Лив Зандер

Король плоти и костей

Liv Zander

King of Flesh and Bone

Печатается с разрешения автора

Перевод английского Валерии Двининой

Дизайн обложки Елены Лазаревой

Copyright © 2022 by Liv Zander

www.livzander.com. All rights reserved

© В. Двинина, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Глава 1

Ада

– Мертвецы беспокоятся. – За залитым дождем оконным стеклом расплывалось мокрое кладбище. Воздух в доме был густ от запаха пота и сладкого духа околоплодных вод. – Лучше тебе начать тужиться, а то мой муж выкарабкается сейчас из своей могилы.

Как и прочие трупы, зарытые в этой пропитавшейся влагой мягкой почве. Но чтобы мой Джон был одним из них?.. Чтобы он потащился через деревенскую площадь с пробитым после удара о скалу два лета назад черепом, раскисший и разбухший, с синей, прилипшей к штанам с изнанки кожей? Нет уж, черт побери, я позабочусь о том, чтобы он остался в земле.

Как-никак, это из-за меня он оказался там.

– Нет! Еще нет! – Сара сидела на корточках на кровати, вцепившись в ее край. Пальцы глубоко зарылись в соломенный матрас, по пронизанным красными сосудиками щекам бежали слезы. – Я могу продержаться до утра.

Смахнув со лба светлые пряди, я опустилась на колени на утоптанный земляной пол – так лучше видно. Нет, по бедрам ее не текут красные струйки, кожа опухшая и покрасневшая, едва-едва прорезавшаяся между ног головка с темными волосами – без изменений… Но ради Хелфы, неужто она весь вечер заталкивала в себя ребенка, лишь бы удержать младенца внутри?!

– Больше тянуть нельзя. – Я погладила Сару по спине, подтянув выше ее мокрую от пота сорочку, а другой рукой раздвинула пошире ее ноги. – Ребенок выходит, хочешь ты того или нет.

Сара вся тряслась, и голос ее дрожал тоже, превратившись в тоненькое скуление, почти сливающееся с шорохом соломы:

– Но, Ада, одна мысль о том, что я не знаю, мертв он или все же жив, невыносима. Сколько еще до рассвета?

– Слишком долго, чтобы бежать от судьбы. – Полнолуния боялись все, но больше всех – женщины, обреченные родить ребенка в такую ночь. – Я ведь пришла – вместо того, чтобы отправиться на кладбище и покрепче придавить плиту на могиле мужа, – пришла, когда ты попросила меня о помощи.

– Я просила помочь удержать его внутри… а не вытаскивать наружу!

Скверная идея. Риск и для матери, и для ребенка. Скальп под белесой пленкой, обтянувшей головку, побагровел. Умирает ли он? Или уже мертв?

Роды в полнолуние я принимала всего лишь четыре раза, и все младенцы на следующее утро были живы, но рассказов других, не таких везучих повитух наслушалась вдоволь. Мертвые дети безутешно кричат, говорили они, кричат и стонут, как стонут другие трупы в стон-ямах.

Стон-ямы…

Меня передернуло от одной лишь мысли о них.

Трупы, собранные нами за последний месяц, уже устраивали свою жуткую перекличку, оглашая Хемдэйл своими надрывными хрипами. Большинство мы нашли вокруг деревни, хотя некоторые в полнолуние любят падать в реку – и попадаются в рыболовные садки.

Я вновь посмотрела на Сару:

– Рожай сейчас, и ребенок может дожить до утра. Оставь его торчать так… и с восходом солнца он будет лежать в колыбели холодный как лед. А ты будешь истекать кровью с ним рядом. Хочешь поскорее присоединиться к умертвиям?

– Нет! – тонко вскрикнула она. Мое терпение было на исходе, но…

Нет, никто из нас не хотел такой участи.

И все равно она ожидала всех нас.

Мужей. Стариков. Матерей.

Всех.

Даже этого ребенка.

То, что мертвые могут мирно покоиться в своих могилах, лежать себе и тихонько гнить в земле, мне кажется полной чушью. «На наши земли наложено злое проклятье», – говорится в поверье. Это бог на нас гневается за что-то. Я мысленно усмехаюсь. Нет, мы-то знаем, кого нужно винить.

Или что.

Беспрестанный стук дождя о стекло раздражал, все мое тело напряглось.

– Сара, пожалуйста. Вдовы не должны гоняться за своими мертвыми мужьями, и уж точно не под таким ливнем. Тужься!

Стон ее наполнил дом, смешавшись с шипением огня в очаге и треском плохо просушенных дров. Наконец Сара задержала дыхание и поднатужилась, вытолкнув малыша на еще один драгоценный дюйм. Показался крохотный нос – розовый!

Розовый – это обнадеживает.

– Еще! – Когда головка ребенка скользнула в мою ладонь, я чуть-чуть повернула ее, чтобы легче прошло плечико. – Еще капельку. Головка уже вышла.

Следующая схватка сопровождалась визгом.

Визгом Сары и визгом ржавых петель открывшейся двери. В дом заползли густые клубы дыма. Снаружи слышался гулкий, монотонный бубнеж – наверное, священники призывали селян взяться за оружие и окружить Хемдэйлскую стон-яму.

– Что это? – Уильям захлопнул дверь. Под полями черной фетровой шляпы гневно сверкнули глаза. – Что она тут делает?

Поскольку Сара кричала, скрученная очередной схваткой, я ответила вместо нее:

– Она рожает.

– Я не желаю видеть тебя возле моей жены. – Он поспешил к Саре, опустился на колени, стиснул ее трясущиеся руки. – Хватит и того, что из-за твоего проклятья погиб мой брат.

Я вздрогнула.

– Она прислала ко мне соседку, просила прийти.

– А я прошу тебя уйти, неженщина.

Неженщина.

Острая боль пронзила мою грудь. Боль росла, росла, пока мне не стало казаться, что шнуровка платья уже врезается в легкие. Пустышка, наказанная самим Хелфой, проклятая загибом матки… Как меня только не костерили люди, но «неженщина» было самым страшным – и самым правдивым прозвищем. А как еще назвать женщину, не способную подарить мужу сына?

Дитя, благословленное Хелфой.

Я и дочь-то родить не способна.

Конечно, я проклята.

Я сморгнула подступившие к глазам жгучие слезы, встала и гордо выпрямилась – ну, насколько позволял мой скрюченный, затекший позвоночник.

– Хочешь, чтобы я ушла? Да мне только того и надо.

Мой мул стоял в конюшне уже запряженный, как раз на тот случай, если мне понадобится эта старая упрямая скотина, чтобы втащить повозку на могилу Джона. Но что толку от предусмотрительности, если я не доберусь дотуда, поскольку колеса увязнут в размокшей земле? Вот-вот, никакого толку.

Сара закричала – плечико ребенка сдвинулось с места. Околоплодные воды потоком хлынули на земляной пол, забрызгав подол моей юбки. Капельки влаги повисли в воздухе.

Я быстро нагнулась, поймала младенца и прошептала:

– Пожалуйста, не кричи.

Мальчик выгнул спинку. Ручки и ножки его были скользкие, кожица покрыта белым налетом. Открылись маленькие глазки, голубые, как у меня, с любопытством оглядывая окружение. Они заморгали и остановились на мне. И внутри меня разлилось тепло, когда его крохотные губки потянулись к моей груди, как будто… как будто он был моим.

Я глубоко вдохнула, пытаясь остановить наплыв чувств, и отодвинула от себя ребенка. Потому что он не мой. И ни один ребенок никогда не станет моим.

– Это мальчик.

Гробовая тишина воцарилась в комнате.

Сара зарылась лицом в матрас и замотала головой, так что захрустела солома. Ноги ее сползли с кровати, и пуповина утонула в грязи.

Уильям, хмурясь, смотрел на ребенка со смесью облегчения и ужаса – и оттого уголки его губ то приподнимались, то опускались.

– Он… жив?

Во рту у меня пересохло.

Жив ли он?

Чем дольше Уильям смотрел на меня, чем дольше Сара оставалась неподвижной, чем дольше оба они ждали ответа, тем холоднее становился воздух вокруг меня. Будучи повитухой – сколько раз я видела, как матери укачивают новорожденных, баюкают плачущих малышей при полной луне – а поутру обнаруживают их холодными и одеревеневшими. Существует ли более жестокое проклятие?

Придерживая мальчика одной рукой, другой я подхватила со стоящего возле кровати стула вязаное одеяло и набросила его на младенца. Возможно, он и не нуждается в тепле, но будь я проклята, если я не дам ему этого тепла, пускай мы пока ни в чем не могли быть уверены. В горлышке мальчика зародился первый крик: влажное бульканье оставшейся в легких жидкости. По спине моей пробежали мурашки.

Это ничего не значит.

Все новорожденные кричат. Все плачут.

– До утра ничего не могу сказать. – Не могу и не хочу. – Молитесь, чтобы он взял грудь, но… готовьтесь к тому, что мертвые голода не испытывают.

Уильям встал, протянул руки, как будто собираясь взять сына, но сразу бессильно уронил их.

– Но он… он же пытается завыть.

Завыть.

Выть и бродить.

Вот что проделывают трупы в полнолуние. Они воют и бродят, неуемные в своем стремлении добраться до Сумрачной башни на юге, и вопят, когда та не впускает их. Башня созывала их, словно жестокая сирена: каменный замок, окруженный горами трупов, замок, в котором обитал дьявол, виновный во всех наших бедах. Зло во плоти, как называли его священники, неземное, сверхъестественное существо из иного мира.

Король плоти и костей.

Я передала ребенка Уильяму – тот принял его с неохотой.

– Перережьте пуповину, дождитесь последа, держите его в тепле до утра… и молитесь. А мне надо придавить могилу Джона.

Набросив плащ, спрятав голову под капюшоном, я вышла на улицу, и струи ливня тут же торопливо забарабанили по войлоку. Стук капель смешивался с глухим ворчанием, доносящимся из стон-ямы, и все внутри съежилось от беспокойства. За месяц яма переполнилась. Неужели в прошлом трупы действительно сжигали?

Наверное, это просто очередная байка…

Я завернула за угол здания суда, нырнула в кирпичную арку и вошла на кладбище. Между могилами бежали мягко поблескивающие ручьи, отражая мутный свет сияющей где-то за тучами полной луны. Вдоль кованых оградок выстроились мешки с зерном, хотя некоторые селяне уже перетащили их на могилы.

– Этого зерна мне хватило бы на год, – пробормотала я, направляясь к дубовой двери, прислоненной к ограде.

Ухватилась за край, поднатужилась, чуть ли не по щиколотку утопая в раскисшей земле, и… Проклятье, ну и тяжелая эта штука. Дверь упрямилась, выворачивая углами комья дерна. Меня бросило в пот, мышцы отчаянно заныли. Ну, еще немножко…

Дверь упала, громко хлюпнув и похоронив все посаженные мною фиалки под беспрестанным стуком дождя по деревянной створке. Звук был достаточно громок, чтобы приглушить хор несущихся из ямы стонов, но, видит Хелфа, голоса папы он заглушить не смог.

– Промокла до нитки, но все равно придавливает эту чертову могилу. – Скрюченные подагрой пальцы вцепились в мешок с зерном и потащили его, чтобы водрузить на дверь. Седые волосы липли к черепу, из беззубого рта сыпались проклятья и брань по поводу погоды. – Не можешь ты удерживать его вечно, Ада.

– Двадцать три месяца, – ответила я. Холодная сырость щипала щеки. – Двадцать четыре, если ты поможешь мне запрячь мула в повозку. Земля совсем раскисла, и он может выбраться, так что стоит поставить на дверь телегу.

– Если колеса увязнут, твоя телега не вернется в стойло до весны.

– А если Джон выберется, мне придется догнать его, связать его и погрузить – куда? – правильно, в телегу, чтобы доставить обратно к могиле. – Я неотрывно смотрела на корявые папины пальцы, теребящие измазанный красным носовой платок. Неужто он опять кашлял кровью? – Колеса все равно увязнут. Так пускай они увязнут над моим мужем.

Старик поймал мой взгляд и поспешно сунул грязный платок в карман кожаного жилета.

– У тебя глаза красные, и кончик носа блестит. Ты плакала.

Ну, почти.

– У Сары родился сын.

– Живой или мертвый? – Я пожала плечами, и он медленно покачал головой. – Уильям заплатил тебе хоть что-то за помощь?

– Нет, но могу поспорить, он с радостью заплатил бы мне, чтобы я ушла. Жаль, что я торопилась.

– Скверный человечишко, – проворчал папа. – Ты слишком хороша, и это не лесть. Вечно берешь на себя чужие заботы. Заботишься о могиле того, кто давным-давно остыл.

– Человек стоит ровно столько, сколько стоит его обещание, – процитировала я слова папы, которые слышала все свое детство, ибо он повторял их беспрестанно, точно молитву. – Я разочаровала Джона живого, но не подведу Джона мертвого.

Пять зим назад я дала клятву в Тарвудской часовне, пообещав Джону быть покорной женщиной, плодовитой матерью и послушной женой.

Три обещания.

Два из них я нарушила.

Третье – держу.

Папа наклонил голову, хмуро глядя на меня, потом переступил с ноги на ногу, расплескав хлюпающую жижу:

– Упряма, как мать.

Мы обогнули западный угол, за которым гордо высилась беленая баня. Возле здания сидели на корточках двое мальчишек Флетчеров – сидели на самом краю ямы, да что там ямы, просто глубокой дыры в земле, кое-где укрепленной по краям частоколом.

Грегори, старший, потянулся и ткнул рогатиной в голову трупа.

Мертвец застонал.

Глубочайшее отчаяние и боль слышались в этом вибрирующем звуке, напоминающем судорожный кашель, клокочущий в воспаленном, покрытом язвами горле. У меня аж зубы заныли. Труп возил стершимися до костяшек пальцами по скользкому дереву, мешающему ему выбраться.

Грегори вогнал рогатину в живот мертвеца, проделав довольно большую дыру, из которой вывалились лиловые кишки. Мертвец яростно зашипел. Умертвия обычно не досаждали живым, если их не провоцировать… но если напрашиваться, они способны разорвать тебя в клочья.

Стоявший неподалеку священник сердито покосился на мальчика:

– Не тревожь мертвых.

– Это какой-то чужак. – Грегори равнодушно пожал плечами. – Никогда не видел его раньше. И я не делаю ничего такого, что помешает ему уйти прочь, когда яму откроют. И вообще, это мертвые тревожат нас.

– И будут тревожить, пока мы не уничтожим дьявола. – Священник повернулся к деревенской площади так резко, что подол черной рясы хлестнул по босым ногам. Его звучный голос заглушил шум в беспокойной ночи. – Слушайте меня! Ваши близкие не найдут покоя, пока добрые люди этого края не помогут нам изловить Короля плоти и костей!

– Бабушка говорит, что никто не может войти в его королевство, так что и вытащить его оттуда не получится, – заявил Грегори, заслужив несколько кивков праздных прохожих и тех, кто готовился открыть яму. – Я как-то повстречался с охотником, ставившим капканы вокруг Отравленных полей. Он сказал, что видел мертвых зверей, проходивших через Эфенские ворота, но никогда не видал там человека, ни мертвого, ни живого.

– Молитесь Хелфе. – Священник простер руки к небесам. – Молитесь, чтобы мы избавились от него, и поскорее.

Я усмехнулась, взяла папу под руку и повела его по тропинке к дому.

– Как будто священники в своих храмах не молились об этом последние… сколько там? Сотню лет?

– Больше. – Папа, шаркая, поднялся на холм. Штукатурка на стенах нашего дома давно растрескалась и осыпалась от непогоды. – Вопрос в том, что делать с существом, обладающим этакой силой.

Я двинулась через сад к конюшне, стоящей рядом с домом.

– Кто-то когда-то говорил мне, что однажды его пленили и удерживали с помощью огня. Вроде бы есть книга…

– Тс-с-с… – Папа оглянулся через плечо. – Не говори о книгах, когда священники поблизости. Сама знаешь, как они обходятся с нечестивыми писаниями об этом дьяволе…

Ба-бах!

Стойло содрогнулось от яростного удара железа по деревянным доскам. Затем последовало испуганное фырканье, и сердце мое заколотилось в такт с повторяющимися остервенелыми ударами.

Ба-бах. Фрррр. Тр-рах. Хрррр.

Еще удар. И еще.

Дерево затрещало.

Копыто пробило доску, и мое сердце подпрыгнуло к самому горлу. Да что ж за день-то такой злосчастный, неужто ему не будет конца? Я бросилась к стойлу, браня на чем свет стоит чертова мула – худшего момента для смерти эта тварь выбрать, конечно, не могла.

Папа семенил за мной.

– Проклятая скотина. Нужно было продать его мяснику, как я и говорил, еще когда этот мул отказался вставать на прошлой неделе. Теперь он разнесет все стойло.

Нужно было, могла бы, стоило бы, если бы да кабы…

Нет, ничто из этого не удержит Джона в земле.

Я повернулась к телеге:

– Я принесу веревки, и мы его стреножим.

– Тварь ринется к Порченым полям, едва ты откроешь конюшню.

– Ничего, годится, ведь кладбище как раз в той стороне. – Я схватила моток веревки. – По крайней мере на сей раз упрямая скотина пойдет туда, куда мне нужно. Пусть тащит свои кости Королю, коли ему угодно, но не раньше, чем телега окажется на могиле.

Я вернулась к стойлу, нервно посматривая на щели в досках.

– Посторонись.

Щеколда подпрыгивала при каждом ударе и подрагивала при каждом визгливом хрипе, завершающем искаженный болью рев мула. Старый Августин был жутко упрям при жизни, такого и могила не исправит.

– Полегче, полегче. – Маленькими шажками я двинулась к нему, спешно сооружая из одного конца грубой веревки что-то вроде аркана. – Ты еще разок прокатишь для меня этот возок, а потом, когда покойников выпустят, я сама отведу тебя к воротам.

Мул раздувал ноздри и бил копытом землю. Выпученные, полные паники глаза скотины не отрывались от открытой двери конюшни. Кожаная сбруя перекосилась. Повод болтался: верно, зацепился за что-то, да и порвался.

Я накинула веревку на шею животного и бросила петлю на землю, под топчущиеся копыта.

– Слишком темно, па. Открой дверь пошире.

Лунный свет хлынул в конюшню.

От оглушительного визга Августина я вся покрылась гусиной кожей. Но проклятая скотина все-таки шагнула в петлю, и я поспешно затянула ее покрепче над щиколоткой мула. Потом подготовила вторую петлю, в которую Августин попался довольно быстро. Стреноженный, он принялся лягаться еще яростнее, и старенькая конюшня застонала от этого яростного напора.

– Сейчас я его выведу.

Я обмотала оставшуюся часть веревки вокруг шеи животного, взобралась на деревянную перегородку и привязала свободный конец к сбруе.

– Осторожней, убьешься, – донесся до меня голос папы.

Крепко держа поводья, я вывела стреноженного Августина из стойла, и он бойко поскакал прямо к повозке.

– Я не позволю Джону сбежать, чтобы кто-нибудь вроде отродья Флетчера из соседней деревни растерзал его тело.

Папа суетливо метнулся в сторону и тут же вцепился в оглобли:

– Я разверну телегу.

Августин встал на дыбы. Из ноздрей его вырывался такой холодный воздух, что даже не собирался клубами. Дернувшийся повод обжег мне ладонь, но отпускать я не собиралась.

– Упрямый ублюдок. – Поправив упряжь, я потянула мула к тележке. – Ну, давай же!

Августин принялся брыкаться еще свирепее, ржание его походило на визгливые хрипы трупов в яме.

Мул вновь встал на дыбы.

Задняя нога его поехала по скользкой земле.

Августин пошатнулся.

Кожаный ремень с треском лопнул, стегнув меня по щеке, точно хороший хлыст. Я отшатнулась, врезавшись плечом в круп мула.

Предательская земля ушла у меня из-под ног.

Трах!

Острая боль пронзила голову.

В глазах помутилось.

Что-то дернуло меня за лодыжку.

– Помогите! Поймайте эту скотину, пока мул не прикончил ее!

Голос папы звенел у меня в ушах, но вскоре растворился в цоканье подкованных копыт.

И беспрестанном крике младенца.

Глава 2

Ада

Мокрая ткань липла к коже.

Шлеп.

Что-то бугристое ткнулось в спину.

Шлеп.

Боль вгрызалась в тело со всех сторон.

Шлеп.

Что случилось?

Я моргнула, разлепив слезящиеся глаза, и уставилась в темно-лиловое небо. Это что… почти утро? Божьи кости, где я? Еще один шлепок у плеча, я поворачиваю голову, вижу лохмотья, зияющие раны, пронизанную черными венами кожу…

Крик застрял у меня в горле. Потрясенная до немоты, я уставилась на трупы, приткнувшиеся ко мне слева и справа.

Они тоже смотрели на меня.

Юноша без руки.

Вор.

Мальчик, весь в волдырях.

Чума.

Да, эти смотрели. А солдат рядом с ними, солдат в ржавом нагруднике – не смотрел, потому что глаза его выклевали и они превратились в черные зияющие дыры. Выклевал их, наверное, ворон, сидящий на остатках его плеча, с которого на лоскуте кожи свисала высохшая рука.

Я заворочалась, и подо мной что-то хрустнуло. Ветка?

Напрягая ноющие мускулы, я оглянулась через плечо, борясь с накатывающей дурнотой. Позади меня тянулась борозда грязи и страдания, вымощенная помятыми, раздавленными трупами, торчащими из земли – там, где они не громоздились кучами высотой с колокольню.

У меня перехватило дыхание.

Груды трупов.

Их было множество.

И я слышала лишь об одном таком месте.

Я приподняла голову и повернулась на шлепанье тонущих в грязи и вытаскиваемых с влажным чмоканьем копыт. Сбросивший путы Августин плелся сквозь расступавшуюся перед ним толпу трупов. Через тех, кто не мог двигаться за отсутствием слишком многих частей тела, он перешагивал – или просто с леденящим кровь хрустом втаптывал их в землю.

И он тащил меня по этому месиву.

Проклятье, мне нужно освободиться.

Я потянулась к кожаному ремню, стянувшему мою щиколотку. Еще немножко… еще чуть-чуть… почти-почти…

Боль сковала все мышцы.

Голова ударилась о землю, медный вкус крови обжег язык.

Краешком левого глаза я приметила возвышающееся надо мной серое сооружение, холодная тень которого накрыла мое дрожащее тело. Проклятый мул притащил меня на Порченые поля, но я же не могу пройти через Эфенские врата в Седеющую башню. Ни один человек…

Хлюпанье и чавканье грязи под копытами сменилось звонким цоканьем.

Внезапный холод парализовал меня. Холод сопровождала тьма. В голове билась паника. Я не должна быть здесь. Я это чувствовала, чувствовала всем своим существом, это чувство пробирало до мозга костей, чувство… что оказалась я не в том месте.

Несколько долгих мгновений нас преследовал свист ветра, мы углубились в проход, и ветер затих, но впереди вдруг что-то яростно грохнуло, и между камнями лихорадочно заметалось эхо.

– Вино. Всегда… вино, – пророкотал низкий голос, после чего снова громыхнуло: будто разбилась груда тарелок. – У них что, кончилась вся медовуха? И эля не осталось вовсе?

– Коли те нужна медовуха, так не подпущай гниль к моему телу, шоб я еще разок прошлася до ближайшей деревни. Будта у меня и без того мало хлопот, чтобы еще искать вино для твоей пьяной башки.

– Следи-ка за языком, Орли, – прорычал низкий голос.

Последний раз цокнули копыта, и Августин остановился.

Мотающийся из стороны в сторону хвост закрывал обзор, но мне удалось разглядеть белые ступени, усеянные осколками глиняных кувшинов. Со ступеней стекало вино, скапливаясь на бледном алебастре красными лужами.

– Ох, бедная скотинка, замучили тя до смерти? – За четырьмя жилистыми ногами моего мула появились черные башмаки, и голос Орли сделался мягче. – Не стал сбрасывать сбрую, аха? Славная ты скотинка, притащил усталые кости отдохнуть со своим хозяином.

Кости – отдохнуть с хозяином?

Меня затрясло, сердце и легкие разрывались, нарастающее отчаяние затопило меня целиком. Я что, действительно в Сумрачной башне? Нет. Это просто дурной сон. Сон. Да, всего лишь сон. Просто…

Ремень дернулся, и лодыжку мою пронзила такая острая боль, что я резко втянула в себя воздух…

…и подавилась им.

Под ребрами забулькало, разбухая, расширяясь, распирая грудь, что-то густое и теплое заклокотало в горле вперемешку с судорожным кашлем, я резко повернула голову – и все выплеснулось наружу. Липкая жижа покрыла десны, заполнила промежутки между зубами, потекла по подбородку, словно рыбий жир.

Кровь.

Слишком горячая, чтобы это было сном.

Топ. Топ.

Шаги.

– Охо! – Орли всплеснула руками и прижала их к груди. Бледное лицо ее было сплошь пронизано тонкими черными прожилками. Такие же прожилки испещряли белки глаз.

Говорящий труп?

Но… как?

Седые косы взметнулись – Орли повернула голову в сторону лестницы:

– Подойди-ка сюда, посмотри.

Мужчина вздохнул:

– Что, мул привез медовуху?

– Не-а.

– Эль?

Орли покачала головой, руки ее скользнули вниз, к широким бедрам, обтянутым простым хлопковым платьем в зеленую клетку. Женщина подбоченилась.

– Молодую девку.

Черепки захрустели под медленными шагами, но буханье крови в моих ушах заглушило скрежет растираемой в порошок глины. Сердце колотилось неистово, до боли, но когда мужчина обошел мула… оно просто остановилось.

Нет, не может быть…

Холодные бесцветные глаза встретились с моими. У мужчины был прямой нос, квадратная челюсть, длинные черные волосы, ниспадавшие на белую, не зашнурованную рубаху, не скрывающую мускулистой груди. Подол рубахи был заправлен в черные бриджи.

Никакой богатой вышивки.

Никаких золотых цепей.

Никаких украшений.

Казалось бы, обычный человек. Ничто не выдавало в нем злобное создание иного мира – и все же я поняла, кто это. Нет, его выдавала не гордая осанка, не надменно изогнутая бровь и даже не бесцеремонность шарящего по моему телу взгляда. О том, что это Король плоти и костей, говорил сам окружающий его воздух – холод, исходящий от него волнами. А еще – гримаса отвращения, кривящая его верхнюю губу.

Он наклонил голову и подбоченился:

– Как эта смертная попала на мой двор?

Орли похлопала Августина по крупу и небрежно пожала плечами:

– Родичи привязали девку к мулу.

Взгляд Короля скользнул по кожаным ремням, врезавшимся в мою кожу, потом вновь вернулся к лицу:

– Это что, новая уловка? Ты посмела явиться ко двору без приглашения? Незваной, непрошеной?

Губы мои беззвучно шевельнулись. Все извинения застряли в горле, вновь наполнившемся кровью. Пятна света и тьмы заплясали перед глазами. Мне нужно проснуться.

Проснуться. Проснуться. Просну…

– Говори! – Крик Короля заметался между стенами, впиваясь в мои кости. – Ты смотришь на меня, в твоих глазах еще теплится душа, и я требую ответа, пока ты еще в здравом уме. – Он шагнул ко мне и присел на корточки, касаясь носками сапог моей талии. – Так что, это новая уловка вашей подлой породы? Говори, и я, может, проявлю милосердие, вышвырнув тебя вон, прежде чем свернуть тебе шею. А будешь молчать – сделаю тебя своей рабыней – на веки вечные.

– Ну-ну-ну, – пробубнила Орли, внезапно сгорбившись, – дай девке высказаться…

Король вскинул руку, приказывая старухе замолчать, по-прежнему не отрывая от меня взгляда.

– Заткнись, пока я не зашил тебе губы, чтобы ты подавилась собственным языком. Та, от кого я требую молчания, не перестает докучать мне, а та, от кого я жду ответа, молчит. – Он опустился на колени, наклонился, прижал губы к моему уху и зашептал: – Слушай мои слова, смертная. Лучше тебе ответить прежде, чем я найду тебе занятие при Бледном дворе. Если ты полагаешь, что вечно блуждать по земле – скверная участь, то, уверяю, служить мне – куда более серьезная кара за ваши мерзкие человеческие делишки. Что же мне теперь, запретить приходить ко мне даже зверям?

Я сглотнула ком крови и страха.

– П-прос-с… д-долж-ж…

Безжалостный кашель свел на нет все мои усилия, алые капли забрызгали белую рубаху Короля, его широкую грудь под распущенной шнуровкой, попали на щеку.

Орли покачала головой, хмуря густые брови, и на лице ее мелькнула тень жалости:

– Девка захлебнется в собственной крови.

Король машинально поднял руку, стер со щеки кровь и уставился на измазанные красным пальцы. Пальцы, которыми он мигом позже нерешительно потянулся ко мне.

Его ладонь легла на мою щеку.

Кожа коснулась кожи.

Я вздрогнула, неожиданно ощутив тепло.

Вздрогнул и Король.

И резко отдернул руку, словно обжегшись. Потом так же резко встал и отступил на шаг.

– Так… тепло.

Он сверлил меня своими пугающими глазами с радужками цвета осенних туч, предвещающих бурю.

– Кто тебя подослал? Какой-нибудь король смертных? Они больше не привязывают своих шлюх к деревьям, чтобы выманить меня наружу, зато привязывают их теперь к зверям?

– Не получить те ответов от полумертвой, – встряла Орли. – Судя по виду, ее проволокло по каждой острой косточке да стукнуло о каждый череп по пути сюда. Нога вывернута. Не, по мне, так не похоже на ловушку.

Король шагнул к Августину.

– Внешность людей обманчива.

Он подхватил перекрученный кожаный повод, удерживающий мою лодыжку, и дернул – без видимых усилий, но ремень тут же лопнул, и моя нога стукнулась о твердый алебастр. Боль пронзила кожу, опалила плоть, скрутила тело, точно впившись в него грубыми веревками. Я вскрикнула, так громко, что даже мул вздрогнул – и принялся топтаться, переступая с ноги на ногу, точно приплясывая, пока эхо крика не стихло.

– Ни один смертный не умрет и не найдет покоя в моем королевстве. – Властный голос Короля разносился по безжизненным покоям, метался между обшитыми белыми панелями перекошенными стенами, взмывал к кривому потолку и стелился по земле, на которой стоял властелин этих земель. – Вытащите ее наружу и швырните на какую-нибудь кучу трупов…

Голос его затих, а вместе с ним исчезли и все звуки. Меня снова накрыла тьма, и пришел новый голос – незнакомый, но успокаивающий, как объятья возлюбленного, манящий меня туда, где тьма бледнела, уступая дорогу слепящему свету.

– Иди ко мне, – убеждал голос. – Позволь мне забрать твой последний вздох.

Оцепеневшая, равнодушная ко всему, я шагнула к свету. Сияние окутало меня коконом, изгоняя боль, и страдание, и…

– Я запрещаю тебе идти к нему! – рявкнул Король, и что-то тяжелое легло мне на грудь. – Лучше уж я подлатаю твою плоть и сохраню тебе жизнь, чем позволю тебе умереть и нарушу свой обет.

Боль вернулась, обрушившись на меня с удвоенной силой, душа, вырывая из света. Легкие горели, ноги подергивались, спина выгибалась дугой… Я боролась со смертью, боролась долго, и вот наконец долгий глубокий вдох, иссушив горло и опалив ребра, наполнил мою грудь холодным воздухом. Привкус крови во рту исчез, а боль притупилась, превратившись в слабую пульсацию.

Веки мои, затрепетав, сомкнулись.

– Орли, выйдешь через Ноктенские врата, – велел Король. – Купишь в ближайшем селении еды и что там еще нужно… с учетом ее смертных потребностей.

Тело мое оторвали от земли. Отяжелевшие конечности вяло повисли, ноющие сухожилия натянулись. Живот прижался к чему-то теплому. Странный запах проник в ноздри: что-то вроде пепла, припорошившего свежевыпавший снег.

– Твое сердце будет биться вечно, и возраст не коснется твоего горячего тела, пока ты служишь мне, маленькая смертная, – прошелестел мрачный шепот Короля у моего виска, усеянного крупными жемчужинами соленых капель пота. – Добро пожаловать на Бледный двор.

Глава 3

Ада

Темнота мурлыкала мелодию, напевая песенку голосом, похожим на скрежет ломающихся о камни зубов.

«Плоть и кость, и шрам, и стон, ты собой накормишь трон».

По телу пробежала дрожь, вырывая меня из сна.

Над головой, под сводчатым потолком, точно переплетенные корни деревьев, змеился белый пористый камень, местами пожелтевший, местами поросший темными клочьями мха. В воздухе витали ароматы жаркого и розмарина, совершенно неуместные в этой голой комнате, вмещающей лишь кровать да большую лохань для умывания.

Сверху на меня смотрела Орли. Глаза ее были бледно-зелеными.

– Живые сказали бы, шо ты спала как убитая.

Я приподнялась, почти не чувствуя боли. Серые меха, прикрывавшие мое обнаженное тело, сползли, стоило пошевелиться.

– И сколько же я тут пролежала?

Она пожала плечами и повернулась к каменному выступу, уставленному кувшинами, мисками и склянками.

– С того мига, как закрыла глаза, и до того, как открыла.

И сколько же это? Десятки вопросов теснились в моей голове. Вырвался ли Джон из гроба, выполз ли из грязи? Поковылял ли к башне, рухнул ли где-то на полдороге, чтобы какой-нибудь незнакомец наткнулся на него и швырнул в яму? Какова вероятность, что папа закончил то, что я начала, и…

Папа! Он же с ума сходит от беспокойства!

Я бросила взгляд на Орли, которая возилась с глиняной посудой.

– Часы? Дни?

– Мертвых время не заботит, – ответила она. – Миг. День. Вечность. Нам все равно. Со временем и те станет все равно.

Дрожь вернулась, кожа покрылась мурашками; в комнате было так холодно, что дыхание вырывалось изо рта густыми клубами.

– Мне нужно вернуться домой.

Подол платья Орли в сине-зеленую клетку колыхнулся, когда она развернулась и присела возле меня с маленьким кувшинчиком в руках.

– Мясо остыло, зато хлеб свежий. Но сперва глотни-ка вот энтого.

Гладкая глина прижалась к моим растрескавшимся губам, прохладная влага смочила саднящие десны – и хлынула в горло. Вода упала в желудок, как камень, но я все равно опустошила кувшинчик.

– Смердишь гнилью, а гниль – эт трупы. – Она поймала мой взгляд и приподняла косматую бровь: – Ты боишься трупов?

Только когда они вдруг начинают задавать вопросы.

– Как ты двигаешься? Говоришь?

– Хозяин привязал мою душу к моему телу. – Что-то тоскливое прозвучало в ее голосе. – Мои мысли принадлежат только мне, но мое тело двигается, только если он того пожелает. Ох и гоняет он мои бедные кости по всему двору. Любит покомандовать-то, как любой мужик. Пятьдесят два года подтирала грязюку за маленькими лордами и леди. И целую вечность прибираюсь за ним.

При одной мысли о Короле у меня скрутило желудок.

– А правда то, что о нем говорят?

– О нем много че и много где говорят.

– Ему сотни лет?

В груди старухи что-то крякнуло: кажется, она усмехнулась.

– Больше.

– На вид ему около тридцати. – Мужчина в самом расцвете сил. Я отчетливо помнила, с какой легкостью он поднял меня, пускай сознание мое и было затуманено. – Откуда он пришел? Почему проклял нашу землю?

– Никогда не говори об энтом, девка. – Женщина поставила пустой кувшинчик на выступ, после чего откинула меха, бросив мое голое тело на съедение ледяному воздуху. – Обтерла тя, как смогла, но шо те не помешает, так эт хорошее мытье. Вставай-ка!

– Здесь зябко, как зимой. Неужели тут нет…

– Нет огня. Никакого огня. – Невысокая полная женщина протянула мне руку. Кожу ее уже не расчерчивали черные сосуды, которые я заметила раньше. – Да не обсуждай с хозяином, а то выведешь его из себя на пару десятков лет.

Интересно.

Я глубоко вздохнула, борясь с напряжением, скрутившим мышцы, и с желанием убежать. Король он там или нет, что-то не тянет меня служить ему – тем паче целую вечность. Но бежать, не имея ни малейшего представления о том, где я нахожусь и как мне вернуться домой?..

Дурацкая затея.

Я стиснула ладонь Орли и встала, кое-как прикрываясь другой рукой в жалкой попытке соблюсти благопристойность.

– Что это за комната?

– Хозяин сделал ее для тя.

– Сделал? В каком смысле – сделал?

Орли махнула рукой в сторону стоящей напротив алебастровой лохани:

– А ну-ка! Залезай!

И я пошлепала босиком к глубокому корыту, сделанному не из дерева, как в банях у нас дома, но из такого же камня, как и вся комната, как и все королевство. Коснулась трясущимися пальцами аккуратно закругленного края, гладкого-гладкого, если не считать случайных крохотных щербинок-выбоинок, будто оставленных булавкой.

Над поверхностью клубился пар, но я, едва окунув в воду палец, тут же отдернула ногу:

– Остыло.

Орли поболтала в воде рукой:

– По мне, так вполне себе теплая, но как уж тут судить, если тело давно мертво? – Она повернулась к ряду белых резных дверей в дальнем конце скупо обставленной комнаты. – Позову-ка хозяина…

Я ухватилась за край лохани и поспешно залезла в нее.

– Я лучше замерзну, чем встречусь с ним. – Вдохнув поглубже, я уселась на дно, прикрывая руками грудь. – Если ты дашь мне мыло, я помоюсь.

Орли взяла с выступа белый брусок, но тут же положила его обратно, покачав головой.

– У тя вся спина в едва затянувшихся ранах. Они как пить дать загноятся. Хозяину стоит больших трудов штопать плоть. Окуни-ка ты голову, намочи волосы.

Я послушалась: погрузилась в воду, взъерошила пальцами спутанные волосы. А когда снова села, дрожа, Орли принялась тереть мне голову мылом.

– А что это за белая комната, где вы нашли меня? – Если я доберусь дотуда, то найду и выход. – Мой мул тащил меня через арку и по какому-то темному проходу…

– Тронный зал.

– А он, э… далеко отсюда? – Движения Орли замедлились, и я добавила: – Если бы ты отвела меня туда, я бы поблагодарила твоего хозяина за то, что он исцелил мои раны.

– Послушай-ка, девка, от хозяина не убежишь. Никогда. – Ледяная рука женщины легла мне на плечо, потянув назад, к стенке корыта. – В коридоре полным-полно трупов.

Как и в Хемдэйле.

– Я сталкиваюсь с трупами всю свою жизнь.

– Но не с такими. Они будут хватать тя и тащить обратно к нему всякий раз, как ты попытаешься бежать. Думаешь, я никогда не пробовала?

Но должен же быть какой-то способ…

– А давно ты здесь?

– Десятилетия. Века. Это…

– …для тебя без разницы, – закончила за нее я, ссутулившись. Надежда стремительно улетучивалась.

Орли легонько погладила меня по голове. Похоже, в этой женщине я найду союзника – или даже друга. Поможет ли она мне? Может, отвлечет трупы, чтобы я смогла избежать королевской кары?

Шлюха.

Грубость, произнесенная Королем, все еще звучала в моей голове.

Мог ли он назначить мне подобную роль? Если он выглядит как мужчина, испытывает ли он мужские потребности?

Грудь моя болезненно сжалась при этой мысли.

Джек однажды пригрозил продать меня в публичный дом – по праву любого мужа, чья жена оказалась бесплодной. Я отвесила ему пощечину. Он ударил меня в ответ – дважды, сильно, но никогда уже больше не угрожал. Так что я избежала подобной судьбы тогда – и не приму сейчас.

Не приму без борьбы.

Я поскребла ногтем стенку лохани. На стенке осталась царапина, тут же заполнившаяся сбежавшими с пальца капельками воды. Значит, это не камень. Кто же построил все это, если даже тронный зал такой пустой…

– Она очнулась. – Голос Короля становился громче, его шаги медленно приближались. Я резко выпрямилась. – Оставь нас.

Орли за моей спиной окаменела; даже для трупа такая неподвижность была неестественна.

– Но…

– Немедля.

Рука женщины, лежащая на моем плече, сделалась тяжелее, холоднее и никоим образом не успокаивала. Но когда эта ледяная тяжесть исчезла, когда служанка поднялась и попятилась со словами: «Как угодно хозяину», мне сделалось еще хуже.

Даже после того как шаги старухи затихли за давно закрывшимися дверями, Король не пошевелился, не заговорил – как и я. За меня говорило мое сердце: при каждом ударе по гладкой поверхности воды с тихим шелестом прокатывалась слабенькая рябь.

Король протяжно выдохнул, от чего воздух сделался еще холоднее, а от его резкого приказа кровь в моих жилах застыла:

– Встань.

Делая быстрые неглубокие вдохи, пытаясь таким образом скрыть свой страх, я поднялась под оглушительный плеск стекающей с тела воды. Одной рукой я обняла себя покрепче, пряча грудь, другую опустила, прикрывая промежность.

– Я вовсе не соб-биралась п-переступать п-порог твоего к-королевства. – Зубы стучали, спотыкаясь о слова. – Но сп-пасибо тебе за то, что исцелил мое тело.

Даже в молчании Короля я слышала его презрение. Я спиной ощутила жар его тела, стоило ему приблизиться. Но если он так сильно ненавидит нас, смертных, зачем тогда оставил меня тут? Все слышали истории о психах, привязывавших девственниц к деревьям на Отравленных полях, чтобы умилостивить его. Большинство девушек так и умирало у стволов. Почему он просто не избавился от меня? Почему не отослал прочь? О небеса, почему не убил?

– В моем королевстве так… холодно. – Нежные пальцы перебросили мокрые волосы через мое плечо и скользнули сверху вниз по выгнувшейся дугой спине. – Ш-ш-ш-ш… никогда не уклоняйся от моих прикосновений, смертная, не отказывай мне в своем тепле.

Его пальцы источали жар, проникающий под кожу, пробирающий до мозга костей, согревающий меня изнутри.

– Чего ты от меня хочешь?

– Это ты мне скажи. Чего я могу хотеть от нежной кожи женщины, от ее теплой податливой плоти?

Я покачала головой.

– Нет? – Тихий смешок пощекотал мою лопатку. – Меня так и подмывает рассказать тебе, как я собираюсь использовать твое тело, но давай не будем забегать вперед, а начнем лучше с вопроса попроще. Как тебя зовут, маленькая смертная?

Смертная.

А он, получается… бессмертный?

Я с усилием сглотнула.

– Ада.

– Ада… – Мое имя сорвалось с его губ, как шепот, как ласка. – Твоя плоть не осталась нетронутой. Значит, ты либо шлюха, любо замужняя женщина.

Волна жара накрыла меня, заставив вскинуть подбородок.

– Мой муж умер два лета назад.

– Даже не оставив тебе ребенка?

Теперь внутри меня разлилась пустота. Откуда ему все это известно?

– Жизнь не благословила меня детьми.

Вот мое наказание за то, что я так и не состоялась как женщина.

Нет, я не женщина.

Неженщина.

– Повернись и вылезай. – Приказ Короля будто хлестнул по шее.

Все во мне напряглось.

Я не показывала свое тело ни одному мужчине, кроме Джона, да и ему – только два первых года нашего брака.

– Это неприлично.

Пальцы его несильно сдавили мое горло, губы шевельнулись у виска, и он прохрипел:

– Нет такой части твоего тела, которую я бы еще не увидел, не почувствовал, не потрогал. Когда бы ты ни решила воспротивиться мне, знай, что я могу тебя заставить. А ничто, ничто не утомляет меня больше, чем заставлять тебя подчиняться.

Я собралась с духом, чтобы повернуться. За свою жизнь я и так уже растеряла большую часть своей гордости. Но то, что осталось, у меня не отнимет никто, даже он.

Что ж, я повернулась…

… и сразу пожалела об этом.

Король лучился такой ослепительной красотой, что я ахнула. Фигура его воплощала мужество и силу. Длинные темные ресницы венчали серые глаза, в которых что-то блеснуло, когда они скользнули по моей спрятанной кое-как груди. Блуждающий взгляд Короля скользнул по животу, покрывшемуся гусиной кожей, опускаясь все ниже и ниже, потом он поднял руку…

Я резко втянула в себя воздух.

Пальцы его легли на мои и потянули, извлекая мою руку из межножья, заставляя полностью открыться.

– Кто тебя подослал?

У меня перехватило горло.

– Никто.

– Считаешь меня дураком?

Я считала его грубым ублюдком.

– У меня нога запуталась в упряжи, вот мул и потащил меня из Хемдэйла. Клянусь Всеотцом Хелфой…

Он схватил меня за волосы и притянул так близко к себе, что я ощутила в его дыхании запах – и вкус – того, что он пил недавно.

– Кем?

– Хелфой… – Губы мои дрожали. – Это бог, которому мы молимся.

– Ох уж эти смертные со своими сказками. – Он оскалился, демонстрируя белоснежные зубы, обдав меня ароматами спиртного, золы и снега. – Вы предали бога, данного вам, сожгли его на костре, а потом придумали своего собственного? Если хочешь поклясться, смертная, клянись собой. Клянись своей кожей, своим потом, своими шрамами.

Я кивнула, насколько позволяла его хватка. Кожа головы горела.

– Клянусь… этим всем.

– Смертные часто клянутся, но редко исполняют клятвы. – Он разжал кулак, но его пальцы прошлись по моим волосам, словно расчесывая их. – Как ты думаешь, кто стоит перед тобой, маленькая смертная?

Его большой палец скользнул по моей груди, и я вся сжалась.

– Король плоти и костей.

Он громко хмыкнул:

– О… я теперь, значит, король? Докажи.

Я заморгала:

– Не пони…

– Поклонись своему королю, моя маленькая смертная. А как насчет реверанса? Неужто при дворах смертных королей это уже не принято, или я недостоин того, чтобы ты соблюдала этикет?

Кровь закипела в моих венах под его пристальным взглядом, когда я – впервые в жизни – присела перед ним в реверансе. Обнаженная.

– Весьма уныло, даже для шлюхи, – вздохнул он, и сердце мое пронзила игла гнева. – Как же, должно быть, обеднели ваши земли, если сперва у вас закончился эль, а потом и юные девственницы, которыми меня можно соблазнить.

Моя разумная половина убеждала меня молчать.

Но гордость победила разум, и я отпихнула его руку.

– Я не шлюха!

– На колени!

От его крика колени мои стали ватными, ноги подогнулись, и я бухнулась наземь, не в силах сдвинуться с места, как ни ерзала, как ни старалась. Почему? Почему я не могу пошевелиться?

– Ш-ш-ш-ш, не сопротивляйся моим приказам. Вот… успокой сердце.

Мышцы мои обмякли, скованные каким-то заклинанием, голова поникла, и я с трудом подняла взгляд.

– Отпусти меня.

– Чтобы ты рассказала всей своей родне, как попала в мое королевство?

– Мой отец болен… возможно, умирает.

– Ну естественно. Как и все смертные. – Его жестокий смех был под стать суровому взгляду, которым он, присев на корточки, сверлил меня, коленопреклоненную, почти рабыню. – Я, например, все еще могу вынести тебя наружу и свернуть тебе шею, но ах… я ведь тогда потеряю ценную служанку. Такую молодую и красивую, меня терзает жажда, когда я чувствую исходящее от тебя тепло.

Я нахмурилась.

– О, ты не знала? Не помнишь, как я прикасался к тебе вот так… – Он погладил меня по щеке и криво улыбнулся, когда я попыталась отстраниться… и не смогла. – Каждая часть твоего тела, маленькая моя, будет служить мне вечно, начиная вот с этих вот сочных губ. Они сомкнутся на моем члене, которым я достану до задней стенки твоей глотки. И когда ты заучишь вкус моего семени, я примусь играть со всеми остальными твоими отверстиями. Я буду наполнять и растягивать их, пока тебя не затрясет от желания, пока ты не станешь умолять меня позволить тебе кончить.

Превозмогая мышечную слабость, я кое-как выпрямилась.

– Ты можешь проделать со мной все это, но мольбы моей не услышишь никогда.

– Нет? – Его верхняя губа жутко дернулась, а взгляд вновь скользнул к моей промежности. – Твоя рука, смертная. Ты уже ласкаешь себя, твоя плоть раскалилась от моих обещаний и рассказов о том, как я буду тебя пользовать. – Я уронила голову – и поспешно отдернула руку, охваченная стыдом. А он лишь хихикнул, игриво проведя подушечкой большого пальца по моей нижней губе. – Ты станешь умолять. И если ты будешь хорошей маленькой смертной, я пролью свое семя, оставаясь в тебе, стиснутый твоей плотью. Ну-ну, не плачь, Ада. Тебе еще нужно время, чтобы прийти в себя, восстановиться, ибо мое желание окунуться в твое тепло еще не слишком велико.

Я что… плакала?

Да, плакала, потому что он стер слезы с моей щеки и ушел. И с каждым его удаляющимся шагом ко мне возвращались силы, хотя я и оставалась на коленях, вслушиваясь в ускоряющийся стук своего сердца. Трупы там в коридорах или нет, мне нужно выбираться отсюда.

Лучше я буду дурой, чем его шлюхой.

Глава 4

Ада

Проснулась я с рукой между ног, с тремя пальцами, влажными по вторую фалангу. Пальцы поглаживали набухшие складки, проникали в сочащуюся влагой щель, изгибались внутри, пока…

М-м-м-м-м!

Собственный непотребный стон привел меня в чувство, и я торопливо отдернула руку от лона. Божьи кости, что это со мной? Почему я пробуждаюсь мокрая, как шлюха, услышавшая звон монет, почему корчусь и трусь о собственную ладонь?

Вытерев пальцы о меховое покрывало, я встала и огляделась. Итак, я заперта в четырех стенах. Явного источника света нет, но вездесущий алебастр источает магическое мерцание. Что сейчас, ночь? День? Как долго я…

Я вздрогнула.

Опять этот шум.

Я уснула под эту «колыбельную», нескончаемую какофонию несущихся из коридора стонов. За дверью ворчали, хрипели, сопели ломкие тела, теряющие конечности, всего лишь сталкиваясь друг с другом. Я видела! Если я выйду сейчас туда, они защелкают коричневыми зубами, вцепятся костяными пальцами в мои руки, запуская ногти под кожу.

Знаю.

Потому что уже пыталась.

Дважды.

Взгляд мой упал на сорочку, разложенную кем-то (наверное, Орли) в изножье кровати – выстиранную, накрахмаленную, аккуратно сшитую из обтрепанных лоскутов ткани. Я нырнула в нее, а ноги сами собой вернулись на вытоптанную вчера моими беспрестанными хождениями тропу на полу.

Взад и вперед, взад и вперед, мерила я шагами пустую комнату, то и дело косясь на дверь. Сколько же трупов я видела в коридоре? Пять? Семь? Проклятье, это шатание туда-сюда не даст мне ответа.

Ни ответа, ни плана побега.

На негнущихся ногах я шагнула к двери. Сердце подпрыгивало от каждого раздавшегося снаружи кряхтения. От каждого шороха шаркающих шагов тряслись тянущиеся к дверной ручке пальцы. Кстати, а быстро ли трупы бегают?

Я надавила на ручку.

Дверь со скрипом приотворилась.

– Даже не думай о побеге, девка, – стоящая на пороге Орли махнула рукой. За ней стояло два трупа… три, пять…

Женщина протиснулась в комнату и захлопнула дверь.

Дьявол, умею же я выбрать время!

– Донесешь на меня?

– Не-а, – тепло ответила она, но сейчас мне нужна была не подружка-хохотушка, а настоящий союзник. – Выспалась?

Выспалась? Или проспала вечность?

Я вздохнула, не рискуя спросить, сколько же я провалялась в постели – час или сутки.

– Я слышала, твой хозяин говорил что-то насчет других ворот. А сколько их здесь?

– Четыре.

– И куда они ведут?

– К четырем владениям людей, от заснеженных гор за Ноктенскими вратами, тех гор, откуда я родом, до каменистых степей за Солтенскими. – Орли подцепила черными кончиками пальцев подол висящего на сгибе ее руки платья и приподняла его, развернув и продемонстрировав мне наряд во всей его искрящейся красоте. – Глянь-ка, чо сделал для тя хозяин.

Ну вот, опять это слово… «сделал».

Я осторожно погладила мягкий шлейф платья, сшитого из сотен вырезанных в форме листьев кусочков, нежно покалывающих ладонь. Легчайшие шелковые нити всех оттенков коричневого сплетались, точно затейливая золотая филигрань, в ткань столь тонкую, что больше она походила на папиросную бумагу.

Орли с ободряющим кивком расправила передо мной платье, и я с замиранием сердца влезла в него.

– Никогда не видела ничего подобного. Как будто собрали тысячи листьев, прогладили, высушили – а потом сшили из них эту красоту.

Орли поджала губы:

– Хозяин желает видеть тя.

Она так сильно затянула шнуровку корсажа, что у меня перехватило дыхание. Косточки лифа впились в ребра, едва не проткнув легкие, и в душе поселилось дурное предчувствие.

Но, кроме страха, я ощутила еще и решимость.

Если уж мне придется встретиться с Королем, то это мой шанс разузнать порядки Бледного двора. Куда ведут Эфенские врата? Когда Король трапезничает? Где его покои и когда он удаляется в них?

– Твоя кожа потемнела. – Я указала на черные разводы на ногтевых пластинах Орли. – И что это такое у тебя на пальцах?

– Это гниль, девка. Бледный двор хочет упокоить мое тело, но хозяин гонит порчу, шоб мы, трупы, не рассыпались.

Вблизи эта гниль была так… отвратительна.

Но говорить это вслух было бы невежливо, поэтому я кивнула:

– Вот, значит, как ты выходила за едой для меня в ближайшие деревни, оставаясь незамеченной. Видит Хелфа, ни один селянин не доверился бы трупу, который бы вдруг заговорил да потребовал жаркого.

– Аха, девка. Я-то в курсе, потому как меня как-то раз распознали и ну давай рубить голову. Больше всего мы боимся того, чего не понимаем.

Мне стало ее жалко:

– Король сказал, что пока я служу ему, меня не коснется возраст. Что он имел в виду?

– Король плоти и костей. – Усмехнувшись, она вытащила из карманов своего платья пару домашних туфелек, и они с мягким стуком упали на пол. – Аха, он долго смеялся, когда вышел из твоей комнаты. Понимаешь, девка, мой хозяин распоряжается всей плотью, всеми костями. Время морщит твою кожу, а он разглаживает.

Это застало меня врасплох.

– Значит, он управляет и мертвыми, и живыми?

Женщина кивнула.

Да, это должно быть правдой.

Иначе почему я встала на колени по его приказу?

Я сунула ноги в туфли, сделанные из мягкой кожи и украшенные белыми бусинами.

– Почему он связал твою душу? Почему держит тебя при себе, как слугу?

Орли ловко расправила шлейф: видимо, ее пальцы помнили, как должны ниспадать складки шелка.

– Ох, девка, я украла кое-что у хозяина.

– Что украла?

Ее губы на миг сжались в тонкую темно-красную линию.

– Кое-что очень ценное для него; потеря была так велика, что свела его с ума.

Слова ее прозвучали довольно убедительно.

– Какое-то сокровище? – Женщина молчала, но я продолжала докучать ей, добиваясь ответа. – Поэтому он и проклял наши земли? Сделал так, чтобы мертвые не гнили в земле?

– Это не проклятье, девка. – Она протянула руку и пригладила мои спутанные пряди. – Просто мой хозяин больше не покидает Бледный двор, чтобы объезжать земли и распространять гниль.

Объезжать и распространять гниль? Никогда не слышала об этом прежде. Но, опять-таки, первосвященники сожгли большинство книг о Короле, и истории о нем были ничем иным, как искаженными слухами и постепенно меркнущими воспоминаниями. Если Орли говорит правду, то бросится ли Король в погоню за мной, если я убегу? Принесет ли гниль в Хемдэйл? Упокоит ли тело Джона?

Ну вот, еще одна причина бежать.

– Прошло, верно, много времени с тех пор, как он выходил. – Возможно, он и не удосужится преследовать меня, и теперь я не знала, хорошо это или плохо. – Трупы снаружи просто разваливаются. Один схватил меня – и потерял палец.

– Они старые, очень старые, и не подпускать к ним гниль стоит хозяину больших трудов.

Ага, значит, если я решусь прорываться с помощью грубой силы, то могу и уйти.

– А сколько трупов охраняет коридор?

– Ох, девка, я говорю те все энто ток потому, что ты и сама бы все равно энто узнала. Не усложняй себе жизнь, планируя побег.

– Не вини меня за попытку сделать то, что ты когда-то делала и сама. Мой отец болен, мой муж, наверное, угодил в какую-нибудь стон-яму и будет сидеть там до следующего полнолуния. Жена мельника из соседней деревни беременна двойней и нуждается в присмотре. Даже если у меня ничего не получится, я, по крайней мере, смогу сказать себе, что пыталась.

Женщина долго смотрела на меня, словно оценивая мою решимость, и на ее немолодом лице мелькнуло что-то похожее на жалость:

– Ты не уймешься, пока не попробуешь, аха?

– Точно.

– Десять. – Сердце мое упало, но тут она добавила: – Трое пойдут со мной, чтобы принести воды из горячего источника, когда надо будет наполнить твою ванну.

У меня сразу возникло сильное желание помыться. Значит… семь дряхлых-непрочных-немощных трупов – на то время, пока Орли организует горячую воду для моего купания. Смогу ли я одолеть их?

Есть лишь один способ выяснить.

– Красивая ты, девка. – Орли еще чуток повозилась с моими волосами и наконец прищелкнула языком, кажется, довольная результатом. – Идем, а то хозяин призадумается, чо так долго-то.

На подгибающихся ногах я двинулась следом за женщиной по странно перекрученному коридору. Пол вдруг становился потолком, потом стеной… полом… снова стеной. Как такое возможно? Оглянувшись через плечо, я увидела, как кувыркнулась дверь моей комнаты – и мой желудок едва не последовал ее примеру.

Опять магия.

По пути нужно оставить метки!

Трупы выстроились вдоль стен, глядя на меня, но теперь они, по крайней мере, не щелкали зубами и не огрызались. Я насчитала ровно десять мертвецов. Всякий раз, когда мы куда-то сворачивали, я замедляла шаг и оставляла ногтем царапины на стенах – там, где странный камень посерел и стал более пористым.

Когда мы миновали большой мост, окутанный тьмой, я запнулась и остановилась. Колонны тут покосились, камень испещряли дыры и темные пятна плесени. Меня даже озноб пробрал, и волоски на загривке встали дыбом.

– Что это?

– Солтренские врата, – ответила Орли. – Если побежишь, сюды не сворачивай. За ними нет ничего, окромя горя и безумия.

Да все это королевство безумно.

– А где Эфенские врата?

Сдержанно покачав головой, женщина мотнула подбородком туда, где мост соединялся с круглой платформой:

– Слева от трона.

Трон стоял в центре низкого круглого помоста. На троне, расслабленно закинув одну ногу на алебастровый подлокотник, напоминающий переплетающиеся стебли водорослей, сидел Король. Спинку трона украшали лица, вырезанные из чего-то, напоминавшего прибитые к берегу коряги…

Я застыла.

Нет, это не коряги.

Лица принадлежали двум трупам, буквально вплетенным в трон. Я видела сотни трупов, но таких – никогда. Кожа их была настолько суха, что ее, наверное, можно было снимать слоями.

Дыши.

Ничего нового.

Ничего, кроме трупов.

Я продолжила путь к трону. Звук шагов эхом разносился по каменному помещению, совершенно лишенному жизни – хоть какой-нибудь. Где все? Где остальные слуги? Строители? Швеи, в конце концов?

Орли остановилась в нескольких шагах от первой ступени помоста.

– Ваш приказ исполнен. Я привела девку.

Белая рубаха распахнута, пояс темных штанов завязан кое-как. На коленях – кувшин. Король молчал. Поросшие редкой щетиной щеки, мощная грудь залита тем, что стекало у него по подбородку каждый раз, когда он делал глоток.

Ну какой же он неряха…

Орли стиснула мое плечо, словно пытаясь удержать, и качнулась в сторону моста.

– Чертов дурень. Ушла на минутку, и чо я вижу? Он уже упился вусмерть, даром что смерть-то ему не светит.

Значит, он действительно бессмертный.

– Мне приблизиться?

– Неа, девка, вертайся-ка в свою комнату. Хозяин злой, когда трезвый, но когда его разум отравлен выпивкой, он просто ужасен.

Я кивнула, и мы попятились. Взгляд мой лихорадочно заметался по помещению. Четыре отходящих от круга моста тонули в черных глубинах. Четыре коридора тянулись между ними. Мост слева от трона – мой выход из этого кошмара. Если мне удастся сбежать от трупов, я сориентируюсь по царапинам на стенах…

– Моя маленькая смертная. – Голос Короля, глубокий и хищный, раздался так внезапно, что моя нога застыла в воздухе на полушаге. – Давай-ка посмотрим, сколько времени тебе потребуется на этот раз, чтобы опуститься на колени перед своим королем.

Глава 5

Ада

Сердце бешено застучало.

– Ты можешь оставить нас, Орли. – Король махнул рукой, отсылая ее, а потом поманил меня: – Подойди.

Ноги сами понесли меня…

…только вот не туда, куда хотелось мне.

Они развернули меня лицом к Королю, и с каждым шагом расстояние между нами сокращалось, как я ни упиралась, как ни боролась. Ради Хелфы, не желаю я находиться с ним рядом! И все же я подходила к нему. Ближе. Еще ближе.

Невидимая сила подняла мою руку одновременно с рукой Короля. Наши пальцы соединились, и он встал, чтобы подтащить меня к трону. А потом плюхнулся обратно, приобняв меня за талию. Легкий рывок – и Король усадил меня к себе на колени, как самую настоящую уличную девку.

Я в смущении поерзала, почувствовала твердость его члена, прижавшегося к моему бедру, и быстро качнулась вперед, отстраняясь:

– Нет!

– Ш-ш-ш-ш. – Он коснулся губами мочки моего уха, щекоча ее дыханием. – Помни, никогда не избегай моих прикосновений и не отказывай мне в своем тепле, смертная.

Я глубоко вдохнула, борясь со стиснувшим грудь страхом.

– Пожалуйста, умоляю, отпусти меня домой.

– Теперь твой дом – Бледный двор. – Король подхватил с пола отставленный было кувшин и сделал здоровенный глоток. К помосту уже ковылял труп с новым кувшином. – И ты, маленькая, здесь для моего развлечения. Быть бессмертным так скучно, когда рядом нет теплого тела для компании.

– Пожалуйста, ваше величество, у меня семья…

– Ваше величество? – Очередной высокомерный смешок. – Пожалуй, ты могла бы придумать что-нибудь получше, а?

Я на миг стиснула зубы, прекрасно осознавая при этом, что мое упрямство ничем не поможет.

– Хозяин…

– Хотя, если подумать, «ваше величество» подойдет, раз уж меня понизили в звании до короля. – Он провел костяшками по моей щеке, и что-то такое мелькнуло в его глазах – что-то вроде слабого проблеска беспокойства. – А вот хозяином не называй меня никогда, Ада.

– Я нужна женщинам моей деревни.

– Если я отпущу тебя, за тобой повалит куча твоих сородичей. – Он ухмыльнулся с таким неприкрытым отвращением, что я сжала кулаки, глубоко-глубоко вонзив ногти в ладони. – Они станут докучать мне своими требованиями, предложениями… угрозами.

Докучать ему?

Внезапная ярость захлестнула меня. Ярость, и боль, и мысль о Джоне, бредущем по мостовой, с фиалками, запутавшимися в его непокорных кудрях. И о младенцах, ворочающихся в своих могилках. И о том крошечном сладком мальчике, чья влажная головка прижималась к моей груди.

– Когда в последний раз ты выходил отсюда и видел, что сотворил с нами? – Я давилась словами, проталкивая их сквозь застрявший в горле комок – но я должна была ему все высказать. – В ту ночь, когда мул приволок меня сюда, женщина из моей деревни родила ребенка при полной луне, не зная, действительно ли он жив – или обернется наутро мертворожденным. Ты понимаешь, насколько ты жесток, раз позволяешь матери укачивать и баюкать уже мертвого сына? Те, кого мы любим, бродят, не зная покоя, и наша скорбь длится вечно.

– Ну, вечно – это едва ли. – Губы его скользнули по моей шее, так что кожа покрылась мурашками. – Длиться она будет – благословенна ваша смертность – всего лишь до последнего удара ваших сердец.

Жестокий ублюдок.

– Тебе совсем плевать на наши страдания?

Он недовольно надул губы:

– Ага.

– Еееээ-нооош…

Сердце мое подпрыгнуло.

Этот голос…

Отчаянный, пронизанный страданием – от этого голоса меня пробрала дрожь. Родившись где-то в позвоночнике, дрожь быстро растекалась по рукам, по ногам, и тут на периферии зрения что-то шевельнулось. Взгляд мой, заметавшись, застыл на одном из торчащих из камня лиц. Серые губы медленно-медленно раздвигались, и к горлу моему подкатила тошнота.

Хелфа, нет!

Мутный взгляд вмурованного в трон трупа переместился, ища мои глаза. Резкие черты выдавали в нем мужчину; голос его казался таким же измученным, как тело, согнутое, скрученное, поддерживающее спину Короля.

– Енооош.

Енош.

Не стон.

Не хрип.

Слово.

– Ты чудовище. – Испытывая отвращение к его жестокости, я корчилась на его коленях, пытаясь отстраниться от этого злобного существа. – Ты связал их души, как душу Орли, да?

– Нет, нет, перестань сопротивляться. – Мои мышцы обмякли по приказу этого мерзкого демона. – Вот так, хорошая смертная, податливая. Ты же хочешь этого не меньше, чем я.

– Не хочу, ничего, никогда не захочу! – Но мой сбивчивый голос, моя выгнутая спина выдавали страх. – Отпусти меня!

– М-м-м-м, как много борьбы в этом разуме, а ведь каждая клеточка твоего тела жаждет моего внимания. Сколько времени прошло с тех пор, как мужчина прикасался к тебе вот так? – Он провел пальцем по подолу моего платья, а потом стиснул мою голень. – Ну что, моя новая игрушка, уже намокла? Когда ты ласкала себя… – Его рука поползла вверх, по ноге, по внутренней стороне бедра, оставляя на коже жгучий след, и накрыла то место, где нарастало желание. – Здесь?

Щеки мои вспыхнули от унижения.

– Так это был ты?

– А кто же еще мог вдохновить мою маленькую смертную на столь распутный поступок? О, как ты окунула пальчики в теплую влагу, как гладила набухающие срамные губки, как терлась о ладонь в поисках облегчения, но… о, твой король не даровал его тебе. – Кончик его носа коснулся моего виска. Король глубоко вдохнул. – М-м-м-м, я все это чувствовал. Твое желание, твою тоску по моему твердому члену, который заявит права на твою глотку, на твое теплое лоно, на твою тугую задницу, еще не ведавшую подобных удовольствий, не так ли? Хочешь, я покажу тебе?

Палец его двигался по кругу, лаская мой клитор, и с губ моих сорвался непрошеный стон, прежде чем я прохрипела:

– Ты развратник.

– И это говорит женщина, что просто сочится желанием. – Он хмыкнул, и смешок его был мрачен, как скрежет тяжелых цепей. – Женщина, которая трогала себя подобным… греховным образом, извивавшаяся в поисках наслаждения, которое могу дать только я. Женщина, которой нужно, чтобы я проник в нее, раздвинул ее, которая жаждет, чтобы моя твердость коснулась ее мягких изгибов. Ну-ка, погладь себя для меня.

Нет. Нет, я никогда…

Моя рука сдвинула мешающий шелк. Преданная собственным телом, я стала ласкать себя между ног ритмичными движениями, от которых лоно мое запылало. Бедра подались навстречу прикосновению, я стремилась к наслаждению, как…

Как шлюха.

Это слово вернуло мне капельку здравомыслия. Я могла быть кем угодно – презираемой женщиной, бесплодной вдовой, дурой, считавшей, что у нее есть план, – но шлюхой… Я не шлюха и никогда ей не буду!

Я уперлась свободной ладонью в его грудь. Кипящая ярость больно колола пальцы, которые я пыталась извлечь из липких складок.

– Ты дьявол, в точности такой, как…

– Ах-ах-ах! Твой король не давал тебе разрешения остановиться. – Бесцветные глаза взирали на меня, холодно наблюдая, как моя дрожащая рука вновь нырнула между ног, как пальцы вновь заскользили вокруг истекающей соком дырочки, пока кровь в моих венах не загустела от незваной, нежеланной похоти, которой там вовсе не место. – Вот, хорошая маленькая… Нет, не сжимай бедра. Я хочу смотреть, как ты играешь с тем, что принадлежит мне. Да-да, мне – чтобы мучить желанием, чтобы пытать удовольствием.

Наслаждение воспламеняло мое тело, все сильней и сильней, с каждым толчком, с каждой порочной судорогой бедер, и неважно, что разум мой надрывался, крича, что он этого не хочет. Ему не могло, не могло это нравиться, но ох… Мучительный жар ударил изнутри с такой силой, что я выгнула спину и взвыла на весь зал – развратно, непристойно, не узнавая собственного голоса. Да что же это со мной?

– Да… – Король подался вперед и вверх, стиснув мою грудь, с силой прижимая свою отвердевшую плоть к моим ягодицам. – Как давно ни одна теплая щелка не сжимала мой член, выдаивая из него семя. Заслуживаешь ли ты этого, маленькая смертная? Заслуживаешь ли, чтобы моя плоть долбила тебя, проникала в тебя, распирая и разрывая? А?

И как я ни сжимала губы, протяжный стон раздвинул их, сняв с языка тонкий писк, похожий на мяуканье:

– Да.

– Ты была хорошей маленькой смертной?

– Да, – взвизгнула я, как безумная.

– Уверена?

Шелк затрещал, разрываясь, обнажая мою грудь, выставляя ее на мороз, прежде чем грубая рука стиснула ее до боли, давя и сминая, воспламеняя клитор в предвкушении оргазма. – Ты не пыталась сбежать от меня? Не оставляла пометки на стенах?

Хлоп.

Моя собственная рука сильно шлепнула меня по лону, резко остановив подкатывавшую волну, так что меня затрясло от… от чего? От разочарования? Я сошла с ума? Пускай он управлял моими руками – но как я вообще могла захотеть такого?

– М-м-м-м… ты и представить себе не можешь, маленькая смертная, как мне хочется погрузиться в твою теплую плоть. Входить в тебя снова, и снова, и снова, пока мы, поглощенные желанием, оба не переосмыслим вечность. – Он взял мою руку, поднес мои пальцы к своему рту и, постанывая, мучительно неторопливо принялся слизывать с них терпкую похоть, легонько царапая зубами мою кожу. – Но ты очень расстроила меня, помечая путь к свободе, которой у тебя никогда не будет. Уходи! Убирайся в свои покои немедля и жди, пока я не придумаю тебе наказание.

Нет. Никакого наказания!

Я быстро соскользнула с его коленей.

– Я передумал. – Он схватил меня за руку и развернул к себе. – На колени. – Колени мои стукнулись о землю прежде, чем он произнес последнее слово. – Вот, хорошая девочка.

Я смотрела на него снизу вверх, и в глазах моих запылала ярость:

– Я отказываюсь быть твоей шлюхой, ублюдок.

– Ух, как грубо. Из тебя действительно получилась бы плохая шлюха. – Он поерзал, устраиваясь на троне поудобнее, и многозначительно качнул бедрами. – Сними с меня брюки и возьми мой член.

Я смотрела, как мои жадные пальцы нетерпеливо теребят черную шнуровку, похоть закручивалась во мне спиралью, и неважно, что меня мутило при виде разбухающей под тканью плоти. Ладонь скользнула по гладкой, без рубцов и шрамов, коже. Штаны сползли, обнажив его солидное достоинство, хотя и не во всей красе, возбужденное лишь наполовину.

– Возьми. Сожми. Крепче. О! Да, вот так, маленькая. – Пронизанный толстыми голубоватыми венами член подергивался в считаных дюймах от моего рта. – М-м-м-м, а ну-ка, облизни губки.

Мой язык тянулся попробовать его на вкус, не обращая внимания на возмущение разума. Пальцы мои сжали ствол крепче, в душе боролись похоть и отвращение…

Он поймал мой подбородок, подтянул меня ближе к набухшей плоти.

– Проведи языком от основания до головки. Медленно. – Я повиновалась, он зажмурился, и его стон слился с моим глухим мычанием. – М-м-м-м, да… этот ротик еще мне послужит, ох и послужит.

Слова его раздули уголек ненависти, тлевший в моем сердце, но я слизнула выступившую из крохотного розового отверстия прозрачную каплю, едва не замурлыкав от дивного вкуса пощипывающей язык солоноватой влаги. Потом он потянул меня за волосы, направляя мою голову, вводя член глубже, и я повиновалась. Губы мои сжимали набухшую головку, язык кружил, лаская ее венец. И каждый раз, когда на язык попадали капли семени, клитор мой пульсировал от желания в одном ритме с его подрагивающими в преддверии оргазма ногами.

– Глубже. До самого горла. – Его ладонь легла мне на щеку, большой палец погладил уголок губ, и член вошел еще глубже, проник в глотку, заполнил собой рот, коснулся неба. Мышцы живота мужчины сокращались. – М-м-м-м. Да ты умелица. Ох, Ада, сейчас ты узнаешь, каков я на вкус.

Толчки участились, его стоны, подхваченные эхом, метались меж каменных стен, и он все насиловал, насиловал мой рот и вдруг громко закричал, застыл на миг – и задергался. Запутавшиеся в моих волосах пальцы сжались, он держал меня, и теплые струйки семени орошали мои десны и стекали в горло.

– Глотай, маленькая смертная, – прохрипел он. – Да. Хорошая девочка. Размажь по язычку. Вкуси мое семя.

Я проглотила и ненавидела себя.

Ненавидела за это – и за то, что улыбалась, глотая.

Он потянул меня за руку, заставляя подняться, потом обхватил за талию, приподнял и снова усадил к себе на колени. Его возбуждение еще не вполне прошло, но я уже не сопротивлялась, потому что в голове все мутилось от унижения.

– Ну что ж… ты заслужила награду. – Король взял из рук равнодушного мертвого лакея новый кувшин, отпил и протянул его мне. – Вина? Нет? Ох, где же мои манеры… – Он поманил слугу. – Конечно, моя женщина получит кубок.

Кожа трупа сперва пошла зелеными пятнами, потом почернела и стала сморщиваться, усыхая. Воздух наполнился тошнотворным зловонием, но секунду спустя смрад рассеялся: плоть корежилась и рассыпалась белым прахом. Пыль взметнулась легким облаком, закружилась, образуя воронку, и заструилась к Королю. Там, на его ладони, порошок сгустился, превратившись в желтовато-белый кубок, на ножке которого виноградные лозы обвивали крохотные черепа.

К горлу подкатила желчь, едкая и кислая. Меня затошнило. Стук сердца гремел в ушах. Рука сама собой потянулась к кубку, ногти впились в плотный белесый материал, оставляя на нем царапины. А Король беспечно наливал в кубок вино, приправляя воздух ужасающей сладостью.

Значит, не алебастр.

И вообще не камень.

Я ходила по мертвецам, спала на них, мылась, окруженная ими…

Моя ладонь поспешно зажала рот. Под языком скапливалась слюна. Если хоть капля ее попадет в горло, меня вырвет прямо на останки… людей. Матерей, детей, прадедов, спрессованных в кровать, в ванну…

…в кубок.

Кубок, который он поднес к моим губам, требуя, чтобы я выпила из него вина, всего секунду назад был трупом.

– Я сделал его специально для тебя.

Я замотала головой, Король пожал плечами и отхлебнул из кубка сам. Я потупилась – и взгляд мой упал на платье, это прекрасное платье, и кровь застыла у меня в жилах.

– А из чего ты сделал эту одежду?

Он еще раз глотнул из кубка.

– Догадайся, смертная.

Из кожи.

Смерть покрывала меня всю, от ключиц до щиколоток – за исключением вульгарно вывалившейся из прорехи груди. Все вокруг закружилось, и я соскользнула с его коленей, неуклюже качнувшись, ловя равновесие. Прочь. Мне нужно выбраться отсюда!

Пошатываясь, я сошла с помоста. Кровь билась о барабанные перепонки с такой силой, что заглушала мои торопливые шаги. Но смеха Короля этот гул заглушить не смог:

– О да, возвращайся по своим зарубкам в свою безопасную клетку.

Глава 6

Ада

Теплая одежда.

Провизия.

Крепкие башмаки.

Я надела туфельки, которые сделал для меня Король – возможно, из телячьей шкуры, а может, и из кожи чьего-нибудь сына. Крепкими их, конечно, не назовешь, но пока сойдет. Я ведь могу снять сапоги с трупа-охранника, и у него же позаимствовать толстый плащ, чтобы спастись от холода. Однако вопрос с провизией оставался открытым.

До тех пор, пока дверь не распахнулась и в мою клетку – как изволил назвать эти покои Король – не вошла Орли:

– Завтрак, девка.

В кои-то веки вовремя.

– Я хочу принять ванну.

Вздохнув, женщина закрыла дверь: одной рукой, потому что в другой она держала блюдо. Блюдо из кости – как и все в этом жутком королевстве, – полное ломтей хлеба. В воздухе витал кисловатый дух дрожжей и сладкий запах сливочного масла – такие знакомые ароматы, совершенно неуместные здесь, в прогнившем насквозь месте.

Из которого я сбегу, оставлю раз и навсегда.

Орли поставила тарелку на мою кровать и подбоченилась:

– По мне, так в помывке ты не нуждаешься.

Однако еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой грязной.

– Где твой хозяин?

– Обходит мертвых зверей.

Что ж, это увеличивает мои шансы на удачный побег, какими бы ничтожными они ни были. Я не останусь в этом королевстве, возведенном на смерти, управляемом безумцем… кем бы он ни был. Несмотря на его решимость держать меня в плену, велика ли вероятность, что он погонится за мной, покинув место, из которого не высовывал носа больше сотни лет? По-моему, невелика.

А если все-таки?..

Тем лучше.

Он принесет гниль в Хемдэйл – если мне удастся добраться дотуда. Одно это стоит любого наказания, которое он может придумать для меня, если поймает. Но что он может сделать в худшем случае? Превратить меня в табуретку? Вплести в свой трон? Нет, он хочет меня живой, это он ясно дал понять – из трупов, по-видимому, получаются плохие шлюхи.

Я взяла кусок хлеба: путь до Хемдэйла займет по меньшей мере день, если избегать дорог, а времени выпрашивать еду на окрестных фермах у меня не будет.

– Так ты принесешь мне воды для ванны?

– Ох, девка…

– Пожалуйста, помоги мне. Я все равно попытаюсь убежать, несмотря ни на что, но… – Я подняла на нее умоляющие глаза, не зная, могу ли доверять этому трупу, но выбора у меня не было. – С твоей помощью у меня будет больше шансов.

Секунды тянулись бесконечно, но вот она выругалась себе под нос и шагнула к двери.

– Ладно. Если уж ты хочешь ванну, мне лучше поторопиться, пока вода не остыла.

Я схватила хлеб и за неимением карманов затолкала ломоть за корсаж. Желудок мой сжался, когда я подошла к двери, и причиной тому были не только доносящиеся из-за костяной створки стоны. Если я расскажу священникам, как попала на Бледный двор, не назовут ли они меня сумасшедшей? Или же сами придут за Королем, чтобы воздать ему наконец по заслугам?

Три глубоких вдоха вернули мне спокойствие, пускай и довольно хрупкое. Я потянулась к ручке – напряженно, готовясь к бою с семью трупами.

Нет… не с семью.

С шестью.

Один стал теперь чашей.

Я рывком распахнула дверь и отступила, но только для того, чтобы, взяв небольшой разгон и посильнее оттолкнувшись от земли, врезаться что есть мочи в два застывших у порога трупа.

Отвалившаяся рука шлепнулась на землю.

Плюх. А за ней еще и нога.

Гнилостная, едкая вонь разложения ударила в ноздри, вызывая тошноту, но я решила, что это меня не остановит. Я локтями прокладывала себе дорогу, расталкивая дряхлые изношенные тела, игнорируя их стоны, щелкающие зубы и грубые ногти, царапающие мои руки, шею, голени, пока…

Труп передо мной повернул голову так резко, что его язык хлестнул меня по щеке, точно дохлая змея, – у мертвеца не было нижней челюсти.

– Аааа-тааа!

Когда он потянулся ко мне, я пригнулась. Один пинок по голени – и кость раскололась. Зазубренные концы вспороли тонкую как пергамент кожу. Труп взмахнул руками, ловя равновесие, но, потерпев неудачу, тут же грянулся оземь.

Я не оглядывалась. Не обращала внимания на подгибающиеся колени, застящий глаза туман, дрожь во всем теле… я бежала.

Бежала прямо по коридору.

От первой засечки налево.

От второй направо.

– Аааааа-таааа!

Мое искаженное умертвиями имя разносилось по коридору, и от мучительного воя трупов кровь стыла в жилах.

Позади загремели тяжелые шаги.

Ближе. Ближе.

Я пронеслась по костяному мосту, нервно косясь на трон. Пустой. Объятое паникой сердце колотилось в такт шагам, пока…

Нет!

Острые костяные пики вспороли землю вокруг помоста. Я резко затормозила. Зацепившийся за острие подол сорочки с треском разорвался, когда я метнулась к следующему мосту. Может, это тот самый, что ведет к Эфенским вратам?

Неважно.

Наружу! Просто вырваться отсюда наружу!

– Куда собралась моя маленькая смертная? – За небрежно оброненными словами последовал смешок, и сердце мое остановилось. Нет, этого не может быть. Где он? – Наблюдать за тобой – веселая забава!

Земля задрожала, приподнимаясь, вздуваясь. Я пошатнулась, упала, откатилась. И тут по помещению, искажая пространство, запрыгали пятна света и темноты.

Я поползла, извиваясь.

Чья-то рука схватила меня за лодыжку.

Я оглянулась.

Нет, не рука.

Серый, хрупкий на вид браслет из кости приковал меня к земле. Я пнула его пяткой. Раз, другой. Третий удар разбил кольцо вдребезги, и я, вскочив, побежала опять, размахивая руками, пытаясь удержать равновесие. Я бежала к мосту.

К любому мосту.

Все новые и новые кости захлестывали мои ноги, но я дробила оковы на ходу. Слева мелькнул идущий ко мне Король, и вид его наполнил мое сердце ужасом. Но когда он вдруг остановился и жестокая усмешка искривила его верхнюю губу, я испугалась еще больше.

– Ты никогда не покинешь меня, маленькая, – сказал он, и ухмылявшиеся миг назад губы зловеще сжались. – А теперь стой, или я заставлю тебя остановиться.

Пусть попробует.

– Никогда.

Еще шаг.

Хрясть! Хрясть!

Боль пронзила мои ноги.

Я, шатаясь, сделала мучительный шаг, потом другой: мои ноги превратились в кривые ходули, которые подпалил какой-то шутник. А потом я упала. Ладони проехались по пористой кости, раздирающей мясо в кровь. Что он сотворил? Я посмотрела на свои ноги и ахнула, чувствуя, как сплющиваются, сдуваются в моей груди легкие. Нет, никуда я не убегу.

Потому что он сломал мне ноги.

Слезы застилали глаза, но я видела, что они вывернулись под неестественным углом, превратившись почти что в собачьи задние лапы, хотя боль медленно утихала. Но ведь этого не может быть. С такими травмами – разве не должна я визжать от боли?

– Ну вот, вот. – Сильные руки подняли меня, прижали к широкой груди. – Посмотри, что ты вынудила меня сделать, маленькая. Ни один король не должен гоняться за сбежавшей прислугой, и уж точно не по землям, на которые он не ступал почти двести лет.

Видит Хелфа, я этого не хотела, однако уткнулась лицом в изгиб его шеи, так что слезы потекли по его ключице.

– Ты сломал мне ноги.

– Вывернул, – поправил он, как будто это что-то меняло. Он перенес меня через мост, потом зашагал по темному коридору. – Веди себя хорошо, и я их выправлю.

– Куда ты меня несешь?

– Купаться, как и просила моя женщина.

Серые кости стен обрели вид настоящего камня, темного, как сланец. Коридор вывел нас в нечто вроде пещеры. Сырой воздух здесь отдавал плесенью, и чем глубже мы заходили, тем сильнее; потянулись струи пара, оставляя на щеках влагу. Пар вился над горячим, тихонько бурлящим в каменных берегах источником.

Возле бассейна стояла Орли, опустив голову, прижав подбородок к груди, теребя подол платья и бормоча:

– Ничего хорошего все равно бы не вышло, девка.

У меня аж голова разболелась, когда я осознала собственную глупость, а желудок завязался узлом при мысли о таком предательстве:

– Значит, ты донесла на меня.

– Ох, девка, кабы ты понимала…

– Оставь нас, – приказал Король, опустив меня на землю и поддерживая, потому что стоять на таких обезображенных ногах было затруднительно. – Что же ты с собой сделала, маленькая.

Я смотрела вслед уходящей Орли – только чтобы не смотреть на спускающего штаны Короля. Затем пришла очередь моей сорочки: он осторожно стянул ее через мою голову, пока я неустойчиво покачивалась на ненадежных ногах, и бросил тряпку на землю между нами.

Снова подхватив меня на руки, Король раскачал мои скрюченные ноги – так, чтобы с них свалились туфли, после чего вошел в воду.

– Ты никогда больше не увидишь внешнего мира.

Ну уж нет.

– Никогда – это слишком долго.

Тепло окутало меня, когда он бережно уложил меня в воду; осторожно намочил волосы: совсем не похоже на того зверя, который только что переломал мне ноги. Мужская рука без стеснения заскользила по моему телу, смывая грязь.

– Ты моя, Ада. – От его мрачного шепота, щекочущего ухо, кожа моя покрылась мурашками. – Моя служанка, моя игрушка, моя женщина. Я никогда не отпущу тебя.

Конечно, не отпустит, но в какой-то момент я все же сбегу от него. Сбегу от дьявола, который…

Его язык скользнул по моей влажной шее, а кончики его пальцев отправились в путешествие между моих ног. Они кружили, окунались, дразнили, пока я не заскулила от желания, граничащего с болью.

Невольный стон сорвался с моих губ.

– Прекрати.

– Возможно, я был слишком груб во время нашей последней встречи. – Его палец кружил внутри меня, надавливая на стенки, создавая ощущение наполненности. – Оставил тебя неудовлетворенной… Ц-ц-ц, как жестоко с моей стороны.

Руки его легли на мою талию, обхватили, приподняли и усадили меня на край бассейна. А я лишь стиснула зубы, когда он раздвинул мои колени, заставляя раскрыться перед ним.

И подпрыгнула, когда его большой палец погладил мой пульсирующий от порочной жажды клитор.

– Я тебя ненавижу.

– Это лишь до тех пор, пока я не поцелую тебя… сюда. – Он ущипнул набухший бутончик, и я почувствовала, как меня выгибает дугой от этого грубого прикосновения. – Высосу твои соки, запущу в тебя язык и буду работать им до тех пор, пока ты не взмолишься, умоляя о члене. Какой-нибудь смертный когда-нибудь доставлял тебе подобное удовольствие?

Его вопрос лишил меня голоса, лишил дыхания, бросил в дрожь, и я лишь покачала головой.

– Ну так позволь мне.

Дорожка поцелуев потянулась по внутренней стороне бедра к лону. Бархатный язык огладил устье, пополз выше, выше, пока…

– О мой бог!

Прижимающийся к моему лобку, застывший в ухмылке рот пробормотал:

– Именно так.

– Пожалуйста…

– Я доставлю тебе такое удовольствие, какого не доставлял никто другой. – Он облизал, посасывая, мои срамные складки, потом его широкий язык сместился к центру, закружил у входа, то и дело ныряя внутрь, вознося меня на высоты, неведомые мне прежде. – Ох, моя маленькая смертная, как же ты вкусна.

– Пожалуйста… – Остановись. Слово висело на языке, подбиралось к раздвигающимся дрожащим губам, но изо рта вырвалось только сдавленное: – М-м-м-м!

А потом я запустила пальцы в его черные-черные пряди, стиснула их, точно одержимая, и он со стоном зарылся лицом глубже. Он действительно «работал», работал так основательно, что мое «остановись» умерло, не родившись, на фоне вздохов и всех непристойных звуков, что срывались с моих губ. Каждый нерв моего тела дрожал, я кричала и плакала, словно от боли, когда стенки моего влагалища запульсировали, сжимаясь, и…

– Моли. – Он отстранился, поднялся из воды и ущипнул меня за сосок, сводя наслаждение на нет. – Моли о прощении, маленькая смертная, и я поиграю с тобой еще немного.

– Мне не нужно твое прощение, если взамен получу такое. – Злоба вспыхнула во мне – из-за того, что он со мной сделал, или же из-за того, что сделать отказался, – но я не собиралась уступать. – Я предпочту, чтобы ты поимел меня во все дырки – это всяко лучше, чем получать удовольствие от уст дьявола!

– Ох, почему ты не сказала об этом раньше, смертная? – Земля подо мной размякла, поехала, и в следующий миг он перевернул меня на живот, потянул, ставя меня на колени на пушистую шкуру, брошенную на край бассейна, так что зад мой оказался возмутительно выпяченным. – Так-так, не увиливай. Помнишь? Хорошим маленьким смертным ножки выпрямляют. С учетом того, сколько усилий мне требуется, чтобы ты опустилась на колени, сомневаюсь, что тебе захочется вечно ползать по двору. Захочется? Нет. А теперь, маленькая, протяни-ка ручки и раздвинь ноги пошире.

Мои руки потянулись назад сами собой, по собственной воле, хотя в крови моей кипела ярость. Нащупав ягодицы, я раздвинула их, предлагая себя, как сучка в течке. И заскулила, как сучка, покачивая бедрами и прогибая спину, истекая похотью. Нет, это была не я.

Не могла быть. Не была и не буду.

Но какая разница, если я жажду сейчас, чтобы он вошел в меня, причиняя боль.

– Что ты со мной делаешь?

– Ох, маленькая. Разве ты забыла, кто я? Ты назвала меня Королем плоти и костей. – Придерживая меня за талию, он пристроил головку члена к скользкому заднему входу. – Я – жар между твоих ног, пульсация в твоем лоне, трепет в твоих костях, зуд в твоем животе, жажда, требующая утоления.

Я застонала, чувствуя, как он входит в меня, растягивая отверстие, входит осторожно, неглубоко, и движется, движется мелкими короткими влажными толчками, довершая унижение.

– Ты дьявол.

– О, род человеческий не раз называл меня дьяволом. – Рука его легла между моих лопаток. Надавила, и локти мои подогнулись. – Давай-ка я покажу тебе такое, на что способен лишь дьявол.

И головка члена дьявола скользнула глубже.

Гораздо глубже.

– Пожалуйста… А-а-а!

Непривычным к такому обращению мышцам хотелось сжаться, сопротивляясь вторжению. Резкая боль вышибла из легких весь воздух, пальцы мои вцепились в косматую шкуру. А он протискивался в меня все дальше и дальше.

– Ш-ш-ш-ш, ты уж не вертись, когда я пользую эту дырочку. – Он вошел на всю длину. Зад мой горел, как в огне, будто поджариваемый со всех сторон. – Ты научишься любить и это, моя смертная. Тебя будет разрывать от наслаждения, когда твои ягодицы сожмутся вокруг моего члена. Да, ты этого хочешь, моя игрушечка… Как же хорошо, когда ты открываешься вот так для меня.

От похвалы мышцы мои расслабились.

– О-ох! – Мужской стон завибрировал глубоко внутри меня, и от этого невыносимое жжение сменилось теплым покалыванием. – Да, моей женщине нравится. Как прекрасны твои разведенные ягодицы, принявшие меня, да так глубоко. Отлично. – Толчки участились, он все больше растягивал проход, и теперь запульсировал и клитор. – М-м-м-м, ну давай же. Стисни посильнее. Да, вот так. Я оставлю в тебе солидную порцию семени.

Постепенно мой голод перерастал в нечто ненасытное, яростное – как и мое отвращение, в основном к себе самой. Нет, не могла же я на самом деле получать удовольствие от члена демона в заднице!

И все же я выгибала спину и покачивалась каждый раз, как он входил в меня, удовлетворенно хрипя и порыкивая. О небеса, как же я хотела эти руки, сжимающие меня до боли, до синяков, этот безудержный член, долбящий меня, эти подрагивающие мышцы поджарого живота…

Я оглянулась.

Клитор звенел от напряжения.

– Нет…

– Да, маленькая. Сейчас ты кончишь, сейчас, пока я глубоко внутри. – Чем яростней я трясла головой, тем быстрее он двигался во мне, и вот, когда он вогнал клинок по самую рукоять, нутро мое вспыхнуло неугасимым пламенем. – Вот! Давай! Да… как сладко ты сжимаешь меня. Да, прими мое семя, маленькая смертная. М-м-м-м, эта жадная дырочка хочет получить все.

Жар опалял мои руки и ноги, тек по позвоночнику. Медленно затухая, он поглощал меня всю, до последнего волоска, обугливая пропитанные стыдом кости, затуманенный разум, охваченную тлеющим гневом душу.

Что я наделала?

Что он заставил меня проделать?

– Что ты за тварь? – глухо простонала я.

– Я твой бог. – Это богохульство так и не достигло моего сознания, поскольку в этот момент он вышел из меня, и струйка семени потекла по моей ноге, обжигая кожу. – Древний как мир, рожденный из ничего, я появился на свет с одной лишь целью: править и гноить плоть и кости всего живущего, чтобы очищать землю от останков и повелевать ими. Нет такого места, моя маленькая, где ты могла бы укрыться от меня. Нет и не будет.

Проклятье, наложенное прогневавшимся богом.

А что, если в старых сказках больше правды, чем признают священники? Зачем тогда они сжигали книги, истребляя все письменные свидетельства об этом боге, позволив времени стереть остальное?

Я с трудом сглотнула:

– Значит, ты не король.

– Мда, с обращением ко мне у смертных обыкновенно возникают трудности. – Он прилег рядом со мной, притянул меня к себе, прижав к своей груди, будто… будто мы были влюбленными. – Однако, с учетом того, что произошло между нами, полагаю, мы обойдемся без формальностей. Можешь звать меня Енош.

Так шипели трупы на троне.

– Енош? Что это значит?

– Оболочка. А кто-нибудь назвал бы это обличьем. – Он поцеловал меня в висок. – Это мое настоящее имя.

Глава 7

Енош

– Сверни девке шею, и пущай твой братец заберет ее душу. – Орли поставила поднос на табурет у кровати, и комната наполнилась сладчайшим ароматом печеных яблок. – Даже по твоим меркам держать ее тута живой вовеки – чересчур жестоко.

Я смотрел на смертную, спящую рядом со мной, всем телом впитывая ее тепло, чувствуя себя зерном, отогревающимся после вековых заморозков. Когда я в последний раз касался женщины? Почти два века назад.

– От умертвий в постели никакой радости. – Я как-то пробовал – не понравилось. – Предпочитаю ее живой и теплой.

– Девка уже засыпает при первом зевке, даже коли тока шо продрала глаза. Не будешь подпускать к ее телу положенного временем разложения и медленно сведешь ее с ума.

Я запустил пальцы в светлые волосы Ады. Если моя маленькая смертная сейчас проснется, она заморгает и вскинет на меня ясные синие глаза. Палец, плохо гнущийся после старого перелома, кожа, покрытая шрамами разных размеров, сердце, бьющееся сильно, но волнующе-неровно… бога, созданного совершенным, ее несовершенство очаровывало сильнее всего.

Но только не ее врожденная моральная ущербность, свойственная всем людям.

Она пыталась бежать от меня!

Потухший было гнев вновь разгорелся, подначивая сломать ей шею единой мыслью, привязать ее душу к ее телу. Мертвые не заинтересованы в том, чтобы покидать Бледный двор. Даже уходя, они всегда возвращаются к своему хозяину.

Я – хозяин Ады.

Ее тело обречено служить мне…

…в смерти, да, но кто меня осудит?

Я придвинулся к ней ближе, горя желанием вклиниться между ее ног, пока кости вокруг нас не затрещат, распаляя ее изнутри – и себя вместе с ней, заставляя пылать так жарко, чтобы вечность утратила свое пугающее значение.

Вот в этом-то и проблема.

Мертвые повинуются.

Живые согревают.

Я не могу получить и то и другое разом.

Такая хрупкая, непредсказуемая штука эта… смертность. Ох, как я завидую людям. Завидую их способности умереть. Если подумать, разве я не был создан как отражение всего человечества? Создан из плоти и порока?

Нет, это правильно, что Ада теперь удовлетворяет желания моей плоти и страдает от моей порочности – всеохватывающего инстинкта собственника.

Моя маленькая смертная пришла ко мне.

И я удержу ее.

Удержу навечно.

И если ценой тому станет ее рассудок – что ж, так тому и быть. Ничего такого, чего не мог бы исправить Бог Шепота – если взамен его гарем умертвий будет пахнуть фиалками.

– Она не боится мертвых. – Не то что Ньяла, вечно недовольная Бледным двором, как бы я ни старался удовлетворить все ее капризы. – Никакого отвращения.

– Таким сделался мир в твое отсутствие. – Орли оглянулась, наблюдая, как я поправляю меховое покрывало на моей маленькой смертной. – Красивая девка. И ум по большей части при ней. Но оба мы знаем, шо она сбежит от тебя, и я ее не виню.

А ведь у нее действительно может получиться.

Ада оставила пометки на кости на всем пути от своих покоев до тронного зала, выяснила, что могла, насчет врат, и быстро обнаружила плачевное состояние моих трупов. Вечность длится долго, и возможностей для побега у нее будет предостаточно.

При одной лишь мысли об этом по телу моему разлилась такая мука, что я аж зубами заскрежетал. Ее шея, беззащитная шея под моей рукой… ее было бы так легко сломать. Но тут женщина вздохнула, ее груди на миг теснее прижались ко мне, и их тепло меня… успокоило.

Нет, она нужна мне живой.

Но как отвратить ее от побега?

В голове мелькнуло слово «обещание», но я быстро отмел его. Память моя была забита всевозможными договорами, пактами, клятвами, обетами, обещаниями смертных – большинство из которых нарушались в первом же десятилетии. Какой смысл предлагать Аде определенные свободы за твердое обещание оставаться при мне?

Правильно, никакого.

О да, моя маленькая смертная поклянется в верности и любви, произнесет клятву своими сладкими губками – а потом нарушит ее. Смоется от меня. Бросит меня, оставит наедине с вечностью, моя порочная своенравная смертная.

Прошлое многому меня научило.

– Я могу не подпускать возраст к ее плоти и сломать ей ноги в трех местах.

Приемлемый компромисс, дающий мне достаточно времени, чтобы догнать ее, если она когда-нибудь рискнет бежать из моего королевства.

Орли покачала головой и разложила на стуле платье, которое я сделал для своей женщины, – платье, сплетенное из самых мягких волос.

– Если хошь, шоб девка возненавидела тя еще больше, то валяй, ломай ей подряд все кости.

А чего я вообще от нее хочу?

Любви?

Дыхание мое сбилось при этой мысли, паника сковала грудь, переставшую подниматься в такт вдохам Ады, лишив меня ее тепла. Из всего, чем прокляло меня мое существование, способность любить была худшей из пыток – уступающей разве что моей неспособности умереть.

Нет, я не нуждаюсь в жестоких чувствах рода человеческого, они мне не требуются. Я ведь могу брать ее любыми способами снова и снова, до тех пор, пока мы не станем настолько поглощены друг другом, что любая любовь просто померкнет в сравнении с похотью.

Кроме того…

– Я не ломал ей кости. Я просто их вывернул.

– Ты причинил ей боль.

Я напрягся. Боль мне противна, но моя женщина не оставила мне выбора. То, что людишки за Эфенскими вратами, очевидно, понизили меня в звании, переведя из богов в короли, не предвещало ничего хорошего. Значит, мне придется напомнить им, кто я на самом деле.

– Она просыпается. – Лежа так близко к ней, я чувствовал это необычайно остро: сердце забилось чуть быстрее, ушки дрогнули при звуке моего голоса, температура тела капельку поднялась. – Ты принесла нам молока с медом?

Орли приподняла бровь:

– Ты хочешь… молока?

Я одарил ее взглядом, не допускающим дальнейших замечаний, поглаживая при этом Аду большим пальцем по боку, чтобы поскорее разбудить ее. Как бы я ни завидовал этой ее смертной способности и потребности – я хотел, чтобы она проснулась.

– Благословенная способность – проспать половину вечности.

Взяв теплую чашку, протянутую мне Орли, я отослал ее за еще одной и внимательно наблюдал за тем, как пробуждается моя смертная. Как ворочается, как потягивается – у меня от этого зрелища аж мурашки по спине побежали.

Но все закончилось, едва открывшиеся синие глаза презрительно прищурились:

– Почему ты здесь?

– Не имею причин быть где-то еще, – ответил я. – Мое королевство стало ужасно скучным с тех пор, как я запретил вход вашим мертвым, а упокоить зверей – дело на пару минут.

Прикрытая мехами, она отодвинулась от меня – но не дальше, чем позволяла моя рука, обнимающая ее талию.

– Ты спал рядом со мной всю ночь?

– Сон моей оболочке почти не требуется. – Он приходит ко мне в редкие моменты спокойствия, когда меня наполняет чувство выполненного долга. В последний раз такое случалось больше двухсот лет назад, когда разум мой был утомлен до предела. – Но я наблюдал за тобой все это время, да.

Да, наблюдал, поглаживая твердую плоть, не знавшую прикосновений почти те же двести лет. Ствол подрагивал от желания излить семя в глубину ее лона. Я так давно не лежал в постели с женщиной. И все же я понимал, что ей-то сон необходим, и потому не тревожил ее.

Позволив моей смертной приподняться на локте, я протянул ей чашку:

– Теплое молоко с медом. А еще Орли принесла нам печеные яблоки, хлеб с маслом и вяленый окорок.

– Нам? – Она нерешительно взяла чашку, смочила губы – те самые, что так умело охватывали мой член. – А мне обязательно завтракать с тобой?

– Почему бы и нет? Хотя моя оболочка и не требует этого, я наслаждаюсь хорошей пищей, как любой смертный. – Я отломил кусочек хлеба и поднес к ее губам. – Ешь. Мы оба знаем, что ты голодна.

Испуганная женщина отказалась бы под каким-нибудь предлогом. Послушная женщина съела бы с благодарностью. А наивная с рычанием выбила бы хлеб из моих пальцев.

Но только не Ада.

Хотя моя маленькая смертная зарычала.

Зарычала, схватив все блюдо, шлепнув шмат ветчины на толстый ломоть хлеба, добавив печеное яблоко и начав жевать еще до того, как блюдо легло ей на колени.

Слишком горда, чтобы принять еду из моих рук.

Слишком умна, чтобы вообще отказаться от пищи.

Как-никак, побег требует сил.

Это не рассердило меня, как, казалось бы, должно было; напротив, очаровало рациональностью и здравомыслием. Скучный компаньон лишь замедляет ход времени. А моя смертная – интригующее, многообещающее существо. Как эта женщина выдерживает мой взгляд, непокорно задрав нос, если вина гложет ее кости, а стыд разъедает плоть?

Я съел кусок хлеба, постанывая от наслаждения: нежность свежего сливочного масла, обволакивающего мои десны после столь долгого перерыва, потрясла меня.

– Как умер твой муж?

Она тут же потупилась, и взгляд ее словно запутался в мехах.

– Он собирал колючий мох у Алмахской развилки. Взобрался на скалу у водопада, камень был мокрый, он соскользнул. Рыбак нашел его под водопадом, тело застряло между камнями. Говорят, он утонул, но я думаю, он умер, когда ударился о скалу. У него был раздроблен череп.

Несчастный случай, но я чувствовал вину, пропитавшую ее до мозга костей.

– Ты винишь себя в его смерти. Почему?

Она опустила голову еще ниже, и голос упал до шепота:

– Потому что я послала его туда.

Ни плоть, ни кости не безупречны. Зачем винить себя за скользкие камни, за пронизывающий ветер, за чужой неверный шаг? Но она винила – и вина ее была так велика, что ее ощутил даже я.

– Ты любила мужа?

– У меня была крыша над головой, еда в животе и собственный сад. – Она взяла еще кусок хлеба, настороженно поглядывая на меня, примечая, размышляя… строя планы. – Не было любви, но у меня было куда больше, чем у большинства. И за ремень он брался не больше десятка раз.

– И за какие же проступки он наказывал тебя болью?

Она пожала плечами.

– В основном за то, что пререкалась с ним на людях.

Да, она языкастая штучка, но мне это, кажется, нравится. Отличное развлечение.

– Ты не была тиха и покорна?

Моя маленькая смертная говорила с набитым ртом, ей определенно недоставало манер, но они все равно давным-давно уже надоели мне.

– Иногда я бываю тиха. И время от времени покорна. Но одновременно и то и другое – никогда.

– И что, наказания исправляли твое… поведение? Может, мне смастерить ремень из шкуры того зверя, который следующим явится к Бледному двору? Может, это излечит тебя и ты оставишь идею бежать?

– Лечатся в нашем доме сушеными травами, что висят под стропилами.

Моя грудь заныла: давно позабытое ощущение, когда легкие сжались и вытолкнули из горла слабый смешок.

– Откровенно говоря, твоя верность этому выродку сильно меня озадачивает.

– Джон был хорошим человеком.

– Настолько хорошим, что отстегал тебя ремнем всего десяток раз? Я презираю боль, Ада. Но еще больше я презираю тех, кто причиняет ее, не ведая милосердия.

– Да как ты смеешь говорить о милосердии? – Тряхнув головой, она швырнула на блюдо остатки хлеба. Я чувствовал, как кровь стынет в ее жилах от ужаса, ярости и смятения. – Да, мой муж порол меня, но так поступают все мужья со всеми женами. Но он никогда не держал меня под замком, никогда не брал…

– Успокойся.

– …не брал меня силой, даже когда возвращался домой пьяным в стельку, и, конечно, не заталкивал свой длиннющий член в мой… в мой горящий зад…

Она осеклась, затихая, когда я замедлил биение ее беспокойного сердца, превратив гнев в слабое покалывание под кожей. Ах, моей маленькой смертной не понравился мой вход через выход. Да, наверное, грубовато, грубовато, что-то там порвалось, но, ох, как же туго ее неразработанные мышцы сжимали мой зудящий член!

– Что ты сделал? – Она прижала руку к груди, но лишь на миг. Потом ее пылающий взгляд вонзился в мои глаза. – Значит, тебе недостаточно отнять у меня остатки гордости, теперь ты решил украсть и мою ярость?

– Хорошая маленькая смертная получает мои губы на своей щелке. – Я прижал руку к ее щеке, наслаждаясь тяжестью ее головы, которую я заставил навалиться на мою ладонь. – Плохая маленькая смертная, которая от меня убегает, получает мой член в свой задик и мое семя на свое лицо. Или, может, все-таки рубцы на спине?

– Бери ремень, если хочешь, бей, только ничего не добьешься.

А еще я могу приковать ее к трону.

– Будешь еще пытаться бежать?

Губы ее задрожали, но она не отвела взгляда.

– Да. И спрячусь у черта на куличках так, что до седых волос ты не отыщешь меня.

Ее откровенность задела меня.

– Тебе следовало солгать.

– Какой смысл выставлять себя лгуньей, если мы оба знаем, что ты мне все равно не поверишь.

Вечность уже царапала когтями мой разум, от мысли о том, что я могу потерять ее, кровь леденела в жилах. Возможно, мне все-таки стоит свернуть ей шею? Но тогда она станет холодной…

Вопреки всему я пошел на поводу у своего отчаяния:

– Что мне сделать, чтобы ты осталась со мной?

Она с трудом сглотнула и приподняла бровь, несомненно оценив мою искренность:

– Выпусти гниль, впусти мертвых.

– Я не нарушу своей клятвы ради твоего обещания.

И мне стоит запомнить эти слова.

Она прикусила верхнюю губу и мучила ее так долго, что мне захотелось накрыть ее своими губами, только бы она прекратила.

– Тогда сделай так, чтобы сгнило тело моего мужа.

Кости ублюдка, который избивал эту женщину, который даже сейчас умудрился докучать ей, обвиняя в своей смерти? Она готова отдаться мне ради него, как последняя дура?

Нет, я знаю эту смертную совсем недолго, но ясно вижу, что она не дура. Значит, все-таки лгунья, нашептывающая обещания соблазнительными устами, чтобы впоследствии сбежать? Рассчитывал ли я на что-то другое?

– Я не стану гноить кости твоего мужа, маленькая. – Я скатился с кровати. – Как мне сделать свой дом уютным для тебя? Может, послать Орли за книгами? Или красками?

Смертная напряглась, заморгала невинными глазками – хотя я все равно услышал ложь в ее голосе:

– А можем мы ненадолго покинуть Бледный двор? Всего на часок, чтобы я смогла в последний раз… посмотреть на небо…

– Небо.

– …на птиц, на деревья…

Неужели я выгляжу таким простаком?

– Ты получишь книги и краски.

И костяной ошейник.

Да, это то, что нужно.

– Самые яркие краски. Всех оттенков синего. – Я развернулся и шагнул к двери, растворяя на ходу комнату, перекраивая стены в цепи. – Хочешь увидеть небо, маленькая? Так нарисуй его на потолке, потому что другого неба ты никогда больше не увидишь.

Глава 8

Ада

Украшенный сотнями крохотных клыков и тонкими мышиными косточками, корсаж моего платья веером поднимался от талии, и шлейф из бесчисленных белых перьев каскадом ниспадал на помост. Енош не пожалел усилий, чтобы я выглядела как королева.

Если бы не ошейник…

В ошейнике я выглядела пленницей, рабыней, и неважно, что толстое кольцо, обхватившее мою шею, Король украсил изображениями птиц, которых, как он обещал, я никогда больше не увижу.

Взяв кисть, я окунула ее в маленький пузырек с зеленой краской, сделанной, судя по ореховому запаху, из льняного семени. Проведя кисточкой вдоль края помоста, я добавила к рисунку еще одну лозу, вьющуюся до…

Клац.

– Дьявол! Я никогда не перейду мост с такой короткой цепью. – Поправив ошейник, оттянув его немного, давая возможность воздуху охладить кожу, я попятилась, чтобы туго натянувшаяся цепь из костяных колец провисла и с глухим лязгом легла на землю. – Вот. Возьми кисть и закончи эту лозу.

– Ох, девка, мои гнилые пальцы и не обхватят-то ее как следует.

Действительно, руки Орли покрылись зелеными пятнами, а губы сделались темно-фиолетовыми.

– А что, разве своим доносом на меня ты не заслужила немного магии от Короля? Он мог бы тебя… подновить.

– Я помешала тебе бежать и втянуть нас обеих в неприятности, – пробурчала женщина. – У меня не было выбора, девка.

Ну естественно.

Орли тоже всего лишь пленница, только другого рода. В то время как Енош приковал меня за попытку побега к своему трону, помогавшая мне Орли вполне могла стать этим самым ошейником…

Или еще одним лицом на спинке трона.

Я посмотрела на вплетенный в престол труп. Он тоже смотрел на меня – мутными белесыми глазами, я чувствовала его леденящий взгляд. Безмолвный, как и весь Бледный двор, он наблюдал за мной, не издавая ни звука.

Наверное, потому, что Енош лишил оба трупа ртов, не оставив под сухой коричневой кожей ничего, кроме короткого пенька бывшего языка. Время от времени он восстанавливал эти тела – только для того, чтобы я полюбовалась, как они вновь разлагаются в своей вечной агонии.

Я швырнула кисть на кровать, сделанную для меня Еношем: округлое костяное гнездо возле его трона, выстланное лисьими шкурами и перьями.

– Кто это?

Орли, сидящая на краю возвышения с книгой на коленях, подняла глаза:

– Лорд Тарнем.

– И что он сделал?

– Заманил хозяина в ловушку. В лощину, окруженную горами, где земля так промерзла, шо ни одна кость не могла выбраться на поверхность, шоб помочь хозяину выбраться из засады. Враги порубили те трупы, шо были при нем, а его взяли в плен.

Очередная история, слишком правдивая для того, чтобы хоть как-то меня подбодрить, рассеяла мои и без того тающие сомнения в божественности Еноша.

– Они его подожгли, да?

– Ох, девка, пламя было видать за пять городов. Две недели хозяина жгли у столба. – Старуха медленно покачала головой. – Жуткое дело, смерть от огня. Но смерть не пришла за ним, хотя он кричал от боли; кожа его чернела и обугливалась, и тут же вырастала снова, и опять обугливалась.

– Не думала, что он способен чувствовать боль.

Казалось бы, это открытие должно меня порадовать, или, по крайней мере, немного успокоить. Но кожа моя отчего-то покрылась мурашками, а ноздри защекотал отчетливый запах, всегда сопровождавший Еноша, – запах присыпанного пеплом снега.

– Боги не так уж сильно отличаются от нас, девка. Хозяин страдает, как любой смертный, и не важно, что там у него – проломлена голова или разбито сердце.

– Разбито сердце? – Я фыркнула. – Как будто оно у него есть.

Орли посмотрела на меня, наклонив голову к плечу.

– Неужто так трудно поверить, шо он любит и вожделеет, как любой мужчина?

– О, в похоть я вполне верю. – Я все еще чувствовала жжение в заднем проходе. – А вот насчет любви сильно сомневаюсь.

Орли лишь пожала плечами.

Я мотнула подбородком в сторону другого трупа, который даже не моргнул. Его длинные жидкие локоны обвивали пористую кость трона.

– А второй?

Женщина ухмыльнулась, продемонстрировав серые зубы.

– Капитан Джоа Мерток.

– А он что натворил? – Непослушные пальцы Орли нещадно теребили страницу книги, так что я наклонилась и перевернула листок сама. – Енош всегда так жесток?

– И иногда бывает еще свирепее. Мертвые и живые прощают, девка, унося свои печали в могилу. – Она оторвалась от книги, и ее глаза с черными прожилками встретились с моими. – А боги не забывают ничего, и гнев их бесконечен.

Оцепенев от ужаса, я посмотрела на обветшалый мост. Что такое случилось с Еношем, что он забросил свои обязанности, уединившись в этом пустом скучном замке? Не раз и не два он называл нас, смертных, подлыми, коварными, злобными. Что же еще он претерпел, кроме двух недель на костре?

Но какая мне, собственно, разница?

Словно призванный моими мыслями, мужчина прошагал по мосту и подошел к помосту. Он вновь был в черных бриджах и белой рубахе. Мановением руки отпустив Орли, он опустился на трон.

– Иди ко мне. – Ладонью дважды он хлопнул по бедру, словно подзывая собаку. – На колени перед своим богом.

– Для бога тебе сильно не хватает божественности, и со своими обязанностями ты справляешься скверно.

Он улыбнулся, как будто мои колкости его позабавили.

Потом волна слабости подсекла мои колени, и они подогнулись. Смертельный груз навалился на плечи, миг – и ладони мои ударились о костяной пол.

Он заставил меня подползти к нему. Перья платья, цепляясь за края помоста, отрывались и порхали вокруг меня, точно снежинки. Зубы и кости корсажа пощелкивали.

– Я не животное.

– Нет, животные получают объедки, а я позаботился о том, чтобы тебе досталась лучшая пища из-за ворот, самые мягкие шкуры для постели и самые хорошие краски, какие только можно купить за деньги. А ты опять тянула ошейник. – Подцепив пальцем мой подбородок, он уложил мою голову к себе на колени и нежно погладил саднящую кожу под костяным кольцом. – Боюсь, в отношении твоей цепи мне придется предпочесть толщину длине.

– Потому что у тебя недостаточно костей, чтобы поддерживать Бледный двор. – Вот почему я смогла разорвать оковы, и вот почему на одном мосту такие огромные дыры, что в них запросто провалился бы крупный волк. – Твое королевство разваливается на части. Почему? Потому что лорд Тарнем сжег тебя на костре?

– А еще он выпотрошил меня… дважды. – Он привычно перебирал и распутывал пряди моих волос, медленно поглаживая пальцем ушную раковину. – Мое маленькое сокровище устало и скучает.

– Я всегда скучаю. – Чувства мои притупились от долгих часов безделья. Ходить взад-вперед да рисовать – разве это занятие? – Что сейчас, ночь? День? Никто тут не спит. Это… сбивает с толку.

Он поднял меня с земли и прижал к себе, как ребенка, которого нужно убаюкать. Костяная цепь глухо звякнула о трон.

– Краски. Твой холст – целое королевство. Лучшие платья, какие только я способен создать. Почти каждый день ягоды. Что еще доставит удовольствие моей женщине?

– Ты выставляешь меня избалованным ребенком, а не пленницей.

– Тогда уж избалованной пленницей, – заявил он, но клетка – всегда клетка, и не важно, чем она разукрашена. – Может, еще книг?

– Я не умею читать.

Его взгляд упал на стопку книг в кожаных переплетах возле моей кровати, и на скулах Еноша заходили желваки, словно он ругал себя за то, что не заметил этого раньше.

– Я тебя научу.

Великолепно. Ну я и дура – теперь я буду постоянно окружена его вниманием.

– С тех пор, как первосвященники объявили незаконными все писания, кроме тех, что рекомендованы храмами, у нас осталось не так уж и много книг.

– А рекомендуют они, несомненно, восхваления вашего ложного бога.

– Зачем бы им это делать?

– Ты не слушаешь, маленькая. – Он вновь жалостливо погладил мои волосы. – Смертные коварные существа, им всегда нужно больше власти, и они не могут остановиться. Если массы будут молиться несуществующему богу, в руках тех, кто станет говорить от имени вышеупомянутого бога, сосредоточится огромная сила. И богатства, полагаю.

Я вспомнила о десятине, собираемой священниками дважды в год.

– В храмах все в золоте…

– В моем распоряжении мало костей, это верно. Такова цена, которую я плачу за данную клятву. – Взмахнув рукой, он изменил форму моего ошейника, расширив его настолько, чтобы кожи коснулась успокаивающая прохлада. – У тебя затекают мышцы, это вредно и обременительно.

– Тогда почему бы тебе не вывести меня на прогулку?

– Нет. – Поцелуй в висок. – Но… Я готов послать Орли за свежими цветами, когда ты пожелаешь.

Кожа под ошейником вновь раскалилась и зачесалась.

– Не нужны мне проклятые цветы!

И фиалки на могиле Джона тоже к черту! Я хочу выбраться отсюда, затащить на могилу мужа три мельничных жернова, а потом бежать, бежать прочь от Еноша, бежать, пока кожа моя не покроется морщинами, а волосы не поседеют.

Но бог только вздохнул, как будто мои смертные причуды ему наскучили.

– Выбирай выражения, а то я найду, чем заткнуть тебе рот.

И я тут же увидела, как моя рука поднимается, чтобы погладить солидную выпуклость на его кожаных штанах.

Это всего лишь очередной трюк.

– Если мысль о моем побеге так тебя раздражает, почему же ты не сгноишь кости моего мужа, как я просила?

– Ты хочешь, чтобы я покинул свой двор – после двух сотен лет, не меньше, – чтобы сгноить тело мужчины, избивавшего свою жену?

Я бы предпочла побои, а не ошейник и насилие.

– Я и не жду, чтобы бог, отказавшийся от своего предназначения, понял, что такое долг.

– Долг?

– Долг жены.

– Что-то к нему ты относишься весьма серьезно. – Его напряженный взгляд на миг скользнул по моим губам. – Как так получилось?

– Я дала клятву.

– Клятву, – повторил он медленно, будто пробуя слово на вкус. – Ни один смертный не найдет покоя при моем дворе, маленькая.

– Я же не прошу тебя упокоить его кости на Бледном дворе. Можешь просто превратить его в чашку и заставить меня пить из нее.

– А что, стоящая идея. – Конечно, он только забавлялся. – А теперь подними-ка юбки и покажи, как ты намокла.

Всего лишь трюк.

Как бы ни возбуждал мою плоть Енош, на самом деле я не вожделела бога. И пока я повторяю это себе, повторяю словно молитву, мое тело не предаст меня снова.

Я покачала головой, пытаясь не обращать внимания на жар, опаляющий изнутри мои бедра.

– Нет.

– Отлично. Тогда прикоснись ко мне.

Это было… неожиданно.

Он откинулся на спинку трона, уставившись на меня. В глубине выразительных серых глаз затаилось веселье. Один уголок губ чуть приподнялся в кривой ухмылке, когда мои проклятые руки потянулись к его груди.

Ладони медленно огладили твердые мышцы, кончики пальцев поползли по выпуклостям и впадинам живота. Подобные ублюдки не должны обладать столь идеальной фигурой. Я скомкала подол его рубахи и потянула вверх, снимая ее через голову Еноша. От него исходил запах костра, облизывающего сырой воздух зимней ночи.

Дыхание легко поднимало и опускало его мускулистую грудь. Широкие плечи плавно сходились к крепкой шее. Да, сложен он был прекрасно. Каждый дюйм его тела, божественно совершенного, скрывал порочность сердца. Енош ужасно холоден, ужасно жесток, он… он просто ужасен с этими своими закинутыми за голову руками!

– Да, вот так, – похвалил он, тронув давно забытую струну в глубине моей души. – Приласкай меня, маленькая.

Тихий мелодичный свист, слетевший с его губ, лишь подчеркивал мое полное унижение. Я любовно коснулась его щеки, погладила острую линию подбородка, запустила пальцы в длинные черные волосы, коснулась его нижней губы – благоговейно коснулась.

Всего лишь трюк.

На самом деле я вовсе не промокла насквозь, когда лихорадочно развязывала шнуровку на его бриджах, выпуская на волю отвердевшую плоть.

И нутро мое на самом деле вовсе не припекало, когда я, задрав юбки, оседлала его, упершись коленями в кости трона.

И тело мое на самом деле не задрожало, когда я, просунув меж нами руку, направила головку его члена и сама насадилась на этот толстый…

– О мой бог!

– Ни к чему формальности. – Он так и не расцепил сложенных за головой рук, как я ни раскачивалась на нем, как ни терлась клитором о его твердое тело. – Зови меня по имени.

– Высокомерная дрянь!

– Упрямая, дерзкая, прекрасная женщина, – выдохнул он. – Получай удовольствие, Ада. Это награда моей маленькой смертной за то, как сногсшибательно она выглядит в ошейнике и цепях.

По телу пробежала волна гнева, похоть и отвращение боролись в моем сердце и чреве. Нет, это не награда. Это издевательство. Вопиющая демонстрация своей власти надо мной: ведь он смотрит… и ничего не делает.

Не принуждает, не сдерживает.

Он лишь мучает мою плоть нежеланным голодом, впиваясь клыками в мою распаленную сердцевину, где похоть правит бал, ибо плоть откликается на зов своего хозяина. Я раскачивалась и подпрыгивала, стремясь к наслаждению, слыша, как затихает в моей голове так и не ставшая спасительной молитва: «всего лишь трюк, всего… трюк… всего лишь…»

– Поцелуй меня!

Я подалась к нему, облизнув губы. Его дыхание опаляло кожу, тепло его близости проникало в меня все глубже, глубже, глубже, пока…

Я отпрянула, пробормотав:

– Всего лишь трюк.

– Трюк, да? Откуда такая уверенность? – От его низкого сладострастного стона моя шея покрылась гусиной кожей. Он потянулся к корсажу платья. – Откуда ты знаешь, где заканчивается повиновение и начинаются твои сокровенные желания?

Он рванул шнуровку, и мои груди качнулись перед его жадными губами, тут же ухватившими сосок, сделавшийся болезненно-твердым под раздразнившим его языком. То же случилось и со вторым, пока теплые руки сжимали и мяли плоть.

Я застонала, наслаждаясь ласками, которые так давно не доставались моей груди.

– Все это не взаправду.

– Для меня ты и то, что между нами, – до боли реально, маленькая. Ну, поцелуй же меня. – Я не послушалась, и тогда он схватил костяную цепь, болтающуюся под ошейником. – Поцелуй меня!

Сильным рывком он притянул к себе мое лицо и накрыл мой рот своим. Уверенные губы страстно впились в мои, раздвинувшиеся под напором влажного языка.

Жадность этого поцелуя, неумолимая рука, сжимающая цепь, абсурдная нежность другой руки, поддерживающей мой затылок… все это разожгло во мне страсть, которую я уже не могла контролировать.

Дрожащие пальцы огладили его брови, пробежали по скулам – и я обвила руками его шею. Я ненавидела себя, ненавидела, но это не мешало мне покачивать бедрами при каждом его толчке, помогая ему проникать в меня все глубже и глубже.

Он поймал мой подбородок, стиснул его, и что-то отчаянное мелькнуло в темно-серых глазах.

– Назови мое имя. Мое настоящее имя.

– Енош…

Он ответил рычанием и вошел в меня до предела, наполнив лоно наслаждением, которого я в жизни не ведала. Ох, эта его толщина, эта его длина, это всеобъемлющее блаженство, эта запредельная непристойность. Это… это…

– Не взаправду.

Облако перьев взметнулось вокруг меня. Заклацали, прыгая по помосту, отрывающиеся от корсажа зубы и кости, и я осталась совершенно обнаженной.

Енош поднялся, стащив меня с себя, и с хищным рычанием развернул лицом к трупам на троне:

– Это куда реальнее, чем ты можешь себе представить, так позволь же помочь тебе.

Он еще раз рванул цепь, так что ошейник врезался мне в горло.

– Твоей плоти не касались так долго, что она расцветает под моими руками. Взывает ко мне, жаждет меня.

Обжигающий стержень вновь вонзился в меня сзади. Я невольно вскинула руки, ища опору, и вцепилась в кости трона.

– Нет. Нет, пожалуйста… только не так.

– Не так, – повторил он, вышел, скользнул ниже, окунулся на всю длину в мое лоно, вновь вышел – и опять качнул бедрами, входя. – Ты сжимаешь меня так крепко. Сама. Ты хочешь этого. Тебе это нравится.

Резкие толчки превратились в агрессивные удары, он задыхался, долбя меня так сильно, что пористая кость, за которую я держалась, царапала мне ладони. Все тело горело огнем, я выгнула спину и, да простит меня Хелфа, прижалась к насильнику, вбирая его плоть глубже.

– Хорошо. Мокрая, жаждущая, и неважно, как ты там огрызаешься. – Новый толчок, и новая вспышка наслаждения. – Да… назови мое имя. Назови!

И с губ моих сорвался отчаянный крик:

– Енош!

– Ада, – прохрипел он в ответ. – Так тепло… – Очередной толчок пришпилил меня к спинке трона под осуждающими взглядами двух трупов. Струйки горячего семени брызнули в мое чрево. Дрожащие пальцы Еноша гладили мои волосы. – М-м-м-м… вот твоя награда, маленькая. Почувствуй внутри мое семя. Это все для тебя. Для тебя одной.

Пик наслаждения миновал, схлынул, не оставив ничего, кроме тоски. С этим нельзя бороться. И никуда мне не убежать ни от этого удовольствия, ни от стыда, терзающего мою совесть.

Крепко зажмурившись, я сказала:

– Похоже, я все-таки докатилась до борделя.

Оставаясь внутри меня, он наклонился и пылко поцеловал меня между лопатками.

– Плоть от плоти моей, кость от кости. Нет, не шлюха, ты – навеки моя женщина.

Глава 9

Ада

Я умерла.

Умерла, не иначе.

Время потеряло для меня значение.

Оно больше не складывалось в часы, минуты, даже секунды, время мерилось теперь отслаивающимися частицами моей души и протяжными стонами.

– Енош…

Клац. Гордость, прочь.

– Енош…

Клац. Долг, пошел вон.

– Енош…

Клац. Надежда на спасение?

Прочь.

Каждое мгновение моего бодрствования бог поклонялся моему телу, поклонялся такими способами, о которых я и не подозревала. Он лакомился моим лоном и брал меня сзади, пригвоздив к спинке своего трона, а порой и к помосту, наседая так яростно, что потом грудь моя частенько оказывалась припорошена костяной пылью.

Он доводил меня до экстаза так часто, что я ходила оглушенная, вымотанная и покорная, то и дело засыпая, свернувшись калачиком в своем гнездышке или, хуже того, сидя у него на коленях, а он утыкался носом мне в висок.

Когда я была хорошей маленькой смертной – выкрикивая его имя на весь Бледный двор, – он приносил мне цветы. Он превратил помост в сад розовых роз, благоухающей лаванды и изумительных лилий, сорванных на полях, по которым я никогда уже не пройду. Он укладывал их в костяную клетку, чтобы я могла посмотреть, как они увядают.

И я увядала вместе с цветами.

Конечности отяжелели, чувства притупились. Стоя на коленях перед сидящим на троне Еношем, я зевнула:

– Я устала.

– Ты только что спала, маленькая. – Он намотал прядь моих волос на палец – виток, другой, – потом перебросил локон через костяной ошейник. – Твое тело не должно так уставать, его изнеможение отзывается даже во мне.

Я что, правда только что спала?

– Сейчас ночь или день?

– И то, и другое, и то, что между.

– Не понимаю.

– Конечно, не понимаешь. – Подхватив меня с пола, он встал и шагнул к моему гнезду, опустив меня на теплую постель из шкур и перьев. – Хочешь порисовать?

Как будто у меня остался «холст». Весь помост уже был расписан розами и воронами.

– Ты мог бы вывести меня наружу.

– Или привести то, что снаружи, ко двору. – Он вытянул руку ладонью вверх, и костяная пыль на ней сложилась в птичий скелет. Скелет порос сероватой плотью, плоть выпустила черные перья. Захлопали крылья, поднимая тельце в воздух, и птица опустилась на мой палец, обхватив его крошечными коготками. – Можешь поиграть с ней.

– Я не ребенок. – Спорное утверждение, с учетом того, как я цеплялась за его шею, когда он баюкал меня. – Как тебе тут не скучно?

– Полагаю, бессмертие излечило меня от подобных глупостей. – Рука его скользнула мне под юбку, поглаживая изнанку бедра. – А что бывает, когда моя маленькая смертная становится такой раздраженной?

– Зависит от обстоятельств.

Язвительное замечание? Его член в моем горле. Притворяешься, что ничего не чувствуешь? Столько оргазмов, что у меня все болит. Отказываешься стонать его имя? Его пальцы, теребящие мой клитор. Рычишь на него, обзываешь ублюдком, проклинаешь, желая, чтобы он упал замертво? Его член в моей заднице…

– Я вся грязная, – призналась я чуть погодя, а когда он недоуменно нахмурился, пояснила: – Месячные начались. Увидела, когда проснулась.

– Знаю. И зачем, как ты думаешь, я попросил Орли принести чистые тряпицы и угольную пыль? – Что ж, не будь я пленницей похотливого бога, я назвала бы это заботой. – Любопытно, однако, что ты называешь себя грязной из-за чего-то столь… естественного.

– Хелфа запрещает мужу возлежать с женой, когда она нечиста.

Едва эти слова слетели у меня с языка, я содрогнулась.

Не следовало мне говорить такое. Пожалуй, сильнее всего Енош ненавидел упоминания о том, что кто-то другой занимал его место за Эфенскими вратами. И, что было еще хуже, я не была его чертовой женой.

– Я твой бог. – Я ожидала услышать в его голосе гнев, но уловила лишь намек на улыбку, как будто он был очень доволен моей оговоркой насчет жены. – И я не вижу ничего нечистого ни в тебе, ни в наших с тобой занятиях, когда у тебя идет кровь. – Он наклонился и поцеловал меня в щеку. – Ладно. Сделаю тебе такую уступку, моя маленькая женушка.

Сердце мое застучало быстрее.

Он действительно избавит меня от унижения?

Потому что я назвала себя его женой?

Это… испугало меня.

Я потерла усталые глаза.

– Я тебе не жена.

– Ну да, ты же не приносила мне клятвы.

Внезапная тяжесть легла мне на плечи, и я услышала голос, который почти забыла. Почти.

«Плоть и кость, и шрам, и стон, ты собой накормишь трон, – напевал голос у моего левого уха, потом переместился к правому, леденя кровь в жилах. – Грубость, сладость, кровь и пот, грубо шлюху брат возьмет».

Кожа моя покрылась мурашками, тело одеревенело. Я спятила, сошла с ума. Разум не выдержал серости и монотонности этого места; иначе почему я стала слышать голоса?

Меня затрясло, и Енош, погладив меня по щеке, заставил посмотреть ему в глаза.

– Почему твое сердце так застучало?

Я съежилась, зажала уши, но шелестящая в черепе какофония шепотков не прекращалась.

«Сердце, жилы, прах и пух, третий заберет твой дух».

– Что это за голос?

– Голос? – Большой палец Еноша провел по моих дрожащим губам. – Что он говорит, маленькая?

– Ужасные вещи…

Енош крепко обнял меня, словно защищая:

– Убирайся из ее головы.

– Но это… так… – шепот обернулся влажным дыханием, коснувшимся моей щеки, – …весело.

Возле нас стоял мужчина, его лицо находилось в считаных дюймах от моего – пока он не отступил. От него пахло сандалом. Его ярко-зеленые глаза смотрели на меня. Выпрямившись во весь свой впечатляющий рост, мужчина сошел с помоста. Его длинные рыжеватые волосы ниспадали на коричневый фетровый камзол, искусно расшитый золотистыми листьями.

– А вдруг Джон выбрался из могилы? Кто позаботится о папе? – пища издевательски-высоким голосом, мужчина обмахивался рукой, как веером, делая вид, что ему дурно. В венах моих кипела жидкая ярость, а разум отчаянно пытался понять, что происходит. – Если бы я выполнила свой долг жены, мой бедный Джон не…

– Хватит! – рявкнул Енош.

– …заработал бы дырку в черепе. Его смерть на моей совести. Я никчемная дрянь. Неженщина. – Мужчина захлопал в ладоши. – О, какая дивная агония прячется за этими синими глазками, прямо под стать твоим страданиям, Енош, такая…

Мужчина поперхнулся своими словами, а через мгновение изо рта его хлынула кровь. Густая, темная, она побежала по подбородку, заливая костяной шип, торчащий из его шеи. В воздухе резко запахло медью. Скосив глаза вниз, мужчина ухватил обеими руками зубец и вытащил его из себя, хрипя и побулькивая.

От этого зрелища у меня скрутило желудок, голова дико закружилась, и я невольно придвинулась ближе к Еношу.

– Ты убил его.

– Хотелось бы. – Вздохнув, Енош с силой провел ладонью по лицу и небрежно махнул в сторону упавшего на колени, уронившего голову умирающего. – Знакомься, Ада, это Ярин. Мой брат.

Брат.

Слово кольнуло меня в висок.

Как будто одного Еноша мне мало…

Влажный смешок сорвался с губ Ярина:

– Она плохо думает о тебе, братец. Смею сказать, она ненавидит тебя до глубины души.

Неужто Енош едва заметно вздрогнул?

Нет, наверное, мне показалось. Он решительно, по-хозяйски обнял меня за талию.

– И давно ты шныряешь среди ее мыслей?

Ярин поднялся – дыра в его шее уже исчезла – и ткнул пальцем в расплывающееся на камзоле кровавое пятно:

– Я и двух недель его не проносил. А теперь смотри, что ты наделал. Знаешь, сколько мне пришлось путешествовать, чтобы найти ткань такого качества?

– Ну и сколько?

– Да вот с тех самых пор, как ты обманул Эйлама, не дав ей умереть. – Ярин медленно повернулся вокруг своей оси, разглядывая покои и качая головой, после чего вновь уставился на Еноша. – Ты печально известен тем, что берешь то, что тебе не принадлежит, Енош, а это так раздражает его.

Мой взгляд метался между двумя мужчинами.

– Кто это – Эйлам?

«Наш брат».

Ярин подмигнул мне, а я резко повернулась к Еношу:

– У тебя два брата?

Енош обнял меня крепче.

– Прекрати нашептывать в ее сознании, пока я не превратил твою злонравную плоть в подушечку для костяных игл!

– Ох, ты всегда так скор на угрозы. Нет, Ада, мы не братья в том смысле, который вкладывают в это понятие смертные. – Глаза Ярина не отрывались от меня. «Очаровательно, он ведь припрятал тебя, как свой маленький секретик. И смотри-ка, он даже вставил в твой ошейник голубой драгоценный камень, под цвет твоих глаз». – Нас связывает исключительно братская любовь. Не так ли, Енош?

– Она из-за тебя нервничает, – прорычал Енош. – Перестань морочить ей голову и путать мысли, или я прикажу моим трупам выволочь тебя наружу и швырнуть на кучу мертвецов.

– В ее голове и так сплошная неразбериха. Лишенные света и привычных радостей, смертные сильно сдают, не выдерживают. Я уже пробовал. Та штучка вскрыла себе вены. – Ярин извлек из кармана яблоко, впился в него крепкими зубами, откусил с влажным хрустом и хитро ухмыльнулся. – В любом случае, учитывая прискорбное состояние твоего двора, ты вряд ли воплотишь свои угрозы в жизнь и… э-м-м… – Ярин лениво пригладил волосы. – Боже, боже, посмотрите на эту дыру. Ни слуг, ни пиршеств, ни музыки. Бледный двор ободран, так сказать, до костей, а мой брат утопает в жалости к себе, держа на коленях шлюху. – Зеленые глаза впились в меня. – В моем королевстве у тебя была бы куда более приятная компания.

Я выпрямилась.

– В каком королевстве?

– Ярин правит в Междумыслии. – Енош вздохнул. – Поверь, маленькая, тебе бы там не понравилось.

– О нет, нет, Ада, – добавил Ярин. – Это ужасно. Я и моя свита целыми днями только и делаем, что трахаемся, и пьем, и поем… и трахаемся. А если серьезно, братец, скажу я, что вы двое маловато общаетесь, если не считать те звериные вопли, которыми вы обмениваетесь, когда ты ее пользуешь. – Ярин опустился на помост, закинул ногу за ногу. – Видишь ли, Ада, Енош правит телесными останками всего, что когда-либо дышало. А вот душа твоя принадлежит мне. И еще, конечно, есть твоя жизненная сила, которая должна была достаться Эйламу. К несчастью – в основном для тебя, – мой брат, похоже, втрескался в тебя по уши.

– Спрячь от него свои мысли, иначе он исказит их, – шепнул мне Енош, расслабляя мои мышцы, поглаживая вдоль позвоночника.

– О, а ты не хочешь, чтобы я подправил их в твою пользу, братец? – Ярин смотрел мне прямо в глаза, и в мое сознание нескончаемым эхо просачивался шепот:

«Джон никогда не ценил меня, а Енош запер, как сокровище. Когда в последний раз мужчина хотел меня? Когда вожделел? Разве бог не заботится о моих нуждах? Не целует меня так нежно? Сколько еще я смогу отрицать, что нахожу истинное наслаждение в его ласках, и…»

Ярин застонал.

Из его шеи вновь вылезла острая кость, на сей раз в форме кинжала, но Ярин быстро вытащил ее – конечно, с усмешкой.

Виски ломило. Боль нарастала, расцветая кровавыми цветами. Нет, это не мои мысли. И никогда не будут моими.

– Если бы ты не сделал этого, Енош, – сказал Ярин, – возможно, она и полюбила бы тебя на следующем вдохе.

Енош застыл, на миг перестав даже дышать, потом сказал:

– Ты испытываешь мое терпение, Ярин. Зачем ты здесь?

– Что, сам не догадываешься?

Енош уронил голову, спрятав лицо в ладонях. Его смятение было столь очевидным, что он казался почти что… смертным.

– Ты пришел требовать трупы.

– Вот именно. Когда-то я привязал для тебя к телам три души.

Я оживилась. Три души – это могут быть только Орли, лорд Тарнем и тот капитан.

– Точно, Ада. – Я дернулась. Кто же из этих богов хуже – Енош, управляющий моим телом, или его брат, лезущий в мои мысли? «Мы одинаково ужасны», – раздалось в моей голове. – Итак, я требую, чтобы ты предоставил моему двору четыре новых трупа, которые должен мне взамен. Те, что у меня есть, уже провоняли мне всю постель.

– Три трупа.

– Четыре. С процентами. – Ярин прищелкнул языком. – Или ты считал, что за двести лет должок не накопится?

– Любопытный момент ты выбрал, чтобы появиться, – через месяц после ее прибытия, после того, как благословенно отсутствовал больше века.

– Ну что я могу сказать? Эйлам разыскал меня, пожаловался, что ты опять слишком широко используешь свои права, скрываешь от него то, что… – Ярин вздохнул. – И так далее, и тому подобное. В любом случае я через десять дней жду тебя у Айренсти. По слухам, город вот-вот осадят Тубосты. Тараны! Осадные башни! О, какое прелестное будет зрелище! Знаешь же, как меня возбуждают сражения.

Енош, постукивая большим пальцем по подбородку, пробормотал:

– Айренсти…

Я часто задышала в такт лихорадочно заколотившемуся сердцу, пытаясь унять биение. Заметил ли Енош? Айренсти всего в нескольких днях пути верхом от Хемдэйла. Если только я смогу убедить его взять меня с собой…

– Наверняка есть еще какая-то битва в каком-нибудь другом месте, – сказал Енош. – Смертные постоянно дерутся, и не только за Эфенскими вратами.

Ярин наклонил к плечу голову, насмешливо задрав подбородок:

– Ах да, есть же еще Солтренские врата. Кому захочется смотреть, как кипящее масло льется на головы тех, кто таранит ворота, если вместо этого можно… О, я только что вспомнил… ты же перебил всех за этими вратами.

Пальцы мои онемели.

Перебил всех?

Нет. Спокойно. Мне нужно сохранять спокойствие.

Я не осмеливалась даже моргнуть, пока два брата сверлили друг друга взглядами, воздух меж ними наэлектризовался. Прошел почти месяц, и нельзя было позволять, чтобы Енош вновь в чем-то заподозрил меня. Так или иначе, мне нужно было, чтобы он покинул Бледный двор, чтобы получить хоть шанс на побег, пускай даже ничтожный.

«Ты всегда можешь попытаться заманить его на край кости и столкнуть вниз. – Ярин продолжал смотреть на Еноша, но на губах его играла зловещая улыбочка. – Может, так у тебя получится избавиться от него».

Взгляд мой метнулся к кольцу тьмы, окружавшему тронный зал. К зияющей пропасти бесконечной черноты, поглощающей мерцание кости и звуки Бледного двора. Что, если на дне ее заканчивается бессмертие Еноша? Можно ли его убить, столкнув туда?

«Нельзя, но ты всегда можешь броситься туда сама в припадке безумия».

Ярин гнусно хихикнул:

– Ну теперь я твердо уверен в том, что она тебя ненавидит. Полагаю, это повод поразвлечься и… Что ты делаешь целыми днями, Енош? Ну, ныряешь ей промеж ног, а потом? Глазеешь? Пьешь? Я бы сказал, что пришла пора взбодриться… Орли!

Заметив Ярина, Орли вроде бы пренебрежительно махнула ему рукой, но уголки ее губ тронула улыбка:

– Ох, будто мне брата твоего мало, так еще ты явился затыкать мне рот?

– Старушка Орли, дерзишь, как всегда? Когда последний раз мой братец кружил тебя по костям под музыку, а? – Ярин вскочил, торопливо схватил Орли за руки. – Давай потанцуем, напомним моему скучному братцу, каким оживленным был некогда Бледный двор.

– Ох, не, оставь в покое мои старые кости…

– Чепуха! – Ярин, с трудом обхватив талию старухи, приподнял ее и закружил по залу. – Не присоединишься к нам, Ада? Не сможет мой братец устоять перед мольбой, исходящей из уст, которые, я уверен…

– Я отказываюсь, – крикнул Енош. Он сидел рядом со мной, и я видела, как вздулись вены на его руках – вероятно, он еле сдерживал ярость.

– Ну-ну, братец. Может, ты еще передумаешь, с учетом того, что в будущем тебе непременно понадобится еще одна связанная душа. – Его взгляд скользнул по мне, мимолетно, но и этого хватило, чтобы у меня все волоски на теле встали дыбом. – Забыл, что случилось с твоей последней женщиной? Бедная Ньяла, как хлестала кровь из ее горла!

Сердце мое упало в бездонную яму, разверзшуюся в моем животе. Его последняя женщина? Что с ней случилось?

Енош, словно заметив мою тревогу – верно, заметил, – поцеловал меня в плечо.

– Айренсти. Через десять дней. А теперь покинь мой двор.

Ярин опустил на пол хихикающую Орли и поклонился:

– Мадам, благодарю за оказанную мне честь, танцевать с вами – сплошное удовольствие.

Она прижала руку к необъятной груди – и, несомненно, покраснела бы, если бы кровь ее давным-давно не почернела.

Ярин выпрямился, его зеленые глаза нашли мои – и бог растворился в воздухе, не оставив ничего, кроме осточертевших мне, унылых покоев.

И последнего шепота:

«Мне нравится бродить в твоей голове. А Ньяла?.. Что ж, он убил ее».

Кровь моя заледенела.

– Кто эта Ньяла?

Енош смотрел на меня, и все его показное спокойствие сползало с него, исчезало с каждой пролегающей меж бровями морщиной, показывая проблески чего-то, что скрывалось за надменной стеной безразличия, чего-то, чему я не могла подобрать названия.

– Если я возьму тебя с собой, маленькая, ты пообещаешь мне не пытаться бежать?

– Если пообещаю, ты сгноишь кости моего мужа?

– Нет.

Обещаю.

Ложь уже подрагивала на моих губах, готовая сорваться с них, но я слизнула и проглотила ее. Енош уже сделал из меня шлюху, но я не позволю ему превратить меня еще и в лгунью.

– Тогда я не стану ничего тебе обещать.

Глава 10

Ада

– И, т, о, г, д, а. – Буква за буквой я складываю звуки, как учил меня Енош, водя пальцем по чернилам на пожелтевшей бумаге. – И тогда б, о, г, бог… р, а, з, г… И тогда бог раз… Проклятье! – Я со стоном уткнулась лицом в мягкие шкуры, устилающие мое «гнездо». – Да я за сто лет не прочту эту чертову книгу!

Хуже того, я все еще буду жива, буду, запинаясь, бормотать себе под нос, разбирая буквы, почти неотличимые друг от друга. Если хвостик поднимается от кружка направо, то это «бэ». Если два кружка? «Вэ». Если хвостик идет вниз, это вроде «рэ», только с какой он должен быть стороны? Слева, справа? И какому только дураку пришла идея придумать буквы и набить ими книги?

– Терпение, мое маленькое сокровище. – Енош лежал в гнезде рядом со мной, подложив руку под голову. Лениво шевельнувшись, он заправил мне за ухо выбившуюся прядь. – Ты отлично справляешься.

Ненавижу, когда он меня хвалит!

Ненавижу, потому что что-то внутри меня впитывает эту похвалу, как растрескавшаяся земля впитывает струи хлынувшего после долгой засухи дождя. «Ты отлично справляешься» – звучит куда лучше, чем «Тебе снова не удалось забеременеть».

Я коснулась пальцем самоцвета в форме слезинки на моем ошейнике:

– Что это за камень?

– Бриллиант.

Наклонив голову, так что подбородок уткнулся в грудь, и сильно-сильно скосив глаза, я кое-как разглядела живое темно-голубое мерцание.

– Где ты его достал?

– В доме царя Назамеха. Там никого не осталось, они погибли давным-давно, во время одной из многочисленных стычек из-за земель, богатства… и власти.

– Он дорогой?

– Мне он дорог потому, что это цвет твоих глаз – цвет моря между Килафскими горами до того, как тамошняя земля раскололась и затонула тысячу лет назад. – Рука его огладила изгиб моего бедра, и тысячи черных перьев всколыхнулись, когда он поднялся. – Но – да, смертные сочли бы его бесценным.

Я никогда не носила ничего ценного, ничего дорогого. И сама не представляла ни для кого никакой ценности – ни для кого, кроме папы, хотя овдовевшая дочь – тяжелое бремя. Мужья щедры лишь когда сеют семя, зачиная детей, но когда в дверь стучится повитуха, они крайне скупы. И то, что некоторые полагали, что мое бесплодие может быть заразным, делу нисколько не помогало…

Енош накинул прямо на голое тело черный кожаный камзол с высоким воротом и костяными пуговицами, вырезанными в виде черепов.

– Пора.

У подножия помоста заклубилось облако костяной пыли. Облако быстро уплотнялось, принимая легко узнаваемую форму лошади. Вначале возник скелет (при этом моя цепь, лежавшая на ступенях, рассыпалась), скелет обтянула тонкая кожа, кожа покрылась тусклой волосяной порослью, поросль обернулась лоснящейся смоляной шкурой.

Я встала, отряхнула подол, расправляя черные перья платья.

– Что это?

– Ярин ждет нас.

У меня душа ушла в пятки:

– Нас? Ты… ты берешь меня с собой?

– Я предпочитаю, чтобы ты была под боком, там, где я смогу за тобой присматривать. Это лучше, чем, вернувшись домой, обнаружить разбитый ошейник и разбросанные по двору куски трупов. – Он подошел ко мне (царственное лицо в обрамлении иссиня-черных волос), заключил в объятья и прошептал: – Будет больно всего секунду, маленькая моя.

Сердце мое споткнулось – и тут же подпрыгнуло к самому горлу.

– Нет, пожалуйста, Енош. Не делай этого…

– Ш-ш-ш-ш… – Тепло окутало меня, внушая одеревеневшим мышцам ложную легкость. – Как только вернемся, я все исправлю.

Кр-р-р-ак.

Затрещали, ломаясь, кости.

Боль, пронзив голени, ударила в голову, обожгла плоть, едва не лишила сознания. Я пошатнулась, захрипела, втягивая в себя воздух, захлебываясь собственной слюной и…

– Все-все-все. Я уберу боль.

Енош поймал меня, снес на руках с помоста и посадил на спину лошади.

Я подтянула шлейф платья, и кислая желчь подкатила к горлу при виде костяных шпор, впившихся изнутри, до желтизны растянувших кожу на моих голенях.

– Ничего другого мне и не следовало от тебя ожидать, гребаный ты ублюдок!

Он усмехнулся, и эхо подхватило этот смешок, разнося его под костяными сводами. Миг – и Енош грациозно вскочил на лошадь, устроившись за моей спиной, и чуть ли не промурлыкал, уткнувшись мне в шею:

– Если моя женщина хочет, чтобы мой член оказался в ее задике, ей стоит только сказать, и я сделаю все возможное.

Впрочем, это была всего лишь угроза; он ласкал меня, приводя в состояние тупой покорности, замедляя и выравнивая биение сердца. Как же я его ненавидела – и даже не за то, что он сломал мне ноги, а за то, что унял гнев, пульсирующий в моих венах, превратив его в неясный зуд.

Слабый и при этом успокаивающий.

Ублюдок.

Енош обвил руками мою талию, прижимая к себе, что было в общем-то хорошо, поскольку я никогда не умела толком ездить даже в дамском седле, а тут седло отсутствовало вовсе.

– Мы поскачем по лугам, по которым, по твоему утверждению, ты так жутко скучаешь.

– И увидим небо, которое, как ты обещал, я никогда больше не увижу.

Он крякнул.

И мне стало немного легче.

Орли дала мне мешок с хлебом и вяленым мясом, и мы выехали через Эфенские врата. Копыта застучали по камню. Конь поднимался вверх по склону, по тому же пути, через который меня протащил Августин. Когда мы вырвались из прохода, я крепко зажмурилась, потому что солнце оказалось слишком ярким для глаз, привыкших к тусклому освещению Бледного двора.

Грудь Еноша, прижимающаяся к моей спине, затвердела, да и все тело его напряглось. Под нами хрустели кости, хлюпала плоть – и эти звуки заглушали слабый птичий щебет.

– Не стоит пока открывать глаза.

– Ой, да пожалуйста. Будто ковер из раздавленных трупов хуже оброненной челюсти одного из твоих одряхлевших слуг – она мне в суп упала. – Он фыркнул, и тогда я небрежно спросила: – А гниль последует за тобой в Айренсти?

– Нет. Разложение я несу целенаправленно, настолько, что могу указать, какое тело сгниет, а какое нет. – Значит, я не добилась ничего. – Открывай глаза. Увидишь свое небо и птиц.

Но я не разлепляла век еще пять секунд, пять долгих вдохов, ловя влажные запахи росы, земли и едва уловимые ароматы зимних ягод. Я дышала полной грудью, пока кожаная шнуровка моего корсажа не затрещала. Солнце и тень играли на моем лице, лаская кожу теплом и прохладой.

Заморгав, я открыла глаза, и сердце мое заныло при виде вороны, кружащейся над пронизанным розовыми прожилками горизонтом.

– Какая красота…

Енош взглянул на меня сверху вниз, убрал с моего плеча прядь, растрепанную ветерком.

– Да. Пленительная красота.

Мы говорили об одном и том же? Я уже повернула голову, чтобы посмотреть на него, но остановилась. Если это был комплимент – сказанный им, он ничего не значит.

– Разве тебе не нравится?

– Очень. Но куда больше мне нравится та легкость, что сейчас царит в твоей груди, после того как ты так долго была вялой и сонной, – сказал он так, будто не ожидал, что приковывание женщины к трону в полутемной комнате может привести к подобному результату.

Пальцы его погладили мой живот, словно он хотел убедиться, что я все еще здесь, погладили, наполняя мое тело…

Да ничем не наполняя.

Никаких мурашек.

Никакого удовольствия.

Получается, я все-таки не сходила с ума.

А означать это может только одно…

– Ты не можешь управлять моей плотью здесь, снаружи, верно?

– Я управляю лишь плотью мертвых, разбросанных по этой земле. – Голос его стал резче, словно признание далось ему нелегко. – Не заблуждайся, маленькая моя, в моем распоряжении сколько угодно костей, чтобы позаботиться о том, чтобы ты оставалась при мне.

Можно подумать, ему понадобятся столь радикальные меры.

– Ты сломал мне ноги.

– Вывернул, – с раздраженным вздохом поправил он. – Необходимая предосторожность, поскольку даже боги не всемогущи. Живые коварны, земли, по которым мы скачем, опасны, судя по тому немногому, что ты рассказала мне. Я не могу одновременно выполнить требования моего брата, не дать тебе улизнуть и избежать опасности.

– Опасности? Ты же не можешь умереть.

– Нет, но ты-то можешь.

– О мой бог, мы что, скачем на битву?

Он пришпорил пятками лошадь, так что та понеслась с немыслимой скоростью, и я едва не потеряла равновесие, но Енош быстро прижал меня к себе, спасая от падения.

– Смертные – упрямые, непокорные создания.

– Ну да, для бога, который покинул их.

Я ощутила спиной вибрацию его смешка, но в этом смехе не было веселья.

– Полагаешь, смертные впервые восстали против бога? Живые преследуют меня с начала времен, они катятся, как волны морские, такие предсказуемые в своих приливах и отливах – от поклонения к сомнениям в моей божественности.

Желудок мой сжался, а мысли вернулись к тому, что рассказала Орли. Неужто такова жизнь бога? Преследования и плен, потрошение и гибель в огне?

– Почему?

– Потому что мне нужны плоть и кости, чтобы поддерживать Бледный двор. То, что смертные не всегда готовы отдать добровольно. Чем выше их положение, тем сильнее они дорожат костями своих родичей, как будто мне не все равно, пить из барона или из нищего.

Ну, я бы тоже не хотела, чтобы папа обернулся мостом.

– Но мертвые все равно идут к Бледному двору при полной луне.

– Только потому, что я запретил им гнить в земле. Я не контролирую их. Естественно, что мертвецов тянет ко мне, ведь я их хозяин.

– А правда, что трупы когда-то сжигали?

– Вот единственное проклятие, которое я наложил на эти земли. – Он кивнул, и его губы превратились в тонкую полоску: гримаса настолько человеческая, что выглядела она совершенно неуместной на лице бога. – Есть много смертей, которыми я не могу умереть, моя маленькая, но полыхать в огне в течение двух недель было самой худшей попыткой убить меня. С того дня запах пепла преследует меня, будто моя кожа, даже обновившись, все же сохранила его.

Волоски на моих руках встали дыбом: я вспомнила о ведьме, которую священники сожгли прошлой зимой. Ее пронзительные вопли навеки впечатались в мою память. Несколько дней Хемдэйл смердел паленым волосом и горькой гарью. Представить Еноша, кричащего вот так… Две недели…

Желчь подкатила к горлу.

– Прости. – Я этого не хотела. Извинение само собой сорвалось с моих губ. – Почему лорд Тарнем пленил тебя? Ты хотел заполучить кости его жены или что-нибудь в этом роде?

Спиной я ощутила, как он глубоко вздохнул.

– Он разыскал меня почти два века назад. Попросил поднять для него армию мертвых, чтобы он смог разгромить орду варваров, вторгшихся в его земли. Боги не должны вмешиваться в дела людей, но… то, что он предложил мне взамен…

Я все-таки обернулась и посмотрела на него:

– А что он предложил?

– Свою дочь Ньялу. – Еще один кусочек головоломки, которую я пыталась сложить, встал на место, и дело было не только в имени, но в той боли, которая прозвучала в его охрипшем вдруг голосе. – Она должна была стать моей спутницей – навеки.

Что-то больно кольнуло меня где-то под ребрами – и еще раз, когда я увидела внезапно посеревшее лицо бога.

– Ты любил ее?

Лицо его ожесточилось, брови грозно изогнулись.

– Твой вопрос говорит о том, что ты считаешь меня способным любить, маленькая.

Нет, сперва я так не думала, но чем больше смотрела на него, тем сильней становились мои сомненья. В его глазах горела не только самоуверенность, нет, под безупречной маской хладнокровной жестокости тлели искры страдания.

И сейчас маска пошла трещинами.

Тонкие трещины, точно вены, рассекли привычную надменность, божественное превосходство. Осмелюсь ли я выяснять, что там, под маской? Если он любил ее, тогда зачем же убил? Возможно, Ярин сказал это, чтобы заморочить мне голову?

Когда в висках заломило от сотен предположений и догадок, я вновь перевела взгляд на дорогу.

– Орли как-то сказала мне, что ты любишь и вожделеешь, как любой смертный.

– Любовь – болезненное проклятье, – ответил он. – Теперь я лишь вожделею, гася похоть в узких дырочках моего маленького сокровища.

Я поморщилась.

Что же это, благословение… или проклятье?

Не хочу я быть объектом его вожделения.

И вот уж совсем не мечтаю о его любви.

– А она любила тебя?

Пальцы его руки, лежащей на моем бедре, сжались в кулак.

– Попробуй угадать. Жажду услышать твое мнение по этому вопросу. Могла ли женщина любить такого жестокого ублюдка?

От его взгляда пробирала дрожь, его щеки были идеально гладкими, без намека на щетину, сочные губы мягко изгибались, точеное лицо обрамляли угольно-черные пряди. Енош, несомненно, обладал великолепной внешностью. И внешность эта была идеальным капканом для ловли глупых сердец молоденьких наивных девочек.

То, как он целовал меня, как расчесывал пальцами мои волосы, как читал мне книги, слишком сложные для меня самой… Да, он бывал мягок – когда не отвлекался на то, чтобы переломать мне ноги. Если Ньяла видела нечто большее, если была не игрушкой, а настоящей спутницей, могла ли она полюбить его?

Я задумчиво кивнула:

– Думаю, что могла бы.

Его стиснутые челюсти дрогнули, но хитрая самодовольная ухмылка тут же скрыла волнение:

– Считаешь меня достойным любви?

– Нет, – ответила я, и ухмылка сползла с его губ, как черная патока. – Вот лет двести назад, до того, как ты отвернулся от своего долга, – возможно.

Солнце скрылось за облаками, и пугающие тени легли на его лицо, но он ничего не сказал в ответ.

И только когда Енош придержал коня на опушке густой чащи, я спросила:

– Почему мы останавливаемся?

– В этом лесу мало костей. Нам придется объехать его. Нужно идти по следу из мертвых, чтобы я мог призвать их, если смертные окажутся настолько глупы, чтобы попытаться напасть на нас.

– Напасть на тебя, – поправила я. – Ты обрек их близких на беспокойную вечность, не я.

– Если Король плоти и костей появился в этом краю после двухсотлетнего отсутствия, скажи, Ада, чего может стоить женщина, которую он держит на руках? И если люди отберут эту женщину – на что согласится Король, чтобы ее вернуть? – Я размышляла над его вопросом, кусая губы, но насквозь прокусила кожу лишь после того, как он добавил: – С того момента, как мы покинули Бледный двор, на тебя охотятся, Ада.

Волна страха накрыла меня, желудок скрутило судорогой, к горлу подкатила тошнота.

– Потому ты и взял меня с собой? Чтобы надеть еще одни кандалы в тот момент, когда я пойму, что даже побег не принесет мне свободы?

Ублюдок похлопал меня по бедру, словно вознаграждая способного ученика за усвоенный урок. Сейчас все священники обращаются к народу, призывая захватить Еноша. Зачем первосвященнику Декалону бог, скачущий по его землям, подрывая его власть и авторитет? Едва весть о появлении Еноша разнесется, над нами нависнет опасность… над нами обоими.

И нигде нам не обрести спасения, кроме как на Бледном дворе.

Осознание впиталось в меня.

Впиталось и загноилось.

Я сморгнула бесполезные слезы. Они не выпрямят мои вывернутые ноги и не помогут мне забыть, что Енош обманул меня.

– Ее ты тоже запер от мира?

– Ньяла приходила и уходила, когда ей заблагорассудится, пока коварные смертные не похитили ее у меня в своей нескончаемой погоне за властью. – Он поцеловал меня в макушку. – А ты останешься со мной навечно.

«Я украла кое-что у хозяина».

Пальцы мои онемели, так что я торопливо погладила лошадиную гриву.

– Так поэтому ты приговорил Орли прислуживать тебе? Это ведь она?..

– Нет, но это случилось из-за ее недосмотра; иначе она украсила бы мой трон, как те, кто в ответе за смерть Ньялы.

За ее смерть.

Чем больше я узнавала обо всем этом, тем больше запутывалась, в основном потому, что каждый рассказывал свою версию событий. Как там говорила Орли? Мол, смертные боятся того, чего не понимают, и мне не захотелось бы проводить целую вечность в страхе. Кто же это существо, держащее меня в плену?

Бессовестный бог?

Мужчина, затаивший обиду?

Следующие слова он произнес спокойно, но резко:

– Запомни, маленькая, у тебя нет здесь больше друзей. Весть о женщине, скачущей со мной верхом, делящей со мной трапезы и постель, разнесется стремительно. Подлые, коварные людишки пойдут на многое, чтобы заставить меня снять это… проклятье, как вы его называете, в том числе и постараются украсть тебя, чтобы использовать как приманку.

Приманку.

Во рту у меня пересохло.

Похоже, я действительно обречена, да?

Голос меня не слушался, и я тоненько просипела:

– А на что пойдешь ты, чтобы вернуть меня?

Стою ли я вообще хоть чего-то, хоть где-то, хоть для кого-то?

Он не ответил, только прищелкнул языком. Лошадь скакала галопом, копыта стучали так громко, что я почти не замечала оглушительного рева крови в ушах.

«Не шлюха ты, а навеки – моя женщина».

Эти слова что-то значили для меня – тогда, когда он их произнес, хотя бы потому, что вернули мне каплю достоинства.

А его молчание снова лишило меня всего.

Глава 11

Енош

– Почему ты отказалась пообещать мне не убегать?

Раздавшийся после долгих часов молчания вопрос настолько поразил мою женщину, что она так резко выпрямилась, что зашипела от боли в затекших мышцах.

– Ложь – это грех, а грехов я за последний месяц наделала достаточно.

– Но если бы ты пообещала, я бы не вывернул тебе ноги, маленькая. И ты, возможно, сумела бы убежать.

Да, хотя и недалеко.

Она поерзала, разминаясь. Часы, проведенные на лошади, брали свое, но она ни разу не всхлипнула, не пожаловалась, будто сама возможность побыть вне Бледного двора стоила любой боли.

Ноги ее покачивались, когда их стегали длинные травы, легкие расширялись всякий раз, когда мы проносились мимо благоухающих цветов, и нежная улыбка трогала губы, ласкаемые легким ветерком. Когда ее смертное тело было таким легким, таким теплым, таким живым в моих руках?

Никогда.

Возможно, Орли права. Я могу запереть ее среди костей в моем королевстве, тихом и холодном, как сама смерть. Не всегда оно было таким. Когда-то винтовые лестницы украшали затейливые орнаменты, на мостах высились статуи животных такой тонкой работы, что можно было разглядеть все прожилки на их белоснежных телах, комнаты изобиловали изящной мебелью… Ох, теперь Бледный двор – всего лишь тень собственного былого величия.

Потому что я сделал его таким.

Я поклялся никогда больше не принимать человеческие кости – и посмотрите, к чему это привело. Цепь моей женщины так коротка, что большая часть возвышения для моего трона так и стоит пустой. А другая, расписанная часть, смотрится просто отлично – с этими ее лозами и розами, теряющими нежные лепестки…

– Ты бы все равно мне не поверил, – сказала она некоторое время спустя. – Если уж мне приходится быть шлюхой, так, по крайней мере, я хочу быть честной шлюхой.

– Что-то не помню, чтобы я когда-нибудь платил тебе. – Она снова поежилась, на сей раз от стыда и чувства вины, причины которой я так и не смог понять. – Зачем так переживать из-за какого-то слова?

Она пожала плечами и перевела взгляд на вертящееся в ручье водяное колесо и рассекающие воздух крылья мельницы.

– Мужчина волен развестись со своей женой после трех лет ее бесплодия. Он может даже продать ее в публичный дом. Но Джон этого не сделал.

Я чуть передвинулся и поймал ее подбородок, заставляя взглянуть на меня:

– Бесплодия?

– Я не подарила ему сына, а ведь именно в этом состоит предназначение женщины. – Ее голос был странно тонок: обычно она язвила или огрызалась. – Хуже того, именно я отправила его за колючим мхом. Понимаешь, лекари говорят, что этот мох лечит бесплодное чрево. Ну вот, он полез на скалу у водопада, где растет этот мох, упал, ударился головой и умер. Это моя вина.

Ее вина?

Ох, моя маленькая наивная смертная. Ее чрево вовсе не проклято и не бесплодно. Возможно, это единственное, что я бы исправил, вне зависимости от того, как меня восхищают ее несовершенства, и она выносила бы моего ребенка, который скрасил бы вечность жизнью и смехом. Подарила бы мне смысл жизни человека, избавив от неблагодарной доли бога.

Но – младенец в таком безжизненном месте?

Это было бы… затруднительно.

– Потому ты так страстно желаешь упокоить его кости, маленькая?

Она кивнула:

– Это самое меньшее из того, что я должна ему.

– Ты так верна мужчине, который ни разу не тронул твое сердце?

– Я верна не мужчине, а обещаниям, которые давала… – Она осеклась. – Ну, ты знаешь. Я клялась перед священником и богом – быть хорошей женой и намерена сдержать эту клятву после смерти мужа, потому что, пока он был жив, мне это не удалось.

– Клятва ложному богу. – Ладно, я не сердился на нее. Ведь она так мило поклонялась мне, стоя возле меня на коленях, склонив голову, пока я гладил ее мягкие волосы. – И жалкий акт искупления вины.

Она резко обернулась, прищурившись:

– Акт долга и преданности. Хотя я и не ожидаю, что бог, забросивший свои обязанности, поймет его значение.

Ага, опять эта ее язвительность.

Обожаю.

Я вознаградил ее поцелуем в висок.

– Долг. Обет. Клятва.

Как часто она повторяла эти слова.

Потому что оставалась верна мужу, ворочающемуся в земле каждое полнолуние. Потому что дала нелепую клятву священнику, поклоняющемуся несуществующему богу? Нет, хотя тело Ады для меня – открытая книга, душа ее ускользает от понимания.

Мою женщину не интересовали ни платья, роскошнее, чем у любой королевы, ни изысканные блюда, которыми я ее кормил, ни даже бриллиант в ее ошейнике. Сколь же освежающе честна эта повитуха по сравнению с кучей титулованных лордов и леди, красящих губы так, словно это могло скрыть произносимую ими ложь. Как и Ньяла…

Но не моя Ада.

Нет, моя маленькая оставляла пометки на кости, прорывалась сквозь строй трупов, пыталась сбежать из моего королевства, огрызалась на меня – когда ее губы не дрожали от стона. Она не клялась ни в чем, кроме своей ненависти. И теперь отказалась даже дать обещание, зная, что не сдержит его?

Что делает обещания из ее уст по-настоящему ценными.

Настолько ценными и заслуживающими доверия, что мне захотелось поцеловать одно из них в тот момент, когда оно слетит с ее губ. Захотелось узнать вкус ее готовности остаться рядом со мной. Вот же счастливчик этот ее ублюдок-муж, обладавший женщиной, которая блюдет обеты даже после его смерти! А что, если я пожелаю, чтобы она дала такую же клятву мне? Что, если возьму ее в жены?

М-м-м-м. Между этим местом и Бледным двором так много храмов…

Я погладил ее живот, который скоро округлится, потому что в нем будет расти мой ребенок.

– Твоя плоть так идеально несовершенна.

Я жаждал этого почти так же страстно, как жаждал преданности и покорности, за которые она держалась все это время. Да, по неверным причинам, однако с достойной восхищения решимостью. Кстати, что вообще муж делает с женой? Повсюду столько разных обычаев, и все в равной степени сбивают с толку.

– Люди пялятся. – Она втянула голову в плечи и прижалась ко мне в тщетной попытке спрятать лицо. – Проклятый дьявол, обязательно было садиться на мертвую белоглазую лошадь и наряжать меня в чертово платье из перьев, а?

Я направил кобылу вверх по склону, избегая дороги, по которой фермеры и торговцы везли свое зерно и товары. Людское бормотание и взгляды преследовали нас, рождая во мне беспокойство.

– Держись, – сказал я, снова пришпорив лошадь. Очень хотелось вернуться к безопасности Бледного двора, но оставалась проблема: измученная плоть моей женщины.

Мы не сбавляли скорости до тех пор, пока ветер не принес первые неразборчивые вопли и горький дух кипящего масла. И каждый раз, когда сталь звенела о сталь, моя маленькая смертная крепче вжималась в меня.

И мне это нравилось.

Потом стали слышны отдельные выкрики. А им на смену пришел оглушительный кровожадный рев, потоком ярости катящийся по рядам солдат. Топоры врубались в плоть и крушили кости, пики скрежетали о металл, ища бреши, чтобы вонзиться в мягкие кишки.

Раненые корчились на земле, воя от боли, некоторые ползли по грязи к своим отрубленным конечностям. Ох уж эти смертные и их непрочные тела… сражаются за ручьи, за клочки земли, за богатства, за титулы – чтобы в конечном счете стать кормом для воронья.

Впитавшая масло земля горела, потрескивая, над ней клубами поднимался угольно-черный дым. Я инстинктивно свернул в сторону, но смрад, воскрешающий воспоминания о моей собственной горелой плоти, уже прокрался в ноздри.

– Это ужасно, – пробормотала Ада, когда далеко впереди один солдат вонзил меч в живот другого солдата.

И тут я заметил Ярина, в кожаных доспехах и с мечом в руке. Заметил и подъехал к нему.

– Сливаешься с толпой?

– У меня нет трупов, которые защитят меня, если потребуется. – Бог Шепота подмигнул моей маленькой; он всегда чувствовал себя уверенно с женщинами, поскольку знал все их мысли. – Боюсь, ты пропустил начало, когда подпалили пропитавшуюся маслом землю и сожгли сотни солдат, братец. Случайность… или тщательно продуманный план?

– Нужды смертных замедлили наше продвижение. Укажи трупы, которые ты хочешь поднять.

– Вы только что прибыли. – Ярин вложил меч в ножны. – Может, прогуляемся вдоль ближайшего ручейка, Ада?

– Твой брат сломал мне ноги.

– Вывернул, – поправил я, но прижимающаяся ко мне Ада напряглась: Ярин, несомненно, опять отравлял ее разум своим шепотом. – У тебя не получится слиться с толпой, если я подниму мертвых и натравлю их на тебя быстрее, чем ты шмыгнешь в свои владения.

– Скажу лишь, что удивлен, что ты еще не свернул ей шею. – В ответ на мою гримасу губы Ярина скривились в ухмылке. – Мертвые никогда не бегут от тебя, а ты, кажется, ох как отчаянно жаждешь удержать ее.

– Укажи четыре тела.

– И еще пяток. – Я тихо зарычал, но тут он добавил: – Сделай это для меня, и я устрою так, что твоя женщина будет тебя любить.

Меня словно ударили под ребра.

Любить меня.

Не знаю уж, что этот проныра увидел на моем лице, но сам он расплылся в самодовольной усмешке:

– Она будет обожать тебя, братец.

Сердце забилось быстрее.

Обожать меня.

– Ее охватит такая мучительная страсть, что она никогда не покинет тебя. Никогда.

Никогда не покинет.

Останется навсегда.

Все внутри меня требовало согласиться на его предложение, особенно когда Ада наградила брата ядовитым взглядом. Неважно, как глубоко моя сила проникала в ее плоть и кости, отвечая на отчаянный зов ее обделенного вниманием тела, ее бунтующая душа скрывалась за барьером, пробить который не мог даже я. Сколько времени прошло с тех пор, как я разбудил ее похоть?

Больше, чем она согласилась бы признать.

А тем более признаться самой себе…

Должно ли это меня тревожить?

Нет, но тревожило, да так сильно, что меня так и подмывало согласиться. Чтобы моя смертная сама тянулась ко мне, чтобы предлагала мне себя так, как может предлагать лишь влюбленная женщина.

Или жена.

– Укажи тела, – выплюнул я.

– Ну, как знаешь. – Ярин окинул взглядом поле. – Давай-ка посмотрим… м-м-м-м, кого же сохранить?

– Ты шутишь? Ты что, еще даже не связал их?

– С важными решениями торопиться не стоит. – Постукивая пальцем по губам, Ярин пожал плечами, оглядывая каменные стены Айренсти. – Мужчин и женщин, которые будут окружать тебя, нужно выбирать очень тщательно и благоразумно. Ага! Вот этот отлично подойдет для развлечений!

Я подвел кобылу к мертвому солдату и прижался губами к уху Ады:

– Будешь его слушать, и он сведет тебя с ума. Такова его природа.

Ада кивнула:

– Он проделывает это и с тобой, да?

Что он сводит меня с ума – это несомненно.

– Ни один из нас не имеет власти над другим. Мы не ощущаем присутствия друг друга, что, в частности, делает Ярина особенно неприятным.

Ада с напряженным вниманием наблюдала, как Ярин простер руку над мертвым телом, привязывая душу человека к плоти.

– А что будет, если душу не привязать?

– Спустя какое-то время души отделяются от бренных тел. Если смерть пришла внезапно, это происходит медленнее: душа цепляется за тело. Уходя, они становятся частью его владения, вульгарного шумного королевства, что лежит среди чудовищных мыслей рода человеческого.

Ярин ухмыльнулся мне, приподняв бровь, и я сосредоточился на трупе, приказывая ему подняться. Кожаные доспехи застонали, когда мужчина задергался и встал, растерянно озираясь по сторонам.

Ощупав дрожащими руками зияющую рану на животе, он извлек из своих потрохов кинжал и проскулил:

– Чт-то случ-чилось?

– Он чувствует боль? – спросила Ада.

– Думает, что чувствует, – уточнил я. – Поднятые трупы с привязанными душами не понимают, кто они… поначалу, по крайней мере.

– Значит, он считает, что все еще жив?

– Ах, Енош… – Ярин ткнул пальцем в сторону раны. – Исправь, пожалуйста. Иначе он зальет мне кровью все ковры, не говоря уже о том, как гадко это выглядит.

Я закрыл рану под кожаным панцирем одной лишь мыслью, и труп тотчас пришел в исступление. Что поделаешь – умы их слишком примитивны, чтобы понять то, что лежит за пределами их смертной реальности.

Но Ярин что-то нашептал ему, и солдат успокоился, а мой брат перешел к женщине, рыдающей над телом мужчины – наверное, ее мужа.

Коснувшись пальцами ее спутанных темных волос, он ухмыльнулся мне:

– Рискну предположить, что под всей этой грязью она прекрасна.

– И кроме того, жива.

– Ну, это легко исправить.

Сердце Ады застучало быстрее, то и дело спотыкаясь: Ярин вытащил из ножен кинжал.

– Он не может просто взять и убить ее!

– Он ее не убьет. – Все это было явно за пределами ее понимания. Эйлам любил разглагольствовать о том, что между нами троими должно сохраняться равновесие, и закатывал истерику всякий раз, когда кто-то из нас обрывал жизнь. – Закрой глаза, маленькая.

Она не послушалась.

Конечно, не послушалась.

Моя маленькая смертная смотрела, как Ярин склонился над женщиной, бросив нож ей на колени, и зашептал ей на ухо:

– Сперва желтая лихорадка унесла крошку Генри, теперь вот Томас… Ради чего жить? Не осталось никого. Почему бы не положить конец всем страданиям? – Женщина без колебаний взяла нож и приставила сверкающее лезвие к своей шее. – Давай же, ты знаешь, что хочешь этого. Мысль о том, что жизнь продолжится, невыносима. Давай же. Режь!

Одно движение руки – и поток крови, слабеющий с каждым ударом умирающего сердца, хлынул из глубокой раны на шее женщины, заливая труп ее мужа и подол ее платья.

Я ощутил во рту вкус желчи.

Только не моей.

Моя маленькая смертная резко отстранилась от меня, и ее вырвало на землю завтраком. Опустошив желудок, она обмякла. Нужно будет найти ей еду и, если будет возможно, постель, чтобы она отдохнула.

– Ш-ш-ш-ш… – Я прижал руку к ее мокрому от пота лбу, чувствуя, как усталость долгого дня берет, наконец, над ней верх. – Видишь, маленькая? Твоя участь могла быть хуже. Ты могла бы оказаться в руках моего брата.

– Ну, не продумал! – рявкнул Ярин, привязывая душу. – Это на твоей совести, Енош. Вечно ты торопишь меня. Смотри, она же истекает кровью, и кожа ее будет бледной, болезненной. Закрой, по крайней мере, рану, или края будут жутко шлепать каждый раз, когда я буду входить в нее. А кому это надо?

Вздохнув, я затянул разрез и позволил женщине подняться.

– Еще двое. Поторопись. Моя маленькая смертная устала, ей плохо.

– Вон тот, с копьем в башке. О, не плачь, сладенькая. – Ярин стер с лица женщины слезы, которые все равно скоро высохнут сами собой. – Больше не будет ни голода, ни печали. Я позабочусь о тебе, да?

Женщина кивнула:

– Да. Ты позаботишься обо мне.

– Правильно, любовь моя. Ты теперь моя, и я буду иметь тебя так, как пожелаю.

– Так, как пожелаешь, – мурлыкнула она и прижалась к нему полным бедром. – Я люблю тебя.

– Конечно, любишь. – Ярин покосился на меня, и кровь в моих жилах закипела, но вспыхнула она, когда он, усмехнувшись, спросил: – Завидуешь?

Глава 12

Ада

– Можем переночевать в таверне, – сказал Енош, направив лошадь в сторону мерцающих впереди огней городка. – Тебе нужна горячая еда, постель и отдых. Мне следовало принять это во внимание, но… Мне уже очень давно не приходилось заботиться о смертных.

Он сказал это так, будто хотел извиниться за то, что полдня морил меня голодом, но не знал как.

– Спасибо.

Кончики его пальцев медленно поглаживали мои волосы. Он делал так частенько; наверное, монотонные движения успокаивали его.

– Почему ты, овдовев, больше не вышла замуж?

– Наверное, потому, что бесплодной женщине, из-за которой погиб ее муж, редко делают предложения. – Запредельно уставшая, я откинулась назад, привалившись к его груди. – Вечность покажется мне вдвое длиннее, если я продолжу гадать… ты расскажешь мне, как умерла Ньяла?

Последовала долгая пауза, после чего он откашлялся, прочищая горло.

– Как-то раз у нас с лордом Тарнемом вышел спор, потому что он потребовал больше трупов, чем мы договаривались. И хотя я просил Ньялу не вмешиваться, она без моего ведома покинула Бледный двор, чтобы поговорить с отцом.

– Орли помогла ей ускользнуть?

Он кивнул, коснувшись подбородком моей головы; несколько волосков зацепились за короткую щетину.

– Он спрятал ее от меня, отправил на другой конец страны с капитаном Мертоком, пытаясь принудить меня к действиям, не оставить мне выбора, держа ее в заложниках. Время шло, он так и не образумился, и я двинул тысячи трупов на его крепость. Тогда он предложил переговоры, заявив, что это недоразумение, что он сам стал жертвой предательства. И заманил меня в заснеженную лощину.

– И захватил в плен.

– Ох, маленькая, я совершил ужасную глупость, но и боги тоже совершают ошибки, а я был в отчаянии. В конце концов я все же освободился, сровнял его королевство с землей и обшарил весь край за Солтренскими вратами в поисках моей спутницы. Но когда, месяцы спустя, я нашел Ньялу, капитан Мерток перерезал ей горло, чтобы… отомстить.

Я навострила уши: его запинка не укрылась от моего внимания.

– Ты не связал ее душу?

– Она улетела быстрее, чем я смог что-либо предпринять.

Быстрее, чем он смог…

Я вдруг ощутила внутри странную пустоту. И когда повернулась, чтобы взглянуть на него, то вздрогнула под его беззащитным взглядом, видя, как те тончайшие трещины на его ледяной маске превращаются в зияющие расщелины. Тени играли на его лице в сгущающейся тьме, словно желая укрыть то, что я обнаружила под рассыпавшимся фасадом облика жестокого бога.

Впервые с тех пор, как Енош пленил меня, я увидела не бессмертного бога, но человека, уязвимого человека с разбитым сердцем, человека, который поделился со мной своим горем. Теперь я лучше понимала причины его незатухающей ярости. Для нас, смертных, страдания заканчиваются вместе с жизнью, но его муки будут длиться вечно – а вечность ему суждено было провести в одиночестве.

Я выпрямилась и отвела взгляд от его лица, уставившись вперед, на дорогу. Глядя на него, я смягчалась – и мне это совершенно не нравилось. Он – дьявол.

– Если ты убил тех, кто в ответе за твою потерю, зачем проклял нас?

– Потому что всему виной подлая натура смертных, их неутолимая жажда власти, с которой им не справиться.

– Если все люди такие плохие, зачем ты держишь меня? Я ведь одна из них.

– М-м-м-м, да, но есть в тебе нечто бесценное, особенное, чего я не распознал сразу, едва ты появилась у меня.

Ну вот, опять это слово.

«Бесценное».

Душа моя распахивалась от одного этого звука, от слова, к которому мои уши совершенно не привыкли. Какой же запутанной стала моя жизнь: я пытаюсь сбежать от того, кто отказывается меня отпускать, чтобы вернуться к тому, кто когда-то пытался от меня избавиться.

Я потерла горевшие от усталости глаза.

– Всего шаг за пределы своего двора, и ты мог бы забрать какую-нибудь привязанную к дереву девственницу, одну из тех, что какие-то идиоты предложили тебе в жертву двести лет назад.

– Подними подбородок. Выше! – Его пальцы легли на мое горло, запрокинули мне голову, губы пробежали по шее, щекоча поцелуями кожу, и прошептали: – Как бы я ни мучил тебя желанием, ты делаешь со мной то же самое, смертная, иначе я бы просто вышвырнул тебя наружу, позволив умереть среди трупов. Слуга, игрушка, сокровище… но прежде всего ты – моя женщина.

Я вздрогнула.

Не неженщина.

Не женщина.

Его женщина.

Здесь, снаружи, у него не было власти над моим телом, но слова его все равно проникли, просочились в меня, покрыв кожу мурашками. Пылкость его голоса, даже при слове «игрушка», собственническое желание обладать мною, тогда как другой угрожал меня бросить… Его настойчивость рождала в моем чреве нечестивый трепет.

На который я не собиралась обращать внимания.

– А может…

– Вот он!

Я оглянулась.

И пальцы мои онемели.

Из темного фруктового сада к нам нерешительно приближалась кучка селян, несущих на руках или везущих в тележках обмякшие трупы. Трое мужчин были вооружены: лунный свет поблескивал на клинках.

Енош зашипел при виде факелов, и лошадь под нами заплясала, словно чувствуя страх хозяина.

Он боялся огня.

Иначе почему перья моего платья, там, где он впился пальцами в мой живот, притягивая меня к себе, стали влажными?

– Возвращайтесь к своим очагам! – закричал Енош.

Люди не развернулись, но по крайней мере остановились, переглядываясь, пожимая плечами и бормоча что-то. Конечно, слух о мужчине, скачущем на мертвой лошади, не мог не разлететься по краю.

– Милорд… – вперед выступила женщина с девочкой на руках, бледно-голубой даже в оранжевом свете факелов, со старыми язвами на щеках. – Это Анна, мое единственное дитя. Оспа забрала ее три зимы назад. – Взгляд женщины на миг переместился на меня, потом она опустила голову. – Мы с мужем готовы отдать тебе все, если только т-ты… милостивый лорд, пожалуйста, даруй ей покой. Много дней она боролась с лихорадкой. В-все, что я х-хочу, это чтобы моя дочь почила с миром. Это в-ведь в т-твоей в-власти, д-да?

Горло мое сжалось, когда я оглянулась на Еноша. На скулах его играли желваки, глаза не отрывались от лижущего влажный вечерний воздух пламени. На девочку он даже не смотрел. Да, это не мое дитя, но если бы Хелфа благословил меня ребенком, разве я не молила бы о том же, о чем просит эта женщина?

Молила бы.

Лишь когда я коснулась груди Еноша, он опустил взгляд на мою руку, потом уставился мне в глаза и прорычал, точно хищный зверь:

– Нет, маленькая. Ответ – нет.

Я сглотнула, борясь с тисками ненависти и сердечной боли.

– Она всего лишь ребенок.

Да, у меня никогда не было ребенка, но я всем своим существом чувствовала страдания матери девочки. Что бы ни произошло с Еношем, эти люди тут ни при чем. И меньше всего – эта малышка с аккуратно заплетенными в косу, перевязанную пурпурной лентой, волосами.

– Енош, – шепнула я. – Можешь сделать это для меня? Только один раз? Пожалуйста? Упокой их мертвых, и они отправятся восвояси.

Я видела, как дрогнул его подбородок, но он не рявкнул, не зарычал. Обдумывал? Должно быть. Ох, пожалуйста, пожалуйста, он должен сделать это – для меня.

Но потом он, глядя на женщину, слабо покачал головой, и сердце мое упало.

– Мне не нужны никакие земные блага. Иди домой.

– Но милорд! – Женщина сделала еще шаг, и еще, безжизненные ручки ее малышки мотались из стороны в сторону, однако напрягся Енош не от вида трупа, а от шипения факела за спиной селянки. – Я твоя покорная подданная. Все, что ты пожелаешь… – Голос ее сорвался, взгляд скользнул по мне, она переложила с руки на руку маленькое хилое тельце – а потом, опустив голову, потянула вниз вырез поношенного хлопкового платья, обнажив грудь. – Если ты хочешь возлечь… Ох!

Мужчина, стоявший рядом с ней, схватил ее за волосы и с силой рванул, разворачивая к себе; женщина пошатнулась, но дочь так и не выпустила.

– Как ты смеешь предлагать себя на глазах у всех!

– Она же это делает! – Женщина ткнула в меня пальцем; голос ее звенел от горя и ярости. – Он может драть меня как угодно, драть во все дыры…

Хлоп.

Муж отвесил жене такую пощечину, что женщина со стоном упала на колени.

– Закрой рот, пока я не избил тебя до полусмерти. Шлюха!

Крик сам собой вырвался из моего горла:

– Енош, прошу…

– Замолчи, – прорычал он, потом повернулся, и его резкий голос расколол ночь: – Это мое последнее предупреждение. Уходите, пока я не велел трупам разъять землю, чтобы та поглотила вас.

Я задрожала от его рева.

Нет, это задрожала земля.

Она качнулась под нами, так что некоторые люди потеряли равновесие, деревянные колеса тачек завибрировали, а одна и вовсе развалилась, вывалив в грязь два помятых тела. Закричала женщина.

– Енош, земля трясется… – Крики селян заглушили мои слова. – Ч-что происходит? О мой бог, о мой… Это… ты делаешь?

Трупы задергались.

Затуманенные смертью глаза открылись.

Трупы встали на ноги. Все, кроме девочки.

Покоящаяся в любящих объятиях Анна обвила ручонками шею матери и крепко сжала. Она душила женщину, яростно щелкая челюстями. Маленькие зубки впились в плоть, разрывая кожу и мясо. Женщина взвыла, но не отпустила девочку, лишь еще крепче прижала ее к себе, поднялась, покачиваясь, и побежала.

Все это было слишком ужасно.

Слишком больно. Я не могла дышать.

– Прекрати! – взвизгнула я и зажала ладонью рот, глядя, как мертвые преследуют живых. В моем голосе, наверное, должен был звучать гнев, но он сорвался, превратившись в беспомощный вой. – Она всего лишь маленькая девочка…

Енош обнял меня крепче.

– Молчи!

Лошадь понеслась галопом, оставляя позади городок за городком; меня растрясло, все мышцы в теле горели, как и наполненные слезами глаза. Ветер был к нам безжалостен. Не знаю, сколько это продолжалось, но глухой стук копыт по грунтовой дороге сменился звоном брусчатки, а вдалеке показались огни: свет, льющийся из окон. Скрючившись, я зарылась лицом в рубаху Еноша, пропитав ее слезами.

Был уже поздний вечер, и селяне почти не обращали на нас внимания. До тех пор, пока кто-то не заметил белые глаза лошади – и слух предвестником бури стремительно разнесся по деревне. На улицу высыпали жители – кто в ночных колпаках, кто с сонными детьми, цепляющимися за материнские юбки. И все пялились на нашего мертвого скакуна.

Миновав пышущую жаром, но тихую кузню, Енош спешился возле таверны.

– Я чувствую, как напряжены твои мышцы и как ворочается в твоем животе тошнота. – Он снял меня со спины лошади и сразу поставил на скрюченные, изуродованные ноги. – Рискнешь бежать, смертная, и я велю самым дряхлым трупам, которых хранит земля, притащить тебя обратно.

«Тошнота» – слишком слабое слово, чтобы описать всю ту мерзость, которую мне хотелось выплеснуть на него. После месяца, проведенного на Бледном дворе, я почти забыла о страданиях внешнего мира. Об отцах, например, скармливающих своих мертвых детей волкам только для того, чтобы трупы не бродили в ночи…

Я толкнула его в грудь:

– Прямо сейчас я бы ползком поползла по дерьму на этих улицах, чтобы убраться подальше от тебя!

Он до синяков стиснул мои руки, встряхнул меня:

– Хочешь меня покинуть?

– А как я могу не хотеть? Любая женщина в здравом уме хотела бы!

Что-то вспыхнуло в его глазах:

– Тогда мой брат поработает с твоим разумом!

– Я тебя ненавижу. – Я вскинула подбородок, решительно встретив его грозный взгляд. – Ненавижу так, что даже твой братец не сумеет этого изменить.

Голова его дернулась, как будто я отвесила ему пощечину. Но длилось это всего лишь долю секунды, потом его серые глаза потемнели от… этому не было названия.

Он подхватил меня, взбежал на крыльцо таверны и пинком распахнул дверь.

– Ох, маленькая, как же ты будешь стонать сейчас, выкрикивая мое имя.

– Хрен тебе.

Трехэтажный трактир был пуст – если не считать пьяницы, привалившегося к глинобитной стене. Кислая вонь эля въелась в грубые растрескавшиеся доски столов и лавок. Хозяйка, голова которой была повязана простым хлопковым платком, хмуро уставилась на нас.

Миг – и глаза ее расширились, остановившись на Еноше. Женщина присела в реверансе, нервно теребя пальцами коричневую юбку:

– Кажется… кажется, я знаю, кто вы. Слышала, когда была маленькой.

– Тогда ты знаешь, что тебе лучше помалкивать.

Женщина кивнула:

– Послать мальчика, чтобы он поставил лошадь Короля в стойло?

Енош нахмурился:

– Моей лошади ничего не требуется, а мне нужна лучшая комната. Ты принесешь нам жареного парного мяса, свежего хлеба и ягод, если найдешь. Еще я жду лохань с чистой теплой водой и мочало.

Трактирщица долгую секунду разглядывала меня, потом, вздрогнув, сбросила оцепенение:

– Да, ваша милость. Гретхен! – Она щелкнула пальцами, призывая кого-то, кто скрывался за узкой аркой у нее за спиной. – Живее, девчонка! У нас гость – не кто иной как Король плоти и костей! Беги, готовь большую комнату. Возьми самую сухую растопку…

– Никакого огня. – Енош порылся в кармане штанов, и горсть золотых монет упала на мясистую ладонь женщины. – Хватит этого за ночь?

– Ваша милость слишком щедр. – Она протянула монеты обратно. – Всю жизнь я слушаю рассказы о вас от вонючих старых святош… Не надо мне вашего золота.

– Моя женщина устала. Давай-ка начистоту, я не потерплю, чтобы кто-то ошивался у моих дверей, выпрашивая подаяние. Возьми деньги. Никто из твоей родни все равно не получит от меня покоя.

Женщина насмешливо хмыкнула, и ее внушительное брюхо колыхнулось.

– У меня нет детей. Вся родня покинула меня, когда я была еще молода. Все, что у меня есть, это три мертвых мужа, разбивших мне сердце и выпотрошивших мой кошелек. Прошу тебя, не дай им сгнить.

– Полагаю, мы поладим. – Енош, следуя за бледной Гретхен, двинулся к лестнице. Крепко прижимая меня к груди, он шепнул мне: – Я подниму трупы снаружи, для охраны. Никто не покинет этого города… и ты – в первую очередь.

Глава 13

Ада

Я сидела в маленькой лохани, которую принесла Гретхен, цепенея всякий раз, когда Енош проводил намоченной мочалкой по моей спине. Несмотря на то что над водой клубился парок, от его прикосновений у меня леденела кожа. Каким нужно быть чудовищем, чтобы натравить на мать труп ребенка? Как подпрыгивал бантик в косе, когда маленькие зубки Анны терзали шею женщины…

Я прижала руку ко рту, глуша всхлип, и в животе вновь заворочалась тошнота.

– Она же совсем малышка, Енош… ей, наверное, и четырех не исполнилось, когда она умерла.

Тихое рычание завибрировало в его груди:

– Мы не будем об этом говорить.

– Ты можешь представить отчаяние матери, предлагающей свое теплое тело богу, который обрек ее единственного ребенка на вечный холод? Она готова позволить надругаться над собой самыми безбожными способами…

– А мне казалось, я делаю это божественно, – фыркнул он, с плеском швырнув в лохань мочало. – Срывая с твоих умелых губок одни сладчайшие стоны да вздохи.

Всего лишь трюк.

– Здесь ты не пробудишь во мне ни похоти, ни желания.

Потому что их нет.

Нет, не было и не будет.

– Нынче ночью моя женщина особо сварлива. – Он подхватил меня под мышки, приподнял, развернул навстречу своему ледяному взгляду. Вода заплескалась вокруг моих перекрученных лодыжек. – Сказать, сколько раз ты кончала, когда мышцы твоей вагины крепко сжимали мой член по твоему собственному желанию? Знание этого облегчит или усугубит бунт твоего разума?

Сердце мое заколотилось быстрее.

Это неправда.

– Ты сколько хочешь можешь быть богом на своем Бледном дворе… но здесь тебе не выдать отвращение за похоть, а боль за удовольствие.

Он вытащил меня из лохани и зашептал мне в ухо – точно железо заскрежетало о камень:

– Ох, маленькая, это вполне меня устраивает, потому что и ты не сумеешь тут притвориться.

Душистая солома захрустела под моими лопатками, когда он уложил меня на кровать. В воздухе витал аромат лаванды: с балок под потолком свисали пучки сушеных трав. Стоя у кровати, Енош принялся раздеваться, глядя на меня, как хищник на добычу.

Когда он полез на кровать, обнаженный, в полной готовности, я задрыгала бесполезными ногами, пытаясь отодвинуться:

– Держись от меня подальше.

– Ш-ш-ш-ш… помнишь? – Его рука поймала мою ступню – и Енош подтянул ее к своим губам, поцеловав мою щиколотку. – Никогда не отказывай мне в своем тепле, или я лишу тебя своих прикосновений.

Я невольно охнула, когда его язык пробежал по моей голени вверх, к колену.

– Не хочу я твоих прикосновений.

– Нет? А что, ты не покрываешься мурашками, когда я делаю вот так? – Тыльной стороной ладони он гладил внутреннюю сторону моего бедра, медленно продвигаясь между раздвинутых ног. – Твои кости дрожат, требуя моего внимания, маленькая. Твоя плоть кричит, изголодавшись по моим касаниям. Они говорят со мной, со своим хозяином, и я отвечаю им без запинки, на языке, отточенном за этот месяц. Слушай! – Кончики его пальцев, едва касаясь, огладили завитки волос между моих ног, и сердце мое тревожно застучало. – М-м-м-м, вот, дыхание твое участилось, кровь быстрей заструилась по венам, подталкивая меня, приказывая коснуться… здесь. – Большим пальцем он надавил на мой клитор, и тот запульсировал, посылая волну жара в лоно. – Да, вот так нравится моей женщине, маленькая бусина сжимается, пока… Ну-ну! Не крутись!

Он перебрался через мою скрюченную ногу, продолжая мучить клитор, прилег рядом со мной, подперев рукой голову, и прошептал:

– Моя бедная женщина пришла ко мне, изголодавшись по ласкам, ведь ее муж гнушался ее, не так ли?

Знакомая боль резанула по сердцу, усиленная оглушительной пульсацией в той части тела, у которой настойчиво кружил его палец. Что, если он прав? Что, если я так истосковалась по крепким мужским рукам, что готова была искать убежище даже в объятиях дьявола?

Его палец скользнул в меня. Выскользнул. Снова вошел внутрь.

– Но я поклоняюсь твоему телу, разве ты не чувствуешь? Кружусь, толкаюсь, ныряю… неся тебе сладчайшие наслаждения?

Дыхание мое сбилось.

Нет. Это неправда.

Неправда, неправда, неправда.

Я отвернула от него голову, испытывая отвращение к себе из-за того, как легко проникал в меня его палец, надавливая на внутренние стенки так, что спина моя выгибалась дугой.

– Старайся всю ночь, если хочешь, да только ничего не добьешься.

– М-м-м-м, я небезупречный бог, но еще никто не обвинял меня в поспешности. – Его застывшие в улыбке губы скользнули вдоль моей напряженной шеи, теплое дыхание обдало мое ухо. – Разве я не глажу, не ласкаю, не нежу тебя часами? Не дразню этот маленький бутон, пока он не выглянет из складочек, набухший и требовательный? Вот как сейчас. М-м-м-м, да, так. Медленно. Нежно. Как нравится моей женщине.

Я почти не дышала, и оттого голос прозвучал глухо, надломленно:

– Я ничего не чувствую.

– Неужели? – В ответ на мою ложь его палец проник глубже и выгнулся внутри, усиливая растущее наслаждение. – Разве ты не затаила дыхание? Не закусила губу, словно это поможет тебе не обращать внимания на то, как раздвигается под моими касаниями твоя плоть? Как растягивается? Ты вот-вот застонешь, но… нет, тут нужно что-то потолще. Мой член, да? Ты чувствуешь?

Я замотала головой.

– А я чувствую, – шепнул он, накручивая на палец светлую прядь. – Чувствую каждую мурашку на твоей коже, чувствую, как напрягается большой палец твоей правой ноги, когда ты поджимаешь его, чувствую напряжение вот здесь. – Он погладил мою шею, легонько массируя ноющий узел у основания черепа, и в этот момент внутрь меня скользнул второй палец. – Я чувствую каждую клеточку твоего тела, чувствую, как оно жаждет меня, как требует моих прикосновений после стольких лет презрения и пренебрежения. Ох, маленькая, позволь поклоняться твоему телу так, как должен это делать мужчина.

Меня колотило от закипающей во мне смеси отвращения и желания, я задыхалась от его прикосновений.

– Это все не взаправду.

Не может быть.

Я не позволю!

Но… ох, эта его опытная рука…

– Перестань отпираться и сдайся мне. – Пальцы его выскользнули из меня, медленно поползли вверх, огладили мою щеку – и погрузились в мой рот, огладили зубы, размазывая терпкий сок моего возбуждения по моим деснам. – М-м-м-м, моя маленькая вновь промокла насквозь, и теперь мне надо позаботиться о ней. Дай-ка мне отведать твой вкус. – Его рот накрыл мой, настойчивый язык раздвинул мои губы, и Енош глухо застонал, наслаждаясь. – О, плоть от плоти моей, кость от кости, ты хочешь этого не меньше, чем я. Ты жаждешь моего безраздельного внимания, ты хочешь, чтобы я вслушивался в каждую прихоть твоего тела, отвечая на его мольбу.

В глазах у меня помутилось.

– Маленькая, – шепнул он, – ты вновь задержала дыхание. Твои легкие горят. Дыши. Дыши! Вот… вот хорошая смертная.

Холодный воздух хлынул в грудь – и, наверное, именно из-за него мои соски затвердели. Там, где только что были его пальцы, теперь была пустота, жаждущая, чтобы ее заполнили после многих лет воздержания. Пустота зудела, и от этого зуда лоб покрывался влагой, а еще больше влаги, подступающей вместе со сводящими с ума волнами желания, скапливалось между ног.

– Ш-ш-ш-ш, я знаю, где нужен тебе. – Два пальца поползли вниз, через ложбинку между моих грудей, по животу, по дорожке волос, и ниже, ниже, пока не вонзились в меня. – М-м-м-м, как-то раз я оставил тебя неудовлетворенной, но больше я так не поступлю, моя бесценная женщина. – Смешок. – Как же волнуется твоя кровь всякий раз, когда я произношу это слово. Бесценная. – Тело сделалось легким, точно невесомым, и губы его, скользнув по моему уху, вновь повторили: – Бесценная.

Волшебное слово проникло в меня, побежало по венам, разнося по телу мучительный жар. Тело мое горело, таз двигался в гипнотическом ритме, который задавали его пальцы, поглаживающие меня, и ладонь, лежащая на моем клиторе, ублажая его постоянным давлением.

Когда подкатила первая, предупредительная волна наслаждения, я резко втянула воздух.

– Ненавижу тебя.

– Ш-ш-ш-ш, не стоит маскировать страсть отвращением, – проворковал он в дюйме от моего уха, сжимая внутри пальцы и поглаживая нежный бугорок, обещая порочное удовольствие. – Отдайся мне. Ты знаешь, что хочешь этого. Хочешь, чтобы я утопил тебя в наслаждении, чтобы ты выплыла и расцвела. О, ты уже близко, маленькая. – Дыхание его сделалось быстрым, хриплым, оно обжигало мне шею с каждым толчком его пальцев. – М-м-м-м, твоя пульсирующая жемчужина просто пылает. Выпусти же свой жар. Освободи его.

Я вскрикнула, когда волна наслаждения подхватила меня, вознеся к высочайшим вершинам, а потом уронила в позорную пропасть поражения. Что-то разбилось и умерло во мне при следующем вдохе – возможно, здравомыслие, хотя, скорее, самоуважение.

– Хорошая девочка. – Енош ткнулся носом в мой лоб, ероша прилипшие к нему мокрые от пота пряди. – М-м-м-м, ну теперь ты мне веришь, маленькая? Веришь, что жаждешь моих прикосновений?

Мое прерывистое дыхание сменилось жалобными всхлипами. Сколько раз я уступала этому мужчине, с какой легкостью он окатывал меня наслаждением? Неужто я действительно так истосковалась по ласке, по вниманию, по тому, чтобы чувствовать себя желанной, что наслаждаюсь подобным развратом?

Его палец погладил меня по лбу, спустился по переносице к кончику носа.

– Почему ты хочешь убежать от удовольствия?

Реальность возвращалась по каплям, с каждым напряженным вдохом. Возможно, я была безумна, или одинока, или распутна – божьи кости, может, и то, и другое, и третье разом. Я всего лишь простая смертная с бьющимся сердцем, столкнувшаяся с разрушительными прихотями по-настоящему красивого бога.

Он может получить мое тело.

Но не мою душу.

Душа не сдастся никогда.

Не обращая внимания на его хитрую усмешку, я отстранилась от него:

– Никакие в мире удовольствия не заставят меня захотеть остаться рядом с таким порочным типом.

В бездне его серых глаз что-то треснуло. На один короткий миг, тот миг, за который слетает с лица ухмылка, мне показалось, что его маска разбилась на тысячи осколков. И древнее лицо, скрывавшееся за распадающейся завесой, не в силах больше поддерживать видимость превосходства, исказил… да, гнев.

Гнев распирал бога, гнев, едва сдерживаемый его смертной оболочкой. Комната затряслась, как недавно тряслась земля; стекло в окне задребезжало. Это сделал он? Потому что он сумасшедший? Милостивый бог, что его так разозлило? Побег – это ведь лишь мечта, уже изрядно поблекшая.

Пальцы его сомкнулись на моем горле, над самым воротом, не душа, но сжимая достаточно крепко, как бы давая знать, что сейчас он мог бы меня и задушить.

– После совокупления я часами баюкаю тебя, кормлю одной рукой, а другой глажу твои волосы, пока напряжение не покинет твои мышцы. Кожи в моем распоряжении осталось немного, но я вплетаю ее в самые лучшие платья, а постель твою устилают самые мягкие меха. – Прижавшись лбом к моему лбу, Енош зажмурился и приблизил губы к моим губам. – Поцелуй меня. – Его рот накрыл мой, целуя, посасывая, но губы мои оставались застывшими, неподвижными, и тогда он укусил меня. – Поцелуй!

От его рева у меня перехватило дыхание, но когда с потолка с тихим шелестом посыпалась известковая пыль, рука его соскользнула с моего горла, что придало мне толику уверенности.

– Заставь меня.

Он задохнулся.

Прошла секунда.

Две. Три.

С новым вдохом Еноша комната унялась, и маска безразличия, поросшая новыми слоями льда, вновь легла на его лицо – такая холодная, что кровь стыла в жилах.

– Моя маленькая смертная все еще беспокоится о девчонке, которую я отказался сгноить, хотя моя маленькая смертная так мило просила и молила об этом.

Голос его просто сочился презрением, но выражение глаз и залегшая между бровей морщина как-то с этим презрением не вязались. Я не знала, что сейчас делать, – тем более что его губы скривила новая улыбка, не предвещающая ничего хорошего.

Я разлепила губы и осторожно, очень осторожно проговорила:

– Иногда я говорила себе, что это даже хорошо, что у меня никогда не было детей, особенно когда слышала о младенцах, одеревеневших в своих колыбелях наутро после полнолуния. Не знаю. Возможно… возможно, боги просто не понимают, какое это страдание – потеря ребенка.

– Да что ты знаешь о моих страданиях? – Маска его на миг дрогнула, но тут же окаменела. – Если я сгною для тебя того ребенка, что ты дашь мне взамен?

Я усмехнулась про себя. Нелепый вопрос. Что я еще могу ему дать? Что он может хотеть такого, чего не может просто взять?

– А что ты хочешь?

Его ладонь накрыла мою щеку.

– Стань моей женой. Поклянись перед священником и богом – любым чертовым богом – и назови меня своим мужем.

От потрясения я опять забыла, как дышать.

– Ч-ч-т-то?

– Мне нужна твоя преданность, твоя верность, твое обещание остаться рядом со мной. И чтобы ты вернулась ко мне, если что-нибудь когда-нибудь разлучит нас.

Я захлопнула рот и прижала руку к груди. В комнате вдруг резко похолодало. Что за идиотское предложение? Он хочет, чтобы я стала его женой? Но… зачем?

– Ты спятил.

Взгляд его не дрогнул:

– Согласись, и я подарю покой девчонке.

Хрупкая тишина повисла между нами.

Я думала об Анне. О том мальчике, родившемся при полной луне. Обо всех младенцах, которых я когда-либо держала на руках, прижимала к себе, как будто они были моими, пускай лишь в первые секунды их жизни.

Я обречена служить Еношу вечно, несмотря ни на что. Богу нужна моя чертова клятва? А мне-то какая разница? Стоит ли моя гордость больше, чем покой хотя бы одного ребенка? Нет, но я не могла не задаваться вопросом, чего стоит эта клятва в глазах бога.

Три глубоких вдоха – и я обрела по крайней мере некое подобие смелости, которая нужна, чтобы торговаться с богом.

– А если я соглашусь стать твоей женой, Джона ты тоже сгноишь?

– Как бы сильно ни радовала меня твоя решимость выполнить клятву, данную бывшему мужу… этого я делать не стану. – Голос его, поначалу твердый, к концу фразы сбился, скомкался, как рваная тряпица. – Я же поклялся.

– Как и я. Кажется, мы зашли в тупик.

Я ожидала нового крика, но он лишь на мгновение стиснул челюсти. Странная энергия текла сейчас во мне – энергия, наполняющая, должно быть, женщин, зовущих своих мужей, женщин, которым не угрожают публичным домом. Тот факт, что Енош задумался над моими словами, дало мне ощущение… ценности? На что готов этот бог, чтобы добиться моего обещания? Божьи кости, неужели я действительно имею над ним какую-то власть?

– Ужасная сделка. – Я не дрогнула под его пристальным взглядом. – Один ребенок – за клятву быть вместе с бессмертным, пока смерть не разлучит нас?

Енош слабо усмехнулся:

– Ты торгуешься с богом?

– Я торгуюсь насчет калыма, выкупа за невесту, с мужчиной, который хочет на мне жениться. – Еще один вдох, для смелости. – Никаких ошейников, никаких цепей.

– Цепь уберу, ошейник останется. Ты в нем сногсшибательно выглядишь.

Ну ладно.

– Значит, никаких цепей. И ты никогда больше не будешь выворачивать мне ноги. И я хочу нормальную комнату.

– Хорошо, получишь. Все получишь.

Сердце пропустило следующий удар, я чуть отодвинулась и уставилась на Еноша в немом потрясении. Это… оказалось легче, чем я ожидала.

Очевидно, я мало потребовала.

– Это еще не все, – продолжила я, вдохновленная ощущением собственной ценности для кого-то, пускай даже для проклятого дьявола. – Ты сгноишь Джона. Кроме того, я хочу раз в день покидать Бледный двор, хотя бы ненадолго…

– Абсолютно невозможно.

– Первое или второе?

– Второе. Теперь, когда меня заметили, пойдут сплетни, людишки будут придумывать планы, плести интриги. То, что меня понизили до короля за одними вратами, не сулит ничего хорошего и за прочими.

Тут он прав.

– Ну раз в неделю…

– Раз в две недели, на короткое время и только под моим присмотром.

– Договорились. – Ладно уж, уступлю ему, но и в свои требования внесу поправки. – Еще ты сказал мне по дороге сюда, что распространять гниль ты можешь избирательно. Я хочу, чтобы ты упокоил детей. Сгноил все трупы младше двенадцати лет за Эфенскими вратами.

– Не может быть и речи!

– Но…

– Я не подарю покой нечестивым!

Я вздрогнула.

Довольно долго ни один из нас не произносил ни слова.

Вот так.

Здесь, значит, и заканчивается мое влияние.

Тем не менее зашла я куда дальше, чем это представлялось возможным.

– Дети не бывают нечестивыми, – сказала я и протянула к нему руку, мельком удивившись, что он сразу позволил нашим пальцам переплестись, словно боялся, что иначе я могу ускользнуть куда-то. – Даже ты должен это знать.

– Ох, маленькая, если ты полагаешь, что это останется безнаказанным, то ты ошибаешься. – Он уставился на наши сцепленные пальцы. – Хорошо, я объеду земли и сгною детей, когда слухи утихнут. А потом я сгною и Джона, только чтобы никогда больше не слышать его имя из уст моей жены. Но взамен ты дашь мне еще кое-что. – Он поерзал на кровати; огонек свечи, отразившись в его глазах, почти изгнал из них серый холод. – Ты придешь ко мне – в любой момент по моему выбору. Ты не посмеешь отказать и будешь целовать меня до тех пор, пока твои губы не онемеют. Ты начнешь тот акт, что обычно начинаю я, и мы, мужчина и женщина, сольемся воедино, и доведем себя до изнеможения, и ни разу не откажем себе в удовольствии. По рукам?

И я кивнула, заключив сделку с дьяволом.

Потому что для него я имела ценность.

Осознание этого поразило меня – годы я ощущала себя никчемной. Я ничего не стоила в глазах Джона, но что, если моя ценность никогда и не была связана именно с ним? Что если смыслом моего существования было принести покой детям, которых мне не посчастливилось иметь?

И если женщине, которая просто проехалась на одной лошади с Королем плоти и костей, удалось выторговать у него так много, чего может добиться его жена?

Глава 14

Ада

После нескольких часов беспокойного сна Енош разбудил меня, поглаживая пальцем по моему носу и шепча:

– Я чувствую, что усталость твоя еще не прошла, но нам нельзя больше оставаться здесь.

Вымотанная, разбитая, плохо соображающая, я все же кивнула и села.

– Сюда идет толпа?

– Нет, только горстка дураков, собранная городским священником.

– Ты их видел?

Он встал и протянул мне руку, помогая подняться и добраться до ночного горшка.

– Глазами мертвых, которых я поставил вокруг на страже, чтобы слухи не разошлись еще дальше.

– Хорошо, иначе каждый последователь Хелфы счел бы своим долгом погнаться за тобой, захватить в плен и доставить первосвященнику. Каждый король, каждый лорд, каждый герцог… Все они присягали первосвященнику Декалону.

То, что я когда-то считала справедливым и законным, теперь оказалось весьма неудобным. Я не могла допустить, чтобы другие вмешивались в мой план, – я должна была принудить бога вернуться к его обязанностям. Вчера еще эта идея казалась мне смехотворной – пока я не вспомнила, что в запасе у меня целая вечность.

– Род человеческий восстает против бога… – Енош почесал пробившуюся на подбородке щетину. – Мерзкая привычка вашего вида, поднимающая голову каждую пару сотен лет, – сомневаться в себе, сомневаться в своей вере, сомневаться во мне.

Я доковыляла до умывального таза, стоящего на столе в углу.

– Нам лучше избегать дорог.

– Нам нужен священник, который бы нас обвенчал. Без шумихи.

– В смысле? Я же поклялась тебе.

Он натянул рубаху и накинул черный камзол.

– Мне все равно, как там и что – обычаи ли смертных или обещание, данное перед ложным богом, – но я получу точно такую же клятву, которую ты уже давала когда-то.

Я сглотнула, подавив вздох, и повернулась к нему:

– Кажется, в лесу неподалеку отсюда есть маленький храм. Отец как-то раз привозил туда соленую рыбу.

– Отлично.

Он не пошевелил и пальцем, но вокруг меня вдруг начали расти ряды тонких костяных шипов, обволакивая меня эдакой алебастровой рыбьей чешуей, формируя удивительное гибкое платье с высоким, плотно прилегающим к телу воротом.

Я приподняла бровь:

– Доспехи?

Сама я не могла спуститься по лестнице, поэтому он снова поднял меня на руки и ответил:

– Предосторожность. Смертность – это иногда ужасно неудобно.

Чем ниже мы спускались, тем громче становилось неразборчивое сперва бормотание, и, оказавшись в зале таверны, мы обнаружили там по меньшей мере два десятка людей. Нечесаные, неумытые – все они пристально изучали нас, и под их тяжелыми взглядами мне стало как-то не по себе.

– Ваша милость. – Хозяйка нервно поправляла выбившиеся из-под платка седые пряди. – Они явились незваные, хотя я и говорила им держаться подальше.

Крепче прижав меня к себе, Енош зашагал сквозь расступающуюся толпу. Шепот, мольбы, плач, обещания – не обращая ни на что внимания, он вышел наружу.

В воздухе витал аромат свечного воска. Небо над головой все еще было серым. Возле нашей лошади толпилась небольшая группа людей, вооруженных кинжалами – и одним случайным мечом. Безоружным оставался один священник, вцепившийся в «Писание Хелфы» так, будто оно могло ему чем-то помочь.

Он же первым и нарушил молчание – осенив себя знаком Хелфы, то есть сперва постучав двумя пальцами по лбу, а потом воздев их к небесам, священник провозгласил:

– Именем Хелфы Всеотца я требую, чтобы ты предал себя Его святому суду. Первосвященник Декалон давно уже издал указ о твоем аресте, дабы ты предстал перед правосудием за свои преступления, учиненные против нашего королевства.

Нисколько не впечатленный, Енош подсадил меня на лошадь.

– Уходите и сохраните свои жизни.

Я услышала свист стали, показавшейся из ножен: это единственный владелец меча обнажил оружие, приведя меня в замешательство. Невежественные идиоты. Все они невежественные идиоты, хотя едва ли я могла винить их за это.

Взгляд мой невольно метнулся к немногочисленным жителям деревни, укрывшимся за лотками торговцев и растянутыми на рамах шкурами. Можно сказать, что я вступала на неизведанную территорию – вокруг столько народа, а я даже не представляю, что сделает с ними бог: пощадит… или убьет всех?

Опасаясь последнего, я крикнула людям:

– Прислушайтесь к нему, или он…

– Взять его! – рявкнул священник. – И женщину тоже.

Вот дурак!

Большинство мужчин рассредоточилось, окружая Еноша, но один совершил ошибку, нацелившись на меня:

– Ты не стыдишься себя, а, шлюха?

Одним прыжком Енош оказался возле наглеца. Пальцы бога зарылись в сальные волосы селянина, и он резко рванул их, запрокидывая человеку голову. Толпа ахнула: только что свободная рука бога была пуста, и вот она уже сжимает рукоять алебастрового клинка.

Клинка, вонзившегося в горло мужчины.

Меня едва не стошнило.

Мужчина вскинул руки, бессознательно пытаясь зажать рану. Между пальцами его в такт с умирающим сердцем били фонтаны крови – сперва сильные, они быстро превратились в тонкие ручейки. Колени человека подогнулись, с громким стуком ударились о забрызганную алым землю, потом человек рухнул на бок и мелко судорожно задергался.

Потрясенная, оцепеневшая толпа смотрела на Еноша, который простер руку над трупом и сказал:

– Смотрите. Смотрите – ибо это случится с каждым, кто встанет у меня на пути. – Едва тело убитого застыло неподвижно, Енош грозно прорычал: – Вставай!

И мужчина тут же поднялся и повернулся к Еношу, тщетно пытаясь приподнять голову, поскольку клинок Еноша, похоже, повредил мышцы и сухожилия, однако просипеть ему удалось:

– Что т-ты сд-делал?

– Колдовство… – выдохнуло разом множество ртов. – Черная магия!

Енош швырнул костяной клинок трупу – который с легкостью поймал оружие – и окинул взглядом толпу:

– Пойдете за мной, смертные, и вас ждет такой же конец.

Едва Енош произнес эти слова, мужчина вонзил костяной клинок в свой живот. Опустил глаза, отчаянно закричал – и принялся бить себя клинком, раз за разом, пока в воздухе не запахло дерьмом. Изодранные штаны человека потемнели от заструившейся по ногам мочи, под башмаками его захлюпала мерзкая лужа.

Крики, мольбы, брань… Хаос обрушился на городок, ибо все его обитатели кинулись по домам. Сбежали и вооруженные мужчины. Остался лишь бормочущий молитву священник.

Когда Енош взобрался на лошадь позади меня, я прижала к дрожащим губам кулак. Нескончаемая судорога скрутила мне желудок. Я не из тех, кто падает в обморок при виде крови, но то, что обрушилось на меня сегодня, было уже… чересчур.

Лошадь двинулась вперед, и костяные осколки градом посыпались с меня, падая на землю с лязгом и звоном, точно ледяные кристаллы, разбивающиеся о гладь замерзшего озера в разгар зимы. И осталась я в очередном платье из перьев, на сей раз бледно-желтом.

– Я чувствую твое беспокойство, – проговорил Енош.

Если он ожидал, что сейчас я скажу ему, что мы могли сбежать, просто заключив тех людей в костяную клетку, то он явно недооценил мою решимость устроить так, чтобы все покойники истлели в земле.

Я далеко не глупа.

Енош еще не раз проедет по этому краю – и, конечно, будет натыкаться и на религиозных фанатиков, и на солдат, присягавших защищать «правое дело». И я предпочитаю, чтобы он убил их, – иначе бога опять захватят в плен и разожгут в нем такую ярость, что потребуется еще два века, чтобы унять ее, и тогда все мои усилия окажутся напрасны.

Пускай у меня есть целая вечность, чтобы заставить Еноша вновь делать его чертову работу, но меня бы больше устроило, если бы это заняло месяц, от силы два. И те, кого он убьет за это время, послужат высшей цели, не так ли? Он ведь предупредил их; Енош не убивает без разбора.

Нет, не убивает.

– Я просто устала, – ответила я, когда мы уже покинули город и следовали вдоль ручья к старой мельнице. – Знаю, мне, наверное, нужно было спросить об этом еще ночью, но… когда ты упокоишь тело Джона, ты передашь весточку моему отцу? Просто – что со мной все в порядке и что я прошу его не беспокоиться.

– Ты права, маленькая. Тебе нужно было выторговать это еще ночью.

Плечи мои поникли, но я не могла винить его – я же сама сглупила.

– Насколько ты могущественен?

– В каком смысле?

– Ты можешь заставлять трупы гнить, а можешь оживить их, притуплять боль и перекраивать плоть, повелевать костями. А иногда ты трясешь землю. Вчера ночью ты делал это дважды, даже окна в таверне дребезжали.

– Ты не видела и толики моего могущества, смертная.

Кошмарная мысль мелькнула в моей голове.

– Ты когда-нибудь менял что-нибудь во мне?

– Я исцелил тебя, не так ли?

– Нет, кроме этого.

Он поглядел на меня сверху вниз.

– На твоем теле двенадцать шрамов. Десять и еще два. Я глажу их, когда ты спишь. Твое сердце бьется не совсем так, как должно биться здоровое сердце, – и для моих ушей это симфония, которую я различу среди гула множества городов.

– Моя мать умерла, рожая меня, потому что у нее было слабое сердце. – Так, по крайней мере, говорил мне папа. – Куда мы едем?

– К Анне.

От неожиданного ответа пальцы мои сжались в кулак. Он что, запомнил имя той девочки?

Лошадь не успела остановиться, а Енош уже спрыгнул с нее возле мельницы и стащил меня за собой.

– Это ненадолго.

О своем прибытии он объявил пинком в дверь. Ржавые петли взвыли, створка распахнулась – и наружу хлынула тошнотворная вонь.

Внутри, в полутьме, зашевелились какие-то фигуры, застонало дерево, взвизгнула женщина. Мои глаза не сразу привыкли к сумраку, а когда привыкли, различили мужчину, отца Анны: он стоял, опершись на стол. Выражение его испещренного морщинами – свидетелями невзгод и лишений – лица было абсолютно непроницаемым.

Но рука его медленно потянулась к ножу, торчащему из куска сушеного мяса.

– Чего ты от нас хочешь?

Енош огляделся и застыл; пальцы его зарылись в перья моего платья, комкая их. В затхлом углу, на соломенной подстилке, съежилась жена этого человека. Один ее глаз заплыл, превратившись в красную щелку, раны на шее поблескивали красным в скудном свете тлеющих в очаге углей.

Анна сидела рядом, прислонившись спиной к стене, вновь неподвижная, обмотанная какими-то грязными веревками, являющими разительный контраст с пышным бантом в ее безупречной косе, красным, как оторочка ее новенького платьица.

При виде нее что-то внутри меня сломалось.

Енош, должно быть, заметил перемены: поглаживая большим пальцем мою руку, он поднес меня к ним и опустил между трупом и женщиной, немногим от трупа отличающейся. Ее щека, шея, ключица… Божьи кости, на ней же столько укусов, что и не сосчитаешь. Впрочем, чего мне не хотелось, так это считать.

– Благословен муж, окруженный семьей. – Енош потянулся к лицу женщины, но она вздрогнула, и он убрал руку. – Ты не солгал, когда угрожал избить ее до полусмерти.

– Можешь ее развернуть к стене, если эта уродливая рожа тебя раздражает. – Мужчина ухмыльнулся. – Оттрахай ее в задницу и уходи. Нам не нужен ни ты, ни эта твоя… черная магия…

Он задохнулся, подавившись концом фразы при виде шагнувшего в дом трупа. И не просто трупа, а человека, которого недавно убил Енош. Взгляд его был пуст: душа уже покинула тело.

– Одно неверное движение, смертный, и мой слуга сожрет тебя заживо. – Енош одним пальцем разорвал веревки Анны, подхватил девочку на руки, а мне бросил: – Я вернусь за тобой через минуту.

Я поползла за ним по полу, кое-как отталкиваясь кривыми ногами.

– Куда ты ее понес?

– Что он делает с моей Анной? – Женщина сползла с тюфяка, помогла мне подняться, и мы вместе, пошатываясь, покинули этот кошмарный дом.

Поддерживаемая чужими трясущимися руками, на неверных ногах я доковыляла до древнего дуба у ручья. Енош стоял возле дерева, безжизненное тельце Анны лежало у его ног.

Женщина, зарыдав, опустилась в грязь и увлекла меня за собой, но всхлипы ее заглушил скрежет костяной лопаты, вонзающейся в землю. Во рту у меня пересохло.

Неужели он?..

При виде копающего могилу Еноша что-то шевельнулось у меня в груди. Его поступок шел вразрез со всем, что, я думала, я знаю об этом мужчине. Ему ведь не нужна могила, чтобы упокоить тело Анны… однако он все равно ее вырыл.

Когда яма стала достаточно глубокой, он опустил в нее Анну и засыпал труп землей. А секунду спустя раздался глухой хлопок, и земля просела.

Сидящая возле меня мать девочки проскулила:

– Что это? Что это было?

– Гниль, – предположила я, исходя из того немногого, что видела. – Теперь дитя упокоилось.

– С-спасибо, – прошептала женщина, и ее измазанное грязью лицо уткнулось в мои перья, пачкая их.

Мы оставили ее у могилы и поскакали дальше. Вихрь эмоций бушевал во мне, когда я, оглянувшись, спросила Еноша:

– Почему ты это сделал? Зачем выкопал могилу?

Секунды его молчания тянулись, превратившись в вечность. Потом, с усилием сглотнув, он сказал:

– Потому что я знаю, какое это горе и какая мука – терять ребенка.

Глава 15

Ада

Сердце сжалось в моей груди:

– У тебя был ребенок?

– Не совсем. – Взгляд Еноша устремился к горизонту. – Я успел лишь услышать дивный ритм ее сердечка. Моя дочь погибла в утробе матери, когда капитан Мерток перерезал Ньяле горло.

И снова под ребрами шевельнулась жалость, набухая, раздвигая их, – теперь я совсем по-другому смотрела на Еноша. В его голосе звучала не только боль от потери ребенка. Я слышала тоску от осознания собственного одиночества, горечь вечности, посвященной исполнению долга.

Женщина, годами молившаяся о ребенке, я понимала гложущую боль от отсутствия дитя. И если бы кто-то забрал ребенка у меня, я бы, наверное, тоже называла таких людей подлыми, коварными и нечестивыми.

Или, хуже того… поклялась бы отомстить.

Я взглянула на Еноша. Короткая щетина на его обычно гладком лице совсем не вязалась с тем скульптурным совершенством, которое он сохранял больше месяца.

– Я не думала, что боги способны зачинать детей. Почему твоя дочь не стала такой, как ты? Бессмертной?

– Кто знает? – Он пожал плечами, слишком напряженный, чтобы скрыться за своей обычной отчужденностью. – Среди смертных не все дети наследуют проклятья своих отцов, не так ли?

Я вздрогнула, ошеломленная смыслом его слов:

– Так ты считаешь свое бессмертие проклятьем?

– Я стоял над телом своего мертвого ребенка… – Сейчас он смотрел открыто, не притворяясь, не защищаясь, словно позволяя на миг увидеть под маской человека. – И желал последовать за ней. Но я навеки скован своими обязанностями, так что я лишился всего – остались лишь воспоминания о стуке ее сердца.

Все внутри меня застыло, отзываясь на его слова и заключенную в них боль, что была эхом моей собственной.

– Сколько себя помню, я всегда хотела ребенка.

– Да, твоя любовь к детям очевидна. Не сомневаюсь, скоро у тебя будет ребенок.

Я опешила:

– Но я бесплодна.

– Твоя матка совершенно здорова.

Возбуждение охватило меня, но я постаралась сдержать восторг:

– Потому что ты ее разогнул.

– Ох, маленькая моя, ты никогда не была бесплодна. Тебе не приходило в голову, что в отсутствии у вас детей виноват Джон?

Кровь застыла в моих жилах.

Нет. Никогда.

Каждый мужчина знает, что виновата всегда женщина. Но, опять-таки, никто из них не знал, что Енош – бог, так, может, они вообще ничего не знают? Если бог, правящий плотью и костями, сказал, что я никогда не была бесплодна, почему я должна сомневаться в этом? Пускай Енош жесток и холоден, но он всегда был честен как в своих угрозах, так и в своих обещаниях.

От этой мысли и того, что она обещала, у меня перехватило дыхание. Неужели я все эти годы винила себя без причины, взвалив на себя и разочарование Джона, и сплетни Хемдэйла?

Неженщина.

Слабая волна гнева всколыхнулась в душе при воспоминании об этом слове, о тихих перешептываниях, преследовавших меня от деревни к деревне. Порой женщин даже предостерегали, советуя держаться от меня подальше, словно я заразная. А что, если я забеременею ребенком Еноша?

О небеса, как же быстро бьется сердце. Я так долго хотела ребенка; мысль о том, что я буду баюкать своего малыша, кормить грудью, целовать…

Но я же не могу хотеть ребенка от него.

Не могу.

Я перевела дыхание, приводя в порядок сумбурные мысли, грозившие обернуться истерикой:

– Спасибо, что упокоил Анну.

Он ответил глухим рычанием:

– Только не проси меня больше ни о чем подобном – ни о чем, кроме нашего соглашения.

Ха, обязательно попрошу.

Возможно, мне никогда не удастся сбежать от Еноша, но это небольшая цена за то, чтобы дети обрели, наконец, мир и покой. И совсем малая – за то, что я собиралась сделать за свою вечную жизнь – открыть Бледный двор для мертвых. Но как?

Когда мы вернемся, я поговорю с Орли.

– Тебе следовало выторговать мое молчание, если ты не хочешь, чтобы я что-то у тебя просила, – заявила я. – Я могла бы согласиться на меньшее.

– А я мог бы предложить больше.

Искренняя улыбка растянула его губы, странным образом разгладив черты обычно сурового лица. Был ли он таким до потери своего нерожденного ребенка? И сможет ли когда-нибудь вновь стать прежним?

Как будто увидев в моих глазах этот вопрос, он вновь ожесточился, отгораживаясь от меня, словно решив, что я и так увидела достаточно.

– Эти поиски храма начинают меня утомлять.

– Вон там, – высвободившись из его объятий, я указала налево, туда, где среди редких сосен поблескивал символ Хелфы – солнце. – Полагаю, я не смогу больше называть себя твоей шлюхой, поскольку стану твоей женой.

Он пришпорил лошадь, направляя ее к храму:

– Ты собираешься выйти замуж за Короля плоти и костей. Поправь меня, если я ошибаюсь, но это, маленькая моя, делает тебя королевой.

Я захлопнула рот и молчала до самого храма, оказавшегося всего лишь маленькой часовенкой из беленого кирпича. У одной стороны здания виднелось несколько могил, придавленных валунами. С другой стояла безмолвная хижина, в одном из крохотных окошек которой, однако, мерцала свеча.

Енош подъехал к двери и дважды с силой пнул по ней каблуком:

– Нам срочно нужен священник!

Внутри что-то заскрипело, звякнула посуда.

Секундой позже дверь распахнулась, и наружу высунулся мясистый нос хозяина:

– Кто смеет тревожить мой покой, безбожно… – Отпрянув, мужчина осенил себя знаком Хелфы. Его маленькие глазки под густыми белыми бровями часто мигали, не отрываясь от нас. – Не может быть…

– Ты тот, кого называют священником?

– Если ты ищешь священника… – Долгую секунду старик разглядывал Еноша. – Меня зовут отец Леофрик. Да, я священник.

– Докажи. – Енош спешился. Ракушки, которыми был усыпан двор, захрустели под его ногами, когда он слез и снял меня с лошади. Затем он повернулся к священнику со мной на руках. – Ты обвенчаешь нас перед своим… богом, а мы принесем клятвы мужа и жены.

Отец Леофрик помолчал, переводя взгляд с нас на стопку книг, лежащих на столе возле двери. Несомненно, старик понял, кто Енош такой, но слух о его появлении, похоже, еще не долетел до этого глухого леса.

– Ты – зло, бич наших земель, как написано в самых священных книгах, – тонким дрожащим голосом протянул Леофрик. – Я не могу обвенчать тебя пред очами Хелфы.

– Либо ты позаботишься о нашей свадьбе, либо я позабочусь о твоих похоронах, смертный. – Мужчина втянул голову в плечи, внимая угрозе. – Выбирай, отец Леофрик.

Тихо подвывая, священник пошатнулся, но все же шагнул к «Писанию Хелфы», стоящему на деревянной подставке на полке.

– Клятвы, да-да-да, клятвы. Король желает жениться… Где мой… ага…

Отец Леофрик поверх коричневой рясы с капюшоном кое-как набросил на плечи расшитую золотом епитрахиль, схватил священную книгу – и остановился, глядя на мое платье.

– А что, невеста не желает облачиться в голубое?

Я посмотрела на Еноша:

– Невеста должна быть в голубом, это цвет невинности.

– Если ей нужно голубое платье, она его получит, – ответил Енош. – Веди меня к месту… церемонии.

– Это здесь, здесь, – отец Леофрик суетливо закивал в сторону часовни. – Храм маленький, возведен почти сто лет назад…

– Тогда пошли.

Енош пронес меня через деревянную арку. В часовенке были лишь две короткие скамьи и маленький амвон под простым железным солнцем, прибитым к кирпичной стене.

Я покоилась в руках Еноша, а вокруг меня плясали струйки дыма. Они гладили кожу, покалывали шею – а потом обернулись перьями всех оттенков голубого. В лучах низко висящего солнца перья отливали еще и зеленым, почему-то наводя на мысли о пристально глядящих глазах.

Это было… неописуемо.

Когда мои ноги коснулись земли, Енош крепко обхватил меня за талию, чтобы я не упала.

– Начинай прямо сейчас, – бросил он священнику.

Отец Леофрик поспешил к амвону, с опаской переводя взгляд с Еноша на мое новое платье и обратно. С его губ явно готово было сорваться слово «колдовство», но произнести его вслух старик все-таки не решился.

– Преклоните колени перед Хелфой.

– Я не преклоняю колени перед смертными, – фыркнул Енош, – и уж точно не преклоню их перед глупой выдумкой жалкого человеческого разума. И моя жена на колени не встанет, потому что я вывернул ей ноги. Начинай церемонию!

Отец Леофрик скривился, но только коротко покосился на меня и кивнул:

– Хорошо. Ваши имена?

Горло мое сжалось.

– Аделаида.

– Енош.

– Енош, – пробубнил старик, поймал дрожащими пальцами ближайшее перо, извлек его из чернильницы и принялся царапать что-то в толстой метрической книге. – Мы произнесем обеты пред Богом. Аделаида, повторяй за мной.

Но я знала клятву наизусть.

– Я, Аделаида, беру тебя, Енош, в законные мужья, чтобы служить и повиноваться тебе отныне и впредь, в радости и горе, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, чтобы любить и лелеять тебя, доколе смерть не разлучит нас, в присутствии Бога я обещаю это.

Все вокруг нас застыло, когда я дала ему обещание. Отдавала я и себя во всех смыслах этого слова – свое тело, чтобы он мог обладать им, и свою жизнь, чтобы он хранил ее вечно.

Отец Леофрик коротко кивнул:

– Теперь ты, Енош.

Обнимая меня за талию, бог, не колеблясь, повторил клятву:

– Я, Енош, беру тебя, Аделаида, в законные жены, чтобы повелевать и защищать тебя отныне и впредь, в радости и горе, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, чтобы… чтобы…

Енош запнулся, и отец Леофрик, откашлявшись, повторил последнюю часть:

– …чтобы любить и лелеять тебя, доколе смерть не разлучит нас, в присутствии Бога я обещаю это.

Водоворот эмоций закружился в глубине серых глаз Еноша, когда ладонь его легла мне на щеку:

– Я буду лелеять тебя вечно и дам тебе все, что имею. Кроме моего сердца, ибо оба мы знаем, что у меня его нет.

Мой глупый желудок подпрыгнул и ухнул куда-то в пропасть, как будто я действительно могла почувствовать себя отвергнутой мужчиной, которого вовсе и не хотела. Возможно, потому, что у Еноша все-таки было сердце, как бы мне ни было неприятно это признавать, – наполненное гневом и горем, но не такое черное и полное ненависти, как я считала сперва.

Отец Леофрик, на миг застывший в изумлении, все-таки кивнул:

– Отлично. Именем Хелфы Всеотца объявляю вас мужем и женой.

Енош сделал шаг в сторону и слегка наклонил голову:

– М-м-м-м, священник, какое же ужасное обстоятельство – для тебя, – что я только что поклялся защищать свою жену.

Теплые капли брызнули мне на щеку.

Я инстинктивно зажмурилась, но мне и не нужно было видеть, чтобы понять, что отца Леофрика больше нет. Мазнув ладонью по лицу, я крепко сжала губы, чтобы не чувствовать медного привкуса. А когда я снова открыла глаза, старик истекал кровью у моих ног – с торчащим из горла костяным острием, безмолвно разевая рот, как выброшенная из воды рыба.

Я смотрела сверху вниз на умирающего, и где-то на задворках моего сознания зародился вопрос. Если Енош покарал целое королевство, мстя за свою спутницу, что станется с миром, если что-то случится с его женой?

Глава 16

Ада

На следующий день я проснулась в объятиях Еноша. Не такое уж редкое явление – если не считать того, что на этот раз сам бог спал.

Длинные темные ресницы опущены, грудь мерно поднимается и опускается, губы чуть приоткрыты… Ни разу за все то время, что я провела на Бледном дворе, я не видела, чтобы он спал.

Почему же он спит сейчас?

Приподнявшись на локте, я осторожно, одним пальцем, убрала прядь цвета воронова крыла, упавшую на лицо бога. На лицо моего мужа. Сколько раз я дотрагивалась до него, но чувствовала ли я его когда-нибудь по-настоящему? Понимала ли, какие у него непослушные волосы, замечала, что они не ложатся так, как я их укладываю? Какие мягкие они на концах? Как кожа на его мускулистой груди покрывается мурашками при моем прикосновении, как разбегаются эти крошечные бугорки под…

Его пальцы стиснули мое запястье, а веки в тот же миг распахнулись:

– Что ты делаешь, маленькая?

Да, что я делаю?

– Трогаю тебя.

– Делай так чаще. – Он взял мою руку, провел ею по своему лицу, по темным бровям, по густым черным ресницам, вдоль идеального изгиба чувственных губ, с пылкой сосредоточенностью удерживая при этом мой взгляд. – Что скажешь? Одобряет ли это моя жена? Разве я не божественно совершенен?

– Древняя душа, скрывающаяся за красотой юноши.

– Именно так.

Не знаю уж, какой реакции я ожидала, но я увидела что-то определенно новое: Енош отпустил мою руку и сладко потянулся, закинув за голову украшенные мускулами руки, которыми с легкостью мог сломать мне хребет, и глубоко вздохнул – основательно, не торопясь, как будто не делал всего этого целую вечность. Что ж, возможно, что и не делал.

– Когда ты в последний раз спал?

– Двести лет назад. – Хриплый со сна голос, щекотное дыхание на моем плече: Енош повернулся ко мне, так, что моя голова удобно легла на сгиб его руки. – Бывало, я спал сутками, даже месяцами, и так глубоко, что мало что могло меня разбудить.

– А сейчас?

Он медленно провел пальцем по моему лбу, следуя его изгибам – с нежностью, которую проявлял все чаще и чаще.

– М-м-м-м, моя жена любопытна. – Он ткнулся губами мне в шею, целуя, потом перешел ниже, к ключице, потом сполз еще ниже, к округлости груди. – Я верю, что если усну сейчас, то, когда я проснусь, ты будешь ждать рядом со мной. – Он втянул в рот мой сосок и закружил вокруг него языком, осторожно покусывая. – Поцелуй меня, жена.

Он навалился на меня сверху, раздвинув мне ноги своими коленями, заставляя открыться для него. Его рот накрыл мой, и я чувствовала, как покачивается у меня в межножье его эрегированный стержень, упруго придавливая мой пульсирующий клитор. Енош сосал мои губы, впивался в них, раздвигал их языком, а потом застонал, не отрываясь от меня, и этот голодный звук воспламенил кровь в моих венах – пожалуй, в этот раз виной тому была не магия, – и мне не было нужды притворяться, что это не так.

Мои руки блуждали по его спине, чувствуя, как ходят под ладонями напряженные мускулы, и твердые кости лопаток, и…

Он поймал мои руки, закинул их мне за голову, прижал к кровати и прошептал, не отрываясь от моих губ:

– Ох, моя маленькая жена, я еще должен наказать тебя за то, что ты отвергла своего бога и пыталась отказать ему в своем тепле.

Он сел на корточки, самодовольно ухмыляясь мне, но руки мои остались задраны и не могли шевельнуться: костяные браслеты стиснули мои запястья, приковав меня к постели, сотворенной для нас Еношем.

– Что ты делаешь? – Я задергалась. – Ты же обещал, никаких цепей!

– Да, никаких цепей. Цепи позволили бы тебе двигаться, а так у тебя не будет такой возможности… Ой-ой-ой, перестань бороться с оковами. – Он потянулся к моим лодыжкам и развел мои ноги, которые тут же стиснули новые костяные кандалы. – М-м-м-м, моя маленькая смертная так рассердила меня в таверне. Дай-ка я покажу тебе, женушка, как это больно, когда я лишаю тебя своих прикосновений.

И боль тут же пронзила мое лоно, терзая меня желанием, бедра мои задергались в поисках трения – и не находили ничего. Я выгнулась дугой навстречу бесплотному воздуху, живот скрутила судорога, но ничто не приносило мне облегчения, ничто не утоляло неистовой жажды, желания почувствовать наполненность внутри. Во мне бушевал огонь, гоня по телу волны жара, опаляющего меня изнутри, но волны эти разбивались о пустоту, о холод отсутствия близости. Соски мои затвердели, заныли, требуя, чтобы кто-нибудь потеребил их, пососал, ущипнул…

Но их игнорировали.

– Ужасно, не так ли? Тебя пожирает похоть, но тебе не с кем ее разделить, даже собственная рука не поможет. – Он прилег рядом с моим скованным телом, протянул руку и положил ладонь туда, где болело больше всего, облегчая страдания, вызывая блаженную дрожь. – Трение. Это заложено природой – двигаться, качаться, соприкасаться в поисках его. Но если его убрать… – Еще одна судорога удовольствия пронзила мое тело, когда он отвел руку, заставив меня скулить и дергаться. Странное, мучительное в своем накале ощущение. – Когда тебя захлестнет наслаждение, а прикосновения исчезнут – тебе станет больно.

Боль и удовольствие захлестывали меня, обвивали тело так туго, что я уже не могла разделить их, содрогаясь, корчась в своих оковах – и так и достигла пика, разбившись на миллион осколков – из которых вновь собралась воедино, чувствуя, увы, лишь пустоту и неудовлетворенность.

– Никогда больше не отказывай мне в своем тепле, – в который раз прошептал Енош, играя с курчавыми завитками вокруг моего лона. И кандалы вдруг исчезли. – Теперь повернись на живот.

У меня даже волосы встали дыбом. Ничего хорошего никогда не происходило, когда он брал меня, выставившую зад напоказ. Чем же я это заслужила? Разве он уже не наказал меня?

– Помни, моя вечная женщина, служить и повиноваться. – Он отодвинулся и вновь сел на корточки, взъерошенный после сна, что отнюдь не делало его облик менее властным. – Повернись на живот. Немедля.

Мышцы мои задубели от страха, но под его пристальным взглядом я медленно перевернулась, не зная, что хуже – то ли то, что он заставляет меня, то ли то, что я поступаю так по собственной воле.

– Вот так, хорошая жена. – Мрачный голос раздался у меня над плечом, и Енош навалился на меня сзади, его бедра терлись о мои, он покачивался, и каждый миг приближал головку члена к самому темному и узкому отверстию моего тела. – Ш-ш-ш-ш… не нужно так напрягаться. Не пойми меня неправильно, мое сокровище. Твой зад – мой, и я буду использовать его, когда и как пожелаю, но прямо сейчас я хочу не этого.

И губы его заскользили по моей спине вниз, оставляя за собой покрывшуюся мурашками дорожку, приближаясь…

О мой бог, он же не может… Ох!

Кончик его языка погрузился между моими ягодицами, прокладывая себе дорогу в ту дырочку, которой бог пользовался множество раз, но никогда – так. Пальцы раздвинули отверстие шире, и Енош жадно впился в меня, кружа языком по кольцу мышц ануса.

– Я должен лелеять свою жену… каждую частичку ее, даже эту маленькую дырочку. – Язык его задвигался медленнее, пробуждая внутри восхитительное покалывание. – В следующий раз, когда я буду брать тебя так, я помогу тебе настроиться. Сделаю вход мокрым и жаждущим, так что он сам будет молить меня растянуть его пошире.

Он заставил мою спину выгнуться, а может, я со стоном выгнула ее сама:

– О мой бог…

С неизменным смешком он вновь погрузился в меня, крутя напряженным кончиком языка так, что по моему телу пробегали судороги желания. Моя рука скользнула вниз, между бедрами, подбираясь к влагалищу, туда, где я могла бы поиграть с…

Но он цокнул языком, остановив мои пальцы.

– Я был бы скверным мужем, если бы заставил тебя саму пытаться доставить себе удовольствие, а?

И он опять навалился на меня.

Я приготовилась к жестокому толчку.

Но Енош вошел в мое лоно – медленно, мучительно медленно, широко растягивая отверстие.

– Ах, ты так восхитительна, твое чрево просто цветет между месячными циклами. Ты готова.

Я застонала, когда он погрузился в меня полностью и замер на миг, давая мне время привыкнуть.

– Готова? Ты созрела для моего семени. – Он с намеком погладил мой живот, так что меня пробрала дрожь. – Я дам тебе то, чего нет ни у кого другого. И что же это, маленькая моя? Скажи, что?

Я замотала головой.

Он тут же наказал меня, подавшись назад – только чтобы вновь качнуть бедрами мне навстречу.

– По-прежнему упряма.

– По-прежнему высокомерен и самонадеян.

– С полным на то основанием. – Рука его легла на мой живот и сразу скользнула ниже. Пальцы нашли клитор, стиснули его и массировали до тех пор, пока он не запульсировал. – Я посею в тебя сына или дочь. Твой живот вырастет и отяжелеет, вместив ребенка бога. Нашего ребенка.

Я снова невольно застонала.

От его слов желание вскипело в моей крови, и на сей раз я не сомневалась, что это желание – мое собственное. Оно разожгло пламя в моей душе, сжигая меня жаждой, которую я носила в себе годами. Годами!

– Да, я буду наполнять тебе семенем, снова и снова, пока оно не прорастет в твоей матке. – Он ускорил темп, быстрее задвигав бедрами, и дыхание его изменилось. Его стоны смешались с влажным шлепаньем кожи о кожу. – Вот, я уже близко. Еще пять толчков. Четыре, три. О да, ты хочешь этого, наверное, даже еще сильнее, чем я. Покажи мне, как сильно моя жена может стиснуть меня, выдаивая из меня семя до последней… бесценной… капли.

Я яростно терлась о его руку, закусив губы, сдерживая нарастающий в горле крик, но он все равно вырвался, смешавшись с его хриплым рычанием, когда мы оба достигли вершины наслаждения. Его член и мой клитор запульсировали в едином бешеном ритме, а потом Енош застыл, и его оглушительный рев эхом заметался меж костяными стенами.

Я ощущала полное изнеможение, как будто вся энергия в один миг покинула тело, ставшее вялым и ватным. Енош обнял меня дрожащей рукой, приподнял мои бедра, отступая, позволяя мне поглубже вдохнуть, – и тут же толкнул меня между лопатками, так что грудь моя зарылась в меха.

– Так и стой, – приказал он и осторожно отодвинулся, продолжая поддерживать мои бедра так, что зад оставался задранным. – Не пролей ни единой капли моего семени, или мне придется все повторить раньше, чем ты оправишься. Ц-ц-ц… любовь моя, разве я не велел тебе быть аккуратной? – Упругая головка его члена медленно раздвинула складки плоти, коснулась входа – и резко вошла в меня, так что я задохнулась, а потом так же медленно вышла, и Енош, ухмыляясь, рухнул на кровать рядом со мной. – Ну вот, я загнал все обратно.

Я не знала, что мне делать – с собой, с его поступком, с неожиданным трепетом в груди, – поэтому просто застыла, не осмеливаясь пошевелиться, и неотрывно смотрела на Еноша.

– Даже здоровой женщине требуется время, чтобы забеременеть.

– О, меня вполне устраивает эта работа, моя драгоценная жена. – Сунув руку под щеку, пальцами другой он пригладил мои растрепанные волосы, перебросил несколько прядей через мое плечо. – У нас есть целая вечность, чтобы делать детей.

Детей.

Значит – больше одного?

Под моей кожей что-то нежно зазвенело, точно слабо запульсировало возбуждение, ни одобрить, ни осудить которое я не могла.

– Будем надеяться, что вскорости к нам придет какая-нибудь загнанная лошадь, чтобы к моменту родов ты приготовил костяную колыбель.

Он глубоко вздохнул, обводя взглядом комнату, которую создал для меня. Кровать, табурет, книжная полка – и все. Ни ванны, ни стола, ни сундучка. Лишь четыре алебастровые стены, ограничившие маленький квадрат пространства, голые и скучные, как и остальной Бледный двор.

Это беспокоило его.

Я видела это – по тому, как плотно он сжал губы, как потер двумя пальцами висок, словно отгоняя головную боль. И сердце быстрее застучало в моей груди, потому что я могла использовать это в своих интересах.

Но он лишь вздохнул и сказал:

– М-м-м-м, но ведь за воротами всегда есть дерево.

Разрази его гром, я не продвинулась ни на шаг.

– Я голодна.

Брови его сошлись на переносице – возможно, оттого, что я вовсе не была голодна, и он это знал, но мне нужно было, чтобы он ушел, а пришла Орли.

– Хорошо. Я велю Орли принести тебя поесть, а сам меж тем осмотрю мосты.

– Спасибо. Я… уже могу двигаться?

Он неохотно кивнул:

– Я возьму тебя снова, как только ты подкрепишься.

Я села и невольно проводила его взглядом, завороженная покачиванием крепких ягодиц. Когда же дверь за Еношем закрылась, я уставилась на табурет, на котором стояли костяной тазик и глиняный кувшин с водой.

Чем дольше я туда смотрела, тем сильнее зудела кожа. Мне нужно вымыться, избавиться от его семени, верно? Какая женщина захотела бы ребенка от Еноша? Но если я здорова, сколько времени у меня получится избегать этой участи? А если это поможет заставить его открыть врата мертвым?.. Значит, придется смириться?

Я сглотнула.

Смириться? Или ты ждешь такого будущего с нетерпением, а?

Мои внутренние метания прервала Орли, вошедшая с блюдом, на котором лежали ломти хлеба и, судя по запаху, печеные груши.

– Ох, девка, глянь-ка. – Поставив тарелку на кровать, она подняла руки и пошевелила десятью безукоризненно чистыми пальцами. – Ни пятнышка гнили на моих старых костях. Че бы ты ни сделала с хозяином, продолжай в том же духе.

Я нахмурилась:

– Проблема в том, что я понятия не имею, что именно сделала.

Искренний смех всколыхнул полную грудь женщины:

– Всего лишь взяла этого мужчину в свои законные мужья.

Я быстро встала, подмылась, натянула сорочку и взяла теплый ломтик груши.

– И дала клятву, которая ему не очень-то нужна. Енош все равно запер бы меня здесь навечно, так что какая разница?

Служанка положила руку мне на плечо; плоть ее была холодна, но я все же ощутила приятное тепло.

– Разница, девка, в том, что хозяин не мог заставить тя поклясться.

Ничто не утомляет меня больше, чем заставлять.

Эти слова были одними из первых слов, с которыми он обратился ко мне.

Ну, он не выглядел слишком утомленным, когда заставлял меня глотать его семя или жестоко трахал меня в зад. Какая ему разница, подчинюсь я добровольно или нет? Особенно учитывая, как мало усилий ему требуется, чтобы заставлять меня? Никакой. Если только его не заботит мое о нем мнение.

Или мои чувства…

Желудок скрутило, когда я вспомнила о предложении его брата. «Я заставлю ее полюбить тебя, – сказал он тогда. – Она будет тебя обожать». Енош ответил молчанием. Я списала это на высокомерие и безразличие, но что, если то была неуверенность? Что, если им владеет вполне человеческое желание иметь семью, ребенка, что, если ему нужно, чтобы его любили?

Во рту у меня пересохло.

Смогу ли я когда-нибудь найти в своей душе привязанность к бессердечному богу?

Нет… не бессердечному.

Сказать, что у Еноша нет ни сердца, ни сострадания, значило бы солгать. Он вырыл могилу для Анны, в его глазах стыла боль по потерянной дочери, он согласился упокоить хотя бы детей…

Меня это тронуло.

Его маленькие добрые поступки, мое сочувствие его боли, понимание того, что смертные сами навлекли на наши земли его проклятье, – все это по чуть-чуть выскабливало из моей души ненависть к нему. Но от капли приязни до любви путь неблизкий.

Прожевав и проглотив грушу, я повернулась к Орли:

– Расскажи мне о Ньяле.

Она молча смотрела на меня, перетряхивая меха на кровати. Потом заговорила:

– Я увидела маленькую леди в тот миг, когда она пришла в этот мир. Я была ее кормилицей. Нянчила ее, смотрела, как она растет. Красивая была девочка. Первое предложение руки и сердца она получила в тот день, когда ей стукнуло всего тринадцать. Вздохнуть мне не давала, шпыняла за любую малость.

– Она пошла с Еношем добровольно?

Орли поджала губы и опустилась на край кровати, тупо разглядывая кость, потом повернулась ко мне с улыбкой: слишком напряженной, чтобы быть искренней.

– Ах, девка, как любая дочь любого лорда пойдет с любым незнакомцем, какого отец сочтет подходящим. Юная штучка шестнадцати лет от роду с запятнанной репутацией, потому что ее застукали как-то на конюшне с тем чертовым… – Она прикусила язык, проглотив окончание фразы, и принялась по новой перетряхивать те же шкуры. – Годы, десятилетия, века… уже и не помню, как звали того парня. Ох, как маленькая леди рыдала, когда хозяин привел нас сюда.

Значит, ее принудили, как и большинство девушек, вне зависимости от их положения.

– Он был жесток с ней?

– Девка, коли уж на то пошло, хозяин был жесток недостаточно, – вздохнула старуха. – Ох уж эти маленькие лорды и леди с их накрахмаленными чопорными задницами, никогда они не довольствуются тем, шо имеют. В комнате слишком холодно, лакеи слишком мертвые, вид трупов слишком ужасен.

– Ей не нравился Бледный двор.

– Нет, девка, не нравился, как бы хозяин ни обставлял его, стоило ей раскапризничаться, но он ведь был так увлечен энтой дурочкой.

Гм, единственное, что он сделал для меня с радостью, – это мой ошейник. Отчего-то у меня защемило сердце.

– Он действительно любил ее.

Опять защемило.

А что, если он все еще ее любит?

– М-м-гм-м, любил… – Тени, залегшие в морщинах старухи, сделались еще темнее, и она пробормотала: – Любил до смерти.

Я обхватила себя руками, спасаясь от внезапно пробравшего меня холода.

– Что ты имеешь в виду? Кто-то ведь перерезал ей горло, верно?

– Аха, капитан Мерток, – подтвердила она слова Еноша. – Три дня хозяин прятался где-то с ее трупом, в исступлении гоня от тела гниль. Ох, как же трясло Бледный двор, как трещали мосты!..

Я вспомнила, как содрогалась от его гнева таверна, – и не рискнула даже представить, каким он был тогда, когда погибли Ньяла и его ребенок.

– А она… она отвечала ему взаимностью?

Орли наклонила к плечу голову, приподняла бровь:

– С той искренностью, которой учат благовоспитанных леди.

Значит… значит, она его не любила.

А почему?

Енош ведь бывает и любящим, и внимательным. Судя по всему, Ньяла получала от него тепла и доброты больше, чем когда-либо получу я. Пускай бог должен выполнять свои обязанности, но разве можно не влюбиться в такого раздражающе красивого мужчину? А знал ли Енош, что она не любит его?

– Мне трудно представить, каким он был до ее смерти, – сказала я. – Я знаю его лишь как разгневанного, озлобленного и обиженного бога.

– Ах, девка, земель за Солтренскими вратами больше нет, и все из-за дел сердечных. – Ее руки застыли на мехах, бледно-зеленые глаза впились в мои. – Хуже бога во гневе только бог в любви.

Глава 17

Енош

Чего я только не делал на протяжении своего существования. Бродил по долинам, сейчас залитым водой, и взбирался на горы, ныне рассыпавшиеся. Беседовал с королями, окруженными богатством, и с нищими, гниющими в лохмотьях. Я видел небо в огне и моря, превратившиеся в бескрайние ледяные поля.

Года. Века. Тысячелетия.

Но никогда еще у меня не было жены.

Эта смертная такая самоотверженная, такая бескорыстная. Она торговалась с богом, чтобы дети, которых она никогда не рожала, обрели после смерти покой. Чуть больше месяца с Адой – и она опровергла все, что двести лет было для меня непреложной истиной.

Но это не излечило моей одержимости.

Я развалился на троне, закинув ногу на подлокотник, в восхищении наблюдая за своей женой. За тем, как осторожно она водит кисточкой, выписывая молодой бутон. Отсутствие цепи позволило ей превратить тронный зал в сад из шипов и роз. А как она выхватывает следующую кисть из испещренных пятнами гнили рук Орли – не задумываясь, без малейшего отвращения!

Что-то странное затрепетало в моей давным-давно онемевшей груди. Ах, моя маленькая назвала меня бессердечным, а мир, который я создал, – жестоким; и все же он произвел женщину, которая чувствовала себя совершенно непринужденно в окружении останков; она молила меня о смерти – вместо того чтобы падать в обморок при виде ее.

Идеальная спутница.

Моя женщина. Моя жена.

Моя королева?

– Ты можешь оставить нас, Орли. – Я встал и спустился с помоста – только чтобы сесть рядом с Адой. – У моей маленькой кончаются краски?

Ее голубые глаза оставались прикованными к очередной рукотворной лозе, но я заметил, что Ада все-таки мимолетно покосилась на меня:

– Не стоит утруждаться и посылать старую женщину за новыми. Холст у меня закончится еще раньше.

Ах, моя языкастая женушка и ее язвительные замечания. Как же она любит при любой возможности намекать на отсутствие у меня костей. Каким бы простым ни было ее воспитание, когда дело доходит до того, чтобы убедить меня открыть врата, ума ей не занимать.

Я подцепил пальцем ее подбородок, притянув ее к себе близко-близко, чтобы почувствовать жар ее губ, готовых слиться с моими.

– Всегда есть еще и мосты.

– И что же, нашему ребенку будет не на чем рисовать, когда он подрастет? Что он будет делать целыми днями?

– Возможно, я сжалюсь над каким-нибудь трупом снаружи и превращу его в куклу.

– Костяная колыбель, рубашонки из кожи… о небеса, рука для игры в обруч и чей-нибудь череп вместо погремушки. Тут потребуется по меньшей мере три трупа. – Она так и сверлила меня взглядом, и от этого странный трепет в моей груди только усиливался. – Сжалиться над одним будет недостаточно.

Я невольно рассмеялся, невзирая на горькую правду ее слов.

– Сдается мне, моя жена никогда не перестанет меня пилить.

– Таков удел всех мужей до самой их смерти. – Она пожала плечами, сдерживая самодовольную ухмылку. – Или, в твоем случае, – навеки.

М-м-м-м, ее смертный разум все же довольно примитивен. Не понимает она, что я предпочту вечность терзаний и ее придирок одному-единственному мгновению без нее рядом со мной.

Я погладил ее шею, погрузил пальцы в тепло тяжелых прядей.

– Может, начнем переговоры заново? Твое молчание – в обмен на три трупа?

– У тебя было не очень-то много женщин, если ты думаешь, что женское молчание стоит так дешево.

– Да, не очень-то много. – Я тронул губами уголок ее рта. – Ты – всего лишь вторая живая женщина, к которой я прикасаюсь, однако равных тебе нет.

Ее сердце споткнулось, и она вскинула на меня взгляд:

– Порой ты говоришь весьма приятные вещи – ну, когда не угрожаешь швырнуть меня в груду трупов.

– Всегда пожалуйста.

Она тихо фыркнула:

– Не уверена, что у меня осталось хоть что-то, чтобы предложить тебе.

– Начни с поцелуя.

Ада в предвкушении облизнула губы и приблизила ко мне лицо. Сердце мое забилось быстрее, догоняя ее, и овладевшую ею слабость я тоже разделил в полной мере. Наши дыхания смешались. Губы соединились. Разделились. Я целовал ее, властно и жадно, наслаждаясь тем, что она не противится, не борется, не притворяется. И все же…

Все же…

Одна-единственная мышца на ее шее, под затылком, напряглась, как это бывало всегда, когда мы касались друг друга, отказываясь расслабляться самостоятельно, как бы я ни гладил, ни ласкал, ни массировал ее – нет, она упрямо оставалась окаменевшей, олицетворяя неподатливый разум Ады, и оттого наш поцелуй черствел у меня на языке.

Мысли мои вновь вернулись к тому, как она оттолкнула меня в таверне; как ее прекрасные глаза затуманило обещание того, что она никогда не испытает ко мне симпатии. Нечто, не имеющее никакого значения для бога, то, что абсолютно не должно меня беспокоить.

Так почему же я так испугался?

Мы пришли к соглашению, не так ли? Моя маленькая поклялась мне оставаться рядом со мной и всегда возвращаться. Одиночество мне не грозит, так чего мне еще желать?

Ничего. Нет, ничего.

Кроме, возможно… ее рта, обхватившего мою напрягшуюся плоть, входящую в теплую глубину ее горла, погружаясь и выныривая беспрестанно, до тех пор, пока эта проклятая мышца не расслабится.

– Открой ротик, маленькая. – Я намотал ее волосы на кулак и подтолкнул ее голову вниз, высвобождая другой рукой член. – Возьми, пососи. М-м-м-м, да… вот так.

Ох, какой послушной маленькой женой она оказалась! Как заскользили ее губы вдоль напрягающегося стержня, пока она суетливо ерзала, растопырив руки, ища равновесие и пристраиваясь поудобней. Прекрасное создание, и это влажное чмоканье ее губок просто завораживает.

– О да, ты прекрасно справляешься, моя бесценная жена, – простонал я, лаская ее волосы и ее ухо так, как ей всегда нравилось и всегда смягчало ее. – Возьми глубже. М-м-м-м, замечательно.

Она вбирала мой член жадными глотками, пробегая губами по толстым венам, обвившим ствол, так что приливающая кровь раздувала их еще сильнее. Головка уже упиралась в ее мягкое небо, буквально в дюйме от мышцы, которая… так… и… не… расслабилась.

Я сильнее потянул ее волосы, что, впрочем, не принесло облегчения свербящим от желания ударить костяшкам пальцев, и пихнул ее голову вниз, приближая экстаз быстрыми толчками бедер. Головка члена щекотно запульсировала – тем интенсивнее, чем сильнее сжималось ее горло, – и в паху стало горячо в преддверии оргазма.

Стиснув основание своего члена, я оттолкнул женщину, оторвав от себя ее рот, и белесые струйки семени ударили ей в лицо, забрызгали ресницы и опухшие алые губы, закапали с кончика носа.

Ада вскинула на меня блестящие глаза. Чем сильней пульсировало ее лоно, тем сильней сокращалась диафрагма. И тем сильней каменел узел на ее шее, отказываясь сдаваться. И что же это означает для меня, бога? Что моя жена вовсе не моя, хоть и венчана, и ох как помечена моим семенем?

– Ты все сделала хорошо. – Костяшки хрустнули, когда я разжал кулак и притянул Аду к себе для поцелуя, слизнув свой вкус с ее губ. – Иди в свою комнату и умойся. Выбери книгу, пока я искупаюсь в роднике, потом я вернусь и утолю твое желание, а потом почитаю тебе. Иди!

Пока она, пошатываясь, вставала, пока спускалась с помоста, я приказал мускулам на ее шее обмякнуть. Сделал то, что отказывалось сделать ее тело, на что я не смог ее вдохновить, и в душе моей осели усталость и горечь.

Я сбросил рубаху прямо на помост, а кожаные бриджи превратил в тончайший порошок – он еще пригодится – и направился к роднику.

Едва я вошел в пещеру, на щеках моих осела теплая влага. Воздух здесь был насквозь пропитан солями и минералами той горы, в которой скрывался Бледный двор. Приятная перемена после затхлого запаха прилипшего к коже пепла, растворившегося, едва я погрузился в горячую воду. Скоро он вернется, как возвращается всегда, вечным напоминанием о боли, которую я претерпел.

Внезапно камни вокруг будто заледенели, и знакомый голос прошептал:

– Енош…

Пускай я бессмертный, но даже я содрогнулся, когда над плечом моим навис Эйлам.

– У Ярина был повод прийти ко мне, но тебе, если не ошибаюсь, я ничего не должен.

– Кроме извинений. – Эйлам снял поношенную тунику, которую таскал, наверное, несколько веков кряду, скользнул в воду и запрокинул голову, чтобы намочить свои жуткие белые волосы. – Ты украл у меня смертную женщину, превратив ее последний вздох во множество последующих.

Я напрягся:

– Тебе-то какое дело?

– Должно сохраняться…

– Равновесие! – Из коридора выступил Ярин в сопровождении выпотрошенного трупа, и я тяжело вздохнул. – Как же мне повезло, я прибыл как раз вовремя, чтобы выслушать внушающую благоговение лекцию Эйлама о равновесии. Честное слово, каждое столетие она становится все более и более захватывающей… О, мы купаемся? Я люблю купаться!

Виски уже ломило от его болтовни, но когда он сбросил сапоги, голова моя едва не раскололась:

– Что-то не припомню, чтобы я приглашал кого-либо из вас.

Эйлам внимательно рассматривал жемчужные капли воды на своей руке. Брат совершенно не привык к этой своей оболочке, и потому такая простая вещь, как стекающая по коже вода, завораживала его.

– Продолжай нарушать равновесие, Енош, и в следующий раз я не буду столь снисходителен.

Я скрежетнул зубами:

– Ты угрожаешь моей жене?

– Енош! – Ярин раздраженно фыркнул. – Полагаю, он только что именно что пригрозил твоей жене.

– Твоей жене грозит смерть. – Эйлам лениво пожал плечами. – Она, в конце концов, всего лишь смертная. Плоть, мысль да дыхание. Такая малость.

Я схватил его за волосы и толкнул под воду под тихое хихиканье Ярина. Эйлам барахтался и отбивался, но я поставил ему подножку, лишив равновесия, только чтобы посмотреть, как мой братец тонет. Хотя по силе мы были равны, особой ловкостью Эйлам никогда не отличался.

Отпустил я его только тогда, когда он перестал наконец дышать и вроде бы безжизненно всплыл на поверхность.

– Зачем ты пришел? Снова?

Ярин фыркнул:

– Так-то ты встречаешь своего любимого брата?

– Весьма бесцеремонное утверждение.

– С учетом того, что Эйлам в данный момент дрейфует носом вниз, полагая, что он мертв, хотя он и не может умереть, мне кажется, это дает мне некоторое право для подобных заявлений. – Он скользнул в воду – без приглашения, но хотя бы трупу своему велел не приближаться. – В любом случае – посмотри, что случилось с моей новой игрушкой.

Я не столько видел, сколько чувствовал, как вывалившиеся из вспоротого живота мужчины кишки болтаются и путаются при каждом его движении.

– Ты его сломал.

– Сломал. – Чего-чего, а вины в его голосе не было совершенно. – К счастью, у меня есть брат, который умеет чинить…

– Нет.

– …а так как я знаю, что я его любимчик, он никогда не откажет мне в этой маленькой просьбе.

– Нет.

– Твоя жена абсолютно права… Какой же ты ублюдок. – Он откинул голову на край родника и выдохнул клуб пара в сторону нависающих над нами серых сталактитов. – Скажу тебе, Енош, я не из тех, кто предается случайным безрассудным страстям, но этот мне понравился еще в Айренсти.

Труп поклонился, так что потроха его со шлепком ударились о коленные чашечки:

– Спасибо, хозяин.

– Да-да-да, а теперь заткнись и дай богам побеседовать. – Ярин замахал руками, пока мужчина не отступил. – Пожалуйста, исправь его, сделай опять симпатичным.

Я оглянулся через плечо на труп – обнаженный, если не считать тонких золотых цепочек, украшающих его член.

– Чего ты от него хочешь?

Ярин усмехнулся:

– Братец, у бога должны быть предпочтения, а вот у меня… нет. Тебе следовало бы как-нибудь попробовать…

Эйлам засучил ногами, всплеснул руками, глубоко вдохнул, смахнул с лица волосы, и его угольно-черные глаза впились в меня:

– Ты посмел поступить так с моей оболочкой?

– Грубо. – Ярин поцыкал зубом. – Все меня перебивают.

– Смертные называют это утоплением, – сказал я. – Один из лучших способов умереть – по моему опыту, поскольку я связан со своей оболочкой и всей той болью, что может вынести эта форма. Только приблизься к моей жене, и я призову каждую захороненную кость, так что земля затрясется и растрескается, поднимая армию, которая сокрушит королевства, континенты и весь мир… убивая все, что дышит.

Эйлам выплюнул последнюю порцию воды; руки его дрожали: слишком долго он избегал человеческого облика.

– Любовь моих братьев к смертным телам сильно смущает меня.

– О да, говоришь как настоящий девственник, не знающий, куда деть свой член, в основном потому, что еще даже не до конца выяснил, где именно он висит. – Ярин похлопал меня по плечу, вновь привлекая мое внимание к трупу. – Выслушай фантастическое предложение от твоего любимого брата… нет-нет-нет! Выслушай! Почини его, и я сделаю так, что твоя жена будет тебя любить.

Я стиснул зубы так, что челюсти заболели.

– А зачем это мне?

– Ну, ты же уже почти влюблен в нее, – шепнул он, приблизившись вплотную, так что я прижался к краю родника, ощущая позвоночником твердость камня. – Такая она непредсказуемая. Любовь. Если не подтолкнуть ее в одну сторону, она вполне может склониться в другую. Ах, как надрывалась Ньяла, выкрикивая его имя, когда явилась ко мне… «Джоа, Джоа! О, где мой возлюбленный Джоа?»

Имя взорвалось в моем черепе, заметалось нескончаемым эхом, раскаляя кровь в венах, пока на лбу не выступил пот.

– Ты тоже хочешь утонуть?

– Кто бы мог подумать, что тот самый мужчина, который украл ее у тебя, завоюет ее сердце, ее любовь за те месяцы, что ты искал ее? Гнался за ней – до самой ее смерти. Она так не хотела возвращаться к тебе, отцу ребенка, росшего в ее животе, что предпочла умереть от клинка Джоа. Трагично. Ох, как… трагично.

Я подавил гнев, пробирающий меня до костей, и от этого завибрировали сталактиты над нашими головами. Да, трагично, трагично то, что моя спутница клялась мне в своей любви своими сладкими устами… подлая, коварная, нечестивая смертная, сделавшая из бога дурака.

Но во второй раз такого не случится.

Я тряхнул головой:

– Мне больше не нужны иллюзии.

– Ах, как же трудно с тобой договориться, – вздохнул Ярин. – Ладно, никаких иллюзий. Другое предложение. Почини его, и я не стану делать так, что твоя жена полюбит тебя. Вместо этого я подарю тебе… ну-ка… скажем так… тринадцать слов.

– Тринадцать слов?

– Чтобы ты передал их своей жене – и проник в те ее глубины, до которых тебе тянуться веками, да и то не факт, что дотянешься. Не пронзай меня костяным шипом за эти слова, возлюбленный братец, но ты разбираешься в женщинах примерно так же, как Эйлам в своих гениталиях.

Внутри меня что-то затрепетало. Гм-м-м, тринадцать слов, чтобы проникнуть в ее душу, разжигая ее привязанность ко мне? Она будет обожать меня. Преклоняться, боготворить… Любить.

И эта чертова мышца наконец расслабится.

Волоски на моих руках поднялись дыбом, и я одной лишь мыслью вернул трупу Ярина прежний облик.

– Тринадцать слов.

– Плюс один совет, потому что ты действительно мой любимый брат. Произнеси эти слова в процессе какого-нибудь доброго дела, давая ей что-то, чего она желает. Тогда они тронут ее глубже. А если не получится?.. Ну, ты всегда можешь перерезать ей глотку и заменить ее другой смертной, как ты делал прежде.

Я повернул голову и уставился на него:

– Ньяле горло перерезал смертный Джоа Мерток.

– О да, я знаю. – Ярин усмехнулся. – Только так и не понял, сделал ли он это, будучи живым – или уже мертвым?

Глава 18

Ада

Полированные клыки, украшающие корсаж моего платья, клацали при каждом шаге. Я шла по мосту к пустому трону. Енош ушел чуть раньше через Эфенские врата, несомненно, чтобы проверить, выстроились ли солдаты на Отравленных полях, чтобы попытаться за…

– …держи свой гнилой рот на замке.

Глухое бурчание Орли остановило поток моих мыслей, и я застыла на месте.

Она стояла у помоста, свирепо глядя на трон, в одной руке она сжимала нуждающиеся в стирке рубахи Еноша, а пальцем другой грозила… одному из трупов?

Волосы на моем затылке встали дыбом. Они что, опять застонали? Иногда трупы начинали скулить, и их хриплые завывания почти складывались в слова; только вот звук разбивался о кожу, затянувшую их рты, искажающую его, превращая в леденящее кровь мычание.

– Дождешься, что мои кости вплетут в трон рядом с твоими. – Старуха потерла ладонью лоб и раздраженно вздохнула. – Ох, если хозяин узнает правду… Глупая, глупая девчонка.

Сердце мое забилось быстрее, как я ни старалась дышать глубже, чтобы успокоить его. Я сделала осторожный шаг к трону. Орли назвала Ньялу глупой девчонкой? Но о какой правде она говорила? И к какому из трупов трона обращалась?

Шажок.

Еще шажок.

И опять брякнули клыки.

Орли повернулась ко мне, растягивая губы в слишком напряженной улыбке:

– Ах, девка, я как раз собиралась к те.

Обхватив себя руками, я одолела остаток моста и подошла к ней:

– С кем это ты разговаривала?

Ее живот колыхнулся от смешка:

– Разговаривала? Тута ж ни единой живой души, с кем можно поговорить, окромя тя.

Меня – и еще двух трупов со связанными душами.

– Я слышала тебя с моста.

Она пренебрежительно махнула рукой:

– Аха, со временем сам себе становишься лучшим собеседником. Не обращай внимания, я болтаю сама с собой, как гусыня.

– Но я…

– Хозяин приготовил те сюрприз, девка. – Она погладила меня по руке. – Но нельзя те выходить вот так навстречу осенним ветрам, продует.

Все подозрения разом забылись, и я почувствовала прилив сил – от нетерпения покалывало пальцы ног:

– Енош берет меня наружу?

– Аха, девка. Ты съела пудинг, который я те принесла?

Сердце заколотилось еще быстрее:

– Аппетита не было. Я как-то неважно себя чувствовала, когда проснулась.

Взгляд ее скользнул по моему животу, пробудив в сердце трепет ожидания, которого я не могла себе позволить. Скорее всего, это просто расстройство желудка. Или помутнение разума женщины, всегда встречавшей свои ежемесячные кровотечения слезами. Любым признакам беременности, даже самым трудноуловимым, еще слишком рано проявляться.

– Подожди здеся, я принесу те меха, – сказала служанка и заковыляла к моей комнате.

А я снова уставилась на трупы в троне. У Еноша был ужасный обычай – слегка восстановить их, чтобы они гнили сызнова, пока лица не распадутся на куски. Если бы у них были рты, какие истории они могли бы поведать?

Я неуверенно приблизилась. Шаг, еще шаг – и я вжалась коленками в трон так, что стало больно. Наклонилась, уловив слабый неприятный запах – что-то вроде скисшего молока вперемешку с чадом истлевших благовоний.

Глаза лорда Тарнема с леденящим кровь хлюпаньем переместились, фокусируясь на мне. С таким звуком сапог погружается в глубокую вязкую грязь. Серая растрескавшаяся челюсть шевельнулась, коричневая кожаная заплата на рту заскрипела, растягиваясь, и…

– Хммп… фмммх.

Я отпрянула, задыхаясь. Сердце грохотало в груди, словно галопом мимо промчался целый табун. А труп все мычал настойчиво, медленно растягивая сухожилия. Но – небеса! – я не могла разобрать ни слова. Что же он говорит?

Взад-вперед, взад-вперед. Глаза мои неотрывно следили за языком, прижимающимся к коже с изнанки. А если разрезать нашлепку, обнаружится ли за ней рот? Да и хочу ли я знать то, что так стремится мне сообщить труп?

Я стиснула один из болтающихся на корсаже клыков, достаточно острый, чтобы проткнуть кожаную заплату. Секунды шли, кровь бешено грохотала в моих ушах. Ну зачем, зачем мне это? Просто утолить свербящее любопытство?

Нет, ничего мне это не даст. Кроме, вероятно, неприятностей. И все-таки я дернула клык, разорвав тонкую нить, крепившую украшение к платью. И поднесла острие ко рту лорда Тарнема.

Он залопотал быстрее, громче.

Меня бросило в пот.

Я прижала клык к коже.

Надавила, и…

– Шо ты творишь, девка?

Стиснув клык в кулаке, я провела пальцем по тонкой коже и повернулась к Орли:

– Просто смотрю, есть ли у него еще рот.

– Аха, полный лжи. – Тяжелый взгляд Орли задержался на мне еще на пару секунд, во впадинах под ее скулами ползали тени. – Времени свойственно искажать правду.

Очевидно, искажать таким образом, что старуха рисковала сама оказаться вмурованной в трон. Хотя бы поэтому не стоило мне так рисковать.

Пока она шла к помосту, я закашлялась и украдкой уронила клык. Орли накинула мне на плечи легкий пушистый мех и проводила к Эфенским вратам.

– Я приготовила хозяину мешок с едой и питьем, так шо вам не придется искать таверну. Аха, те лучше быть начеку, когда пойдешь домой.

– Домой? – Мои шаги гулким эхом отдавались в темном проходе, в конце которого уже брезжил свет, обрисовывая силуэты Еноша и его скакуна.

– Твоя жена, – буркнула Орли, – как велел хозяин.

Енош приторочил мешок к седлу гнедой лошади, повернулся и приглашающе протянул руку:

– Иди ко мне, маленькая.

Мои пальцы переплелись с его.

– Куда ты меня повезешь?

Он подтянул меня ближе к лошади и погладил костяшками пальцев по щеке, не отрывая от меня стальных глаз.

– В Хемдэйл, чтобы ты показала мне могилу Джона и повидалась с отцом. Недолго.

От слабости у меня подогнулись колени, а глаза затуманили слезы – слезы радости. Долго, недолго – я увижу папу, пусть даже в последний раз. Ему не придется остаток дней своих гадать, что со мной сталось.

Не в силах сдержать возбуждение, я бросилась на шею Еноша, пытаясь обнять его всего разом:

– Спасибо!

– М-м-м-м, как дивно твое сердце сбивается с ритма. – Он заключил меня в объятия, потом руки его сползли на мои бедра. – Довольна ли моя смертная?

– Очень. – Он подсадил меня на лошадь, и я сразу вцепилась в гриву. – Лучшего свадебного подарка я и желать не могла.

– Свадебный подарок? – Он выгнул дугой бровь, пожал плечами и вскочил на лошадь. – Ох уж эти смертные со своими обычаями.

Орли откашлялась, прочищая горло, и подняла испещренные пятнами гнили руки:

– Хозяин, моя плоть?

– После возвращения. Хемдэйл не так уж далеко, к ночи мы вернемся.

И лошадь поскакала по ковру из трупов. Вдруг один из них шевельнулся, потом другой, потом сразу несколько с трудом поднялись на изломанные ноги и потащились за нами. Из ладоней их на ходу вырастали костяные копья.

– Ты увидел опасность? – спросила я, когда мы поднимались по извилистой тропе, должно быть, прорезанной в склоне холма недавней бурей. Влажный воздух пах палой листвой.

– Да нет, ничего особенного, иначе я не взял бы тебя с собой, но у нас должна быть защита. Они будут следовать за нами на расстоянии, не привлекая внимания, – ну, пока мы держимся вдали от проторенных дорог.

Я оглянулась: трупы, маячившие вдалеке, казались крошечными. Одежда их состояла из лохмотьев; а у одного была сломана челюсть: она болталась на сухожилии и билась о грудь мертвеца.

За моей спиной Енош довольно громко выдохнул:

– Ты не испытываешь отвращения к мертвым, не так ли?

Я невольно хихикнула:

– Еще ребенком я выпутала из папиных рыболовных садков столько трупов, что и не сосчитаешь. Орли рассказала мне, что Ньяле не нравился Бледный двор.

Его грудь, упирающаяся мне в спину, напряглась.

– Нет, она не оценила его красоты, а ведь тогда он был красив.

Доброжелательность его тона задела меня за живое, и я решилась задать вопрос, который мучил меня уже много дней:

– Ты все еще любишь ее?

– М-м-м-м, моя послушная жена, я не столь впечатлителен, как мой брат. – Он ткнулся носом в мой висок, и его шепот защекотал мое ухо: – Нет. Возможно, у меня нет больше сердца, чтобы подарить его тебе, но я предан тебе целиком и полностью.

Каждое его слово вонзалось в меня миллионами игл, вызывая тревожное покалывание под ребрами.

– Простого «нет» было бы достаточно.

Он хмыкнул где-то над моей макушкой:

– Ха, но простое «нет» не породило бы в тебе такой трепет.

Жар прилил к моим щекам. Будь он проклят со своей способностью лишать меня дара речи – и его умением читать меня как открытую книгу.

– Возможно, молчание моей женщины все-таки обходится не так уж и дорого, – заметил он некоторое время спустя, явно забавляясь. – Я буду наслаждаться им по меньшей мере еще несколько мгновений.

Мне казалось – судя по ощущениям в отбитой заднице, – что едем мы уже целую вечность, хотя, если ориентироваться по высоте солнца, сейчас было не больше трех часов дня. Мертвые лошади скачут быстрее, поскольку никогда не оступаются, не задыхаются и не устают, – так это объяснил Енош.

Я пошевелилась, разминая затекшие мышцы, и оглянулась на исчезающую за горизонтом вершину горы и Бледный двор.

– Один путешественник как-то рассказывал, что он обошел вокруг Бледного двора, который мы называем Сумрачной башней, и нашел лишь один вход. Как же так получается, если входов вообще-то четыре?

– Не могу сказать, – признался Енош, направляя нашу лошадь мимо высоких берез к поляне, на которой играли пятна света и тени. – Когда я появился, Бледный двор сам вырос вокруг меня, как двор Междумыслия вокруг моего брата.

– А третий?

– Двор Эйлама – весь мир. – Енош поерзал на лошади, осматривая лес, потом указал на участок густой травы вперемешку с темно-зеленым трилистником и красным клевером. – Мы можем отдохнуть здесь, ты поешь и… позаботишься о других своих смертных потребностях.

– Какой милый способ сказать, что тебе известно, как сильно мне хочется писать.

Ну, с этим я быстренько справилась за ближайшим кустом. А когда вернулась к лошади – в этот раз с моими ногами все было в порядке, – Енош снял с седла мешок и протянул мне.

– Старуха не забыла положить одеяло?

Енош фыркнул так, будто я его оскорбила, и скрестил руки на груди. Вокруг нас завертелись потоки костяной пыли. Из них выросли четыре крепких столба, увитых шипастыми лозами. Над головой протянулись алебастровые балки с костяными кольцами, на которых затрепетала тончайшая ткань, ниспадающая до самой земли.

Ткань колыхалась на ветру, переливаясь всеми цветами радуги, и концы ее цеплялись за края широкого ложа, возникшего в центре беседки. Оно было из белейшей кости и обито шкурками серой норки.

Я ощутила благоговение и сглотнула подкативший к горлу комок.

– Теперь я понимаю, что ты имел в виду, говоря, что Бледный двор был красив. Ты можешь создавать дворцы… и целые королевства.

Он взял у меня мешок.

– Эти земли полны плоти и костей.

Полны.

От этого слова внутри меня что-то шевельнулось, тем паче что Енош приобнял меня за талию и повлек к ложу.

– Можно спросить тебя кое о чем?

– Можно.

– Я… беременна? Ты же способен почувствовать это до прихода месячных, верно?

Он опустился на лежанку, одну ногу вытянул, другую, согнув, примостил на край и поставил меня перед собой.

– Я не чувствую растущего в тебе ребенка.

У меня сдавило грудь.

Я пыталась дышать, считая про себя неглубокие вдохи: один, второй, третий, ожидая, когда придет облегчение, – черт, с какой радостью я бы просто выдохнула. Но облегчение не приходило, напротив, знакомая боль расползалась по старым трещинам в сердце.

Боль разочарования.

Разочарования и вины, потому что я уже втянула голову в плечи, готовясь услышать: «Тебе опять не удалось зачать, Аделаида», а также «Какой бесполезной женой ты оказалась, Аделаида».

Но Енош лишь притянул меня к себе, прижал к груди и шепнул:

– Терпение.

И от этого мне сделалось еще хуже.

Он не должен быть таким спокойным и безразличным к тому, чего так сильно хочет! Точно так же, как мне нельзя было упиваться глупым словом и расслабляться, довольствуясь его убежденностью в том, что скоро я буду носить ребенка, которого не должна хотеть.

– Открой рот, – сказал он, поднося к моим губам маленький красный шарик: какой-то плод, названия которого я не знала.

Мои губы послушно приоткрылись, и он принялся кормить меня, как делал часто, другой рукой поглаживая мои волосы, чтобы я размякла под умелыми пальцами бога. А что, если бы я хотела обещанного им ребенка? Сделало бы это меня легковерной? Эгоистичной? Была бы у меня причина судить себя так же строго, как другие судили меня годами?

Я размышляла об этом, вяло жуя, пока из леса слева не дунул пронизывающий ветер, взъерошив перья моего платья и погнав по коже мурашки.

Енош поправил мех на моих плечах – под его рукой он сделался мягче и гуще, аккуратно собрал мои волосы и вытащил их из-под накидки – с нежностью, от которой по спине побежали мурашки.

– Лучше?

– Да.

Меня бросило в жар, такая забота звучала в его голосе, так что я заставила себя переключить внимание на резные цветы, украшающие спинку ложа. – Если верить твоему брату, Бледный двор был когда-то веселым, живым местом, с музыкой и… танцами. Не могу даже представить тебя в такой… обстановке.

– Моя маленькая жена, твой муж – потрясающий танцор, не имеющий себе равных среди смертных. Когда боги танцуют, само время останавливается, чтобы наблюдать за нашей грацией.

Я невольно усмехнулась, глядя на него:

– Ох уж эти боги и их россказни.

В глазах его блеснула озорная искра, и он многозначительно ухмыльнулся:

– Могу доказать.

– Ка…

Он быстро вскочил и увлек меня за собой. Одна его рука легла на мою поясницу, пальцы другой переплелись с моими. Ноги мои путались, ища опору, но Енош уже вальсировал, кружа меня в танце. На втором круге он вывел меня из-под переливчатых занавесей на поляну. Замелькали, вертясь, трилистник и клевер, но я наконец поймала ритм.

Стебли травы задевали наши ноги, тихо нашептывая мелодию, воздух полнился запахами зелени и влажного перегноя. Очевидно, вдохновленный грацией бога, на соседней ветке приплясывал воробей, наклоняя головку так и эдак, следя за нами.

– Пока не впечатляет, – заметила я. – Ты танцуешь, как любой смертный.

– Ах, жена моя, а может смертный сделать вот так?

И белые перья моего платья вспорхнули, подхваченные потоком воздуха. Некоторые зацепились за радужную ткань, некоторые улетели в лес. Вместо них на моей одежде появились маленькие бутоны. А когда мои ноги оторвались от земли – потому что Енош приподнял меня, крепко держа за талию, – бутоны распустились, став тысячей бежевых роз, мгновенно увядших, чтобы превратиться… во что?

Я в восхищении уставилась на трепещущие крылышки, завороженная красотой, и душу мою озарила радость. Енош превратил цветы в бабочек, в бабочек с тельцем из хрупких косточек и крылышками из тончайшей кожи. Они порхали, восхитительные в своем непостоянстве, то поднимались, то опускались, а потом все разом сели на оставшиеся на моем платье розы.

– Видишь эту красоту? – Енош поставил меня на лесную подстилку, глядя на меня сверху вниз своими серыми глазами, в которых бушевала гроза. – Видишь совершенство плоти и костей в руках их хозяина?

Я вскинула на него взгляд. Наши губы разделяла лишь тоненькая прослойка воздуха.

– Вижу.

А потом я прижала ладонь к его щеке, и он, коротко застонав, сказал:

– Маленькая моя, ты создана для меня.

Я старательно дышала, борясь с волнением в груди.

– Как ты можешь так говорить, хотя всего минуту сказал, что во мне нет ребенка?

Его верхняя губа чуть заметно дрогнула, глаза скользнули по мне, и от этого взгляда у меня подогнулись колени.

– Есть ребенок или нет, ты все равно бесценна, и я навеки предан тебе.

И время перестало существовать для меня, ибо его слова проникли в расширившиеся щели стены, возведенной из ненависти, проникли туда, куда, я клялась, он никогда не дотянется – и уж точно не раньше, чем вернется к своим обязанностям.

Но он все-таки дотянулся, всего одной фразой, и стена задрожала, а я потеряла равновесие. Голова закружилась, я ухватилась за его шею, и он наклонил голову – в тот момент, когда я вскинула на него глаза.

Наши губы соединились.

Земля затряслась.

Я поцеловала его. Да простит меня бог, я коснулась языком его языка, зубов, десен. Я растворилась в трепете наших губ, в жаре нашего дыхания, в его крепких руках, поддерживающих меня, не дающих упасть, даже когда он сделал шаг ко мне.

Я гладила литые мускулы под его рубахой. Я запускала пальцы в черные пряди. Небеса, меня неудержимо трясло, я просто разрывалась между инстинктивным порывом отпрянуть, отстраниться от этой неправильной близости – и всепоглощающей потребностью поддаться жару, бушующему меж нашими телами. Уступить жестокому богу, который обещал мне все, что я когда-либо хотела, капитулировать перед его восхитительной развращенностью.

Цепляясь за угасающие воспоминания о мире, погруженном во тьму, я оторвалась от его губ и глубоко вдохнула, возвращая толику разума своему разгоряченном телу. Что бы он ни говорил, не так-то легко забыть, что этот вот самый бог изуродовал мои ноги. Угрожал натравить на меня своих трупов. И что именно из-за него на наших могилах лежат не надгробные плиты, а мешки с зерном.

– Нам пора. – Пока он не свернул мне голову точно так же, как скрутил кости. – До Хемдэйла еще дале…

Поймав меня за ошейник, он помешал моему отступлению, и его выдох разбился о мои губы:

– Сейчас, маленькая. Я хочу тебя сейчас.

Глава 19

Ада

Сейчас.

Меня передернуло от этого слова, невидимая цепь притягивала меня все ближе и ближе к нему, цепь из шести букв, выкованная в огне моей глупости. Конечно, то, что он предложил той ночью в таверне, было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и то, что он попросил взамен… не так уж и просто выполнить.

Не отпуская ошейника, он потянул так сильно, что голова моя запрокинулась, прижался лбом к моему лбу, глядя мне прямо в глаза, потянулся губами к моим губам, на миг задержавшись на волосок от соприкосновения. Нежность его поцелуя едва не лишила меня чувств, таким он был легким, почти воздушным.

Потом Енош подхватил меня на руки, прижал к груди и понес к ложу.

– Неужели ты думала, маленькая, что я позволю тебе сбежать от жара, от которого полыхают твои щеки, или от трепета, охватившего твое сердце?

Он говорил, не отрываясь от моих губ, завершая каждый слог мягким движением языка или осторожным посасыванием. Я застонала, чувствуя знакомый вкус. И пускай ловушка захлопнулась.

Его добыча?

Мое сердце.

Сердце, зажатое между сталью данного обещания и приманкой из сладких слов, привлекло своим быстрым стуком жаждущего заполучить его дьявола. Дьявола, чувствующего каждую его греховную запинку, каждую порочную вибрацию, каждое сжатие этого органа, остававшегося не у дел так долго. Енош чувствовал все.

Каждый.

Распутный.

Удар.

Позволить ему развратить мое сердце, как он уже развратил тело, – это слабость. Эгоизм. Несомненная, непростительная ошибка.

Но мне так этого хотелось.

Хотелось отвернуться от мира, как мир отвернулся от меня, и прислушаться к порочному шепоту дьявола, чьи слова заставляли меня чувствовать себя особенной, бесценной… проклятье, возможно, даже любимой, пускай и самым извращенным образом.

Я закрыла глаза, глубоко вздохнула, и все же мой голос сорвался на первом же звуке:

– Я… ненавижу тебя.

– Мы это исправим. Ты, моя жена, научилась любить мои прикосновения, твердость моего члена, силу моих толчков, удовольствие, которое я приношу тебе. – Он опустил меня на мягкий мех, бабочки и лепестки вспорхнули в воздух, и Енош навис над моим обнаженным телом, все так же не отрывая своих губ от моих. – И ты научишься любить меня.

Я покачала головой, однако рты наши так и не разделились, спаянные восхитительным поцелуем.

– Нет, пока ты не откроешь врата и не упокоишь мертвых.

– Любовь приходит непрошеной и не заботится о предосторожностях, превращая нас в дураков из-за лжецов и чудовищ. – Штанов на Еноше не было уже и в помине, его набухший член уперся в мое раскаленное лоно, однако дальнейших движений он не делал. – Вот что я узнал о любви.

Значит, он понимал, что Ньяла никогда не любила его. И от этого мне отчего-то сделалось больно.

– Это не решение.

– Нет. Любовь зарождается в трепетании сердца и растет, омываемая жаром души. – Он обхватил ладонями мое лицо, лбы наши соприкоснулись, и меня накрыл запах снега, присыпанного золой. – Посмотри на меня – и только посмей сказать, что сердце твое не бьется быстрее от безраздельного внимания, которое я дарю тебе.

Мне и только мне, заставляя чувствовать себя желанной, женщиной, достойной той преданности, которую он обещал.

– Я не стану этого отрицать.

Земля задрожала; дрожь побежала по стволам берез, по ветвям, с которых дождем посыпались мелкие листья и сучки. Один застрял у Еноша в волосах, я выпутала его из черных прядей и уставилась на прутик в немом потрясении. Пускай бог и поймал мое слабое сердце в ловушку в момент близости, но и его сердце тоже было не столь безучастно, как он утверждал.

Взгляд мой оторвался от веточки и нашел его глаза:

– Возвращайся к своим обязанностям.

Улыбка изогнула его губы и тут же исчезла, спрятавшись под поцелуем, запечатленным на моей ключице. Потом губы его поползли ниже, к моей груди, язык огладил сосок, превращая бутон в твердый камешек. Второй пылающий сосок тоже не остался без внимания настойчивой руки. А язык двинулся дальше, лаская живот, и дыхание мое ускорилось. Руки Еноша раздвинули мои бедра, полностью раскрывая меня перед всем лесом, но только до того мига, пока его теплые губы не накрыли мое межножье.

Выгнув спину, я уперлась пятками в кость, пытаясь отстраниться от внезапного натиска ощущений – но только лишь подалась ближе к нему. Язык скользил между складок плоти, касался входа, дразнил клитор – и каждое его движение отвечало на мольбы моего тела. Я отодвинулась, и он ослабил давление. Я раздвинула ноги шире, и он яростно вонзил язык в мое лоно.

И я поддалась, не устояла перед безумием наслаждения, которое дарил мне грешный рот моего мужа. Восхитительная судорога скручивала мое тело всякий раз, когда его язык проникал в меня, чтобы тут же выскользнуть и поиграть с мягкими чувствительными краями. Когда же дыхание мое сбилось, сменившись аханьем и стонами, Енош переключил внимание на мой клитор, осторожно лаская и посасывая его, пока мучительно-жаркая волна не накрыла меня.

– Прекрасно, – пробормотал он, продолжая меня целовать, дожидаясь, когда дыхание мое замедлится. Потом скользнул вверх, стиснул ладонями мои щеки, ища мой взгляд.

– Посмотри на меня.

Не отрывая от меня глаз, он просунул между нами руку, дотянулся до трущегося о мое бедро пульсирующего члена, приставил набухшую луковицу головки к мокрому скользкому входу и…

Ничего.

Вместо того чтобы одним толчком войти в меня, он прижался лбом к моему лбу. Коснулся губами щеки, не омрачая мгновение нежности похотью или моим желанием уклониться.

Я была добровольной пленницей.

Он – любящим богом.

А вместе мы были мужчиной и женщиной, занимающимися любовью в лесу, не обращая внимания на треск веток, ход времени или солнце, проглядывающее сквозь оскудевший лесной полог.

Я обвила ногами его талию, сама приглашая его войти.

– Возвращайся к свои обязанностям.

– Ага, объезжать земли, пока моя семья ждет меня дома. – Он медленно погрузился в меня, задавая неторопливый темп, совсем не похожий на его обычный стремительный напор. – Моя смертная жена будет сидеть на троне из мертвых, костяном троне, украшенном резными орнаментами в виде деревьев, и птиц, и трав. Ты этого хочешь?

Я застонала, наслаждаясь теплым давлением.

– Да.

– И там, на твоих коленях, будет сидеть наш сын или дочь, черноволосый, с глазами цвета моря меж Килафских гор. – Он прижался ко мне плотно-плотно, и дрожь, пробежавшая по нашим телам, стала нашей общей дрожью. – И я буду обнимать его, и целовать, и брать на руки. Да?

Я сглотнула, потому что горло мое сжалось, но под грудиной тут же набух теплый комок.

– Да.

– Потом я укачаю наше дитя и уложу его спать между нами на ложе из костей, а моя прекрасная, добрая, упрямая жена будет смотреть на меня с такой страстью, что вечность покажется мне благословением. М-м-м-м, твое сердце, маленькая. – Он прижал руку к ложбинке между моих грудей, и глупое сердце, точно щенок, принялось тыкаться в его ладонь. – Как оно трепещет, какое несет тепло; сколько всего я могу бросить к твоим ногам… сколько всего я могу дать тебе. – Он поцеловал меня в висок и закончил шепотом: – Если только ты полюбишь меня.

Это его условие казалось вполне выполнимым, когда его слова заполняли пустоту у меня внутри, изгоняя печальное одиночество, которое мы с ним разделяли.

– Если только ты будешь обращаться со мной… правильно.

Он чуть отвел бедра – и толкнулся снова, размеренными движениями подводя меня к вершинам наслаждения.

– Разве я не демонстрировал свою доброту с тех пор, как мы поклялись друг другу?

Да, но Енош непредсказуем в своих божественных капризах – и постоянно колеблется между деликатностью и властностью.

– Ты много раз делал мне больно.

– М-м-г-м-м, да, больно. – Он оттянул мой ошейник, обнажая чувствительную кожу над ним, и принялся покусывать ее, пока та не загорелась – воспламеняя меня всю. – И я бы опять сделал тебе больно. Переломал бы тебе кости, сгноил твою плоть, сплавил твою кожу с моей. Я бы сделал все это и многое другое, только чтобы обладать тобой вечно. Вот так сильно, Ада, я желаю тебя.

И мое имя, произнесенное его устами, погубило меня.

Обхватив его рукой за шею, я прижалась губами к его губам, впившись в них так яростно, что они дрогнули – как и земля под нами. Затрещали сучья, из крон выпорхнули, громко хлопая крыльями, птицы, с глухим стуком посыпались на землю сосновые шишки. И с тихим, но отчетливым хрустом зазмеились по спинке костяной лежанки тонкие трещины.

Задыхаясь, я прервала поцелуй:

– Енош…

– Ш-ш-ш-ш. – Губы его вновь завладели моими, пульсирующими от желания, и отстранились лишь на один мучительный миг, пока Енош стаскивал через голову рубаху. – Это всего лишь кости в земле заворочались, стремясь прийти мне на помощь. Прикоснись ко мне, Ада.

Пальцы мои заскользили по его мощным плечам, по твердым мышцам груди, по рельефному животу.

– Скажи, что тебя по крайней мере тянет уступить.

– Больше, чем когда-либо. – Он постепенно ускорял темп, и все внутри меня сжималось в предвкушении развязки, которая встряхнет меня вместе со всем миром. – Годы. Века. Тысячелетия. Однажды ты полюбишь меня. И тогда, в тот день, когда ты станешь всецело моей и ничьей больше, я открою врата и вернусь к своим божественным обязанностям.

При следующем толчке я притянула его к себе, заставляя погрузиться глубже. Мы продолжали целоваться, но мои онемевшие губы ловили уже все, до чего могли дотянуться, и я вжималась в него, с радостью встречая его напор.

И когда у меня перехватило дыхание и все тело напряглось, Енош приподнялся на локтях, округлив спину, сильными бедрами вколачивая меня в мягкий мех, глухо рыча, стиснув зубы, – меж тем как из горла моего рвался пронзительный крик.

Потом мир вокруг нас раскололся, разбился, разлетелся на части, завалил нас стволами рухнувших деревьев. И лишь когда наше прерывистое дыхание немного успокоилось, стало ясно, что лес вокруг стоит как стоял, неподвижный и тихий.

Если не считать стонов.

Взгляд мой метнулся к подлеску, и сердце со всхлипом споткнулось.

– Почему они здесь?

Енош проследил за моим взглядом, который застыл на десятках трупов, смотрящих на нас из-за кустов, стоящих на старых поваленных стволах, поросших мхом. Мужчины, женщины, дети… В волосах их запутались комья земли, трава, прелые листья, лица были грязны, а молочно-белые глаза не отрывались от нас.

Енош озадаченно хмыкнул:

– Они, должно быть, решили, что их хозяин в большой беде.

– Ты не звал их?

Енош посмотрел на меня. Надменность в его взгляде тут же исчезла, и из-под вечной маски проглядывало… смущение?

– Не совсем… но я очень рад их готовности защитить меня.

Защитить его – от чего?

Вопрос этот воспламенил в моей душе жгучую искру. Пока мы занимались любовью, мой муж ненароком принудил мертвых выползти из земли. Моя временная капитуляция сорвала с него маску, и он утратил контроль над собой. Возможно, он тоже попался в ловушку, как и я, – обнажив сердце, которого, по его утверждению, у него больше не было.

Я прижала руку к его груди.

Сердце бешено трепыхалось под кожей, хотя дыхание мужчины уже успокоилось. Оно колотилось, рождая любовь, не заботясь о предосторожностях. Должно ли это пугать меня?

Это пугало его. Я поняла это по тому, как он отстранился, уклоняясь от моего прикосновения, притворившись, что ему нужно просто переменить позу и устроиться поудобнее.

– Возможно, мы сейчас сделали ребенка, – сказала я.

– Нет, Ада. Боюсь, тебе придется набраться побольше терпения, потому что твоя матка еще не готова. – Он сел, и кожаные штаны тут же обтянули его ноги, а я оказалась в шелковистом кожаном же платье, отороченным мехом. – Теперь нам нужно спешить, чтобы добраться…

Что-то попало мне в глаз.

Я инстинктивно зажмурилась, оказавшись в полной темноте, и на меня со всех сторон обрушились стоны и свист. Я провела рукой по лицу.

Мокро. Тепло. Скользко.

Кровь?

– Лежи! – крик Еноша слился с быстрым шарканьем – точно множество лопат торопливо вгрызались в землю, и мне стало не по себе. – Трупы, должно быть, привели их прямиком к нам.

Их.

В груди бешено застучало, я открыла глаза и сразу заморгала: один глаз невыносимо жгло, перед ним все расплывалось. Через секунду силуэт Еноша сделался четче. А в следующий миг сердце мое ушло в пятки.

Небеса, нет!

Красные ручейки струились по его животу, толчками выплескиваясь из раны между плечом и грудью. Из разорванной плоти моего мужа торчало острие стрелы, а за его плечом покачивалось ее оперение.

– О мой бог! – Моя трясущаяся рука потянулась к нему. – Ты ранен.

Енош лишь цыкнул на меня и подхватил на руки. Тело стало жутко тяжелым, я едва смогла пошевелиться, чтобы обхватить его за шею. Потому что он снова одел меня в доспехи – пока он устраивал меня на лошади, я стремительно обрастала рядами костяных чешуек.

– Садись по-мужски, потому что мы поскачем куда быстрее, чем прежде.

Он потянулся, скривился, с проклятьем переломил стрелу и выдернул ее из своего тела. Резкий треск привлек мое внимание, я вскинула глаза – и увидела. Увидела воздвигнувшуюся вокруг нас костяную стену, защищающую нас от того, что стремилось ее пробить.

В первую очередь от стрел.

Впрочем, снаружи стучали и топоры, пытавшиеся пробить ограждение. И чем больше крошилась кость, тем больше криков долетало до нас – омерзительно-радостных, подчеркнутых свистом клинков. Волны озлобленности захлестывали наше убежище, завязывая узлом мой желудок.

Что это там… огонь?

– Держись поближе ко мне. – Енош с обычной легкостью взлетел в седло, но когда он обнял меня за талию, с губ его сорвался болезненный стон. – Ш-ш-ш-ш… я не позволю им причинить тебе вред.

Я послушно прижалась к нему, борясь с разрастающейся в груди паникой. Все произошло так быстро, однако время словно замедлилось, когда стена костей истончилась, рассыпавшись облаком пыли.

Но пыль тут же обернулась тысячами костяных кинжалов, которые со скоростью молнии метнулись в лес, впиваясь в черепа и животы, и вместо звона тетивы зазвучали душераздирающие крики… солдат.

Сердце мое сжалось при виде шипастых доспехов, прочных шлемов и зеленых знамен, мелькающих всюду вокруг нас. То была не просто толпа с вилами под предводительством священников, но грозная сила, почти не поредевшая, когда убитые рухнули на колени. Впрочем, не успев повалиться наземь, мертвецы вскакивали снова и набрасывались на своих недавних товарищей.

Резко развернувшись, наша лошадь прорвалась сквозь стену мечей, устремившись в чащу. Мы огибали трупы, вгрызающиеся в шеи солдат, а Енош посылал волну за волной костяных кинжалов и душил врагов кожаными лентами. На одну благословенную секунду – даже на полсекунды – мне показалось, что мы можем спастись.

Но тут лесная подстилка загорелась.

Все началось с оранжевой искры, но огонь быстро побежал влево и вправо, образуя стену ревущего пламени. Воздух сделался прогорклым от густых, угольно-черных клубов дыма, и каждый вдох обжигал легкие.

Наша лошадь остановилась.

Развернулась и закружилась на месте.

– Хватай их!

Солдаты с мечами и факелами хлынули с обеих сторон, отрезая нам путь к отступлению.

Енош крепче прижал меня к себе одной рукой, а другой прикрыл мне лицо, буквально ослепив меня. Лошадь дернулась. Все затряслось. Какая-то сила толкнула меня вверх. И кобыла из-под меня исчезла. Мучительный жар объял тело, в ноздри ударила вонь жженого волоса, и в этот момент мой зад вновь стукнулся о лошадиную спину.

– Нет… – выдохнул Енош, и рука его соскользнула с моего лица. От открывшегося передо мной зрелища кровь в моих жилах заледенела.

Впереди высилась еще одна огненная стена, и всполохи пламени отражались в утыканных шипами щитах солдат, застывших перед нами, спускающихся с холма справа, строящихся вдоль ручья слева, подступающих…

Что-то толкнуло меня вперед.

Я вцепилась в лошадиную шею, когда бедра Еноша, сжимающие мои бедра, дернулись. Он закричал, и я обернулась. Я обернулась – и оцепенела.

Окровавленный наконечник тяжелого арбалетного болта торчал из-под его ключицы, на расстоянии ладони от того места, где только что была моя голова. Стрелок, должно быть, привязал к болту веревку, и теперь та хлестала по боку взбрыкивающую лошадь.

Дрожащие пальцы Еноша зарылись в мои волосы.

– Я смотрел глазами мертвых. За последней шеренгой солдат дорога домой свободна. Лошадь отвезет тебя на Бледный двор. Жди там моего возвращения, а я задержу их, чтобы ты могла уйти.

Желчь подкатила к горлу:

– Нет! Нет, нет, нет…

– Ш-ш-ш-ш. Они не успокоятся, пока не схватят меня или пока не погибнут. Тебе слишком опасно оставаться со мной. Трупы защитят тебя. – Он прижался лбом к моему лбу. – Я вернусь к тебе, Ада. Я всегда…

Сильный рывок вырвал его из седла, стащил с лошади. В тот же миг витой кожаный ремень захлестнул меня, притянув к кобыле, вынуждая наклониться вперед и ухватиться за холодную шею. Хрупкая костяная стена выросла слева и справа. Лошадь понеслась галопом, понеслась быстрее ветра и точно сбросила бы меня, если бы не ремень. Копыта грохотали подо мной – под свист стрел, пронзающих и расщепляющих истончающуюся стену.

Стена распалась, обернувшись густым облаком костяной пыли, из которой выступила толпа трупов. Скелеты окружили меня – они бежали, спотыкались, сметали все на своем пути, заботясь лишь об одном – о моем спасении. Ветер хлестал меня по лицу, вышибая из глаз слезы. Что-то стояло у нас на пути, но лошадь промчалась насквозь под глухой хруст и визг. Я уже не ощущала режущего натяжения ремня. Вены заполнил ледяной жидкий страх.

О нет. Нет, нет, нет.

Слишком быстро.

И платье слишком тяжелое.

Когда лошадь взмыла в воздух, перепрыгивая через что-то, я откинулась назад. Костяные чешуйки, жесткие, тяжелые, впились в тело. Тогда я наклонилась вперед, чтобы вцепиться в гриву. Или в упряжь. Хоть во что-нибудь.

Последовал толчок, мои липкие от пота ладони соскользнули, грохот копыт сделался глуше. На долгие секунды сила тяжести перестала существовать для меня; я зависла в воздухе, кренясь набок.

А потом рухнула, ударившись оземь, врезалась плечом в корявый корень и покатилась по грязи. Рука взорвалась болью, осколки костяной брони вспороли кожу. Взгляд мой заметался, ища лошадь.

Она продолжала бежать.

Без меня.

Глава 20

Ада

Я хватала пересохшим ртом воздух, втягивая осеннюю прохладу в раздираемую ужасом грудь. Что же мне теперь делать? Лошадь ускакала. Осталась лишь дюжина трупов, тупо пялящихся на меня.

Однако, раз они стоят, значит, Енош еще держится. Но не могу же я сидеть здесь и ждать его. Солдаты могут прийти и за моей головой. Проклятье, где я вообще?

Ответил мне громкий рокот – а еще соленый морской воздух, щиплющий мне язык каждый раз, когда я стонала от боли. Кряхтя, я поднялась на трясущиеся ноги, пытаясь оценить свое состояние. Щека дико горела. Одна рука была вся в порезах и покраснела от крови, другая вяло висела, похоже, я вывихнула плечо.

Я пошла навстречу оглушительному грохоту и оказалась на краю утеса. Внизу яростные волны бились о неколебимую скалу. Чайки кружили над водой, на поверхности которой что-то покачивалось…

Человек.

Труп, если точнее. Все знали, что прошлой зимой, в шторм, торговое судно разбилось о скалы, и волны разорвали моряков в клочья. Так они и остались там, в ловушке моря, ворочаясь каждое полнолуние.

Теперь Енош, должно быть, призвал их на помощь.

Сердце мое сжалось, ноги подкашивались. Спокойствие. Я должна сохранять спокойствие и подумать. Паника не приведет никуда, кроме как на костер, а Енош не может умереть.

Зато он способен страдать.

Нет, не могу я думать об этом сейчас.

Дыши. Дыши!

Я знала, где я.

Мы называли это место бухтой Нищего, и воспоминание резануло меня болью. Хемдэйл совсем недалеко отсюда, его легко найти, если идти вдоль скал, а потом повернуть на восток. Ох. Боль вгрызалась в тело с удвоенной силой. Хемдэйл ничуть не безопаснее любого другого места, возможно, там даже опаснее. Разве я не должна вернуться на Бледный двор? Но как?

До Отравленных полей… сколько? Полдня верхом? Пешком это займет дня три. Я приподняла тяжелый костяной подол своего платья и поморщилась при виде расплывшихся на теле синяков.

Значит, все четыре.

Я окинула взглядом неподвижные поля, с которых сбежала, и не увидела ни солдат, ни своего мужа. Однако кто скажет, с чем я столкнусь, если вернусь туда? Енош отослал меня не просто так.

К горлу подкатила тошнота.

За мной ведь тоже охотились.

Выбирая между угрозой нарваться на солдат – или на бродяг, которые перережут мне горло еще до того, как я хотя бы увижу Бледный двор, – и несколькими часами пути до папы и потенциальной безопасности, я долго не колебалась.

Бросив быстрый взгляд на показавшееся из-за хмурых облаков солнце, чтобы убедиться, что я пойду в нужную сторону, я осмотрела свое платье. Помимо того, что костяная кольчуга обязательно навлечет на меня подозрения, она еще была чертовски тяжелой. Но кожаное платье под «доспехами», к счастью, сохранилось.

Я оторвала от рукава одну из расколовшихся костяных чешуек и разрезала кожаные нити, удерживающие ряды пластин, чтобы можно было выскользнуть из громоздкого одеяния.

Потом я повернулась к трупам и замахала на них руками:

– Уходите. Или… не знаю. Если пойдете за мной, держитесь как-нибудь… поодаль, не на виду.

Они пошли за мной.

Не переставая стонать…

Проклятье, они тащились следом, едва не наступая мне на пятки, пока я шла на север, слегка прихрамывая при каждом шаге. Я шла к дому… или удалялась от него?

Горло мое сжалось.

Это неважно.

Что толку держать обещание, если умрешь, пытаясь его исполнить? Мул и провизия. Непромокаемый плащ с капюшоном. Еще шарф, чтобы скрыть лицо. Вот и все, что мне нужно, чтобы подготовиться к путешествию к Бледному двору. Может, три дня отдыха, пока плечо…

Бух. Бух.

Бух, бух, бух.

Я обернулась.

И нахлынувшая паника сковала мне ноги холодом – землю устилали неподвижные ряды трупов.

Еноша взяли в плен.

* * *

Скорчившись за бочками, в кромешной тьме, я ждала, слушая знакомые крики ночного сторожа Хемдэйла – он сообщал час и зажигал немногочисленные масляные фонари. Вскоре голос его растворился в густом тумане, стелющемся между зданиями, и теперь в ушах у меня гулко стучало лишь собственное сердце.

Три.

Два.

Пора!

Я выскользнула из-за бочки и торопливо зашагала по мостовой. Вскоре брусчатка под ногами сменилась ракушками, похрустывающими под моими истершимися подошвами, когда я украдкой обогнула собственный дом и юркнула в кусты под окном.

Из-за ставень доносился храп. Я просунула в щель веточку и отодвинула щеколду. Открыла ставни (петли пронзительно заскрипели) и ощупала раму в поисках опоры. Поскольку одна моя рука по-прежнему висела, вялая и онемевшая, потребовалось несколько попыток, чтобы дотянуться до подоконника. Но я все-таки дотянулась и, извиваясь всем телом, залезла в дом, ободрав ребра и стукнувшись бедром о твердый подоконник. А потом упала на пол. Острая боль вновь скрутила все тело, заставив забыть о ноющих натертых ногах.

Но храп продолжался как ни в чем не бывало, и я пошарила по столу в поисках свечи. Красные угольки привели меня к очагу, и я запалила фитилек. Помещение озарили слабые отблески пламени. Большую часть комнаты занимал мой ручной ткацкий станок, и я осторожно обошла его, направляясь к папиной кровати.

Нос щекотала вонь прелой соломы, такая чужеродная после того, как меня два месяца кряду согревали самые мягкие шкуры, и что-то внутри меня взбунтовалось. Все пахло не так, неправильно; в воздухе, который я вдыхала, совсем не было привычного запаха присыпанного пеплом снега, и от этого сердце мое упало. Неужели Еноша сожгут на костре?

Я невольно замотала головой.

Нет никакого смысла размышлять об этом.

В итоге Енош все равно останется жив.

Хотя мне может повезти меньше.

Я опустилась на колени у папиной кровати и занесла руку над его ртом, на тот случай, если ему вздумается закричать:

– Па. – Он причмокнул морщинистыми губами, но глаз не открыл, и я попыталась снова: – Папа. Проснись. Это я… Ада.

Он сел резко, со стоном, скомкав залатанное одеяло. О том, что он закричит, мне беспокоиться не стоило – он сразу прижал одеяло ко рту, и шерсть заглушила яростный кашель, от которого взъерошенная седина на его макушке затряслась. Приступ сопровождался запахом крови: так пахнет согретый в кулаке ржавый гвоздь.

Я поднесла свечу ближе, и в тусклом свете разглядела множество бурых пятен на прикрывающей солому простыне. Желудок скрутило узлом.

Отцу стало хуже.

Много хуже.

– Ада…

В горле папы заклокотала кровавая слизь, и я вскинула на него глаза:

– Давай тихонько, а то меня найдет ночная стража.

– Ох, девочка… – Окровавленные губы моего старика тряслись, глаза казались стеклянными. – Где ты была? Что с твоим лицом? Несколько дней всадники выезжали на поиски мула, но так и не… не нашли тебя, и… – Он прищурился, глядя на мою шею, и я сразу вспомнила о своем ошейнике. – Ради Хелфы, что это на тебе?

– Тс-с-с, я все расскажу. – Хотя и не знаю как. – Только сперва согрею немного воды, найду тряпицу, спирт и обработаю раны. Но… – Я стянула с ушибленного плеча изодранное платье. – Мне потребуется твоя помощь. Нужно будет вправить сустав – помнишь, как тогда, с Уильямом?

Его губы сжались в тонкую линию, когда он, кряхтя, поднял с кровати старые затекшие кости.

– Тебе еще надо зашить щеку, но все равно останется уродливый шрам. Где ты была, Ада? Почему не послала весточку? Меня терзало горе, терзала вина, но этот мул… я ничего не мог сделать, не мог удержать его.

Я покачала головой, не зная, с чего начать.

– Нет, па, ты ничего не мог сделать. Но послушай, я не могу оставаться в Хемдэйле. Зашей меня, как сможешь, а я пока постараюсь все объяснить.

Я раздувала огонь, грела воду в чайнике над очагом, искала иголку и нитки, а тишина становилась все напряженнее. Как я могу объяснить, что случилось, если мысли в голове путаются, а под ребрами разбухает пустота?

Понизив голос, чтобы сторож не услышал и не заподозрил чего, я рассказала папе все. Ну, почти все, опуская те части, которые заставили бы любого богобоязненного человека осенить себя знаком Хелфы.

– И мы обвенчались в маленьком храме, – так я закончила свое повествование.

Седые брови папы сошлись на переносице:

– И ты стала женой этого… существа – во всех смыслах слова?

Прикусив изнутри щеки, я кивнула.

– Он не существо, па. Он бог. И… я дала клятву.

– А прежде, чем этот ужасный… бог, известный своими жестокостями, вырвал у тебя клятву… – Последовала тяжелая пауза, пока он калил иголку на огне. Меня пробрала дрожь. – Он прикасался к тебе? Он… принуждал тебя к чему-то?

Я дернулась. Дважды.

Первый раз – от вопроса и второй – когда игла проткнула мою кожу, а нить со скрипом потянулась сквозь плоть, стягивая края кровоточащей раны на щеке.

Ответ должен был быть утвердительным – здесь, в продуваемом сквозняками старом доме с соломенными матрасами. Но с Еношем было не все так просто. Когда я превратилась из пленницы в жену… в любимую? Где закончилась моя непокорность? С чего начались страсть и привязанность? А что, если его сила стала оправданием моего желания, стремления к его прикосновениям, жажде его внимания, – что, если таким образом я отстранялась, снимала с себя ответственность за грех, называя его безумием?

Папа погладил меня по голове, откинув назад мои волосы. Должно быть, он прочел на моем лице замешательство, и это еще больше смутило меня.

Я выдавила улыбку:

– Енош сказал, что откроет врата и упокоит мертвых в тот день, когда я полюблю его.

– Сдается мне, так мог бы сказать дьявол. Хотя ты сама знаешь, до чего доводят договоры с дьяволом.

Желудок опять скрутило:

– Король. Бог. Дьявол. Он подарил покой девочке Анне и согласился сделать то же самое для всех детей в наших краях. Разве это ничего не стоит?

– Дитя мое, я просто не знаю, что со всем этим делать. – Папа вздохнул и острым ножом перерезал нитку. Потом протер шов холодной влажной тряпицей, и комната наполнилась ароматом календулы – отец нанес мне на щеку мазь. – Джон тоже был плохим. Ох, никогда себе не прощу, что согласился принять у него брачный выкуп. Может ли отец переживать за свою… – Резкий кашель оборвал его слова. В уголке рта запузырилась капля крови. – Я беспокоюсь о тебе.

– Знаю. – Но я беспокоилась о нем больше, слыша, как клокочет у него в груди скопившаяся в легких кровь. – Сегодня утром Енош взял меня с собой, чтобы выполнить свое обещание. На нас напали солдаты. Может, на след их навели поднятые им трупы. А может, они все это время следили за Эфенскими вратами. Как знать?

– С тех пор, как люди сообщили о том, что видели его, первосвященник Декалон приказал всем городам и деревням собирать ополчение для его поимки, потому что он наверняка появится снова.

Я предупреждала об этом Еноша, но ни бог, ни я не ожидали, что смертные выставят против него целое войско.

– Они воспользовались огнем, будто знали, в чем его слабость, совсем как в той книге, о которой мне кто-то рассказывал. Могу поспорить, хоть на серебряную монету, что первосвященник точно знает, кто таков Енош.

– Да, бог, как ты говоришь. – Все морщины на лице отца отражали сомнение. – Он распространяет гниль? Ты сама видела, как дети истлевают в земле, как бы это ни выглядело?

У меня все зачесалось, и с каждой секундой молчания зуд делался все невыносимее.

– Ну… на нас напали. У него не было возможности…

– С твоим упрямством не справится и сам дьявол. – Папа усмехнулся, но в голосе его звучало больше обвинения, чем веселья. – Мужчина, который сломал тебе ноги, надел на тебя ошейник, велел трупам сторожить тебя, и кто знает, что еще… и не сделал ничего, чтобы снять проклятье, разве что упокоил одну девочку – но ты ее даже не знала.

– Вывернул. Он не ломал мне ноги, он… – Проклятье, мне следовало держать рот на замке или соврать. Конечно, из-за всего этого я выглядела безумной. – Я верю его слову.

Папа нахмурился.

– Дьявол – отец всей лжи.

Я поднялась и принялась расхаживать взад-вперед по скрипучим половицам. Мне не нравилось, что зуд не ослабевает.

– Енош кто угодно, но только не лжец.

Он поклялся, что ни один смертный не найдет покоя на Бледном дворе, и никто и не нашел. Он обещал, что все мои отверстия будут в его распоряжении – и так и случилось. Он пригрозил вогнать член в мою задницу, если я не покорюсь ему, – и сделал это.

Отличные примеры его правдивости, но, даже не произнося всего этого вслух, я казалась сумасшедшей – даже самой себе. Пускай данные факты доказывали его искренность, они делали его честным дьяволом – которого, вполне вероятно, сжигают сейчас на костре.

Я плюхнулась на пол перед очагом и накрыла руками голову: все вокруг кружилось, я окончательно запуталась. Почти два месяца с Еношем – и чего я достигла? Почти ничего.

Мрачная пустота в моей душе разрасталась, вытягивая из меня остатки сил. Подбородок мой упал на грудь. Я добилась только того, что его захватили в плен. И ради чего? Чтобы сгноить останки этого паразита, моего бывшего мужа? Да как по мне, пускай он шатается где угодно, пускай даже навернется с гребаного утеса, мне плевать.

Проклятая, трижды распроклятая чертовщина. Я все сделала только хуже. Дни, месяцы, годы… в конце концов Енош освободится. И тогда? О, тогда мой муж не станет слушать ничьи речи о гнили, он отправится прямиком к первосвященнику Декалону. А если со мной здесь что-нибудь случится…

Я вздрогнула при мысли о грядущих разрушениях и заставила себя поднять голову, встретив папин взгляд:

– Я должна вернуться на Бледный двор.

– Не думаю, что тебе следует возвращаться к этому мужчине, кем бы он ни был, – строго сказала папа, но все-таки кивнул. – Но – да, здесь ты в опасности. Слухи о женщине, сопровождавшей его, разлетаются от деревни к деревне. А я и не подозревал, что эта женщина – моя собственная дочь. Встань.

– Я поклялась перед богом.

– Клятва перед тем богом, о котором ты говоришь, едва ли чего-то стоит. – Он пожал плечами и приглашающе махнул рукой. – Встань.

Я встала, и папа взял меня за руку. Другую руку он положил мне на плечо и резко дернул. Что-то щелкнуло, хрустнуло, и сустав встал на место.

За эти секунды я успела прошипеть дюжину проклятий, закусив рукав своего платья.

– Мне нужен мул. А еще лучше – лошадь.

– Ты слаба и избита, ты упадешь, едва ветерок коснется твоих волос. Что тебе нужно, так это отдых. Месяц отдыха долж… Ох! – Очередной свирепый приступ кашля помешал ему договорить. Прижатый ко рту кулак отца забрызгало кровью; кровь потекла по запястью, капая на пол. Наконец кашель унялся, отец вытер руку о ночную рубаху и постучал пальцем по моему ошейнику: – Это нужно… снять, если ты не хочешь, чтобы какой-нибудь разбойник отрезал тебе голову, чтобы завладеть камнем. Я подыщу кусачки, которые возьмут кость.

Я кивнула, не отрывая взгляда от пятен на его белой рубахе. Даже я понимала, что от любого неверного шага лошади мое плечо резанет такой болью, что я просто кувыркнусь на землю, а уж если скакун пойдет галопом… Да, я нуждалась в отдыхе. Да и чтобы собрать провиант, потребуется время.

Время, которое я потрачу на то, чтобы убедить папу отправиться со мной.

– Знаешь, он мог бы вылечить твои легкие. – Я взяла влажную тряпку и стерла кровь с отцовских морщинистых пальцев. – Поедем со мной на Бледный двор, и Енош все исправит. Я знаю, он сделает это для меня.

Папа пригладил мои растрепанные волосы и покачал головой:

– Я жду не дождусь встречи с твоей матерью.

Ну и кто тут упрямец?

– Ты не найдешь покоя в земле.

– Да, твой муж позаботился об этом.

Я невольно потупилась, не в силах смотреть на написанную на его лице неприязнь.

– Мне потребуется зола и скорлупа грецких орехов, чтобы перекрасить волосы в черный. Нам придется скрывать наши настоящие имена, куда бы мы ни отправились, и никто не должен знать, что мы из Хемдэйла или его окрестностей.

– Выше по течению есть одна рыбацкая деревушка, – сказал папа, уже потянувшийся за своим дорожным мешком. – Новости туда идут медленно. Два дня пути. И месяц отдыха, чтобы поджило твое плечо.

– Я не могу позволить себе месяц. – Если Енош спасется, сбежит – и найдет Бледный двор пустым… – Мы отправимся в ту деревню, чтобы отдохнуть и подготовиться. Если возьмем твои садки, то сможем продавать рыбу – и купим мула. Потом отправимся к Порченым полям, но ехать придется долгим кружным путем.

Глава 21

Енош

Опять этот запах – едкий, мерзкий дух смерти. Моя плоть шипела. Под жадными языками пламени набухали и лопались волдыри. Вонь поджаривающейся плоти уступала лишь удушливому смраду жженых волос. И все же я находил некоторое облегчение в том, что сухой горький запах пепла пока отсутствовал.

Да, пока.

Потому что они переплели мои переломанные кости со спицами деревянного колеса и позволяли моей истерзанной плоти восстанавливаться каждый раз, как колесо делало оборот.

Да, пытка была долгой.

Дерево застонало.

Колесо вращалось, разворачивая меня к огню.

Все мускулы моего тела напряглись, натянулись струнами, так что железные цепи, охватывающие мои запястья и лодыжки, зазвенели. Бешеная дрожь сотрясала тело, из горла, незваный-непрошеный, вырвался утробный стон. Зашипели, в сотый раз сгорая в ревущем раскаленном воздухе, ресницы.

Боль… столько боли.

Но я не стану зацикливаться на ней, когда вырвусь из объятий пламени. Я горю, но горю лишь желанием покинуть это гнилое место и вернуться к моей жене. Воспоминания о том, как наши тела сливались там, в лесу, переполняли меня, становясь прибежищем для моего искалеченного разума, и неважно, сколь непрочным оно было. Моя маленькая всецело отдалась тогда мне – нам. Там появился намек на искреннюю привязанность, соединившую нас, то, что вышло за рамки похоти и одиночества. Разве не так?

Сердечные дела всегда приводили меня в замешательство, в отличие от дел плоти и костей. И тело моей жены было податливым подо мной, и ни один мускул не оказывал сопротивления. Мне нужно вернуться к ней. Ох, как же она, наверное, потрясена и напугана.

Усилием воли я заставил свой разум пробиться сквозь пелену мучительной агонии и тоски, дотянуться до разбросанных по этим землям мертвецам, приказывая им подняться и прийти мне на помощь.

Хозяин. Хозяин.

Мертвые, как всегда, взывали ко мне. Они жаждали исполнить мой приказ. Я разрешил им выбраться из могил, подняться с тех мест, где они рухнули в агонии, и двинуться…

Огонь поглотил меня…

…и не отпустил.

– Мне нужен перерыв, – сказал тот, кто стоял рядом, его голос был едва слышен за ревом пламени. – Поворачивайте его медленно, пока он в огне, и быстрее, когда он наверху, иначе он воспользуется своей черной магией.

Свирепое пламя пожирало меня, мои глаза распахнулись – в первую очередь огонь пожрал мои веки, превратив их в уплывшие куда-то вверх серые хлопья. Потом зрение помутилось, все пошло пятнами, пятна сменились чернотой. Легкие тлели и плавились от жара – и мне все больше хотелось закричать, но я не мог позволить себе такого унижения. Боль подхватила меня и унесла на границу смерти… но не дальше.

Застонало дерево.

Заскрипело железо.

Пламя отступило.

Кожа зудела, обновляясь; особенно яростно – вокруг обугленных губ, с которых текла слюна. Несколько дней я готовил побег, но собирать кости оказалось так утомительно. Едва я вытаскивал их на поверхность, дотянувшись до мертвых из своей тюрьмы, как подступающее пламя перечеркивало все мои усилия. О да, лорд Тарнем позаботился об этом.

Шаги!

Подошли двое.

– Мы отправили голубей во все города, деревни и хутора, прося… – Пламя трещало, заглушая голос, волдыри от ожогов шипели от жара. – Свидетели подтвердили слухи, ваше святейшество. Фрагмент записи был найден у… – Треск. Шипение. Хлопок. Еще хлопок. - …в лесу, но мы продолжаем поиски женщины.

Гнев лавой разлился по моим венам. Они никогда, никогда не получат мою жену, не отберут ее у меня. Неважно, сколько стрел пробило мое тело, сколько ножей рассекло сухожилия, сколько топоров разрубило кости… Я сражался, сражался еще долго после того, как лошадь добралась до Бледного двора.

А если точнее, сражался до тех пор, пока они не облили меня маслом и не подожгли.

– Остановите колесо!

Колесо остановилось.

Жар лизал мои ноги, но зрение, по крайней мере, вернулось – глаза восстановились быстрее, я вновь обрел возможность моргать. Передо мной стоял человек в белой рясе, расшитой золотыми солнцами. Он прижимал руку ко рту, словно пытаясь так заслониться от вони, и капли пота набухали на его лысине, когда он подался ко мне, пристально рассматривая, изучая.

– Двести лет. Но ты, ублюдок, решил появиться именно во время моего пребывания в должности. – Он ощерился, так что и без того резкие черты лица исказились. Одежду его оскверняли символы ложного бога. – Я первосвященник Декалон.

Ну конечно, кто ж еще.

– Прибереги представления для лорда Тарнема и капитана Мертока, смертный.

– Ваше святейшество. – Вооруженный человек в доспехах, стоящий рядом с Декалоном, опустил голову так низко, что отблески пламени озарили бугристый шрам, уродующий его переносицу. – Огонь – воистину единственное, что не дает ему сотрясать землю и поднимать мертвых. Солдаты заваливают могилы по всей земле, кладут двойной груз, но трупов слишком много, и ямы переполнены. Нам нужно перевернуть его.

Декалон пренебрежительно отмахнулся, разглядывая меня.

– Я надеялся, что Хелфа избавит меня от твоего внезапного появления. Впрочем, как и все первосвященники до меня. Отличная темница, не так ли? Мои предшественники… – голос его утонул в реве пламени, только чтобы вернуться, когда колесо завершило оборот, – …вырублена в склоне гранитной скалы, и ни единой могилы на многие мили вокруг.

Что ж, это объясняет, почему в моем распоряжении так мало костей, да и те принадлежат насекомым, крысам и прочим созданиям, нашедшим свой конец меж этих каменных стен. Сбежать удастся не скоро, и дастся мне побег нелегко, но все это не имеет значения, пока моя жена в безопасности и ждет меня дома.

Сердце мое сжалось.

Я так подвел ее. Потерял всякий контроль, охваченный страстью, и трупы поднимались из земли десятками. Хотя это сыграло мне на руку, ведь смертные напали на нас считаные минуты спустя, подвергнув мою маленькую смертельной опасности. Но теперь она в безопасности – что подтвердили слова этого человека, уничтожив все сомнения.

Еще один мучительный поворот, и Декалон протянул руку ладонью вверх.

– Клинок.

Горло мое сжалось.

Смертный рядом с первосвященником протянул ему нож.

Нож, который Декалон поднес к моим трясущимся ногам. Крепко сжимая резную рукоять, он приставил сверкающее острие к обожженному большому пальцу. И надавил, рассекая красную кожу и плоть. Когда лезвие уперлось в кость, он взялся за нож обеими руками.

Крак.

Кость поддалась, и палец, упав на грязный каменный пол, закатился в огонь.

А Декалон переводил взгляд с исчезнувшего в пламени куска моего тела на кровоточащий обрубок, вновь обретающий форму пальца.

– Я… впечатлен.

А я разозлился:

– О да, твой смертный разум настолько примитивен. Поверь, вечность на моей службе расширит границы твоего сознания.

Зеленые глаза первосвященника сузились:

– Ты весьма надменен для бессмертного, который скован цепями – и от которого провоняла уже вся темница.

Что он может сделать такого, чего еще не делали раньше?

– А ты весьма дерзок для умирающего, чьи кости скоро окажутся в моем распоряжении. М-м-м-м, твоя блестящая лысина послужит отличным украшением моего трона.

Он поднес клинок к моему лицу и неторопливо вспорол мне щеку:

– Разве тебе не больно? Должно быть больно… если верить старым писаниям.

Буду я признаваться в таких вещах какому-то смертному!

– Мы с болью старые приятели.

Под его ядовитым взглядом я продолжал собирать кости – отовсюду, куда мог дотянуться мой усталый разум. Кости крошились в мельчайшую пудру, которую подхватывал ветер и нес по темным коридорам. Мимо факелов, мимо стражи, касаясь грязных камней, вниз по одним лестницам, вверх по другим – и сквозь щели в дубовой двери, отгородившей меня от мира.

– Все свитки, книги, рукописи, хранящиеся в Главном храме… в них ведь не просто россказни и даже не просто история. Двести лет здешние первосвященники готовились к тому, чтобы захватить тебя, если ты появишься. – Самодовольная ухмылка тронула уголки его губ. – И все же, стоя сейчас перед тобой, обугленным и жалким, я чувствуя себя… униженным.

– О, я могу показать тебе истинное унижение…

– Проверните его! – Декалон подался ко мне; голос его сочился ядом. – Дважды.

Огонь охватил меня.

Огонь и агония, нарастающие мало-помалу, градус за градусом, сжигая разум – пока я не показался из пламени вновь, рыча:

– Ох, глупый смертный, я…

– Продолжайте вращать!

Пылающее, жгучее пламя грызло и сдирало с меня едва наросшую кожу, пережевывало обнаженную, ноющую плоть. Колесо делало оборот за оборотом, мои мучения продолжались, а смерть обходила меня стороной. Воздух был спертым, горьким, а потом тошнотворная, сводящая с ума вонь пепла хлынула в остатки моего обезображенного носа.

Разум съеживался, проваливаясь в безумие, я давился и задыхался от смрада собственной обугленной плоти. Зубы впились в язык, кровь брызнула на десны – и вот уже за стиснутыми челюстями остался болтаться лишь жалкий обрубок.

Я убью его.

Я убью их всех!

Много оборотов спустя, когда обоняние давным-давно уже отказало мне, исчезнув вместе со зрением, колесо снова остановилось. Послышались медленные шаги, сопровождаемые голосом первосвященника.

– Клянусь Хелфой, он откусил себе язык. Скажи что-нибудь, Король плоти и костей. Пригрози мне, пока кровь сочится из щелей между твоими зубами. – Раздался смешок. – О… у тебя же больше нет языка, чтобы грозить кому-то. Тебе не понять мою ненависть к тебе, не понять, какой хаос ты оставил в этом мире после того, как покинул нас. – Передо мной появился размытый силуэт. – Людям некому было молиться, не на что рассчитывать – а после смерти их тела были обречены на вечные блуждания. Лишь с помощью Хелфы храмы спасли нас от падения в темнейшую эпоху.

Я напряг шею, поднял на него новые глаза и попытался ворочать растущим языком:

– Ваша чертова ложь.

Его надменный смех разжег ярость в моей крови:

– Однако именно эта «ложь» помогла пленить тебя, на что и надеялись первосвященники. Они построили тюрьму, достаточно крепкую, чтобы держать тебя взаперти на костре, пока мы не сожжем последнее дерево, последнюю засохшую лепеху свиного дерьма. – Приподняв подол рясы, он присел передо мной на корточки. – В этом мире есть место только для одного бога.

– Согласен.

Он фыркнул:

– Ставишь себя превыше всех, а от устроивших тебе засаду солдат все же не сбежал.

Ну да, потому что спасал свою жену.

Я мог бы одолеть их, но при этом подверг бы ее риску. Ее могли ранить или чего похуже. Боль, пытки, порезы… Я вытерплю миллион костров, лишь бы она была в безопасности – я поклялся в этом. А Ада поклялась вернуться ко мне, если нас разлучат, и в этом был источник моей силы. Я непременно сбегу.

Декалон сморщил нос:

– Обугленный дочерна бессмертный.

– Временное затруднение. – Костяной порошок осел между камнями, там, где раскрошилась штукатурка. – В отличие от кары, которая постигнет тебя. Она будет вечной. Поразмысли о моих словах, смертный. Когда придет время, я пожертвую трупами, чтобы связать твою душу.

Он приподнял брови:

– Ты говоришь загадками.

– Загадки я оставляю моему брату.

Теперь брови сошлись у него на переносице, выдавая обычное невежество смертных; его ограниченный умишко не мог постичь того, чего не мог представить. О, как благословенны мои братья, игнорируемые смертными, ибо одному лишь мне в моем физическом воплощении досталась способность чувствовать боль.

– Ваше святейшество, – заволновался вооруженный смертный рядом с Декалоном, жестом приказывая человеку с кузнечными мехами раздуть огонь посильнее, так что клубы дыма поднялись к сводчатому потолку. – Костер. Нужно повернуть его.

– О да, поверните меня.

Когда я вновь оказался наверху, кожа зудела невыносимо, и скальп, на котором заново отрастали волосы, покалывало. Потом меня опять повлекло вниз, погружая в изнуряющий жар свирепого пламени. Но, едва вынырнув, я сосредоточился на останках мертвых. Костяной порошок, который я дотошно доставлял сюда много мучительных дней, сложился в первый шип…

– Енош.

Шип застрял в трещине, на каменный пол посыпалась пыль. Мой пульс участился. Мое настоящее имя? Вот так сюрприз.

– Так тебя зовут, верно? – Губы Декалона скривила ухмылка. – Священник, который венчал тебя, записал его в реестре, указав заодно, кто ты таков. А жена твоя красавица, судя по тому, что я слышал. Аделаида, не так ли?

Реестр. Та толстая метрическая книга.

Я стиснул зубы так, что они заныли:

– Ох уж эти смертные с их проклятыми обычаями.

– Где же может быть твоя жена, Енош? – Я ничего не ответил, и он вздохнул. – Когда-то у меня была жена, за много лет до того, как я ступил на путь Хелфы. Хильда. Ни одна женщина в нашей деревне не пекла пирогов лучше, чем она. Секрет в коричневом сливочном масле, частенько говаривала она. Она умерла при родах… в полнолуние. – Он причмокнул губами и медленно покачал головой. – Видеть ее побелевшее, безжизненное тело было ужасно. Но еще хуже стало, когда она встала и принялась скрестись в дверь, раскорячив ноги, между которыми болтался мой ребенок. Осмелюсь сказать, такое горе способно свести человека с ума. Оставь-ка его в огне ненадолго.

Паника пронзила мою грудь.

Пламя объяло меня, и крики умерли прямо в горле. Огонь пожирал мысли, нервы, чувства, низводя все существование к одной лишь боли, боли, которую не должен претерпевать ни один бессмертный. Мне нужно остановить это. Нужно вернуться к моей жене.

Когда огонь наконец отступил, я больше не чувствовал своего тела, не мог ни о чем думать, ибо ярость затуманила мой разум – ярость и всепоглощающая необходимость увидеть жену. Подлые, злобные, коварные, нечестивые смертные.

В ушах – или в том, что от них осталось, звенело. Звон постепенно складывался в слова:

– …жена могла сбежать… гммм… Как это там называлось в рукописях? Бледный двор? Что ж, если хозяина дома нет, пожалуй, мы можем туда войти. Может, она даже окажет нам любезность и сама выйдет нам навстречу.

Нет, Ада не дура. Она останется внутри, в безопасности нашего дома. Но что будет, когда еда закончится, единственная служанка сгниет, а моя жена умрет от старости? Странное ощущение сдавило мое сердце, на миг словно сбившееся с привычного ритма.

Прочь. Мне нужно скорее убраться отсюда.

– Ох, как расширились вдруг твои глаза, хотя они и закатились в глазницах. – Декалон наклонился, его сверлящий шепот впивался в мой разум. – Кое-кто из солдат видел, как вы… скрепляете свой союз. А мы оба, кажется, сошлись во мнении, что в этом мире нет места для двух богов, особенно для того, который размножается. Отрезай!

Холодный ужас пробрал меня до костей, я готов был умолять подручного палача с мехами, чтобы тот раздул посильней пламя. Безумная острая боль пронзила мой пах и вырвала бы из горла крик, если бы он не застрял в глотке вместе с дыханием. Спина моя выгнулась дугой, пока люди лишали меня мужского достоинства. Меня трясло, трясло от ярости, трясло так, что дрожало все колесо.

– И уж точно нам не нужно трех богов, если эта женщина носит в себе отродье дьявола, – прорычал Декалон. – Священники разнесут мое слово по всей земле. Если эта женщина где-нибудь когда-нибудь появится, люди доставят нам жену дьявола и ублюдка, которого она носит во чреве своем.

Я искал глаза священника, и неважно, что в моих стояла лишь тьма:

– С-слуш-шай меня, с-смертный… т-твоя г-голова ук-красит мой т-трон. Твои кос-сти буд-дут с-служить мне вечно, ибо я твой бог.

– Мой бог Хелфа, – ответил он. – Смотри и увидишь, Енош. Смотри и увидишь, как мой бог исполнит свой божественный долг и наведет наконец порядок на нашей земле.

Глава 22

Ада

Я стиснула мозолистыми пальцами толстую веревку, привязанную к рыболовному садку. С каждым рывком по воде бежала рябь. Я тащила что было сил, пыхтя и задыхаясь.

Ну наконец-то!

Сидящая на большом валуне Роза оторвала взгляд от наполовину выпотрошенной форели:

– Хороший улов, тяжелый, да?

– Похоже на то, – ответила я, широко ухмыляясь, чувствуя, как от улыбки озябшие щеки словно покалывает иголками. – Я дам тебе одну форель поменьше, если поможешь мне вытащить рыбу на берег. Не хочу, чтобы садок оторвался и его унесло течением.

Роза сунула рыбу и нож в корзину, грязной рукой убрала со лба несколько выбившихся из-под косынки рыжих локонов и вразвалочку подошла ко мне:

– Жаль будет, если ты потеряешь еще один садок. А рыб лучше дай две.

– Две так две. – Я кивнула. – Держи веревку. На счет «три» пятимся и тащим до победного конца. Раз. – Я понадежней расставила ноги. – Два. – Желудок сжался. – Три.

Крепко держа веревку, я перенесла свой вес назад, создавая что-то вроде рычага. Упираясь пятками в ненадежные речные камни, я боролась за каждый дюйм, не обращая внимания на то, что в глазах уже мутится от усталости. Несмотря на хрусткий утренний морозец, по спине моей катился пот. Небеса, такой улов стоит немало монет.

А деньги мне нужны.

Я в них нуждалась.

Когда садки попали в быстрый поток и один из них закачался среди белых барашков пены, я рванула веревку что было мочи, откинувшись назад.

– Тяни сильнее!

– Тяну! – Роза пыхтела и сыпала проклятьями за моей спиной. – Будешь должна три рыбы!

Да хоть четыре, остальное все равно принесет мне достаточно денег, чтобы я могла наконец всерьез поторговаться с Торстеном и заполучить его чубарого блохастого мула.

Однако внезапный громкий треск чуть не лишил меня последней надежды.

Один из садков развалился; куски дерева сперва взлетели в воздух, потом шлепнулись в воду, и течение проглотило их, чтобы отнести дальше, к водопадам. Эти обломки присоединятся к тому садку, который я потеряла четыре чертовых дня назад.

Но остальные я не упущу.

Они все равно тяжелые.

Превозмогая дикую дрожь в руках и жгучую боль в плече, я тянула, борясь с течением, пока первый садок не выполз на камни. В нем прыгало две форели. Потом появился еще один – с одинокой тощей рыбешкой.

К горлу подкатился комок, но я проглотила его:

– Осторожней с последним. В него, верно, зашел весь косяк.

Последний рывок – и сопротивление исчезло. Садок со стуком лег на берег. Я пошатнулась, оступилась – и налетела прямо на Розу. Впрочем, ей удалось сохранить равновесие, а вот я основательно приложилась коленями о землю.

Камни разорвали тонкий хлопок платья и оцарапали кожу, так что я зашипела от боли:

– Проклятый дьявол, лучше бы там был еще и угорь.

Роза фыркнула и погладила ладонью свое беременное пузо:

– Едва ли, разве что угри теперь отращивают бороды.

Взгляд мой метнулся к последнему садку, и желудок кувыркнулся, плеснув на язык желчью:

– Нет…

– Все равно ты должна мне рыбу. Ты обещала, – заявила женщина. – Я же тянула, Элиза. И не виновата, что ты выловила труп.

Пару секунд я просто сидела неподвижно, вслушиваясь в предательский плеск воды о берег – кто же знал, что в глубине скрывается такое яростное течение. Прошло чуть больше двух недель, а я нисколько не приблизилась к Бледному двору. Две недели без вестей от Еноша, зато я постоянно слышала рассказы о том, как захватили в плен Короля плоти и костей.

Застрявший в горле всхлип смешался с кислотой, поднимающейся из пустого желудка. Три монеты лекарю, еще две за проживание в крохотной лачуге, еще одна за папины травы… Такими темпами я никогда не вернусь домой.

Позади меня застонала, держась за поясницу, Роза.

– Ох, этот ребенок меня убивает. Так больно, что я и с холма-то не спущусь.

– Наклонись и обхвати бедра. – Я поднялась и встала позади нее, надавив большим пальцем на нерв у копчика. – Просто головка входит в таз. Уже недолго. Ну, лучше?

Она выпрямилась и покачала бедрами так и эдак, кряхтя от облегчения:

– Будь проклята эта наша дыра, где даже нет повитухи. Нам, женщинам, не помешал бы кто-то вроде тебя, знающий, как унять такие боли. Где ты этому научилась?

– Видела где-то как-то раз. – Я подошла к садкам и вытащила из ножен на поясе нож. – Идиот так запутался в полнолуние, что даже не знаю, как его освободить, не разрезая веревку.

Роза подошла и посмотрела на мужчину сверху вниз. Его синее лицо раздулось от долгого пребывания в воде, в рыжей бороде темнели нити водорослей.

– Тебе придется оттащить его в погреб, чтобы его там заперли. Магистрат говорит, таков теперь закон. – Я сердито покосилась на нее, но она лишь пожала плечами: – Не смотри на меня так. Оставь его здесь, и он может ожить – правда, ненадолго.

Что ж, после захвата Еноша так делали трупы по всей стране. Выползали из земли, чтобы рухнуть, сделав три шага, застывали, а потом все повторялось по новой.

Поднимались. Падали. Поднимались. Падали.

– Никто из них не двигался по крайней мере неделю.

Кишки мои завязались узлом. Мысль о том, что это может означать, была для меня невыносима. Возможно, то, что делали сейчас с Еношем, было настолько ужасным, что он не мог больше призывать на помощь мертвых. Будь прокляты эти земли и все эти дураки. Я была так близко. Так близко к тому, чтобы все исправить, покончить с этим бардаком. И тут люди пленили его, испортив все! Возможно, Енош был прав, говоря о том, что мы порочны и нас ничто не исправит?

– Не могу же я тащить эдакого громилу. – Я наклонилась, ощупывая руку трупа в поисках сустава, чтобы было проще резать, и проглотила подступившую к горлу желчь. – И тележка моя слишком маленькая…

Желудок скрутило. Я судорожно глотнула воздух, пытаясь загнать обратно подкатывающую тошноту, обжигающую горло, язык, стиснутые зубы…

Меня вырвало прямо на камни. Роза, охнув, отпрянула и пробормотала:

– Ради Хелфы, лучше бы тебе не приносить сюда никакую хворь.

Я наклонилась и подолом платья утерла рот, избавляясь от липких желтоватых нитей слюны.

– Просто не позавтракала.

– То же самое ты говорила вчера, когда блевала за кустами. Маленькие деревни вроде нашей всегда настороженно относятся к чужакам, и уж совсем не любят, когда те приносят поветрие.

Я сняла с головы платок, вытерла со лба испарину, а косынку бросила на камни.

– Это не поветрие и не хворь.

Это хуже.

Уже несколько дней я просыпалась с тошнотой и не могла проглотить ни кусочка, ну разве что получалось пососать черствую горбушку. Потом становилось лучше. Прибавьте к этому задержку месячных – и не нужно быть повитухой, чтобы понять, от чего именно я страдаю.

Радость.

Страх.

Два чувства боролись в моей душе, регулярно меняя настроение. Столько лет я молилась о ребенке. Однако худшего времени, чтобы небеса ответили на мои мольбы, и быть не могло. Но как же так – ведь Енош ничего не ощутил? Возможно, плод был еще слишком мал?

– А может, все же и хворь. – Может, я окончательно сошла с ума после всех выпавших мне на долю тяжких испытаний. – Придется перерезать веревку, может, отец потом как-нибудь починит ее. Забери свою рыбу из садков.

Она не стала этого делать.

Роза просто стояла, не отрывая взгляда от темных потеков, отпечатавшихся на изнанке моего белого платка.

Убрав нож, я быстро схватила платок, надела его на голову, заправила выбившиеся черные пряди, глядя на корзину Розы, на ближайший дуб, на ворону в его ветвях – куда угодно, только не на женщину, чтобы не видеть, с каким подозрением смотрят на меня ее прищуренные глаза.

Я снова взяла нож и принялась пилить лезвием обтрепанную веревку:

– Что, не хочешь?

– Хочу, конечно. – Она заморгала, отгоняя какие-то мысли, потом выбрала из садка три рыбины, оставив ровно столько, сколько нам с папой хватит дня на три – ну, может, на четыре, если я опять сварю похлебку. – Пойду-ка я. Мне лучше поторопиться. Не стоит доверять свежей рыбе, когда солнце высоко, и неважно, что холодно.

Роза побросала рыбу в корзину и наконец ушла, а я, испортив последние папины веревки, выпутала труп, сняла садки, почистила пойманную форель, загрузила скарб в старую скрипучую тачку и направилась к деревне, оставив мертвеца на берегу.

Деревянные колеса, постанывая, катились по грязной тропе, ведущей к Элдерфолсу, деревеньке, где было слишком много рыбаков и слишком мало рыбы. Когда я проходила мимо, какая-то женщина выплеснула помойное ведро в корыто для свиней, наполнив воздух вонью мочи и нищеты.

У зарешеченного подвального окошка здания суда меня окатило едким смрадом, но уже на следующем шаге запах исчез. В Элдерфолсе мертвецов держали не в яме, а в погребе, больше не выпуская их в полнолуние. Таков был приказ первосвященника.

– Элиза. – Торстен, как раз взявший охапку соломы из стога у конюшни, кивнул мне. – Пришла поторговаться?

Я вздохнула и махнула рукой на корзину:

– Только если ты возьмешь те деньги, что я предлагала тебе на той неделе, и четыре маленькие рыбешки.

Он хмыкнул – довольно добродушно:

– Денег я хочу теперь вдвое больше.

Я крепче стиснула грубые ручки тачки:

– Ты шутишь? Мы оба знаем, что твой мул хром на правую заднюю ногу.

– Боюсь, что не шучу. В других городах и деревнях все конюхи тоже повысили цены; чем же я хуже? Может, мы и далеко, но кому-нибудь мул да понадобится. Храмы раздают монеты, чтобы ополченцы могли купить себе лошадей и мулов.

Кончики моих пальцев болезненно запульсировали:

– К чему вся эта суета, ведь Короля-то поймали?

Мужчина пожал плечами:

– Ищут кого-то… женщину.

Я так и предполагала, но сердце все равно бешено заколотилось, и спина опять взмокла от пота:

– Какую женщину?

– Не знаю. Не слышал ее имени. И ни слова о том, кем она может быть.

Понятно; однако мурашки все равно продолжали бегать по моей коже, дольше всего задерживаясь на обнаженной шее, там, где когда-то был ошейник. Я инстинктивно потерла кожу, словно пытаясь нащупать успокаивающую твердость кости – и не находя ничего. Странно, что отсутствие того, что недавно заставляло меня чувствовать себя пленницей, теперь вселяло в меня панику.

Где же ты, Енош?

Очень хотелось сунуть руку в карман, коснуться драгоценного камня, который папа выковырял из моего ошейника, но я не рискнула. Да, в обмен на него я могла бы приобрести мула – хромого мула и целую кучу проблем в придачу. Даже если Торстен не спросит, где я взяла такое сокровище, этим заинтересуются другие, когда он захочет продать камень. Может, даже решат, что у меня есть еще такие же. А если это случится быстрее, чем я смогу сбежать на муле, у которого зубы длиной с мой большой палец?.. Судя по тому, как мне вообще везет с мулами, старая скотина может просто сдохнуть подо мной посреди дороги.

Я глубоко вздохнула.

– Просто… дай мне знать, если кто-нибудь придет и спросит о муле, и я посмотрю, что смогу сделать.

Может, мне все-таки стоит предложить местным свои услуги повитухи? Но не подвергнет ли это меня еще большему риску? Сколько еще пройдет времени, прежде чем та женщина, которую разыскивают священники, обретет имя? Когда обнародуют ее словесный портрет? И род занятий?

Мне нужно уходить отсюда, нужно добраться до Бледного двора, но как? Страх парализовал меня, заставляя сомневаться в каждой приходящей в голову идее. Впрочем, я тут же усомнилась снова, спросив себя, а не ищу ли я оправданий, не тяну ли время, чтобы не выполнять своих обещаний.

Больше месяца я пыталась сбежать от Еноша, а теперь, когда это удалось, я не знала, что делать. Что думать. Что чувствовать. Чего я хочу, кроме покоя для мертвых, которого они, по-видимому, теперь никогда уже не получат? Проклятый дьявол, что я чувствую по отношению к своему мужу, кроме участия? Что за тяжесть сдавила мне грудь? Какой во всем этом смысл, с учетом того, как…

Тачка остановилась.

Щепка вонзилась в мою ладонь.

Я зашипела и отступила на шаг, по щиколотку утопая в грязи, пытаясь высвободить колесо. Удача никогда не была особенно добра ко мне, но была ли она когда-либо настолько злокозненна? Возможно, конечно, что все это лишь вопрос восприятия, изменившегося после двух месяцев мягких мехов, сладких ягод и неизменно обильной пищи…

Добравшись наконец до дома в конце деревни, я поставила тачку под соломенный навес. Внутри со стропил свисали пучки сухих трав, наполняя воздух ароматами ромашки и розмарина. Вдоль одной из стен выстроились десятки маленьких ящичков, на которых было написано, что хранится внутри – от грибов (это слово я разобрала) до не пойми чего, – таких слов мне вовек не разобрать.

Но большую часть бирок я все же могла прочитать.

Лекарь поднял взгляд от книги, лежащей на его ладонях, и поправил очки, сдвинув их повыше, на переносицу.

– Да?

Я откашлялась:

– Чай для моего отца? Для легких?

– А. Да. – Он пристроил книгу на деревянную подставку, стоящую на столе, и принялся рыться в плетеной корзине. – Когда он кашляет, крови меньше?

– Кашляет он меньше, но крови выходит много.

Я провела пальцем по буквам в книге, гладя пергамент и наслаждаясь этим ощущением. Может, предложить лекарю свою помощь? Читать умеют немногие, а ему может понадобиться кто-то, кто мог бы сортировать сырье или смешивать ингредиенты для снадобий.

– Вы умеете гадать по моче? – спросила я.

– Нет. Такой умелец живет в двух деревнях отсюда. Я не изучил вкуса мочи во время… – Его взгляд упал на мой палец, обводящий буквы, и брови лекаря выгнулись с таким неодобрением, что я сразу отказалась от своей глупой идеи. – Вот чай для твоего отца.

Я взяла протянутый мне мешочек.

– А что делают местные женщины, чтобы прояснить свое положение, если тут нет даже повитухи?

– Берут у меня вот эти зерна. – Снова поправив очки, он повернулся и снял с полки небольшую чашу с двумя углублениями, каждое из которых было заполнено особым сортом семян. – Мочатся в оба отсека. Накрывают и держат пять дней в теплом месте. Если оба вида семян покажут одинаково активный рост, будет ребенок.

– Я слышала о таком раньше. – Древний метод для тех, кто никогда не обучался распознавать на вкус мочу беременной. – Сколько?

– С чаем? – Он причмокнул губами. – Две монеты.

Я вытащила из кармана деньги и положила на стол:

– Время суток имеет значение?

– Лучше сделай это утром. – Лекарь взял деньги. – Твой муж работает на руднике? Или умер?

Мой муж не способен умереть.

– Умер в Айренсти.

– Мои соболезнования, женщина. – Он кивнул, но мыслями, похоже, уже возвратился к книге. – Я загляну осмотреть твоего отца через пару дней.

И лишишь меня еще пары монет.

Папа уже едва мог сползти с постели, не захлебнувшись собственной кровью, а уж о том, чтобы добраться до Бледного двора, хотя бы и на муле, и речи не шло. Мне придется бросить его умирать. Одного. В чужой деревне. И все потому, что я вернулась.

А что, если я доеду до Бледного двора только для того, чтобы встретить там свой конец? Лорд Тарнем держал Еноша в плену две недели. А священники, насколько я понимаю, могут удерживать его взаперти месяцами, даже годами. Может, мне предстоит просидеть на троне десятки лет, глядя, как покрывается морщинами моя кожа, и вспоминая тот день, когда я бросила отца умирать на гнилой соломе.

Сердце мое упало. Мне нужно решиться. Нужно сделать выбор. Должна ли я остаться с папой? Продать камень, рискуя вызвать подозрения? Или потратить последние монеты на приличные ботинки, чтобы проделать весь чертов путь пешком?

Рука словно бы по своей воле легла на живот, осторожно погладила его – раз, другой. И я осознала, что – впервые в жизни – должна поступать так, как будет лучше для моего ребенка.

Глава 23

Енош

Сквозь пелену боли проступали черные пятна. Я еще хрипел, но биться давно перестал, позволяя раскаленному металлу беспрепятственно впиваться в мои запястья и щиколотки, когда вращающееся колесо несло меня навстречу неутомимым языкам нескончаемого пламени.

Когда голова моя находилась в верхней точке, священник, стоящий на эшафоте, засовывал окровавленную руку в зияющий разрез в моем животе, тщательно рылся там среди органов, кивал, хмурился и пером, которое держал в другой руке, записывал свои наблюдения об особенностях бессмертного бога.

– Любопытное ты создание, – бормотал он, весь мокрый от пота. Жар костра раскалил уже и стены, и каменный потолок, превратив помещение в печку. – Удар ножом в сердце тебе нипочем, так же как и удаление всех потрохов. Все это разве что временно ослабляет тебя. Еще один оборот, пожалуйста.

Из дыры в моем теле сочилась кровь, растекаясь по рубцам, волдырям и гнойникам, покрывающим кожу. Я не знал, сколько времени уже нахожусь здесь, – я перестал считать дни, когда они вымели из трещин в скале весь костяной порошок, все проросшие шипы.

Да, первосвященники славно потрудились и скопили достаточно знаний, чтобы держать меня здесь; превратили бога в обугленное слюнявое существо с болтающимися кишками, вывалившимися из дыры в брюхе, и скукоженным, силящимся вырасти в промежутках между методичными усекновениями обрубком пениса.

Когда огонь охватывал меня, снова и снова, я уже не мог ни о чем думать: разум накрывал плотный туман страдания. Один оборот колеса сливался со следующим, и единственное, что не давало мне впасть в истерику, было воспоминание о клятве Ады. Мне нужна была моя маленькая. Мне нужно было вернуться к жене. Мне все больше и больше хотелось кричать об этом, молить об этом, взывать к доброте смертных, которой не существовало вовсе.

Из огня меня подняли под скрип петель. В темницу вошел вооруженный смертный в доспехах, стискивая дрожащей рукой эфес меча. На лбу его блестел пот, плечи подпрыгивали при каждом лязгающем шаге подкованных сапог.

– Ну что там? – спросил человек у колеса. – Первосвященник Декалон приказал, чтобы никто…

Фразу его прервал меч, погрузившийся в грудную клетку и рассекший позвоночник, так что тело, неловко вывернувшись, рухнуло наземь.

В сердце моем забрезжила искра надежды.

Но колесо продолжало вращаться, сперва медленно, потом мой собственный вес вновь увлек меня в огонь. Зашипела, обугливаясь, грудь. Вонь закипающей крови вырвала из моего горла крик, потом невыносимый жар лишил меня голоса, поджаривая изнутри легкие.

Умереть.

Я хотел умереть.

Хотел умереть…

Хотел…

– Фу. – Знакомый голос Ярина пробился сквозь густой дым и смрад паленых волос, когда меня вновь вознесло к потолку. – Ну, скажу тебе, заставлять меня дышать это вонью – такое будет стоить тебе по меньшей мере пятидесяти трупов… шестидесяти – если мне придется запихивать твои кишки обратно… Ох, неужто это и впрямь мой брат? Трудно сказать, когда у тебя осталась лишь половина лица… – Шипение. – Ой, ублюдки отрезали тебе и член. Вот тут я тебе действительно сочувствую.

Я заморгал, пытаясь разглядеть его, когда он перелез через меня и подтянул тяжелые цепи, чтобы протащить их между спицами.

– Я… звал… тебя.

– Да, насчет этого… – Он брезгливо смахнул пятно ржавчины с щегольского зеленого камзола и занялся второй цепью. – Понимаешь, я хотел прийти к тебе на помощь раньше, уж поверь мне. Вообще-то я был в борделе, когда до меня долетели мысли о твоих пытках. Я хотел прийти немедленно! Сразу после того, как закончу. Но тут появился Эйлам. Ох, что тут началось… Ух… помоги-ка разорвать эту цепь.

Несмотря на слабость, я уперся пятками в спицу, борясь с железными оковами:

– Тяни сильнее…

– Ну так вот, я и говорю, появился Эйлам. И, как всегда, с приходом нашего братца все попадали замертво. Представь – я сжимаю женские бедра, уже готов натянуть красотку на себя… – Сверкнула искра, и обрывки цепи с лязгом упали на пол. – Такой конфуз. Что делать в такой момент, а? Остановиться? Закончить, что начал? Каковы божественные правила? В конце концов…

Голос его уплыл в необозримые дали.

Разум мой завертелся на шаткой оси, когда я смог наконец приподняться и увидеть свои скрюченные ноги. Кости срослись со спицами колеса, так что мне ничего не оставалось делать, кроме как переломать их снова. Девять ударов кулаком раздробили их на сотни осколков, позволив освободить из плена колеса сперва одну, потом другую ногу.

– Смею сказать, со мной случился приступ… вроде как нравственности, – продолжил Бог Шепота, взобравшись обратно на эшафот. – Такая дивная женщина. Была. Так или иначе, Эйлам пригрозил следовать за мной по всем публичным домам, если я помогу тебе. Сколько красавиц он бы пустил в расход, а? Ох, ты так разозлил его, Енош. Утопление ничуть не помогло сплочению нашей весьма неблагополучной семьи. Мда, выглядишь ты довольно разбитым. Хорошо, что я убедил этого лучника прикончить большинство охранников.

Слюна скопилась под моим языком, когда я передвинул печень туда, где ей положено быть, – для скорейшего заживления, но на уме у меня было только одно:

– Мне нужно… нужно домой.

К моей жене.

Все остальное не имеет значения.

Пока не имеет.

– Домой. Да, конечно. Ты должен отдохнуть. – Ярин спустился с помоста; его голос, словно клыки, впивался в мой мозг. – В конце концов я упомянул о равновесии. Должно быть равновесие – но как его сохранить, если нашего брата режут, будто свинью?

Я попытался сдвинуться с места. Ноги отказывались повиноваться; они были так переломаны, что мне приходилось приподнимать и переставлять их руками. Неважно. Прочь. Просто прочь отсюда. Я подполз к краю помоста – и рухнул вниз, загребая руками густой смрад, задержав дыхание…

Крак.

Череп раскололся о каменный пол, из легких вышибло весь воздух. Кровь плеснула изо рта, темница завертелась вокруг меня, и болтовня Ярина растворилась в блаженной тишине. Потом что-то зазвенело, хлопнуло, и наконец…

– Да-да, десять трупов вполне устроит, – продолжал нести свое Ярин. – Я не жадный бог и могу разделять свои любовь и внимание между очень и очень многими.

Когда я пришел в себя, а мой череп сросся, я оглядел свою темницу. Священник лежал рядом, на земле, один его глаз превратился в черную сочащуюся дыру – сюда, должно быть, и вошел меч. Человек в доспехах стоял на коленях неподалеку, из его груди торчал его собственный клинок.

Я мотнул подбородком в сторону мертвецов, приказав им подняться на мою защиту.

– Можешь забрать их после того, как они помогут мне бежать.

Ярин приподнял бровь:

– Я сказал, что у меня нет предпочтений, но не говорил, что у меня нет вкуса.

– Ну, как знаешь, – сказал я и послал мертвецов вперед – к свободе.

Я полз за ними, извиваясь, точно червяк, волоча свои бесполезные ноги – по каменному полу, по короткой лестнице, за дубовую дверь. Снаружи яркий дневной свет не просто резанул меня по глазам, он вонзился прямо в голову. Желудок взбунтовался, к горлу подкатила тошнота, и с губ потекли вязкие струйки рвоты, сразу пропитавшей воздух едкой горечью и испачкавшей ракушки, которыми был усыпан двор.

Неспокойное утреннее небо, пронизанное у горизонта красными прожилками, было точь-в-точь такого же цвета, как лоскуты содранной кожи, свисающие с моей груди. Они ободрали мне кожу и плоть почти до костей, но я встал. Из промежности все еще капала кровь. За двести лет пытки, безусловно, изменились, и каждое новое орудие свидетельствовало о порочности рода людского.

Мертвецов, которых оставил после себя Ярин, я отправил расчищать территорию: что-то вроде храмового участка, окруженного каменными стенами.

– Первосвященник Декалон?

– Боюсь, его тут нет, – проорал Ярин, чтобы перекричать вопли оставшихся солдат, которым мертвецы перекусывали артерии и ломали шеи, превращая храм в гробницу. – О, я понимаю, как тебе хочется сковать его душу. Приведи его ко мне, и я сделаю это для тебя – в обмен на трупы.

Он будет умирать снова и снова – множеством страшных смертей. Но не сейчас. Сейчас у меня другие заботы. Моя жена ждет меня – как обещала. И я, как обещал, вернусь к ней.

Вернусь к моей Аде и останусь с ней навсегда.

Сотворив себе доспехи из кожи мертвых стражников и священников, я подошел к оседланной гнедой кобыле, ожидавшей возле оружейной стойки. В стоящем рядом ведре воды отражался некто, совсем не похожий на того мужчину, которого знала Ада. Больше всего он походил на монстра.

Обнаженные ребра, обугленные с одного бока, половина лица содрана до кости, волосы – спутанные клочья опаленных и заново отросших прядей. Нет, я не позволю ей увидеть меня таким. Мне нужно поправиться, прежде чем я осмелюсь прикоснуться к ней, поцеловать ее, утонуть в ее объятиях.

– Сколько? – спросил я. – Сколько времени меня держали в плену?

Ярин пожал плечами и ухмыльнулся, глядя сверху вниз на труп женщины.

– Чуть меньше двух недель, кажется.

Костяным ножом я перерезал кобыле глотку, чтобы пару секунд спустя поднять ее и повернуть в сторону Бледного двора. Мне нужен отдых. Возможно, я даже смогу поспать на коленях моей маленькой, ведь сон сейчас так необходим мне, поспать, проснуться – и притвориться, что все это было всего лишь жутким ночным кошмаром.

– Вот эта, – кивнул Ярин. – Остальные… м-м-м-м, всего лишь скоты с волосатыми задницами. Я позову тебя, когда ты… Погоди, куда это ты направляешься?

– Домой, ко двору. – Я поднял женщину; душа ее уже была прикована к оболочке. – Моя жена ждет меня. Возможно, тебе стоит отправиться со мной и успокоить ее. Она, верно, испугана.

– О, безусловно. Она в такой панике, что осколки ее мыслей звенели в моей голове во многих городах. – Он потянулся к очумело озирающейся женщине, помог ей встать и сразу притянул к себе, утешая. – Но твоей жены нет на Бледном дворе. – Он хихикнул. – Если только ты недавно не приобрел новую служанку по имени Роза и рыболовные садки.

Твоей жены нет на Бледном дворе.

Я замер, ошеломленный и сбитый с толку его словами. Рыболовные садки? Я стиснул зубы. Сомнение и недоверие прорвали завесу, скрывавшую старые воспоминания о подлом предательстве, и засели в душе, обретя форму разбитого сердца.

Я сглотнул ком крови и гнева:

– Где моя жена?

– Откуда мне знать? У меня есть дела и поважнее, чем слушать мысленный бред твоей жены о потертых веревках и о том, что положить в похлебку.

Потертые веревки?

Похлебка?

Грубое, жестокое недоверие пронзило каждую клеточку моего существа. Увы, чувство это было мне слишком знакомо. Почему она не там, где должна быть? Я обеспечил ее возвращение на Бледный двор, и все же она не там. И она не в плену, иначе не размышляла бы о садках и похлебке. Я отступил на шаг. Голова мучительно закружилась снова.

Как?..

Почему она не?..

Все это не имело смысла.

«Спрячусь до седых волос у черта на куличках». Слова Ады просочились в мой разум, уже стоящий на пороге смерти, над зияющей внизу пропастью безумия.

«Как я могу не хотеть покинуть тебя? Любая женщина в здравом уме хотела бы. Я тебя ненавижу».

Лютый озноб пробежал по моей заживающей коже, стиснул голову так, что в висках застучало. Разве такое уже не случалось прежде? Разве я не попадался в западню? Что, если моя жена все же сбежала от меня? Что, если эта коварная женщина одурачила меня, как…

Нет!

Она обещала.

Она дала клятву!

Моя жена должна волноваться обо мне, разве не так? Ну хоть немного? Разве я не пытался угодить ей? Отбросил сомнения и доверился ей? Но я уже доверялся прежде. Старался угодить – и что получил взамен? Предательство. Меня лишили ребенка. Я вновь вернулся к одиночеству.

«Я тебя ненавижу. Ненавижу так, что даже твой братец не сумеет этого изменить».

Ноги мои внезапно подкосились, и я рухнул на землю. Нет, все это не имеет смысла. Я просто хочу вернуться домой, к моей маленькой. Моя плоть истощена, мой разум помутился от…

Она не вернулась.

– Я думал, ты знаешь, – сказал Ярин. – Как-никак, ты же чувствуешь ее плоть и кости.

Все, что я чувствовал в эти недели, это боль, которую смягчала лишь уверенность в том, что Ада в безопасности на Бледном дворе. Уверенность в том, что она ждет меня. Но ее там не было. Она…

Где моя жена?

Закрыв глаза, я попытался изгнать из сознания грохот камнепада и хлопанье крыльев на ветру. Я вслушивался в биение сердец, во все эти тук-тук-тук, ища знакомый сбивчивый ритм, свойственный только моей жене.

Тук-тук. Тук.

Эхо.

Сердце Ады словно бы позвало меня, и все мои чувства устремились на северо-восток. Она в Хемдэйле? Ну разве это не имело бы смысла после… нет. Не Хемдэйл. Сознание мое поднялось выше. Еще выше. А сердце одновременно проваливалось все глубже в разверстую яму желудка. Две недели, а моя жена ни на фарлонг не приблизилась к Бледному двору. Напротив, она ушла на север.

Подальше от дома.

У меня свело пальцы.

Подальше от меня?

Ноздри мои сами собой раздувались, тем быстрее, чем ближе мой разум подбирался к ее оболочке. Сердце ее стучало по-прежнему, рука нежно поглаживала… что-то. Уютное тепло окутывало кожу ее ладони – в то время как я неделями жарился на костре. Губы ее изгибались в улыбке, а мои сгорали сотни раз. В груди ее было просторно, как никогда, а я задыхался от смрада собственной жженой плоти.

Я чувствовал в ней все.

Все, кроме отчаяния.

Все, кроме сердечной боли.

Все, кроме мучительной тревоги, кроме ужаса настигаемой жертвы. Телу моей жены было легко, как не было с тех самых пор, как она появилась на Бледном дворе, как будто она сбросила тяжкий груз стыда, вины… избавилась от меня. Ее счастье ошеломило меня. Как она может быть счастлива, зная, в каком я ужасном положении? Как?

Где-то в глубине моего горла зародился рев; моя грудная клетка оказалась недостаточно велика, чтобы вместить эту жестокую боль – точно тысячи костров поджаривали меня сейчас изнутри.

– Слушай ее мысли. Я хочу знать, о чем она думает в данный момент.

Ярин ощерился и с шипением втянул в себя воздух, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

– Она далеко отсюда, брат, я улавливаю только обрывки.

– Говори!

– Она думает о том, чтобы уйти дальше на север, где меньше людей молятся Хелфе, – сказал он, и я подавился гневом. – Еще что-то о муле. И, э-м-м… Элрике. Это имя часто приходит ей в голову. Элрик. Элрик.

Дальше. Север. Мул.

Элрик.

«Джоа. О, где мой возлюбленный Джоа?»

Сперва земля лишь слабо задрожала, когда правда о ее предательстве вонзилась между моими обугленными ребрами и вошла в сердце – скручивая его, разрывая, извлекая на свет – демонстрируя его мне, одураченному богу. Нет, она даже не пыталась вернуться ко мне… злобная, коварная, подлая, порочная, нечестивая смертная.

Лгунья!

Мерзкое слово впилось когтями в мой постепенно оживающий разум, сжимая, царапая, сдерживая, но безумие уже разбухало внутри меня – и выплеснулось, разлившись по миру. Оно трясло кости в земле, пока гора за моей спиной не взревела, роняя камни, поднимая к небесам клубы пыли.

Ярин вскинул руки, ловя равновесие и разглядывая колеблющуюся почву.

– Ах, не везет нам с женщинами, братец. Мои бросаются в мои объятья только затем, чтобы перерезать себе вены; твои бегут от тебя, чтобы им потом перерезали глотки.

Я вскочил в седло, поднимая армию трупов, чтобы они защищали меня, пока я выслеживаю свою подлую, коварную жену.

– О нет, брат… смерть не подарит ей спасения от меня.

Глава 24

Ада

Элрик.

Элрик.

Да, мне нравится.

Чистая, неподдельная радость разливалась в моей груди; я улыбалась проросшим зернам, десяткам ярко-зеленых травинок, проклюнувшимся из семян. А если девочка? Амелия… в честь ее бабушки.

Я прижала руку к животу, поглаживая дитя, растущее под моей ладонью. Даже до того, как зерна проросли, я не сомневалась, что беременна. И все же вид зеленеющих ростков заглушил жалкие остатки вины и стыда, загнав их в самые глубокие, самые темные уголки моей души.

Сложив плащ, я подошла к столу и положила его рядом с уже припасенной провизией.

– Сперва я пойду дальше на север, где меньше людей молится Хелфе, а значит, там меньше священников. А оттуда уже сюда. – Я взяла карту, которую выменяла у бродячего торговца на соленую рыбу, и протянула ее папе, постучав по извилистой линии, обозначенной как «Ивовая дорога». – Шагать так на день дольше, зато я миную Хемдэйл. Если что, где-то тут, у дороги, есть небольшая таверна.

Лежащий в постели папа слабо улыбнулся мне. Лицо его было таким же белым, как волосы.

– Лучше избегать таких мест… и людей тоже.

Да, потому что у меня нет здесь друзей.

Небольшие группы священников ездили из деревни в деревню, рассказывая всем о женщине, которая может носить во чреве отродье дьявола. Моя рука инстинктивно потянулась к животу, еще раз очертив защитным кругом моего ребенка.

Моего ребенка.

Какими бы ужасными ни были обстоятельства, я опять улыбнулась. Не могла не улыбнуться. Утренняя тошнота все не отступала, грудь начала ныть и набухать, так что сделать выбор оказалось просто. Одно дело, если я останусь с папой и меня сожгут на костре, и совсем другое, если меня сожгут вместе с растущим под моим сердцем ребенком.

Еще один круг.

Со мной ты в безопасности. Я защищу тебя.

– Я отнесу все Торстену и скажу, чтобы он приготовил мула и привел его сюда. – Плащ, мешочки с сушеной рыбой, наполненные водой бурдюки; все это я сложила в плетеную корзину. – Мне нужно будет только сесть в седло и уехать. Даже если Торстен сразу начнет похваляться камнем, я уже буду в пути. – Настроение мое резко омрачилось, и я опустилась на колени рядом с папой. – Прости. Мне не следовало возвращаться. Я подвергла тебя опасности.

– О да, люди придут и прирежут меня в расцвете лет, – просипел отец и погладил меня дрожащими пальцами по щеке. – Но, возможно, потом моему трупу не придется бродить по деревням, если у тебя все получится.

– Не знаю, что из этого выйдет. – Почти месяц без каких-либо вестей от Еноша не внушал уверенности. – Я знаю только, что у меня будет целая вечность, чтобы успокоить его. По моим расчетам, на каждый месяц, который его держат в плену, уйдет двести лет.

А может, и больше.

– Ты по-прежнему слишком добра – взваливаешь на свои плечи проблемы других людей, да что там, проблемы всего мира. – В горле его заклокотал сдерживаемый кашель, и папа проглотил кровь, будто пытался сделать все, чтобы я не передумала бежать. – Иди. И не позволяй этому своему мужу-богу сломить твое чертово упорство.

Я просунула руку ему под голову, чуточку приподняла, взбила соломенную подушку, потом осторожно опустила папу и подложила ему под щеку тряпочку, чтобы утирать рот. – Мы еще не прощаемся. Когда я вернусь из конюшни, эта миска должна быть пуста. – Я кивнула на стоящую рядом на табурете похлебку, попытавшись напустить на себя суровый вид, и встала: – Я скоро приду.

Набросив на плечи вязаный шарф, я покинула нашу покосившуюся хибару и зашагала по утоптанной тропинке к центру деревни. В корзине, висящей на сгибе моего локтя, было все, что мне нужно, чтобы вернуться на Бледный двор. Кроме ножа, который висел в кожаных ножнах на поясе, рядом с небольшим кошельком с монетами.

Пронизывающий ветер, дующий с моря, нес одинокие снежинки. Их было слишком мало, чтобы на стылой земле выросли сугробы, но все же их запах щекотал мне ноздри. Морозный, чистый, резкий, он напоминал мне о Еноше – так, что даже волоски на моей шее вставали дыбом. Что он скажет, когда вернется и увидит, что я в положении? А может, он придет, когда ребенок уже родится? Будет ли он счастлив? Или разозлится еще больше из-за того, что его удерживали в плену всю мою беременность?

При следующем шаге меня вдруг охватило странное ощущение, что я влезла в качающуюся лодку. Остановившись, я посмотрела вниз. И обнаружила прямо перед носками моих башмаков белые прожилки трещин на замерзшей грязи – как будто земля собралась разверзнуться.

Так что же, земля действительно только что дрожала?

Мой взгляд метнулся к ближайшему клену, однако если его голые ветки и гнулись, то только на ветру. Нервы. Всего лишь нервы, и если тратить впустую время, лучше не станет.

Когда я повернула к конюшням, в нос мне ударила кислая вонь. Три недели назад все началось с неприятного, но слабого запаха, теперь же смрад витал вокруг немногочисленных здесь домов и лавок, такой тошнотворный, что вонь рыбы и навоза не шла с ним ни в какое сравнение.

На углу, у пустого прилавка, стояла Роза, наблюдая, как мужчина катит на тачке труп к погребу. Другой человек присел на корточки у открытого люка, крича что-то тому, кто был там, внизу, с трупами.

Желудок нещадно крутило, но я все же подошла к женщине:

– Что случилось?

– Клянусь Хелфой, сколько раз я говорила Сигварду, чтобы выгребал дерьмо из свинарника. – Обмахиваясь рукой, как веером, она кивнула на подвал. – Вот, нашли труп в какой-то канаве. И едва открыли люк, чтобы швырнуть его туда… Ох, ну и вонища! Никогда не нюхала ничего хуже. Что это?

Кровь отхлынула от моего лица, и я маленькими шажками двинулась к погребу, напряженная настолько, что казалось, будто я не дышу. Но все же легкие мои работали, потому что чем ближе я подходила, тем кошмарнее становился смрад, однако уголки моих губ дрогнули в преддверии улыбки. Нет, этого не может быть…

Из погреба вылез человек с обмотанными тряпкой ртом и носом, покачал головой и пожал плечами, выражая не что иное, как ошарашенное недоверие. Он держал маленькое тело; болтающиеся тонкие ручки испещряли темные пятна…

Я оцепенела.

Неужели…

– Это мальчик! – крикнул мужчина. Голос его приглушала ткань, закрывающая лицо. Опустив ребенка на землю, он отступил на шаг и снова покачал головой:

– Проклятый дьявол, ну и вонь. Никогда не видал ничего подобного. Раздутый живот, черные пальцы, и… какая-то зелень на коже. Ради Хелфы, что это?

– Это гниль, – шепотом выдохнула я.

Слезы навернулись на глаза, сердце разрывалось от подкатывающих к горлу рыданий. Я видела достаточно начавших гнить трупов, чтобы сказать, что этот ребенок разлагался уже какое-то время – вероятно, с того момента, как мы с Еношем покинули Бледный двор.

В груди разливалось тепло. Уже тогда я вовсе не ненавидела Еноша. Возможно, я даже любила его в тот момент – моя ценность для него обернулась разлагающимся ребенком. Он сдержал свое слово. Дети по всей стране давно уже обрели покой – как и поклялся мой бессмертный муж.

Роза нерешительно шагнула ко мне:

– Что это?

– Понятия не имею. – Я вновь повернула к конюшне, в то время как все больше и больше жителей деревни высовывали головы из окон, чтобы посмотреть, что тут за суматоха. – Мне нужно поговорить с Торстеном.

Нужно вернуться на Бледный двор. Сдержать свое обещание, как сдержал свое Енош. Больше никаких отсрочек. Никаких сомнений. Папа воспитал дочь, которая не нарушает клятв, но сейчас оставаться им верной казалось как никогда более правильным.

Где-то звенел колокольчик.

Торстена я нашла у конюшни – он как раз вышел из стойла и прислонил вилы к грязной стене у навозной кучи:

– Что там за суета?

– Всего лишь труп ребенка. Может, болезнь какая-то. Как знать? – Я протянула ему корзину. – Я беру оседланного мула. Все эти вещи положи в крепкие седельные сумки, если они у тебя есть. Если нет, просто приторочь к сбруе. Главное, позаботься о надежности.

Он скрестил руки на груди и наклонил к плечу голову:

– У тебя есть деньги?

– У меня есть кое-что, стоящее больше тех денег, которые ты хочешь получить. – Когда он взял корзину, я оглянулась через плечо, чтобы удостовериться, что никто на нас не смотрит, и вытащила из кармана камень. – Приведи мула к нашей хижине, напоенного, накормленного, оседланного, готового к дороге. Сделай это – и получишь вот это. – Глаза его блеснули, но в тот момент, когда он потянулся за драгоценностью, я спрятала бриллиант обратно. – Если кто-нибудь увидит меня с ним, мне перережут горло за первым же углом. Тебе тоже лучше припрятать его, а потом поехать в Айренсти и продать там. Получишь больше монет, чем любой ополченец дал бы тебе за мула.

Конюх на миг прикусил губу, покачал головой, обдумывая мое предложение, но в конце концов коротко кивнул:

– Прежде чем солнце будет в зените, я его приведу. Камень держи пока при себе, а то еще прикарманю и мула, и все твои… – Взгляд его сместился куда-то за мою спину. – А потом продам скотину вот им.

Я обернулась.

И кровь застыла у меня в жилах.

Священник в рясе вел черного осла к зданию суда. На осле, тряся колокольчиком, звон которого разносился по всему Элдерфолсу, сидел другой священник. На площади уже собрались практически все, взбудораженные слухами о странном трупе – и криками судьи-магистрата, призывающего к порядку и тишине.

Ох, а вот это было скверно.

– С тобой все в порядке, Элиза? – спросил Торстен. Я и не заметила, что у меня подогнулись ноги – пока он не подхватил меня под локоть. – Ты так побледнела.

– Все нормально. – Но мой осипший голос определенно выдавал страх. – Знаешь что? Я передумала. Набрось на мула седло и веди его сюда. Остальное я сама сделаю.

Мужчина нахмурился, но развернулся и исчез в конюшне, оставив меня наедине с колотящимся о желудок сердцем. Проклятье, проклятье, проклятье, я ждала слишком долго. Одно неверное движение, один малейшее подозрение, и они сядут мне на хвост.

– Добрые люди… – Священник, ведущий мула, повернулся к другому, они быстро обменялись невнятным бормотанием, и первый вновь переключил внимание на собравшуюся толпу. – Да, Элдерфолса. Первосвященник Декалон издал приказ о поимке женщины. Пятьдесят золотых… – Люди хором ахнули, и священник успокаивающе вскинул руки. – Да, да, пятьдесят золотых монет получит в награду тот, кто задержит ее и доставит в ближайший храм, священнику или любому верному служителю Хелфы. Желательно живой.

У меня перехватило горло. Живой или мертвой, я не хочу, чтобы меня передали первосвященнику.

Я повернулась к конюшне – и врезалась прямиком в Торстена.

– Ну, где мой мул?

– Ш-ш-ш. Хочу послушать. – Он прислонился к столбу, щелкнул пальцами, привлекая внимание пришельцев, и его баритон разнесся по деревне:

– Кто эта женщина?

Десятки глаз устремились на нас, и сердце мое замерло, словно не осмеливаясь биться дальше. Что мне делать? Ждать? Сказать Торстену, что я снова передумала, пусть приводит мула к дому? Но если я уйду сейчас, все будут еще пристальней пялиться на меня. Некоторые что-то заподозрят. Кому ж не хочется заполучить пятьдесят золотых?

– Женщину зовут Аделаида. – От крика священника мой пульс зачастил, беспомощно и панически. – Голубоглазая, молодая, с кривыми ногами.

Вздох облегчения сорвался с моих губ, но тут кто-то спросил:

– А какие у нее волосы?

– Светлые, – ответил священник. – Эта женщина из Хемдэйла, она опытная повитуха, путешествует, вероятно, с престарелым отцом.

Я потупилась, разглядывая грязь под ногами.

И все же я чувствовала их, чувствовала ощупывающие меня взгляды, слышала, как предвестником шторма бродят по рядам шепотки. Нет-нет, никакие нервные иголочки вовсе не покалывают мне кожу, подстрекая бежать. Это всего лишь воображение. Ноги у меня прямые, и я рыбачка. Бедная, конечно, зато волосы мои черны как смоль.

Глаза мои сами собой метнулись к Розе.

Она смотрела прямо на меня.

Я растянула губы в улыбке.

Она не улыбнулась в ответ.

Вместо этого она обогнула прилавок и наклонилась к своему брату, Генри, что-то зашептав ему на ухо. Тот сразу выпрямился и принялся переминаться с ноги на ногу.

Не смотри на меня.

Не смотри на меня.

Не смотри…

Он посмотрел мне прямо в глаза.

Я одеревенело повернулась к Торстену:

– Знаешь что? Я передумала. Приводи мула к моему дому. Поторопись, и я дам тебе камень и все монеты, что лежат в моем кошельке.

Нет, я не побежала.

Я шла вроде и не спеша, но достаточно быстро, чтобы холодный воздух резал глаза, заставляя их слезиться. А может, дело вовсе не в ветре, а в давлении, нарастающем внутри моего черепа. Я больше не в безопасности – как и мой ребенок.

В этот момент до меня донесся голос священника:

– Эта женщина обвенчалась с дьяволом, Королем плоти и костей. – Толпа застонала от отвращения, но следующие слова превратили стон в оглушительный рев: – Есть основания полагать, что она носит в своей утробе дьявольское отродье. Найдите ее, добрые люди Элдерфолса. Найдите ее, или эта женщина ввергнет мир в вечную тьму.

Глава 25

Ада

Сердце неистово билось о ребра.

Прижав руку к животу, я шагала к хижине, слыша, как хрустит под ногами обледеневшая грязь. Резкий порыв ветра сорвал с моих плеч шарф, и когда я повернулась, чтобы поймать его, то увидела их.

И сердце мое остановилось.

Генри пристально смотрел на меня из-под полей своей фетровой шляпы. Рядом с ним шел еще один мужчина. Чуть позади ковыляла Роза. Нет, я никак не могла убежать от двоих мужчин – ни убежать, ни отбиться от них, если дойдет до этого, – но я не позволю им причинить вред моему ребенку…

О боже, мой ребенок… мой…

Почему все так кружится?

Спокойно.

Дыши.

Несмотря на бушующую в груди панику, я с трудом натянула маску безучастности и вновь повернулась к дому. Уже недалеко. А когда я доберусь дотуда, что тогда? Игнорировать их не получится. Нужно заставить их уйти. Проклятье, когда же Торстен приведет мула?

Я ускорила шаг.

Слишком быстро!

Я пошла медленнее.

Пытаясь дышать ровнее.

Когда я добралась до двери, позади раздался голос Генри:

– Элиза. На пару слов?

От его рокочущего баса сердце мое опять замерло, но я повернулась с легкой улыбкой на губах:

– Мой отец болен, мне нужно посмотреть, как он. В чем дело?

Мужчина по-волчьи оскалился, ухмыляясь, и сдвинул шляпу на затылок, давая мне возможность лучше разглядеть его прищуренные карие глаза.

– Ну, мы с Розой считаем, что ты очень похожа на ту женщину, которую ищут священники. На эту… Аделаиду.

– Я? – Я попыталась хихикнуть; под языком скопилось столько слюны, что я не решалась ее проглотить. – Ничего похожего. Я простая рыбачка, и отец мой рыбак.

– Паршивая из тебя рыбачка, – взгляд Розы скользнул по моему животу. Нужно взять себя в руки и не трогать его. – Она помогла мне справиться с болью, когда ребенок заворочался. Точно знала, куда и как надавить. Как опытная повитуха.

Второй мужчина шагнул в сторону и медленно обогнул меня. Они окружали меня, точно загнанную в ловушку добычу.

– Как по мне, ноги у нее вполне себе прямые.

Роза фыркнула:

– Может, она их ломала, а потом выздоровела. А может, подвернула лодыжку. А вот волосы у нее вовсе не черные. Я видела. Видела краску, отпечатавшуюся на платке.

Незнакомец сорвал с меня платок так резко, что я не успела увернуться, посмотрел на изнанку, тихо присвистнул и кивнул Генри:

– Похоже на сажу.

– Я не та женщина, которая им нужна. – Мой голос дрожал. – Оставьте меня в покое, мне нужно к отцу.

– Зачем же ты тогда прячешь волосы, а? – поинтересовалась Роза. – Ты – чужачка, вдруг появившаяся у нас со своим престарелым отцом, сразу после того, как поймали Короля.

Енош. Я безмолвно закричала, зовя его, умоляя помочь мне, защитить моего ребенка… убить их всех! Будь они прокляты. Будь прокляты они все, роющие себе могилы. Но мне они могилу не выроют!

Я вздернула подбородок и выпрямила спину:

– Я не та женщина!

– Может, та, может, не та. – Генри вздохнул. – Так или иначе, за пятьдесят золотых мы сможем купить хороший участок выше по течению, там, где еще есть рыба. Ты пойдешь с нами. Не сопротивляйся – это священники пускай решают, что делать.

Я попятилась:

– Нет.

Генри шагнул ко мне, положив руку на рукоять ножа, торчащую из висящих на его поясе ножен:

– А если будешь шуметь… «Желательно живой», – сказали они. Я не очень-то разбираюсь в пышных фразах, но, пожалуй, это означает, что сойдет и мертвой.

Оцепенев от ужаса, я смотрела, как он медленно достает нож, и моя рука сама собой потянулась к животу.

Большая ошибка.

– Я же вам говорила, она в тягости, – возликовала Роза. – Блюет за кустами чаще, чем я бегаю до ветру.

Заскрипели петли.

Навалившись на косяк, папа высунул наружу голову. Его остекленевшие глаза потрясенно расширились:

– Чт-то это? Что вам нужно от…

– Иди в дом! – рявкнула я, а когда папа не пошевелился, обернулась к нему. – Я сказала…

Незнакомец подался ко мне.

Я отпрянула, выхватила нож и направила острие на мужика:

– Только подойди, и я тебя выпотрошу!

Гнев закипал у меня по кожей от несправедливости всего этого, от моей собственной глупости – ну как же, захотела покоя для них для всех! Да мне плевать, пускай бы Енош превратил всю эту троицу в чаши, я с радостью пила бы из них! Подлые, коварные смертные!

– Мы должны ее убить, – прошипела Роза. – Скажем священникам, что она напала на нас и напоролась на нож. Если она та самая, им будет все равно. А если нет… им все равно будет все равно.

Папа застонал.

Я крепче стиснула клинок.

Генри причмокнул губами:

– Профос будет недоволен. Давайте просто схватим ее и доставим, куда сказано.

– А если она поднимет шум и другие отобьют ее у нас, а? Достаточно и того, что мне пришлось поделиться с вами двумя.

– Да меня и монеты-то уже почти не заботят. – Незнакомец наклонился и тоже достал из-за голенища грязного сапога нож. – Надо ее прикончить. Кому ж захочется рисковать, когда в ее брюхе, может, сидит дьявольское отродье? Мир и без того достаточно плох.

– Нет! – Папа оторвался от двери. – Ради Хелфы, как вы можете…

Генри толкнул папу в грудь:

– Не лезь, старик.

Папа ударился спиной о деревянный косяк, подавился кровавым сгустком и рухнул на землю.

– Папа!

Я бросилась к нему.

Боль обожгла кожу на моей голове. Незнакомец схватил меня за волосы и рванул, едва не лишив равновесия.

Кр-рашк!

Острая боль пронзила живот, воткнулась в позвоночник, разлилась по всему телу. Колени мои подогнулись, перед глазами запрыгали черные точки.

Что… что происходит?

Земля содрогнулась.

Я попятилась.

Глядя на мужчину.

Который смотрел на мой живот.

Я опустила глаза. На потертом хлопке платья, чуть правее пупка, расплывалось влажное красное пятно. Я заледенела, парализованная шоком.

Мой ребенок…

Нет.

Нет. Нет. Нет.

– Что-то не так, – пробормотал Генри, когда еще один толчок встряхнул землю под моими неверными ногами, а где-то в центре деревни раздались крики. – Земля дрожит, совсем как тогда, когда схватили его. Что, если она и впрямь его жена? Что, если Король натравит на нас трупы?

Незнакомец не выпустил моих волос, наоборот, стиснул их крепче:

– Тогда нам лучше позаботиться о том, чтобы ребенка точно не стало.

Еще один тычок.

И еще.

Когда сталь в третий раз скользнула в мою плоть, ноги отказали мне. Спина моя ударилась о землю под лязг упавшего на заледеневшую грязь клинка, под шарканье ног и крики… столько криков. Земля возле меня треснула. Закачались деревья. Поднялись на крыло птицы.

Тьма смыкалась вокруг меня. На грудь давила вся тяжесть мира.

Холодно… так холодно.

На языке стыл медный привкус. Волосы липли к щекам, щекотали губы. Я дрожала. Зимняя стужа высасывала все тепло из моего тела.

– Ада.

Я моргнула, но не увидела ничего, кроме орла, кружащего в вышине. И снежинок. Так много снежинок. Возле меня, передо мной, вокруг меня, над мужчиной…

Я застонала, борясь с желанием зажмуриться. Рядом со мной стоял на коленях мужчина. Ветер развевал его длинные белые волосы, а глаза его были абсолютно черны. Ни зрачков в них не было, ни радужки, ни белков, и все же я чувствовала его взгляд.

– Иди на мой свет, отдай мне свое дыхание. – Ласковые пальцы коснулись моего подбородка, большой погладил окровавленные губы. – Я не могу позволить ему вновь ввергнуть мир в хаос.

– Эйлам.

Имя растаяло на моих едва шевельнувшихся губах.

Губах, в которые он вдруг впился грубым, неумелым поцелуем, длившимся всего лишь долю секунды. Потом мужчина отстранился. Его рот и подбородок были испачканы кровью. Моей кровью.

Он слизнул капли, будто пробуя ее на вкус. Потом покачал головой:

– Нет. Не понимаю. Ну, иди же ко мне. Позволь облегчить твою боль. Я ценю жизнь, но я не позволю ему украсть тебя во второй раз.

«Выйди на мой свет, – манил его голос оттуда, где тьма растворялась в чистейшем сиянии. – Верни мне то, что я давал взаймы».

Все мое тело охватила небывалая легкость. Голова, качнувшись, запрокинулась. Мой разум подался к сиянию, и свет окутал меня.

Боль. Печаль. Горе.

Все исчезло.

Земля дрожала от гнева.

«Как необычно, – донесся до меня голос Эйлама. – В тебе больше жизни, чем в ком-либо прежде. Больше, чем мне нужно, чтобы утолить голод, которым прокляло меня существование».

Свет померк, не оставив ни боли, ни тепла. Холод глодал меня изнутри, холод – и всепоглощающее желание найти тепло в объятиях Еноша.

Я попыталась позвать его.

Но губы отказывались разлипаться.

А надрывающийся разум раз за разом повторял лишь одно слово.

Хозяин.

Content

Лив Зандер
Король плоти и костей

Глава 1 Ада

Глава 2 Ада

Глава 3 Ада

Глава 4 Ада

Глава 5 Ада

Глава 6 Ада

Глава 7 Енош

Глава 8 Ада

Глава 9 Ада

Глава 10 Ада

Глава 11 Енош

Глава 12 Ада

Глава 13 Ада

Глава 14 Ада

Глава 15 Ада

Глава 16 Ада

Глава 17 Енош

Глава 18 Ада

Глава 19 Ада

Глава 20 Ада

Глава 21 Енош

Глава 22 Ада

Глава 23 Енош

Глава 24 Ада

Глава 25 Ада