-Йорк словно я студентка, а город – мой учитель. И разве не всё и все в моем мире всегда были мне уроком в том, какой мне следует быть? Сама не зная как, я превратилась в худшее, что можно себе представить: я стала всего лишь очередным человеком, который пытается меня чему-то учить!

Глава шестнадцатая

Что такое любовь?

Я понятия не имела, как до такого дошла и что можно было сделать, чтобы починить себя изнутри. Вся моя жизнь предстала передо мной перевернутой с ног на голову – я сама стала тем, что люто ненавидела. Но что могло исправить эту ситуацию?

Я больше не могла жить у Джен. Я собрала вещи, оставила ей прощальную записку и пошла на автобусную остановку. Купила билет в Атлантик-Сити. Мне хотелось быть у моря.

Тем же вечером я пошла гулять по набережной, потом сошла с нее и босая зашагала по песку. Я старалась как могла молчать, не задавать себе никаких вопросов и не оглядываться в поисках кого-то, кто мог бы ответить на эти вопросы вместо меня. Сев на песок, я стала смотреть на волны. Так невыносимо было быть одной. Я почувствовала, как мой мозг отяжелел от всех вопросов, которые перекатывались в нем по кругу уже годами.

Надо мной по темному ночному облачному небу кружили чайки. Вдалеке, там, где рассеивались облака, небо было более светлого оттенка синего. Океан передо мной отливал сталью. Волны набегали на берег, а потом оттягивали себя обратно. Я почувствовала усталость от того, как давно океан проделывал это движение – всегда, вечно, бесконечно долго. Непонятно, зачем с момента появления мира волны набегали на берег и отступали с него. Как же у волн это получалось – постоянно, раз за разом, так естественно, как будто в первый раз, как будто в последний, как будто в средний раз, как будто так могло продолжаться вечно, как будто однажды это прекратится? Морская вода ходила вперед и назад всеми этими возможностями, и все они были верными. И всё же океан не уставал от себя так, как я от себя. Почему?

Да какая разница? Я никогда не найду ответов. Я хотела потерять всё, что когда-либо имела, или вновь обрести всё то, что когда-либо потеряла. Я направилась в сторону казино.

Кем я не была, так это мужчиной на вершине скалы, как на картине Каспара Давида Фридриха, возвышенной всем тем возвышенным, что окружало меня – тем великолепием океана, который остался позади. Нет, я была его противоположностью и всегда ей буду. Я вышла обратно на набережную и остановилась там, где расположились все казино.

Я села за игровые автоматы и проиграла. Пошла к рулетке – и проиграла. Поставила пятьдесят на красный – и проиграла.

Я была не в настроении с кем-то болтать. И последнее, чего мне хотелось, – это оказаться в компании мужчины, но этого едва ли можно было избежать – ведь я торчала в баре казино. И действительно, вскоре ко мне подошел мужчина средних лет с восточно-индийским акцентом и приятным, добрым лицом – хотя мне даже самое доброе лицо было сейчас не в радость. Он присел рядом со мной, улыбнулся, протянул мне руку и представился – его звали Рон. Я сказала: «Как думаете, все люди попадают в рай или некоторые всё же попадают в ад?»

Рон. Я не верю, что любящий отец, создавший нас, склонен к осуждению.

Шила. Думаете, не осуждает?

Рон. Господь – любящий и заботливый отец, как и ваш собственный отец. Зачем ему посылать вас в ад, если вы совершили ошибку? Как сказано в Библии, в 91-м псалме [3]: «Прежде, чем воззовут они, я отвечу». Это значит, что, если вы верите в Бога, он уже заранее позаботился о вас. Вы, может быть, пока этого не осознаете, но со временем поймете: «Всё, что было в моей жизни, – лучшее, что могло со мной произойти». Я всегда чувствую, что я не один. А если что-то идет не так – я говорю Богу: «Ты знаешь больше меня, ты в ответе за происходящее. Я полагаюсь на тебя». Это самое лучшее чувство. И жизнь продолжается. Что-то хорошее обязательно случится тогда, когда должно. Когда я говорю с Богом, он слышит меня. Когда я потерялся в северных джунглях Мичигана…

Шила. В каких джунглях?

Рон. На севере, там был лес. Я потерялся и сказал: «Господи, помоги мне». Там было очень много снега. Я не знал, как выбраться. И попросил: «Боже, мне нужна помощь». Внезапно я увидел охотника. И он указал мне: «Вам в ту сторону. Просто идите этой дорогой».

Пауза.

И все моменты в жизни тем или иным образом похожи на этот.

Шила замечает его обручальное кольцо.

Шила. А ваша жена – ваша вторая половина?

Рон (замешкавшись). Нет. У меня полные юмора и любви отношения с сыном. Думаю, поэтому я с ней.

Шила. Думаете, поэтому вы со своей женой – ради вашего сына?

Рон. Да, думаю, да.

Шила. А может ли быть второй половиной сын? Может ли вашей второй половиной быть ваш сын?

Рон (с оживлением). Знаете, а может, и так! Возможно. Вполне возможно! (Пауза, он хмурится.) Но с женщиной можно заняться сексом. А я думаю, что в жизни секс очень важен. Другими словами: близость, любовь, объятия, поцелуи. Но – а что вы пьете?

Шила. Скотч.

Он заказывает скотч.

Рон. Любить, обнимать, целовать. Но это не всё. Гулять, беседовать, ссориться, любить друг друга. Веселиться. И быть с этим человеком, знаете, как с женой. Ее нет дома – и я постоянно звоню ей: «Эй, где ты?» Я прихожу домой. «Где ты?» Как будто не хватает чего-то. Куда она ушла?

Шила. Вы ощущаете нехватку другого человека?

Рон. Да.

Шила. А ваша жена скучает по вам, когда вы уезжаете?

Рон. Она никогда не говорила мне такого. Но она мыслит иначе, чем я.

Шила. Как она мыслит?

Рон. Я так и не смог понять. И поэтому мне грустно. Наверное, поэтому я пью.

Шила. А если ваша жена – не ваша вторая половинка, думаете, есть кто-то еще?

Рон. Думаю, что уже встретил свою вторую половинку, но мы не вместе.

Шила. Ой.

Рон. Я этого наверняка не знаю, просто говорю вам – так я это ощущаю. (Выпивает.) Повстречать вторую половинку – это одно из самых прекрасных, приятных событий в жизни. Я видел людей, которые дополняют друг друга, как две половинки единого целого. Они вообще не расстаются. Но с кем-то, кто не приходится им родственной душой, они вообще не могут найти общего языка.

Шила (выдыхает дым). Это худшая сигара за восемь долларов, которую мне когда-либо продавали.

Рон. Вы живете здесь?

Шила. Нет.

Рон. Не останетесь на сегодняшнюю ночь?

Шила. Не могу.

Рон. Ну или на завтрашнюю.

Шила. Не могу. (Выдыхает дым.) А почему вы приехали в Атлантик-Сити?

Рон. Познакомиться с женщинами.

Шила. Познакомиться с женщинами?

Рон. Ну, не обязательно, конечно. Насладиться природой. Познакомиться с женщинами – да и с мужчинами. С интересными людьми. С разными человеческими существами. Поглядеть на животных. Насладиться божьей природой – это очень важно. Поделать глубокие дыхательные упражнения и подумать о Боге. Помедитировать.

Длинная пауза, он делает глоток. Ставит напиток на стол.

Она не моя вторая половина. Я повстречал свою вторую половину два года назад. Да простит меня Бог. Я думаю, он понимает. Моя жена тоже вряд ли думает, что я ее вторая половинка. Она никогда не говорила об этом. Думаете, это нормально, что в течение… шести лет женщина не спит с мужчиной? Она не моя вторая половина. Человек не может без своей второй половины.

Шила прекращает курить сигару.

Тем вечером я глубоко заснула в одиночестве в своем малюсеньком гостиничном номере, под колючим одеялом, залитая синим светом из окна, выходящего на парковку с ржавыми автомобилями. Мне приснился сон. Мне снилось, что я плыла на лодке, и, доплыв до берега, я выбралась и залезла на поросшую травой гору, на вершине которой было огромное кладбище. Я оглянулась и увидела коробочку из слоновой кости. Я взяла ее в руки и долго-долго смотрела на нее, на ее геометрический рисунок с переплетением нескольких фигур, на ее идеальную симметричность с четырех сторон. У коробочки был необычный вес – она казалась одновременно и легкой, и тяжелой. Я взяла ее с собой и понесла к обрыву.

Я встала на колени и начала рыть землю ногтями – но потом остановилась. Перешла к другому месту и стала рыть там. И снова почувствовала, что рою в совершенно неправильном месте, поэтому я поднялась и принялась рыть повсюду, там и сям, пока солнце не стало заходить за холм. Я знала, что у меня почти не осталось времени и мне нельзя больше мешкать, поэтому я вырыла маленькую ямку, потянулась за коробочкой и открыла ее. На меня смотрела голова Марго, отрезанная от ее тела, широко распахнутыми с испугом бегающими по сторонам глазами.

Я ощутила глубочайший ужас. Взяв ее голову из коробочки, я с силой швырнула ее в яму, потом присыпала землей, потому что ее глаза продолжали моргать. Я не хотела больше видеть этого. Было ясно, что я – ужасный человек. У меня не было достаточно воли или отваги, чтобы похоронить ее целиком. Я осквернила ее. Все знали, что сил мне хватает лишь на то, чтобы похоронить одну только ее голову.

Когда я проснулась утром, я твердо поняла одну вещь – мой единственный долг в этом мире. И без малейшего колебания я сказала себе: «Отправляйся домой».

Глава семнадцатая

Исход

Я еще не нашла свой чемодан. Я не знаю, куда положила его. Наверное, сначала найду его, а потом уеду. Бог послал Моисея в пустыню не одиночкой. Он послал его туда со всем своим народом. Так что я пойду, затеряюсь среди них, широко улыбнусь, чтобы никто не заметил, как мне тяжело это дается.

Ну и что, если меня никто и не звал? Лучше бы не говорила мне когда-то гадалка, что я предводительница – ведь на самом деле я последовательница. Как сложно теперь будет перенастроить себя изнутри, ведь я так долго готовилась к роли предводительницы даже в самых незначительных вещах и самыми унизительными способами. Каждый раз, проходя мимо зеркала, я смотрела в него по-залихватски, чтобы удостовериться, что моя челюсть может своим видом внушать людям доверие. Каждое утро, пока я чистила зубы, я смотрела себе в глаза в попытке придать себе надменное выражение лица – чтобы испугаться самой себя! Я хотела понравиться людям, чтобы, когда пришел момент, они бы громким от потрясения шепотом сказали: «Ого, никогда бы не подумал, что это будет она, но я понимаю почему». Я хотела произвести впечатление на тех, кого больше никогда не встречу, чтобы однажды они похвастались: «А, да, я с ней однажды виделся. Конечно, я помню – я этого не ожидал, но теперь я на сто процентов понимаю почему».

Может быть, лет через десять я смогу оглянуться на всё это и понять, что лучше, действительно, быть лишь одной из банды. Но играть на пикколо в оркестре – тоже так себе забава. Мало толку танцевать сбоку от сцены, когда все лучшие исполнители стоят в центре с микрофоном в руках. Оттого что у меня был секс с несколькими привлекательными парнями, я не стала всеобщей любимицей. Мне никогда не нравилось, как медленно я читаю. На самом деле, если так подумать, ничто в моей жизни не предвещало, что я буду особенной. Не знаю, почему мне так казалось.

Совсем скоро мы отправимся в путь. Мы уедем. И я не шепну кому-то несуществующему: «Я думала, это буду я!»

Я постояла в очереди на остановке автобусных линий Грейхаунд, потом забралась в автобус до Торонто, положила чемодан в маленький багажный отсек над головой и нашла место у окна, чтобы сидеть в одиночестве. Я отряхнула кресло и уселась. Через пять минут водитель завел двигатель, и мы выехали в утренние пробки, влившись в медленный, тяжелый поток машин.

Всё утро воздух был влажный, как будто собирался дождь, и внутри автобуса всё запотело; вскоре запахло человеческим телом. Из-за испарений на окнах я не видела деревьев, которые проносились мимо нас. Я не видела дороги.

Убаюканная, словно ребенок, и уставшая от своих ночных сновидений, я глубоко зарылась в сон.

Проснувшись, я поняла, что автобус подъезжает к Гравенхерсту, где он всегда останавливался на подъезде к Торонто, чтобы все могли быстро перекусить. Я вышла из автобуса вместе с остальными и поплелась в очередь за сэндвичем в обветшалом ресторане на обочине. Водитель стоял у автобуса и курил.

Я умирала, как хотела горячий сэндвич с сыром, и я заказала его с чашкой кофе. Мне хотелось настоящий сырный сэндвич – такой поджаренный, из которого расплавленный сыр так и течет. Я думала о нем, пока ждала, потом получила белую бумажную тарелку от мужчины за стойкой: сэндвич на ней был завернут в фольгу, белую снаружи, серебряную внутри, чтобы сохранить тепло.

Я с нетерпением развернула сэндвич на скамейке возле забегаловки, надкусила, но оказалось, что он размок и в нем почти нет сыра. Совсем не то, что я хотела, не то, что представляла себе, но я свыклась с этой реальностью. «Лучше иметь хорошее воображение, чем вкусный горячий сэндвич с сыром», – подумала я.

Потом я начала думать о Марго: «Лучше увидеть свой провал воочию, чем постоянно его воображать у себя в голове».

Глава восемнадцатая

Что такое предательство?

Вернувшись домой, я пошла в душ и стала всё с себя смывать, пока песок не исчез в сливе. Я стояла на полу ванной, с меня текла вода, а за дверью Райан собирал свои вещи.

Я чувствовала себя такой уставшей. Всю дорогу домой я пыталась придумать слова, которые скажу Марго: что ей больше не надо беспокоиться, ведь я никогда больше не стану о ней писать. Я бросила свою пьесу – бросила все свои тщетные попытки. Я хотела заставить ее почувствовать, что со временем что-то внутри нее перестроится и она снова поверит в живопись и в себя как художницу.

Но сейчас я просто хотела спать. В автобусе я провела всего четырнадцать часов, но ощущалось это как четырнадцать дней.

* * *

Перед тем как ложиться спать, я села на кухне, завернутая в полотенце, и решила просмотреть почту. Я обнаружила конверт без марки, очевидно оставленный в моем почтовом ящике. На нем почерком Марго было написано мое имя, а датировано оно было этой неделей.

1. дорогая Шила.

2. я сижу в нашей мастерской, и я в ярости. Я не могу избавиться от впечатления, что ты меня предала.

3. записать меня на диктофон, будучи самой близкой моей подругой, а потом, едва поняв, каким быть человеку, бросить меня!

4. теперь, когда ты поняла, ты прекратила свой поиск, а это значит, что для тебя наша дружба закончена.

5. я всегда боялась, что однажды ты забудешь, почему мы всё время хотели видеться, твои чувства иссякнут и ты просто перестанешь этого хотеть, и тебе будет неприятно, что я всё еще хочу видеться с тобой.

6. да и зачем тебе со мной теперь общаться? Ты уже перешла к чему-то иному, что поможет тебе стать гением.

7. но я не могу быть твоей подругой время от времени.

8. а это значит, что я вообще не могу быть твоей подругой.

Я лежала в кровати, представляя, как перережу себе запястья в душе. Я хотела выстрелить себе в лицо из пистолета с множеством пуль, чтобы они разлетелись, попали в каждый кусочек моего лица и разнесли бы его в кашу. Я пыталась расслабиться, но не могла: я вся чесалась, мне было очень жарко. Всё во мне изнывало от скорби. Я знала, что всегда буду терять всё хорошее. Я всегда буду таким человеком. Я не могла поверить в раздирающую боль, через которую мне было не продохнуть, в этот узел, застрявший в пояснице, в боль в челюсти. Не было ничего, кроме этого чувства, кроме любви Марго, которую я когда-то познала, но теперь Марго повернулась ко мне спиной, и отныне я не познаю ее иначе. Это последнее, что я буду помнить о ней, глядя ей вслед, вспоминая, какой щедрой она была со мной, если я этого бывала достойна.

Той ночью во сне я увидела комнату на двенадцатом этаже здания с двором посередине, в здании жили молодые люди, социальные работники и воспитатели – море народу. В комнату наверху поступали посылки: острые, длинные ножи, короткие ножи, изогнутые ножи, все виды ножей, ружья, веревки и огромные дозы наркотиков. Туда посылали бритвы, кирки, напильники, наручники, ножницы, всё, чем можно тянуть и оттягивать, всё, во что можно заковать, всевозможные цепи – всё это, чтобы всякий, кто увидит эти посылки и любит свою сестру, не подумал оставлять ее в этой комнате с этими парнями, и всё же были такие, кто оставлял. Множество людей оставляли. Кто-то спустился на лифте и сказал социальным работникам: «Мне страшно. Я переживаю за сестру. В той комнате творится что-то неладное!» Но социальные работники не понимали; одна из них сказала, что поднимется, но ей не было так страшно, как человеку, который оставил в комнате свою сестру: он ходил взад-вперед по двору вне себя от беспокойства, уверенный в нехорошем предчувствии. Теперь уже слишком поздно. Социальная работница поднялась, но было слишком поздно: наверх прибыли еще парни в страшной одежде, с раскрашенными лицами, с атрибутикой, которую они всегда носили, чтобы пугать людей вокруг. Они поднялись, и в комнате уже было не протолкнуться: все хотели принять участие в оргии, ведь если не сейчас, то когда? Зачем всегда оставаться в стороне? Почему бы не присоединиться, ведь когда еще представится возможность запихать кому-то в рот металлические прутья? Им хотелось повеселиться. Комната была маленькой, но в нее помещались все женщины, которых можно было себе представить, и все мужчины, пугающие на темной улице ночью или в воображении, а также мужчины, которых мы любим больше всего. Так и началась эта вечеринка. Так много людей стекалось в помещение из лифта, что социальная работница не смогла пробраться в комнату, как она ни старалась. Она вернулась – лицо бледное, волосы торчком, оттого что ее не пустили в комнату, набитую ножами и наркотиками, и вот тогда-то и началась оргия. Она началась нельзя сказать чтобы невинно, но по сравнению с тем, что было потом, началась она вполне невинно. Засверкали ножи, женщин стали свежевать заживо, и они чудом выживали, одна кричала, но пыталась отшутиться перед другой: «Смотри, что они сделали с моим лицом!» – и прямо там ампутировали и отрезали конечности, и трахались с металлическими прутьями во ртах, и с людьми делали всё, что только можно сделать, в том числе тянули и вспарывали всё то, что мы, сами не догадываясь, любим в человеке, – их целостность, их безупречную целостность – и всё то, что делает человека человеком, – всё это было уничтожено, вырвано, так что одну женщину невозможно было отличить от другой, разве что одна была выше, другая стройнее, но вместо лица у всех была кровавая каша, словно животных вывернули наизнанку. А во дворе и на балконах по периметру двенадцати этажей двора стояли зрители; грубые, несчастные парни, они размахивали флагами, наблюдали, ждали, и у каждого этажа была краска своего цвета – оранжевого, желтого, фиолетового, голубого – и когда с женщинами было покончено и даже когда еще не было покончено, когда на них отрывались по полной, их швыряли, одну за другой, к ужасу этих женщин, из зала с высоты двенадцати этажей на бетонное покрытие двора, и, пока они падали, с их тел лилась кровь – на них уже не было кожи, не было лиц, но их швыряли заживо – и со всех балконов на них лили краску, и женщины падали с высоты одиннадцати этажей сквозь плотную стену краски, малярной краски, краски для фасадов, она прожигала женщинам кожу, которая уже и кожей-то не была, – и окрашивала их в приятный зеленый, в беспечный желтый, в оранжевый, в фиолетовый, в красный, в целую радугу цветов.

Я ранила Марго так, что не описать словами. Жар моего стыда стал жаром моего тела. В нем не осталось ни одной клетки, не зараженной тем, что я натворила.

Глава девятнадцатая

У витрины магазина бикини

На следующий день я проснулась очень поздно и с тяжелым сердцем вспомнила письмо Марго. Я не хотела идти к ней, но это было необходимо. Я знала, что необходимо – и как можно скорее, пусть я и не придумала, что ей сказать. Я заставила себя пройти три квартала до ее дома, грязные волосы повисли, в глазах пусто.

Я постучалась в дверь и увидела, как она спускается. Когда она открыла дверь, улыбка спала с ее лица. Волосы растрепались, словно она только что проснулась. Она вышла на крыльцо.

Марго сказала:

– Я тебе звонила, но ты уехала. Пошла к тебе домой, но тебя там не оказалось. Как ты могла бросить меня, когда мне было так плохо? Ты уехала и даже не попрощалась!

Я взяла себя в руки, мое тело стало жестким и твердым, как доспехи. Я не чувствовала ничего, кроме острой необходимости пережить это и покончить со всем.

– Но ведь это из-за меня тебе было плохо! Я думала, что если уеду, тебе станет легче! Ты бы смогла забыть мой поступок.

– После того, как я обыскала весь мир и нашла тебя! Я всю жизнь мечтала о подруге! Но когда она была мне нужна, она просто исчезла.

Я заплакала.

– Но мне было так гнусно от того, что я натворила, – ведь ты больше не могла рисовать!

– Послушай, я сама согласилась на запись. Но ты разобралась в том, каким следует быть человеку, и уехала в Нью-Йорк, чтобы стать таким человеком!

– Нет! Да и вообще, я не использую эти записи. Я бросила писать пьесу.

– Вот здорово! То есть, всё это не пригодилось. Всё, через что мы прошли, было зря.

Я закрыла лицо руками. Я думала, что, сказав всё это, я исправлю ситуацию, но расстроила ее только сильнее.

У израильтян ушло сорок лет на то, чтобы добраться до берегов Иордана из Египта, а ведь обычно на это уходит несколько дней. Но это не было случайностью. Тому поколению было суждено умереть. Они не могли вступить на землю обетованную. Поколение, родившееся в рабстве, не готово к обязанностям свободы.

Шатаясь по нашему району, я увидела Шолема в окне его любимого кафе; он что-то рисовал и выглядел угрюмо. Я зашла и спросила, можно ли с ним немного посидеть. Он согласился. Я хотела рассказать ему о своей жизни и попросить совета, но он сразу же принялся говорить о себе. Он рассказал, что несколько недель назад, когда я еще была в Нью-Йорке, Марго сняла его на видео: ему надо было притворяться, как будто на него не смотрят, вести себя естественно, и весь день он удивлялся тому, как ему приятно играть роль, – и пусть даже он еще не видел запись, но знал, что в его актерской игре столько хорошего – больше, чем когда-либо будет в его картинах. В тот день его роль, продолжал он угрюмо, дала ему почувствовать себя полным жизни и радости, прямо как много лет назад, когда он занимался актерским мастерством в школе.

Шила. Так прекрасно помнить такое!

Шолем. Но разве ты не понимаешь? Мой самый жуткий страх – самый большой – это что моя актерская игра лучше моих картин.

Шила. Ну и что? Даже если так – значит, у тебя получается играть.

Шолем. Эх, Шила, нет! Так не работает. (Вздыхает.) Ты знакома с Мишиным дядей, Эзрой? Так вот, у него на всё есть свое мнение, и с ним почти невозможно спорить. Помню, как-то мы были с ним на вечеринке и он говорил о моем преподавателе из училища, художнике, которого я глубоко уважаю. Он сказал: «Знаешь, мне кажется забавным, что человек, который знает столько об искусстве, который может так талантливо говорить об искусстве, у которого об искусстве столько прекрасных идей, – что такой человек не может нарисовать ни одной красивой картины».

Шила. И что, тебя это расстроило? Ты почувствовал, что это и про тебя тоже?

Шолем. Да просто, как только он это сказал, я сразу понял, что совсем не хочу стать похожим на этого преподавателя, и буду стараться этого избежать.

Шила. Но как же такого можно избежать?

Шолем. Не знаю… Но, если бы я молился, я бы молился об этом.

И Шолем пошел домой и стал молиться. Он молился, чтобы про него никогда не сказали: «Забавно, что человек, который может так талантливо говорить об искусстве, не может нарисовать ни одной красивой картины». И он продолжил еще более усердно идти той дорогой, которую выбрал. Он делал всё, что мог, чтобы стать самым лучшим художником. Он работал днями и ночами, думал только о картинах, писал и не делал ничего другого.

И так случилось, что с течением времени, подобно тому, как море подтачивает берег, Бог стер всю красоту и ценность всего, что Шолем когда-либо говорил об искусстве, – притупил углы, размыл яркость, точность и уверенность, которые некогда проглядывали в каждой его линии, – а ведь когда-то он говорил обо всем так просто, с юмором. Его красивые слова стали илом на морском дне.

Глава двадцатая

Страх Шилы

Я пропустила столько смен в салоне красоты без предупреждения, что теперь мне было слишком стыдно объяснять им, почему так произошло. Я не могла придумать оправдания. Юри обожал меня как сотрудницу; теперь его ожидания рухнули. Казалось, что единственный способ сохранить свое достоинство и доброе имя, это уволиться. Я решила, что объясню всё своей пьесой и тем, как мне надо сконцентрироваться на ней, как у меня нет лишнего времени, что профессионализм Юри преподал мне важный урок: я должна быть такой же профессиональной, как он, но в своей сфере, не в его. Я отправилась в салон, сжимая в руке конверт с заявлением об уходе. Когда я пришла туда, то отметила необычную тишину в помещении; никто не сплетничал, а стилисты избегали моего взгляда. Даже девушка у приемной стойки, которая обычно улыбалась и откладывала дела, чтобы поздороваться, едва взглянула на меня, когда я вошла. В подсобке я встретила стилистку Эйми и спросила у нее, в чем дело. Она стрельнула глазами, а потом заговорила, глядя в зеркало, которое висело на розовой стене. Стилисты никогда не смотрели друг другу в глаза; они разговаривали только сквозь зеркала.

Она сказала:

– Юри объявил, что уходит на пенсию и продает салон. Он по-прежнему будет работать здесь, но на полставки. А Энтони, видимо, надеялся, что однажды Юри продаст салон ему. Но, конечно же, Юри не собирается ему ничего продавать! Когда сегодня утром мы узнали, что он продает салон Полю и Раулю, Энтони устроил скандал и перед всеми клиентами заорал на Юри: «Ты кусок дерьма, Юри!» А потом он разбил кулаком зеркало, и оно разлетелось вдребезги, кровь была повсюду. Так что Энтони забрал свои ножницы и ушел.

– Охренеть!

– Но мы же все знаем, что завтра Энтони вернется как ни в чем не бывало.

Я заметила, что Юри зашел в подсобку. Зная, что у меня мало шансов поговорить с ним в дневное время, я подошла к нему и вручила свое заявление об уходе, преисполненное вежливости и благодарности, которое я написала накануне вечером.

– Мне сейчас его прочитать? – спросил он меня. Я кивнула, пошла с ним в офис и стояла, пока он читал первую страницу, потом перевернул и прочитал вторую, затем перевернул и прочитал третью.

Он сказал:

– Ну что ж, будет жаль отпускать тебя. Ты очень ценная сотрудница. Но если тебе так хочется…

Затем он отвлекся.

– Слышала, что учудил Энтони?

Я кивнула.

– Он хотел, чтобы я продал салон ему – сказал, что всегда на это рассчитывал. Но я никогда не продам ему салон! У него никакой твердости характера, никакого самоконтроля. Он не преданный член нашей команды. Он думает только о себе. И ведь мы все знаем, он никогда не извинится за сегодняшнюю сцену. Что это за человек такой, который не может извиниться? Нет, я никогда не слышал, чтобы Энтони признавал свою вину. – Он пожал плечами. – Я посоветовал Полю и Раулю оставить его у себя в штате: мне просто интересно, сколько может протянуть человек, который никогда не извиняется.

Потом Юри сказал:

– Давай я сегодня позабочусь о твоих волосах. Это твой последний день, и я тебе промелирую несколько прядей.

– Спасибо, – ответила я, хотя не очень хотела делать мелирование. Но меня тронул его профессионализм в этом прощальном жесте доброты. Он снова превратился в человека, которого не в чем упрекнуть.

Я сидела в кресле, а Юри работал с моими волосами и ничего не говорил. Мне было неловко от своего письма, и я начинала жалеть, что отдала его. Может быть, я совершила ошибку? Так глупо было покидать салон. Я очень любила работать здесь! И как мне теперь зарабатывать? Сейчас мне стало ясно: счастье, которое я испытывала в салоне, было настоящим, и я отказывалась от него из-за необдуманного порыва тщеславия; из-за желания защитить свой образ в глазах Юри. Шли минуты, и мое решение становилось всё более безвозвратным, моя жизнь в этом салоне всё дальше убегала от меня назад в прошлое, и вскоре мне здесь вообще не будет места. Пока я пыталась придумать всевозможные способы отозвать свое увольнение, моя паника росла; одновременно с этим я напоминала себе, что смысл жизни не в том, чтобы избежать мук, – в каждом выборе была своя мука – и, выбирая увольнение из салона, я выбирала одну муку, а если бы осталась, то мучилась бы как-то еще, но вот эта нерешительность, метание от одного к другому было самым худшим истязанием, попыткой избежать жизни, которая в конце концов оставит меня ни с чем!

Я поняла это, пока мой мозг бесновался, надежно спрятанный в моей голове, над которой работал Юри, прокрашивая пряди моих волос. Я вдруг осознала: покончить с чем-то до смешного просто! Я отдала ему письмо, и еще до того, как я могла с Юри заговорить, мое время в салоне подошло к концу. Как только он докрасит мои волосы, я выйду отсюда навсегда. Я уже совершила эту огромную ошибку!

Я прошла за одной из девушек к раковине, где она стала мыть мне волосы, придерживая голову, в то время как в моей шее усилилось напряжение. И когда она привела меня обратно к моему креслу и вытерла волосы полотенцем, я увидела в отражении, что сделал Юри: он полностью высветлил мне все волосы на голове! Это не было мелированием. Тонер сделал мои волосы сухими и серыми – неприятного платинового оттенка Мэрилин Монро или серебряного, как у Энди Уорхола, – нет, это были волосы старухи. Я выглядела так, словно доживаю последние дни и, что хуже, как человек, проживший все эти дни. Юри вернулся, широко развел руки, улыбнулся мне и сказал: «Ну как?»

Я не могла улыбнуться ему в ответ. Я чувствовала себя так, как будто меня стерли, как будто никто больше никогда не посмотрит на меня. Но по крайней мере у меня не было ни малейшего желания посмотреть на себя в зеркало, склонив набок голову, как я делала это раньше.

Глава двадцать первая

Как прекрасно быть взрослой

Когда я была маленькой, я думала, что дети вырастают, а родители уменьшаются, так что однажды ребенок становится родителем, а родители становятся детьми. Взрослые казались мне чем-то поразительным. Я считала, что мой отец знает совершенно всё. Моя мама обладала удивительной уверенностью и способностью руководить. В моей голове существовал маленький квадратик благоговения перед ними, компактный и завершенный.

Они казались настолько же далекими от меня, как космический корабль от Земли, летающий по орбите в какой-то темноте, которую я не могла понять. Но теперь, когда я сама взрослая среди взрослых, я тоже там. В месте, которое когда-то казалось неизведанной стратосферой, совершенно иной стратосферой, но оказалось тем, что я имею теперь. Это крайняя внешняя граница человеческой вселенной.

Глава двадцать вторая

Чужак чужаку друг по причине их общей отчужденности на земле

Вот уже несколько недель моя мама звонила, оставляла мне сообщения на телефоне, посылала длинные и отчаянные имейлы, и в конце концов я почувствовала: настал этот день. Я пойду и сделаю то, о чем она так просит, – разберу весь хлам в ее подвале, то есть всю свою жизнь, и всю ее выкину, чтобы мама могла продолжить свою жизнь с ясной головой.

Я села на автобус и пятнадцать минут ехала на север. Когда я прибыла к маме, ее не было дома – я, в общем-то, так и думала. Она работала. Я сама спустилась в подвал. У входа она оставила мне мусорные мешки. Подвал выглядел не так, как я его помнила, – не столько место, наполненное особым смыслом, сколько просто место. Но воздух пах обнадеживающе знакомо: плесенью и теплом.

Я огляделась, чтобы понять, где же бардак, но не смогла его найти. Я представляла себе, что бумаги и книги загромождали здесь всё пространство, но ничего подобного не было. Жесткий коричневый ковер явно недавно пылесосили, и у стены одна на другой стояли две шляпных коробки.

Я подошла к коробкам, села на корточки и открыла их – мои вещи оказались там. И это был тот самый хлам, о котором говорила мама? Это так долго забивало ей голову?

Я просмотрела коробки, выкинула несколько статей, которые никогда не буду перечитывать, и всё, что осталось, – это небольшая стопка бумаг и фотографий, а еще нераспечатанное письмо, адресованное мне; его я положила к себе в карман. Я поднялась из подвала с коробками и вышла из маминого дома. Одну коробку я поставила у мусорного бака на улице, а другую унесла с собой домой.

Было девять часов вечера. Я зашла в автобус, идущий на юг, прошла под яркими лампами и села в хвостовой части. Воздух был влажным. В автобусе ехало всего три человека.

Когда автобус тронулся, я вытащила из кармана конверт и перевернула его. Почерк был незнакомый, и всё же что-то в нем показалось мне неуловимо знакомым. Почему я не открыла его раньше? Пришлось открывать теперь.

1. Дорогая Шила,

2. В воскресенье вечером мой сын сказал мне, что вы с ним расстались. Меня поразила эта новость, и мне до сих пор сложно в это поверить.

3. Я думала, вы как две половинки, ведь у вас столько всего общего и вы так помогаете друг другу в жизни.

4. Я вспоминаю весну, когда ты сказала мне, что по уши влюблена в него и что никто не вызывает у тебя таких чувств.

5. Я знаю, что он тоже обожает тебя и хочет заботиться о тебе. Такая любовь – большая редкость.

1. У вас обоих был очень сложный год, много неожиданных стрессовых ситуаций, а они, безусловно, затрудняют жизнь.

2. Но именно в такие моменты люди больше всего нуждаются друг в друге: просто знать, что кто-то позаботится о тебе, – это так важно!

3. Я уверена, что у многих наших проблем есть решения.

4. Надо просто пережить эти сложности.

1. Я сама чувствую это теперь, когда умер мой муж и мне надо верить и вести себя так, как будто всё наладится.

2. Хотя жить с ним не всегда было просто, теперь я чувствую, что моя жизнь без него опустела.

3. Мы с ним через столькое прошли вместе, через хорошее и плохое, и с течением времени стали очень ценить всё, что у нас было.

1. Ты стала такой важной частью моей жизни и моей семьи в последние несколько лет, что теперь очень сложно представить их без тебя.

2. Я даже не знаю, что еще сказать, кроме того, что мне очень грустно, как, я думаю, и тебе.

3. С любовью, Одиль.

Дочитав, я прижала письмо к себе, как теплое животное.

Глава двадцать третья

Снова у витрины магазина бикини

Доехав до дома, я уже снова думала о Марго. Мне просто хотелось дать ей почувствовать себя хорошо, в безопасности. Вот бы только понять, что снова заставит ее поверить мне, тогда я бы сделала это. И я стала думать. О Марго я наверняка знала две вещи: она никогда ничего не бросала и ей казалось, что у нее слишком много эмпатии. Это давало мне надежду, что ситуацию еще можно исправить и что мы это переживем.

Но она чем-то пожертвовала ради меня, разрешив мне записать себя на диктофон, в то время как я ничем для нее не жертвовала. Ради нее я не сделала ничего страшного или рискованного. Между нами сильное неравновесие. Но что может исправить ситуацию? Чего она от меня ждет? Это должно быть нечто, способное доказать ей, что я не использовала ее, что я никогда не оставлю ее, как только получу с ее помощью желаемое. Чем бы я могла пожертвовать ради нее? Я долго думала об этом, лежа тем вечером в кровати, и сны мои словно закружились в том же направлении. Но когда я проснулась на следующее утро, я всё еще не имела ни малейшего понятия, что могло стать жестом примирения.

Помочь мне мог только один человек.

Мы с Марго сидели на крыльце перед магазином бикини, и она разглядывала свои руки, пока я наблюдала за прохожими на Куин-Стрит. Она дышала тихо и сидела неподвижно. Наконец, она посмотрела на меня и сказала:

– Хочу, чтобы ты закончила свою пьесу.

– Что! Мою постыдную, невозможную пьесу!

– Да! И хочу, чтобы пьеса заключала ответ на вопрос – каким быть человеку, – чтобы тебе больше никогда не пришлось думать об этом. Чтобы всё, что ты станешь делать после пьесы, больше не было поиском ответа на этот вопрос, и чтобы наша дружба больше не была связана с этими поисками. Можешь брать у меня всё, что хочешь, для ответа на этот вопрос, и пользоваться моими словами, чем угодно, – просто ответь на него.

Это было худшей, самой сложной просьбой, которую она могла придумать. И она наверняка останется единственным человеком, который будет по-прежнему любить меня после пьесы – когда мое уродство будет выставлено на всеобщее обозрение, у меня больше никогда не появятся друзья. На мгновение я погрузилась в эти хмурые мысли. Ее глаза скользнули по моим серым волосам.

– И сделай это быстро, – сказала она. – Тебе придется работать усерднее, чем когда-либо в жизни.

Я помолчала, а потом повернулась к ней:

– А это обязательно должна быть пьеса?

Она задумалась, а потом усмехнулась:

– Нет.

Глава двадцать четвертая

Замок

Я последовала за Марго вверх по лестнице, в ее квартиру и мастерскую. С чувством облегчения я увидела на стенах несколько новых картин, только-только начатых, еще со свежей краской. Марго перенесла сюда компьютер, и на столе стояли два старых монитора, а к стенам были приклеены кусочки бумаги – таблички. Она рассказала, что несколько недель назад поговорила со своим новым галеристом в Нью-Йорке, и он внес ее в список групповой выставки. Я и не знала, что она будет выставляться в Нью-Йорке!

Марго (возбужденно). Я рассказала ему немного, почему делаю то, что делаю, про свои картины и объяснила, что чем меньше работа про меня, тем больше я могу использовать собственную жизнь. Это был, пожалуй, самый здоровый разговор в мире!

Шила. А что он ответил?

Марго. Что я всё делаю неправильно! Он спросил, правда ли, что в Канаде любят, чтобы картины были поменьше, я сказала «да», и он отозвался: «Ну, здесь, в Америке, мы любим, чтобы картины были побольше, и нам не нравится, когда рисуют по дереву или когда краски лежат тонким слоем…»

Шила (радостно). Он, наверное, был так доволен тобой!

Марго. Ну, мне сложно сказать.

Марго поворачивается к таблице на стене и мягко дотрагивается до нее. Ее голос становится тише.

Знаешь, когда ты в ту ночь ушла, я продолжала стегать одеяло и думать. Я почти до рассвета не спала и потом поняла, что нужно сделать, чтобы избавиться от негативных эмоций. (Поворачивается.) Ты ведь знаешь, мне никогда не было нужно, чтобы ты избавлялась от них ради меня.

Шила смотрит в пол.

Решением было не говорить меньше, а говорить больше, и не через тебя, а через меня саму. Это казалось мне правильным. Но что я могла сказать? Для этого я села за стол и стала думать обо всем, что у меня есть, так? Я хотела понять, в чем связь между всем, что меня окружает. И я записала все свои ресурсы – всё, что у меня есть. Например, у меня есть коттедж мамы Джулии, у меня есть история Гамлета, у меня есть Шолем, есть 4000 долларов. Я решила, что танцевать надо от того, что у тебя есть. И подумала: «Если взять всё, что у меня есть, каким будет наилучший исход?» Так что это история о том, как использовать переменные величины и константы, – кажется, так их называют.

Шила. Что ты имеешь в виду под константами?

Марго. Ну, как в жизни – у тебя есть переменные и есть константы, и ты хочешь их все использовать, но строить жизнь получается только вокруг констант.

Марго молчит.

Я думала, ты была константой – но ты уехала, не сказав ни слова.

Шила. Ты думала обо мне как о константе?

Марго. Да.

Что-то внутри меня завибрировало. Я была константой. Константой. Ни одно слово никогда не казалось мне более точным выражением любви.

Марго. Ну вот, так что последние несколько недель я обдумывала всё, что у меня есть, – сидя здесь, разглядывая всё это, и постепенно мне стало ясно: это фильм! Я сниму фильм, используя всё, что у меня есть! Из того, что у меня есть, я составлю сцены, а когда закончу снимать, расположу их в инстинктивном порядке. Не знаю, на что это в итоге будет похоже, но я верю, что в центре фильма будет этакий невидимый замок, а каждая сцена будет песком, который кидают в замок. Та часть замка, на которую попадает песок, будет освещаться. И в конце концов у зрителей возникнет ощущение всего замка. Но они так его и не увидят.

Шила. Ага.

Марго (улыбается, с облегчением). Знаешь, всю неделю я сидела за компьютером и думала: «Я что, тормоз? Я тормоз? Я тормоз?»

Шила. Да, эту часть я поняла.

Если бы кто-нибудь тогда предположил, что выживет и изменит моральные устои человечества вовсе не Египет фараонов, а горстка еврейских рабов, это показалось бы наивысшей глупостью.

Глава двадцать пятая

Израэль манит

Вернувшись домой, Шила видит, что от Израэля пришел имейл…

1. у меня стояк во вьетнамском интернет-кафе.

2. рядом со мной мужик реально смотрит порно. сейчас он пошел в туалет, и я думаю, он там дрочит.

3. он только что вернулся, и да, он пахнет спермой. он довольно стремный, типа бывший военный, но порно, которое он смотрит, выглядит неплохо.

1. в общем, мне надо, чтобы ты кое-что для меня сделала.

2. хочу, чтобы ты купила порножурнал, и хочу, чтобы ты посмотрела его и возбудилась, представляя, что я трахаю тебя, как грязную сучку, и кончаю струей тебе в горло.

3. возьми журнал и сверни его плотной трубочкой. закрепи его скотчем, чтобы он держался, а сверху натяни презерватив. смажь вагину и журнал лубрикантом.

4. разведи ноги так широко, как можешь, засунь дилдожурнал себе в пизду и выеби себя.

5. сфотографируй себя в процессе и отправь мне фотографии.

1. знаю, ты как-то мне уже сказала – мысль о том, как старик трахает тебя в биотуалете, не заводит тебя, но смысл не в этом.

2. смысл в другом: меня заводит мысль, что ты можешь для меня сделать что-то в этом роде.

3. крышу мне срывает не картинка, что ты трахаешься с отвратительным стариком в биотуалете, а твоя готовность сделать всё, что я попрошу.

4. на этом до скорого.

Я поняла, что такого человека невозможно избежать. Даже если я поеду на самый дальний остров, там всё равно будет интернет, и он найдет меня. Только если бы я никогда не проверяла имейлы, я была бы в безопасности. Но я всегда проверяю имейлы, даже когда стараюсь этого не делать. Северная Корея – единственное место, где я могла бы быть в безопасности. Но даже там у меня всё равно остались бы воспоминания о нем, так что и там я не была бы под защитой.

Глава двадцать шестая

Судьба – это крушение идолов

Конечно, мне следовало всю ночь писать в попытке понять, каким человеку следует быть, как я и собиралась, но я испугалась. Я не была готова. Вместо этого я решила выбраться из дома. Я встретилась с Израэлем. Пошла, не зная, чего ждать. Мы договорились о месте встречи, в баре на самой длинной улице в мире. Когда я подошла, он стоял и курил на перекрестке. Его ленивый взгляд резанул меня по сердцу, и Израэль сказал: «Классная шевелюра, старушка». Мы вместе дошли до бара, и он спросил меня, не написала ли я ему то письмо из детского лагеря. Мне стало неловко. Я сказала, что не написала.

В баре я сидела молча и просто рассматривала его лицо, пока он рассказывал о кофешопе, который хотел открыть. Я не могла поверить, что он – живой человек, сидящий передо мной. Он не задавал мне вопросов. Я всё равно не знала бы, как на них ответить.

Когда мы выпили по второму напитку, он спросил: «Ну что, пойдем?» И мы ушли. Я не могла понять, любила ли я его, нравился ли он мне или же я не чувствовала вообще ничего. Мы сели в такси – ему так захотелось – и вскоре приехали ко мне. Я заплатила. Мы направились ко мне в спальню, и я отошла в туалет. Когда я вернулась, он снял с меня всю одежду. Потом снял свою. Мне показалось, что его живот стал мягче; ноги были крепче. Когда Израэль улыбнулся, я не почувствовала себя как-то особенно или странно. В наших прикосновениях была какая-то пустота, глубокий бездонный колодец. Каким бы ярким ни было то, что существовало между нами, оно исчезло и перешло к другим людям. Я ласкала его член, пока он не захотел трахнуть меня. Я лежала на спине, а Израэль сверху. Но он замешкался и сказал:

– Может, мне не стоит.

– Окей.

Я не знала, почему он так сказал, – не знала, захотел бы он через десять минут, или на следующее утро, или на следующей неделе, или уже никогда. Мы молча лежали в моей кровати, и вдруг мое тело почувствовало, где-то глубоко и очень спокойно, что мне хотелось сделать и чего я никогда не делала раньше. Не дав себе ни секунды задуматься об этом, я нырнула под простыню, успев сказать Израэлю: «Я хочу заснуть рядом с твоим членом». Я проскользнула туда и легла, прислонив мягкие губы к его члену. Я почувствовала, как напряглись его ноги. «Поднимайся», – сказал он. «Нет». «Да иди же сюда», – позвал он на этот раз более настойчиво. Но я знала, что, если вернусь туда, его похоть еще может выжить, а я хотела, чтобы от нее не осталось и следа. Мне нужно было стать настолько уродливой, чтобы унижение, которое я навлекла на себя, опозорило бы и его. Необходимо было отскрести со своей кожи последние нити золота – всю ту позолоту, которой я старательно покрыла себя, – и отскрести золото и с его кожи, чтобы золото на нем не отражалось во мне, а золото на мне не отражалось в нем, и вместе мы бы погрузились в кромешную тьму. Я свернулась калачиком вокруг его ног. Я знала, он никогда не поймет, зачем я так вела себя, – он уже неверно интерпретировал мой поступок. Но мне не было важно, поймет он или нет. Я не была тем, чем он видел меня.

Я почувствовала сигнал тревоги, когда его член сжался от отвращения или, может, от стыда. Прошло несколько минут. Израэль повернулся ко мне спиной. Мой нос уткнулся ему в жопу, и я почувствовала прикосновение ее крошечных волосков к моей коже. Жар окатил мои щеки и душу, но я стоически осталась в том же положении.

Я спустилась, я нырнула и пропала, и, когда через несколько минут я вынырнула на воздух из-под жарких, душных покрывал, я почувствовала себя так, словно передо мной был совершенно новый мир. Израэль так и лежал, повернувшись ко мне спиной. Оставшуюся часть ночи мы не разговаривали.

На следующее утро, спокойно лежа на своей стороне кровати, я наблюдала за тем, как он стоит посреди комнаты и одевается. Застегнув рубашку на все пуговицы, он заглянул в карман и вытащил монету в двадцать пять центов. С нарочитой решительностью он положил ее на подоконник у моей головы, потом развернулся и ушел.

Я выглянула в окно, в новый, светлый день.

То, что я сделала этой ночью, было первым решением, которое я приняла не в надежде вызвать восхищение. Я сделала это не для того, чтобы понравиться ему. Я поступила так не для того, чтобы заслужить чью-то похвалу. Внутри меня родилось чувство истинной радости, ясности и открытости, как будто я парила в воздухе, поднимаясь к небесам.

Глава двадцать седьмая

Что такое свобода?

Допустим, мой первый парень был прав. Допустим, это правда, что, если я буду жить жизнью, которая по-настоящему внутри меня, и стану распространять свою волю на мир вокруг, я окажусь в глубоком одиночестве, никем не любимая, потерянная, где-то на помойке, с носом в заднице незнакомца.

Но если моя судьба – это истинно моя судьба, тогда любые попытки избежать ее, из кожи вон выбиваясь, чтобы моя жизнь походила на нечто более изящное, только быстрее приведут меня к тому, чего я больше всего боюсь. Если от себя не убежишь, тогда мне надо честно дойти до конца, только так я, по крайней мере, смогу сказать, что прожила свою жизнь целиком, принимая решения и выбирая, оставаясь на ногах в течение всего пути.

Да какая разница? Если уж и суждено кому-нибудь на закате своей долгой жизни стоять на коленях у мусорного бака перед нациком, пусть это буду я. А почему нет? Я что, не человек? Кто я такая, чтобы стоять в стороне от тяжелой участи человечества? Моя жизнь не должна быть менее уродливой, чем жизни других.

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Глава первая

Шила выкидывает свое дерьмо

Пришло время писать. Я пошла прямиком в свою мастерскую и стала думать обо всем, что у меня есть, обо всем мусоре и дерьме внутри себя. И я принялась выкидывать весь мусор и всё дерьмо, и из-под них начал проступать замок.

Никогда раньше мне не хотелось вскрыть все молекулы дерьма, которые были такой неотъемлемой частью моей глубинной сущности, что, выпущенные оттуда, были обречены вечно смердеть составляющим меня говнищем, и ничто – ни ссылка, ни слава – не могли бы скрыть этот запах. Но я стала выбрасывать мусор, дерьмо и песок, и потратила на это долгие-долгие годы. Я принялась подсвечивать душу событиями.

Я сделала всё, что смогла, из того, что у меня было. И наконец стала настоящей девушкой.

Антракт

Я стояла в очереди в театральном буфете, чтобы купить содовой, когда вдруг почувствовала чье-то прикосновение на своем плече. Я повернулась и увидела своего мужа, которого не встречала уже полгода. Он поделился со мной, чем занимался в последнее время, а я немного рассказала о себе и своей жизни с тех пор, как мы не виделись. Глядя в его лицо, я ощутила ту же нежность, что всегда ощущала в отношениях с ним, но в достатке и в полноте которой стала сомневаться, как только мы поженились.

Очередь, в которой мы стояли, медленно приближалась к стойке, и я почувствовала внутри себя легкое любовное трепетание. В тот день в театре у меня не было ни малейшего сомнения, что это трепетание было истинным, шло изнутри меня – оно предназначалось именно ему, оно было по-настоящему моим.

Нам с мужем всегда было просто и приятно общаться, и, когда мы получили наши напитки, я спросила у него, что, по его мнению, внутри нас заставляет рассказывать себе истории о собственной жизни – придумывать эти истории, которые имеют очень условное сходство с нашим настоящим образом жизни? Почему мы хотим соединять только некоторые точки, но не все? Почему мы поддаемся соблазну превратить себя в трагического персонажа с трагическими недостатками, которые на самом деле виноваты во всех наших неудачах? Может, неудачи просто случаются; может, бывает, что просто не везет, и всё тут. Отчего же всегда кажется, что наши самые большие неудачи вызваны извращениями наших душ?

– Возможно, это что-то эволюционное, – сказал он. – Если бы мы знали свои настоящие пропорции – знали, насколько мы крохотные и как мало у нас шансов избежать страдания, которое на самом деле является неизбежной частью жизни, возможно, нашего разочарования не хватило бы для того, чтобы выжить.

– Или, может быть, – сказала я, – правда есть настолько расплывчатое понятие, что умом мы никак не можем охватить ее.

Мы взяли напитки и вышли покурить, я увидела, что подмышкой он несет завтрашнюю газету. Он был редактором в ежедневной газете. Когда мы жили вместе, мне всегда страшно нравилось, как он приходил из офиса с только что напечатанной газетой, и я видела ее до того, как она окажется у других в почтовых ящиках. Но это было давно. По старой памяти я тихо курила, пока он читал мне предисловие редактора, прямо как когда мы с ним еще были женаты.

– Это написано четырнадцатилетней девочкой, – сказал он и откашлялся.

«Живя в одной культуре, мы делим друг с другом секрет, и так было в каждой цивилизации. Ни искусство, ни законы, ни артефакты, ни литература, ни философия, ни войны, ни каменные миски не могут раскрыть секрета цивилизации. Даже сегодня, несмотря на всё, что мы построили, чему суждено пережить нас, мы не оставим для будущих поколений секрета, который связывал нас. В этом мы чем-то похожи на семью, в основании которой кроется тайна, и даже если бы кто-то спросил о ней, никто в этой семье – даже злой, скользкий тип – никогда не раскрыл бы ее. Таким образом, мы все в настоящем времени – как одна семья, и ни одна будущая цивилизация не узнает нашего секрета – секрета нашего совместного существования – так же, как мы не узнаем тайн прошлого, канувших в забвение».

Он вдруг прервался и оторвал взгляд от газеты.

– Ха. Напортачили что-то с заголовком. Я знаю, потому что сам его писал. Видимо, в типографии закончились буквы, чтобы набрать слово Апокалипсиса.

– А какое слово они напечатали вместо этого? – спросила я.

Он передал мне газету.

Пьес.

– Мир боится надвигающихся пьес?

– Ага. Вообще, может, и неплохо получилось, да?

– Ну… – я замешкалась. – Мне доводилось читать несколько по-настоящему мощных пьес.

Я задумалась: ведь у пьес есть антракты, потому что иначе зрителям может стать скучно. Интересно, будет ли антракт у той пьесы, которую написал обо мне мой школьный парень и которая каким-то образом стала моей жизнью? Или пьеса просто закончится? Если это действительно пьеса, значит, она когда-то должна закончиться. И в первый раз в жизни мне пришло в голову: может, я вовсе не обречена на жизнь, полную потерь и страданий, – и на столь низкий и гнусный конец?

То были его мысли и его воображение. И четырнадцатилетней девочке удалось выразить правду поважнее, чем правда моего школьного бойфренда: несмотря на все наши страхи и все наши убеждения, узы, которые связывают нас, навсегда останутся для нас секретом.

Потом мы услышали приглушенный звон, дающий понять, что начинается последний акт, и свет в холле замерцал, так что мы последовали примеру других курящих, потушили сигареты и направились внутрь.

Акт пятый

Глава первая

Конкурс уродливой картины

Шила просыпается и видит имейл от Марго…

1. я тут думала: мы обе с тобой на редкость свободные люди, но мне кажется, у нас с тобой разные механизмы, чтобы быть свободными.

2. ты, например, не можешь поверить, что оказываешь на людей впечатление. может, ты не считаешь себя за человека, потому что не решила, каким человеком хочешь быть.

3. ты вечно думаешь, что тебя никто не видит, а это дает тебе безумную свободу, позволяющую делать всё, что ты хочешь.

4. когда я была маленькой, мы много переезжали, поэтому у меня никогда не было физических доказательств или записей чего-либо, что свидетельствовало бы о прошлом. никогда в жизни я не чувствовала ограничений моего прошлого, потому что его, в прямом смысле слова, не было рядом.

5. когда я была моложе и обо мне только-только начали писать в журналах, неважно, было ли издание маленьким и заурядным, был ли отзыв банальным или положительным, я видела свое имя и ощущала тяжесть обреченности, и длилось это обычно неделю. это была смесь паники, глубокой грусти и тревоги, которых я не могла избежать даже посредством уговоров, пока впечатление о тексте не выветривалось.

1. хотела сказать, что мне стало нравиться – все эти разговоры, эта запись на диктофон, эта новая свобода от того, что я позволяю словам существовать независимо от тела.

2. в маленьком городе, где я росла, быть плохим человеком значило быть претенциозным, богатым, ухмыляющимся художником в углу комнаты, которого никто не понимает и который хочет быть нарочито путаным.

3. но, может, мне и не надо иметь заготовленной речи художника о том, как мне хочется изменить общество.

4. мы можем быть честными и искренними, ничего при этом не разоблачая.

1. знаешь, когда ты впервые попросила разрешения записать меня на диктофон, это было, как будто ты спрашиваешь меня, можно забрать твою свободу? и целый месяц я ощущала ту же панику, глубокую грусть и тревогу, которые ощущала раньше, когда видела свое имя в печати.

2. но я, конечно, знала, что наши самые большие страхи всегда проявляются тем или иным образом, а я больше всего боялась, что мои слова могут существовать независимо от моего тела.

3. и я согласилась на твою просьбу, потому что считаю, что открыть для себя что-то новое можно только, если сделать что-то, чего больше всего боишься.

4. наверное, я всегда решала свои личные проблемы исключительно неприятными способами.

Марго, Шолем, Миша, Джон и Шила собираются вместе в гостиной Джона и Шолема. Пришло время для долгожданного финала Конкурса уродливой картины. Все сидят либо на диване, либо на стульях, за исключением Шолема, который стоит перед остальными.

Шолем. Итак, вот основные правила художественного училища. Основные правила таковы, что подача должна… намерения скрыты, намерения произведения тоже скрыты – нам с вами надо обсудить, что мы хотели сказать своими картинами и что мы сделали, и как то, что мы сделали, отразилось в том, что действительно случилось.

Смех. Все говорят одновременно.

Ты это, не тормози! Давай, начинаем!

Подожди!

Не все одновременно!

Дай нам время…

Шолем. Еще надо обсудить, чувствует ли художник, что ему удалось нарисовать уродливую картину. Ладно, давай подбросим монетку: орел или решка?

Марго. Решка.

Я хотел сказать решка за тебя! А у кого есть монетка?

Чеки принимаешь?

Ну же, ну же, ну же…

Шолем берет монетку у Джона.

Шолем. Если выпадет решка, Марго – первая.

Шолем бросает жребий.

Орел! Я начинаю.

Шолем вышел, встал перед нами и показал нам рисунок, в котором повторил всё то, что больше всего ненавидел в работах своих учеников, и мы все согласились, что его рисунок и правда очень уродливый. В нем не было ничего, что можно было бы назвать красивым, ничто не приковывало взгляда. Шолем сел. Настала очередь Марго.

Марго. Ого, от всей этой обстановки я прямо разнервничалась. А что если моя картина недостаточно уродлива?

Мне не терпится!

Как она называется? Как называется?

Марго. Я вам скажу, когда вы ее увидите. Закройте, пожалуйста, глаза, не подглядывайте, зажмурьтесь покрепче.

Она поворачивает картину.

Окей, можно смотреть!

Взрыв смеха.

Что это!

Марго. Она называется «Женское время»!

Самое уродливое название на свете!

Офигенно!

Ничего смешнее не видел!

Шолем. Тебе надо сесть; вот стул.

Марго садится.

Марго. Это реально как в художественном училище.

Миша. А как там вообще, в художественном училище?

Марго. Да… не знаю даже.

Шолем. Итак, что ты хотела сказать этой картиной?

Марго. Ну, сложно объяснить, мне не очень-то понятно слово уродливый, но ладно. Я решила, что моя первая идея слишком концептуальная и, скорее всего, приведет к чему-то красивому. Я хотела измазаться краской, сесть на холст, словно моя жопа – это восход солнца, а потом нарисовать радугу, вылетающую из жопной дырки, и я подумала: «Отлично! Это очень крутая идея! И такая смешная!» Я хотела сделать ее размером метр двадцать на полтора. А потом подумала: «Нет! – ведь я себе ее уже представила – это неправильно, надо больше следовать интуиции». И я решила: «Подойду к этому интуитивно», и получилось то же самое!

Шила. А почему метр двадцать на полтора?

Джон. Непонятно.

Марго. Ну, это уродливый размер.

Шолем. А мне кажется, что уродливый размер – это девяносто на сто двадцать. Он больше обычного.

Миша. Можете объяснить мне, я ведь никогда не учился в художественном училище, почему картина не уродливая и классная, а просто уродливая?

Марго. Ну, тут сложно сказать, потому что уродливое мне зачастую очень нравится, поэтому я пыталась придумать такое уродливое, которое мне бы не нравилось или даже вызывало отвращение.

Шила. То есть ты думаешь, что инстинкт ведет тебя к красоте и что здесь тебе надо было поступать контринтуитивно?

Марго. Ну, всё, что мне нравится – уродливо-красивое. Для меня пример истинно уродливого – это обтягивающие голубые джинсы с ковбойскими сапогами и тонна косметики, нечто стесняющее. Это по-настоящему уродливо. Ну или, еще пример, очень подробный рисунок деревянной лошадки. Всё сдержанное мне кажется по-настоящему уродливым. Не уродливым в глазах всего мира – люди любят такое – а просто, по мне, так это выглядит ужасно. Выглядит как смерть.

Шолем. А было ли что-то в процессе создания картины, с самого начала и до конца, что пошло не по плану?

Марго. У меня не было плана.

Миша. Было ли что-то неожиданное?

Марго. Я начала снимать фильм, потом нарисовала эту картину и, когда вернулась обратно к своим основным проектам, поняла, что рисую теперь совсем иначе!

Шолем. Правда? Как?

Марго. Сложно сказать…

Джон. У меня тоже есть вопрос: тебе было бы обидно, если бы картину выкинули на помойку?

Марго. Нет.

Шила. Мне она нравится! Хочу повесить ее на кухне.

Марго. Забирай!

Шила. Как ты поняла, что надо остановиться? Понимаешь, о чем я?

Марго. Ой, знаешь, я очень старалась ничего не исправлять.

Шила. А цвета тебе тоже кажутся уродливыми?

Марго (устало). Не знаю. Я оглядела всю палитру, и инстинкт подсказал мне: черный и желтый, черный и желтый. Ну, то есть это как-то быстро решилось. Типа: мне надо плавно размыть оранжевый шар. И когда это заметил Миша, он сказал: «Я, кстати, представлял себе оранжевые круги на белом фоне!»

Все смеются.

Короче, абстрактное – это данность, потому что вроде следуешь интуиции, но всё и так было абстрактно, а потом превратилось в вагину.

Шолем встает и подходит к картине.

Шолем. В общем, думаю, мои подозрения подтверждаются. Цвета уродливы. Желтый с черным – это уродливо по классике, а форма в нижней правой половине – почти большой палец. Мне это кажется отталкивающе уродливым. И вот эти капли тоже очень уродливые, ничто не огорчает меня так, как капли. Это как вульгарная стенография экспрессии…

Марго. Вот такая рецензия по мне! Офигенно!

Шолем. Но, видишь ли, тебя спасает твой стиль. Всё, что в этой картине неуродливо, – это твои штрихи. Я прямо как чувствовал, что так и будет! Завиток этой линии и вот эти две полоски невероятного красного цвета…

Марго. Так и знала, что ему это понравится! Прямо думала: надо поправить!

Шолем. …и то, как композиция расположена на этом великолепном гранатово-оранжевом фоне. Это тоже так необычно. Твой стиль повсюду на этой картине. Твоя проворная, ищущая линия – везде. И это одно из самых сильных твоих качеств, как художника. Ты не уничтожила следы своей кисти. И хоть ты и говоришь, что хотела создать этот отвратительный образ, твоя сила всё еще на этой картине. Твой почерк виден во всем, что ты делаешь!

Марго (смеется). Мне так лестно не было никогда в жизни!

Шила. А если бы эта работа каким-то образом оказалась на групповой выставке и твое имя написали бы рядом, тебе было бы неловко?

Марго. Нет. Я бы могла отдать это на выставку, если бы подписала Конкурс уродливой картины с Шолемом. Я не была бы против. Но мне не хочется компрометировать собственную работу. Моя работа может иногда как-то рассказывать о моей жизни, но я делаю это осмотрительно, а в этом случае пришлось бы прямо в названии всю правду написать.

Шила. А в галерее Кэтерин Мюлерин ты бы это смогла выставить? Если бы она пришла к тебе в мастерскую и сказала: «Марго, мне нравится это новое направление в твоей работе?»

Марго. Она и без того всё время так говорит, а я ей вечно отвечаю: «Эта картина еще не закончена!»

Шила улыбается.

Домой я шла одна. Я всегда боялась, что мой выбор однажды сделает меня менее человечной, боялась, что оплошность, как розовый школьный ластик, размажет меня. Мне казалось, что моя жизнь попала в руки студента художественного училища – беспощадного, ницшеанского студента, начинающего художника. Я старалась быть импульсом, который повел бы руку этого студента, чтобы тот нарисовал настоящего человека. Мы бы так и жили, я и эта рука, и всё наше существование было бы исключительно человеческим. А потом мне рассказали, что зерно прошептало: «Всё, что случается с человеком, соответствует давно заведенной в человечестве закономерности».

Глава вторая

Мешок

Через несколько часов наступит день рождения Марго; пришло время доставать шампанское, которое я обещала принести к ней в мастерскую еще давным-давно, когда пропустила ее день рождения – еще на пороге нашей дружбы. Я взяла бутылку из холодильника, спустилась по лестнице и вышла на улицу. Когда я дошла до дома Марго, она открыла мне дверь и улыбнулась. Мы поднялись, сразу зашли к ней в мастерскую, где пахло маслом и краской, сели на полу и выпили шампанского из ее лучших кружек.

Мы проболтали с ней несколько часов, потихоньку становясь всё счастливее и пьянее. Потом Марго довела меня до моей квартиры – ведь нам всегда было так сложно расстаться друг с другом, – и мы вместе пошли в мой сад. Нас обдувал прохладный воздух. В воздухе стоял отчетливый аромат сосновой хвои, смешиваясь со сладкой вонью мусорных мешков, выставленных соседями.

Я слушала, как Марго заканчивала рассказывать свою историю о девушке, с которой она училась в художественном училище, – о той самой, которая уехала в буддийскую колонию, чтобы расписывать стены храмов теплыми цветами. Незадолго до ее отъезда они с Марго сидели поздно вечером на столе в одной из аудиторий, скрестив ноги. Девушка хотела рассказать Марго, кем та была в предыдущих жизнях: она вложила ее руки к себе в ладони и почтительно закрыла глаза. Марго с подозрением отнеслась к этой затее, но ей было любопытно. Несколько мгновений между ними прошли в полной тишине, и вдруг девушка резко открыла глаза и сказала: «У меня было видение. В какой-то далекой стране женщина идет через шумный рынок. Она несет мешок с чем-то очень тяжелым. Мешок слишком тяжелый. Так что она выкидывает мешок». Карие глаза девушки наполнились сожалением, и она обхватила ладони Марго: «Она не знала, как ценно было то, что находилось внутри».

Марго разрыдалась, когда услышала это, и даже сейчас слезы навернулись ей на глаза. «Ну что, тебе еще нравится эта плакса?» Она рассмеялась. Я улыбнулась и кивнула.

«Всё это время, пока ты записывала меня… ты смотрела прямо на меня, смотрела по-настоящему!» Она как будто в первый раз поняла это, и ее глаза расширились. «Интересно, не правда ли… Ну, человек вряд ли стал бы тратить всё свое время на то, чтобы смотреть на что-то совершенно нестоящее?»

Я тихонько кивнула.

Она пришла в себя и с силой выдохнула вверх, подув на челку, отчего та приподнялась. Марго оклемалась, снова стала вожаком и хлопнула меня по руке. Я смотрела, как она выходит из сада, но, перед тем как открыть калитку, она резко повернулась, подошла ко мне и прошептала мне на ухо: «У меня еще никогда не было такого доброго… и такого сложного друга».

Марго ушла, и я задумалась о том, чего мне хотелось. Я бы тоже так поступила. Я знала цену тому, что было в мешке. Я бы терпеливо волокла его и никогда не поставила бы на землю. Я бы донесла его до конца.

Теперь я почувствовала усталость. Мне хотелось только отдохнуть. У каждого из шести дней сотворения мира было утро и был вечер, то есть начало и конец. Только у седьмого дня не было ни утра, ни вечера. Этот день – вне сотворения мира, и принадлежит он только божественному порядку.

Мне хотелось такой день без утра и вечера. Мне хотелось день покоя.

Звезда ярко светила в мой сад, продираясь сквозь облака. Я стала вглядываться в ночное небо. Все эти звезды, которые ничто не окружало, ничто не защищало… Все они были там, далеко, наверху, а я была внизу. И я стала думать о заборах; ведь если у нас есть что-то ценное, мы сразу строим забор вокруг. Как говорится, «Десятины – ограда богатства; обеты – ограда воздержанности; ограда мудрости – молчание». Эти ограды не защищают то, что мы ценим, от других людей, как ограды от воров. Нет, эти ограды – от нас самих; от того, что изнутри нас самих может отпугнуть то, что мы так ценим. Я сказала себе: «Составь список того, что ценишь, а потом окружи это забором». Если обнес что-то забором, значит это что-то очень ценное. Обнеси забором то, что хочешь освятить, и коронуй это на седьмой день. Коронуй это отдыхом. Ограда и отдых освящают это.

Я действительно ценила Марго, но только теперь я поняла что-то, чего не понимала раньше: Марго не была звездой в небе. Марго была всего одна – по темному миру не было разбросано много разных Марго. Если она была всего одна, второй больше никогда не будет. И всё же каким-то странным образом, глубоко внутри, я всегда верила, что, если потеряю Марго, я смогу пойти и найти другую.

Теперь я ужаснулась от этой мысли. И разве это не объясняло всё происходящее? Но ведь я никогда не хотела быть человеком в единственном экземпляре и не верила, что я такая, поэтому и не думала о единичности кого-либо еще. Я сказала себе: «Тебе дана только одна». Вот ту, которая дана, нужно обнести забором. Жизнь не сбор урожая. И если у тебя есть яблоко – это еще не значит, что у тебя есть целая роща. У тебя есть яблоко. Обнеси его забором. Когда ты обнесешь забором всё, что ценишь, тогда твое сердце наполнится до краев.

Глава третья

Могильщик

В нашем городе жил человек, который работал на кладбище Маунт-Плезант. Его коллеги считали его человеком надежным, цельным и непоколебимым. В молодости он обошел много прекрасных городов мира сего, но увидев, что к чему, он сделал свой выбор и начал применять данные ему богами непримечательные таланты к вещам, которые счел важными. Он стал работать могильщиком – и тридцать лет спустя всё еще занимался тем же.

Однажды утром один канавокопатель, уже не юный, но молодящийся, бежал через кладбище, как всегда опаздывая на работу. Он пробежал мимо могильщика, который уже несколько часов был на рабочем месте и копал ямы. Могильщик кивнул в знак приветствия.

Канавокопатель в ответ тоже ему кивнул и, запыхавшись, встал отдышаться. Закурил. Несколько минут смотрел, как работает могильщик, а потом с неуверенностью сказал: «А ты уверен, что ты в правильном месте копаешь? Вот там солнце ярче светит – разве тот участок у деревьев не лучше?»

Могильщик посмотрел, куда указывал канавокопатель. Он понимал, почему тот так сказал, но по своему опыту знал, что не всегда лучше быть на солнце или у лесной рощицы. Были и плюсы, и минусы. Кто решал, какой участок лучше – этот, тот или какой другой?

«Да нет, тут нормально, – сказал могильщик. – Дело же не в участке, а в могиле».

Мужчина покачал головой и засмеялся. «Если бы у меня была твоя работа, я бы всегда задавался вопросом, какой участок лучше. Я бы всё время передумывал. Вся земля была бы покрыта такими маленькими ямами, в полметра глубиной».

Могильщик кивнул и тихо улыбнулся, представляя себе эту картину – как у ворот кладбища лежит груда тел. Он бы, может, тоже так делал, но он давно понял, что его смекалки не хватало, чтобы отличить хорошее от лучшего, так что он просто научился хорошо копать – и копал.

Мужчина продолжал наблюдать за работой могильщика. Когда могильщик сбрасывал землю, этого почти не было слышно. Когда он втыкал в землю лопату, она погружалась туда, как в масло. Почему он делал это так аккуратно – скрытый от глаз на этом пустынном кладбище? Для кого он так старался?

«Ну давай же! – внезапно закричал канавокопатель, потеряв терпение, чувствуя себя так, как будто жизнь проходила мимо. – Зачем ты так стараешься! Ты ведь сегодня же положишь в эту могилу гроб – и очень вскоре ее заполнят личинки и черви».

Могильщик остановился, чтобы ответить, но мужчина уже направился в сторону своей работы, пробегая вприпрыжку между надгробиями неподалеку.

И могильщик сказал самому себе: «Не каждый может быть могильщиком. Эту работу надо делать хорошо. Однажды я повстречал мужчину. Он рыл канавы. Он хотел посмотреть на могилу и был впечатлен, когда увидел, как я копаю ее, какая она глубокая и аккуратная. И я сказал ему: „А как иначе. В эту могилу ляжет человеческое тело“».

Боги

Через несколько недель в мою дверь постучал Шолем. Он сказал, что ему в последнее время немного не по себе. Несмотря на то что мы провели Конкурс уродливой картины, мы так и не объявили победителя. Я призналась, что меня это тоже беспокоит. Мы так и не обсудили это: кто победил в Конкурсе уродливой картины – тот, кто нарисовал самую уродливую картину, как Шолем, или та, кто несмотря на все попытки нечаянно нарисовала красивую картину? Шолем сказал, что они с Марго обсудили это и пришли к выводу, который им обоим казался справедливым. Они сыграют партию в сквош. Если выиграет Марго, тогда победителем станет человек, нарисовавший более красивую картину, а если выиграет Шолем – то человек, чья картина была безоговорочно уродливей. Не хотелось бы мне пойти с ними и посмотреть на игру? Конечно, мне хотелось! Мне не терпелось узнать, кто же выиграет.

Мы собрались на следующий день, все в спортивной форме. Марго с Шолемом сразу пошли на корт, а мы с Мишей и Джоном поднялись на обзорную площадку, уселись вдоль бетонной стены и, опершись на край, смотрели вниз на корт. Белые стены сквош-корта резко сужали его перспективу и придавали ему форму то ли флейты, то ли воронки. Каштановый, покрытый лаком пол корта подмигивал нам светом ламп, и с высоты я могла разглядеть на нем черные полоски следов, какие обычно остаются от игроков в кроссовках с темными подошвами.

Мы не разговаривали, просто ждали. Душный, потный запах спортзала висел в воздухе над нами. Потом мы увидели сверху белые, с темными корнями волосы Марго, она заходила на корт, – и темные кудрявые волосы Шолема, тощий, с голыми ногами, он шагал следом за Марго.

Мы ждали молча и попивали воду из бутылок. Потом конкурсанты начали играть. Сначала игра шла очень расслабленно, потом стала всё более и более сосредоточенной. Вскоре Марго с Шолемом уже бегали взад и вперед, тяжело дыша. Они звонко отбивали мяч в стену, лавируя по части корта противника, и со стоном врезались в заднюю стену. Когда кто-то из них совершал хороший пас, другой коротко кивал головой. Они вытирали пот со лба, забрасывали мяч слишком высоко, бежали вперед, низко нагибались, и в один момент Шолем даже распростерся на полу. Марго медленным шагом пошла за катящимся мячиком и бросила его Шолему на подачу. Он ударил мячом высоко в воздух, побежал к краю корта и промахнулся.

Где-то через полчаса я услышала, как Миша спрашивает Джона: «Не знаешь, какой счет?» Джон безучастно посмотрел на меня, потом мы оба посмотрели на Мишу. «Понятия не имею», – сказала я им.

Мы принялись еще внимательнее смотреть игру. Мы смотрели и слушали очень сосредоточенно, но никто из нас не мог расслышать ничего с корта, кроме доносящихся до нас вспышек смеха, стонов и ругани, и Шолема, который кричал: «Блядь! Ненавижу это блядскую игру!»

Так мы и сидели, неподвижно наблюдая. В конце концов Джон сказал своим милым саркастическим голосом, как обычно растягивая слова: «Кажется, они не знают правил. По-моему, они просто швыряют мяч туда-сюда».

И так оно и было.

Примечания

1

YMCA – Юношеская христианская ассоциация. – Здесь и далее приводятся примечания переводчицы.

2

Занятия для подготовки к родам, ориентированные на обоих родителей.

3

Приведенная цитата на самом деле относится к Ис. 65:24. – Примеч. ред.

Content

Шейла Хети
Каким быть человеку?

Пролог

Акт первый

Глава первая Шолем пишет картину

Глава вторая Там, где убеждения сталкиваются с грубой правдой жизни

Глава третья Шила и Марго

Глава четвертая Шила не может закончить пьесу

Акт второй

Глава первая Шила идет в салон красоты

Глава вторая Судьба настигает, несмотря на свои махинации

Глава третья Шила хочет бросить

Глава четвертая Шила хочет жить

Глава пятая Израэль

Глава шестая История Пуэра

Глава седьмая Молитва Пуэра

Глава восьмая Марго занимается живописью

Глава девятая Они бродят по Майами

Глава десятая Два платья

Интерлюдия для ебли

Акт третий

Глава первая Два паука

Глава вторая Они бродят по городу под веществами

Глава третья Энтони и юри

Глава четвертая Шила начинает заново

Глава пятая Белые мужчины едут в Африку

Глава шестая Художественная выставка

Глава седьмая Марго стегает

Глава восьмая Шила содрогается

Глава девятая Что такое обман?

Глава десятая Что такое судьба?

Глава одиннадцатая Автобусная остановка

Глава двенадцатая Шила бродит по Нью-Йорку

Глава тринадцатая Судьба поднимает свою уродливую голову

Глава четырнадцатая Шила бродит по копировальному центру

Глава пятнадцатая Что такое эмпатия?

Глава шестнадцатая Что такое любовь?

Глава семнадцатая Исход

Глава восемнадцатая Что такое предательство?

Глава девятнадцатая У витрины магазина бикини

Глава двадцатая Страх Шилы

Глава двадцать первая Как прекрасно быть взрослой

Глава двадцать вторая Чужак чужаку друг по причине их общей отчужденности на земле

Глава двадцать третья Снова у витрины магазина бикини

Глава двадцать четвертая Замок

Глава двадцать пятая Израэль манит

Глава двадцать шестая Судьба – это крушение идолов

Глава двадцать седьмая Что такое свобода?

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Глава первая Шила выкидывает свое дерьмо

Антракт

Акт пятый

Глава первая Конкурс уродливой картины

Глава вторая Мешок

Глава третья Могильщик

Боги

Примечания