Халима Башир

Дэмьен Луис

СЛЕЗЫ ПУСТЫНИ

Посвящается Мо и Разу.

И моему любимому отцу.

Покойся с миром!

От автора

Это невымышленная история. Она охватывает период от 1979 года, когда я родилась, по сей день. Судан десятилетиями находился в состоянии войны, и Дарфур, мой родной край, пострадал особенно сильно. Я изменила некоторые имена и названия мест, чтобы защитить семью, друзей и общину. Полагаю, объяснять, зачем нужны такие предосторожности, не требуется.

Используй раба, чтобы убить раба.

Суданская поговорка

Часть первая

ДИТЯ ПУСТЫНИ

1

Имянаречение

Иди ко мне, любовь моя,

У меня есть песенка для тебя.

Иди ко мне, любовь моя,

У меня есть мечта для тебя…

Я шепотом напеваю эту колыбельную моему мальчику, моему крошечному малышу, убаюкивая его на руках. За окном нашей квартиры-клетушки грохочет уличное движение Лондона. Но здесь мы в безопасности, я и он, это маленькое сонное чудо, которое я прижимаю к себе с отчаянной радостью в сердце. И напевая, мыслями я переношусь домой, домой, в мою возлюбленную Африку.

Иди ко мне, любовь моя,

Я поцелую тебя.

Иди ко мне, любовь моя…

Эту колыбельную напевала мне вечерами у огня моя милая, кроткая мама. Эту колыбельную пела моя горячая бабуля Сумах теплыми африканскими ночами, когда разрешала себе немного расслабиться и прорывалось наружу сияние ее сокровенной любви. Эту колыбельную мой чудесный, веселый, умный отец мурлыкал мне на ушко, качая меня на коленях и пропуская пальцы сквозь мои волосы.

Иди ко мне, любовь моя,

У меня есть улыбка для тебя…

А теперь эту песенку напеваю я — и снова оказываюсь в Африке, окруженная теплом любви и защитой своей семьи. Я напеваю эту песенку, и я снова с моим племенем загава, чернокожим народом Африки, горячим и воинственным и в то же время бесконечно щедрым и радушным к страннику. Я вновь в жарком, пряном, сухом воздухе пустыни, в моей деревне — дитя, облаченное лишь в пыль и счастье, — и жизнь моя поистине волшебна.

Я дома, с моей семьей, с моим народом, в моей деревне, я в Дарфуре.

Дарфур! Я знаю, что для вас это слово насквозь пропитано страданиями и кровью. Что это имя вызывает в воображении чудовищные образы кромешного ужаса и бесконечных бедствий, боли и жестокости, немыслимых для большей части цивилизованного мира. Но для меня Дарфур означает нечто совершенно иное: он был и остается невозместимой, неизмеримой радостью — моим домом.

Иди ко мне, любовь моя,

У меня есть дом для тебя…

Я пою эту песенку моему мальчику, которому нет еще и года, и размышляю о чуде его рождения — ибо оно дало мне мужество и волю к жизни. Без тебя, говорю я блестящим сонным глазенкам, я бы покончила с собой из-за всего этого ужаса, всего этого позора. Тьма одолела бы меня, утянула бы вниз, в свой жадный водоворот.

Мы, загава, свирепые, воинственные люди; смерть — насильственную, кровавую и даже смерть от собственной руки — мы предпочитаем бесчестью. В моем племени так было испокон веков.

Иди ко мне, любовь моя,

Я обниму тебя…

— Знаешь, что такое групповуха? — Лицо солдата — маска ненависти, глаза впритык к моим, дыхание смердит.

— Думаешь, если ты докторица, то знаешь толком, что такое групповуха?

Второй солдат набрасывается на меня, придавливает к полу.

— Мы тебе покажем, что такое групповуха, сука черномазая!

— Возомнила, что можешь иностранцам лекции читать о групповухе?! — орет третий. — Уж поверь — ни хрена ты не знаешь. Зато мы на это дело мастера…

— А как наиграемся с тобой, может, и не прикончим, — изрыгает первый. — И вот тогда иди себе и болтай об этом всему миру…

Я пытаюсь отгородиться от воспоминаний, но порой ничего не получается и прошлое наваливается на меня, темное, удушливое, смердящее и злобное. Я по-прежнему вижу их лица, даже сейчас, словно все случилось вчера. Налитые кровью глаза, воспаленные от ненависти и похоти. Седоватая щетина. Нечистое дыхание, вонь застарелого пота и нестираных мундиров. Блеск клинка, когда один из них пытается срезать с меня брюки. Я с яростью брыкаюсь, метя ему в пах. Он вскрикивает от боли, приходит в себя и всаживает нож мне в бедро — мучительная боль от удара клинком и смертельная тяжесть, обрушивающаяся на мои связанные руки.

Иди ко мне, любовь моя,

У меня есть жизнь для тебя…

Я прижимаю сынишку к своему колотящемуся, испуганному сердцу. Это ты дал мне жизнь, волю к жизни, мужество продолжать. И благодаря тебе — и бесчисленным другим женщинам и детям, не сумевшим выйти живыми из этого кошмара, — я сейчас сяду за стол в нашей крошечной комнатке-спальне и, пока ты безмятежно спишь, начну записывать свою историю.

Иди ко мне, любовь моя,

У меня есть сказка для тебя.

Меня зовут Халима. Вы должны запомнить мое имя, ибо это важно. Это важно потому, что его дал мне отец через семь дней после моего рождения на деревенской церемонии имянаречения. В некотором смысле отец провидел будущее, поскольку нарек меня в честь той, кем и чем мне предстояло стать.

Меня, своего первенца, отец любил больше всех. Знаю, так говорят все дети, но у нас с ним в самом деле была особенно тесная связь. Первые пять лет жизни я оставалась единственным ребенком и очень хотела братика или сестричку, с которыми могла бы играть. Но в то же время понимала, что, когда кто-нибудь появится, мне придется делить с ним родителей, а этого мне ни за что на свете не хотелось бы.

Когда отец бывал дома, я подолгу сидела рядом с ним, слушая его истории. Он рассказывал мне о нашем племени, загава, или о нашей семье, происходящей от древнего рода вождей. Еще он рассказывал мне о своем занятии — покупке и продаже скота, коз и верблюдов — и о разъездах по пустыням и горам Дарфура.

Однажды, когда я была совсем маленькой, мы лежали на циновках у огня посреди двора. В каждом углу нашего обнесенного изгородью участка стояла округлая глинобитная хижина, крытая соломой: одна для женщин, одна для мужчин, одна для моих родителей и одна для гостей. А в центре был деревянный навес с соломенной крышей. Под ним мы собирались всякий вечер, нежились у огня, смотрели на яркие звезды и разговаривали, разговаривали и смеялись.

Отец играл со мной в игру, похожую на «сороку-воровку», в которую европейцы играют со своими детьми. Он брал мою левую руку в свою и чертил на ладошке кружок.

— Тут живет верблюд, — объявлял он, глядя мне в глаза. Затем очерчивал такой же рисунок у меня на предплечье: — Тут живет корова, — затем выше: — Тут живет овечка…

Конечно, мы много раз уже так играли, и я знала, что будет дальше. Я хихикала, пыталась вырвать руку и убежать.

— Тут живет курица… — продолжал он, рисуя курятник у меня на плече. И затем, пока я отчаянно пыталась свернуться в клубочек, делал выпад в сторону моей подмышки: — А тут кто живет?!

Мы покатывались со смеху, пока он щекотал меня, а я отбивалась от него. Устав от игры, мы растягивались на циновках, растворяясь мыслями в темном ночном небе.

— Ты — моя любимая доченька, — бормотал отец, гладя меня по волосам. — Ты принесла огромную удачу нашей семье.

— А почему я приношу такую удачу, абба? — спрашивала я.

Абба — это «папа» на нашем языке загава. А я как раз была в том возрасте, когда постоянно хочется все знать.

Отец рассказал мне о празднике моего имянаречения. В нашем племени имя ребенка должно быть объявлено в течение семи дней от рождения. Мама и отец были так горды своим первенцем, что пригласили на праздник всех без исключения. Отец считался довольно зажиточным человеком в нашей деревне, поскольку владел множеством скота, овец и коз и десятками ценных верблюдов. Для того чтобы приготовить пир на всю деревню, он забил нескольких животных.

Мама отдыхала после родов — по традиции, ей полагалось лежать сорок дней. Посему моя грозная бабуля Сумах позвала нескольких деревенских женщин помочь с готовкой. Там были подносы, на которых высились горы кисры — плоских лепешек из сорго, испеченных на металлическом листе над открытым огнем. Там были чаны с льющейся через край асидой — густой кукурузной кашей. Там были миски с горами свежего салата, приправленного кунжутным маслом и лимонным соком. И было там огромное количество копченой говядины и козлятины с острыми пряными соусами.

Утром в день моего имянаречения к нам потянулись люди с дарами — пищей или сувенирами. Женщины были одеты в тобы — длинные одеяния из тонкого шифона всех цветов радуги. Незамужние девушки были одеты в самые яркие тобы с пламенно-алыми, огненно-оранжевыми и розовыми, как солнечный закат, узорами. Мужчины тоже были великолепны в своих белых парадных одеждах, покрывавших тело с головы до пят. Наряд довершал закрученный белый тюрбан — имма.

— Ты лежала в хижине, — рассказывал отец, — крошечное дитя под бочком у матери. Люди текли рекой, чтобы взглянуть на тебя. Но там была бабуля Сумах, а ты ее знаешь… Она прикрыла тебе лицо. «Можно нам посмотреть на личико малышки? Пожалуйста!» — то и дело просили ее. Но бабуля только злобно зыркала на них и невнятно бормотала, что должна охранять тебя от дурного глаза.

Дурной глаз — это проклятие, в которое свято веруют все загава и многие другие мусульмане. Пока мать лежала, бабуля Сумах присматривала за мной, и была она весьма суеверна. Бабуля не хотела, чтобы кто-либо слишком пристально смотрел на меня — из опасения, что человек замыслил скверное и глянет на меня дурным глазом.

«Она такая миленькая — какое имя выбрали вы для нее?» — спрашивали люди. Но бабуля Сумах зыркала на них еще более злобно и отказывалась проронить хоть словечко.

Отец мой дал строжайшие инструкции. Он не собирался сообщать мое имя до появления весьма почтенной персоны — деревенской знахарки. Когда та прибыла, отец провел ее на середину нашего жилища. «Я нарекаю нашего первенца Халима в твою честь», — провозгласил он, после чего провел знахарку в хижину, с тем чтобы она могла благословить меня.

— Почему ты назвал меня в ее честь, абба? — спросила я отца.

В нашем племени детей по традиции называют в честь деда или бабки. Я всегда хотела знать, откуда появилось мое имя.

— Ах, знаешь, это долгая история, — отвечал мне отец; глаза его смеялись в теплом зареве костра. — А тебе уже и спать пора…

Я знала, что он дразнит меня, и умоляла рассказать мне эту историю. Наконец, как это случалось почти всегда, он пошел на попятный.

— Сперва я хотел назвать тебя Сумах, в честь бабули, — продолжал отец. — Но она не позволила… — Он принялся вращать глазами, и я хихикнула. Мы оба знали, какова бабуля: она спорила всегда и со всеми, при любой возможности. — А потом я вспомнил обещание, которое дал себе еще молодым человеком. Однажды я верхом на верблюде сгонял скот. Верблюд споткнулся в русле пересохшей реки, и я упал. Деревенские обнаружили меня лежащим без сознания и были уверены, что я при смерти…

— Но ты не мог умереть, абба, — возражала я. — Правда ведь не мог?

Отец довольно фыркнул.

— Ну, они делали все, что было в их силах, но ничто не могло привести меня в чувство. Не помогали ни травы, ни снадобья. Меня разрезали вот тут, — он показал толстый белый шрам на шее. — Хотели открыть мне кровь и выпустить инфекцию, но и это не сработало. Не подействовали даже хиджабы факиров…[1]

Это было странно. Хиджабы — амулеты с мощными заклинаниями, которые изготавливают факиры, деревенские святые, для защиты и исцеления людей. Мы безоговорочно верим в их силу. И если даже они оказались бессильны, отец, видимо, был очень плох.

— Казалось, что я попросту решил умереть, — продолжал отец. — Наконец, меня отвезли к Халиме, знахарке. Она ходила за мной несколько месяцев, пока я не встал на ноги. Халима, несомненно, спасла мне жизнь. Как бы то ни было, я пообещал, что назову в ее честь одного из своих детей. Вот поэтому я назвал тебя Халимой.

Я была очень рада узнать, откуда взялось мое имя. Знахарка, приветливая пожилая женщина, частенько заходила к нам. Она отыскивала меня, звала: «Поди-ка, поди сюда, девочка, которую зовут моим именем!» — обнимала меня и трепала по голове. Мне всегда казалось, ей просто очень нравится, что у нас одно и то же имя. Но теперь я узнала истинный смысл того, что это значило для нее, для моего отца и для меня.

— Но почему я приношу удачу? — не унималась я.

Отец все еще не поведал мне эту часть истории.

Он рассмеялся, и глаза его блеснули, как огненные угольки:

— Ничего от тебя не утаишь, верно, Ратиби?

Это прозвище он дал мне после того, как однажды в каком-то большом городе увидел портрет знаменитой певицы Долли Ратиби[2]. На сцене она была неистовой и вдохновенной. У нее была такая же непокорная копна пушистых волос, что и у меня. Долли Ратиби жила в стране, которая называлась Южной Африкой, и пела о страданиях чернокожих африканцев по вине тех, кто считал себя лучше нас. По той или иной причине отец верил, что я вырасту в точности такой, как она.

— В день твоего имянаречения старую Халиму привели в хижину, — продолжал отец. — Она была почетным гостем, и поэтому бабуля позволила ей увидеть твое лицо. Халима наклонилась поцеловать тебя и заметила белую ресничку: несмотря на старость, ее маленькие глазки-бусинки ничего не упускали. Она позвала меня в хижину, показала ресничку и сказала, что это особое благословение, которое принесет удачу нашей семье. Так и вышло…

Я поднесла руку к лицу и коснулась ресниц. Как только я подросла настолько, чтобы понимать, что мне говорят, родители предупредили, что моя белая ресничка драгоценна, и велели никогда не отрезать ее. По поверьям загава, белая ресница означает удачу. Отец был убежден, что его животноводческий бизнес начал по-настоящему процветать именно в год моего рождения. Он даже сумел купить себе старый лендровер — первый автомобиль в нашей деревне.

Эта древняя развалюха цвета хаки, наполовину державшаяся на веревках и кусочках проволоки, казалась нам чудом современного мира. Когда я стала старше, мы пытались убедить отца продать его и купить что-нибудь получше и поновее. Но он отказывался. Слишком уж он привязался к этой машине, слишком много воспоминаний было связано с ней, и отец боялся, что они исчезнут вместе с лендровером.

Моего отца звали Абдул, но все и каждый в нашей деревне звали его Окирамай, что означало «человек, у которого много верблюдов». Было и другое значение — «тот, кто все может». Ведь человек, имеющий много верблюдов, богат и могущественен.

Своего отца — высокого, темнокожего, с удлиненным овальным лицом, с густыми блестящими усами — я всегда считала самым красивым мужчиной на свете. У него было по два вертикальных шрама на каждом виске. Ему нанесли их, когда он был еще мальчиком. Такие шрамы свидетельствовали о принадлежности к племени загава. А еще считалось, что они уберегают от глазных инфекций, поэтому мы называли их «очковыми шрамами». Если у человека их не было, его могли спросить: «Ты не носишь очков? Почему нет? Ты по-прежнему хорошо видишь?»

Согласно поверью, чем больше шрамов получит мальчик, тем более храбрым воином и бойцом он станет. У некоторых мужчин загава имелись целые созвездия шрамов по всей шее и груди, но у моего отца — нет. Он происходил из древнего рода вождей племени, и его образование и умение хорошо вести торговлю высоко ценились. Отец был скорее мыслителем и деревенским философом, нежели воином, редко выходил из себя, быстро все прощал и ни разу в жизни не поднял на меня руку.

Отец носил традиционный кинжал загава, привязанный к руке чуть ниже надплечья. У кинжала были деревянная рукоять, серебряная головка и кожаные ножны, изукрашенные змеиной кожей и тонкими геометрическими узорами. Все мужчины загава носили такие кинжалы в знак своей готовности сражаться, если понадобится. На поясе у него висела связка хиджабов — маленьких кожаных мешочков, изготовленных факирами, в каждом мешочке — зашитое в него заклинание, нацарапанное на клочке бумаги.

Отцу было около тридцати пяти, когда он женился на моей матери, Бохете. Однажды он увидел ее на деревенской улице и влюбился с первого взгляда — ей тогда только что исполнилось восемнадцать и она была истинная красавица. Он пришел к бабуле Сумах и испросил разрешения жениться на ее дочери. Бабушка уже давно не жила с мужем, и ей с детьми довелось хлебнуть лиха. Отец был богат, и бабуля знала, что человек он хороший. Она чувствовала, что из него получится отличный муж для ее старшей дочери, и дала согласие на брак.

Уже давно перевалило за полночь, а мы с отцом всё лежали у огня и разговаривали. Он рассказал, каким необычным стал день моего имянаречения, даже не считая обнаружения белой ресницы. К воротам нашего дома явился старик на верблюде. Несмотря на то что он был чужаком, его пригласили войти, ибо у нас заведено оказывать радушный прием странникам. Но стоило только ему остановить взгляд на моей матери и бабуле Сумах, как он впал в страшную ярость.

Оказалось, что это бабушкин муж, с которым она давным-давно жила врозь, и он ехал много дней, чтобы найти ее. Загава делятся на три клана: тохир, коубе и бидеят. Бабушка и дедушка происходили из разных кланов. Сбежав от него, бабуля Сумах отправилась в родные места, к своему племени, коубе. Дедушка, живший в дальних землях клана бидеят, все эти годы не мог напасть на ее след.

Но однажды он услыхал, что девушка-коубе из деревни Хадура — нашей деревни — вышла замуж за богатого и красивого мужчину из клана тохир. Дедушка выяснил имена семьи и уверился, что его исчезнувшая жена как-то к этому причастна. И вот дедушка отправился в путь, оседлав своего верблюда, чтобы выяснить, не его ли это семья, которую он так давно утратил. По прибытии он удостоверился, что так и есть и что его старшая дочь уже замужем. Дедушка, размахивая кинжалом, в ярости налетел на моего отца.

— Как ты осмелился жениться на моей дочери? — кричал он. — Кто дал тебе на это разрешение? Уж точно не я, ее отец!

Прежде чем мой отец успел сказать хоть слово, бабуля Сумах вскочила на ноги и выхватила из платья кинжал. Женщинам загава не полагается носить кинжалов, и все уставились на нее с отвисшей челюстью. С тех пор как бабуля в последний раз видела своего мужа, прошло пятнадцать лет, но ей не составило труда узнать его.

— Только попробуй подойти ко мне! — завопила она; лицо ее превратилось в грозовую тучу. — Оставь в покое меня и моих детей!

Как и следовало ожидать, бабушкино вмешательство мало чему помогло. И когда дедушка обнаружил, что пир устроен в честь имянаречения новорожденной, это только подлило масла в огонь. Мало того что жена сбежала от него, а старшая дочь вышла замуж без его благословения, у него уже появилась внучка! Дед потребовал, чтобы меня отдали ему, пригрозив навеки проклясть брак дочери и зятя.

В традиции загава худшее, что может сделать один мужчина другому, — это опозорить его, и отец знал, что должен подойти к вопросу весьма осмотрительно. Он созвал старейшин деревни — мужчин дедушкиного возраста и старше, — и они попытались действовать уговорами: ничего не поделаешь, сделанного не воротишь, молодые люди поженились, ребенок родился, и ему дали имя этим утром.

Мой отец оставил старейшин беседовать и вернулся с наволочкой, набитой деньгами. Он отдал их дедушке, объяснив, что это задаток за приданое, которое он будет выплачивать за руку его дочери. Должно быть, дедушка решил, что лучше поздно, чем никогда, ибо настроение его внезапно улучшилось.

Отец забил очередную корову и объявил, что ныне тройной праздник. Первый повод для него — имянаречение, второй — обнаружение белой ресницы у ребенка, а третий — воссоединение давно разлученной семьи. Единственным человеком, который не особо радовался такому повороту событий, была бабуля. Она не удостоила дедушку ни словом, а просто стояла и пожирала его глазами, сжимая кинжал и проверяя на руке остроту клинка.

Дедушка прогостил у нас день-другой, прежде чем отправиться назад, в свою деревню. Он сказал бабуле, что теперь, узнав, где она живет и что она счастлива, со спокойной душой может возвращаться домой. Но бабуля по-прежнему только пригрозила ему кинжалом и велела убираться восвояси.

История о том, почему бабуля сбежала от дедушки, была замечательной, добавил отец. Теперь он стал гораздо лучше понимать, отчего она так свирепствует. Но эту историю, воистину потрясающую, он приберегает для следующего раза. Все уже разошлись спать по своим хижинам, и нам пора последовать их примеру.

Он взъерошил волосы на моей сонной голове:

— Теперь тебе известно, откуда у тебя такое имя. И как знать, может быть, однажды ты станешь целительницей, так же как наша знахарка Халима.

Отец не знал, что его слова окажутся пророческими.

2

Путешествие бабули в Затерянную долину

Отец уехал рано, ему предстояло провести день в полях, присматривая за скотом. За завтраком, состоявшим из асиды, я не могла выбросить из головы историю деда и бабушки. Чем же он так обидел ее, ломала я голову, чем довел до того, что она сбежала?

Я украдкой покосилась в сторону дымного очага. Бабуля свирепо таращилась в громадный черный горшок, помешивая кашицу до тех пор, пока та не дошла до нужной консистенции. Меня подмывало пуститься в расспросы, но я сразу же отказалась от этой мысли. Слишком хорошо я знала бабулю. Она частенько бранила меня, а то и задавала взбучку. Глубоко в груди у нее билось золотое сердце, но она всегда была строгой, и все побаивались ее.

Я называла бабулю абу — на языке загава это значит «бабушка». Высокая, сильная, с круглым лицом, обрамленным косичками — загавские женщины исстари заплетали их близко к черепу. Один ряд шел вдоль лба, а остальные — назад, ниспадая на шею. Глубокие диагональные шрамы пересекали ее виски, а левая сторона лица была испещрена крошечными резаными отметинами — рубцами клана коубе. У каждого клана есть своя система отличительных знаков.

У нас, загава, считается, что шрамы украшают женщину. Как-то раз бабуля рассказала мне, что ее мать и бабка провели несколько часов, нанося ей надсечки, когда она была совсем еще малышкой. Эти два шрама на висках были сделаны бритвенным лезвием, а крошечные шрамики на щеках — с помощью острого каменного обломка. Мне это тогда казалось восхитительным, и я просто не могла дождаться, когда подрасту и мне сделают такие же.

Бабуля любила носить яркие тобы всех цветов радуги, словно по-прежнему была юной незамужней девушкой. Ей было за сорок, но она оставалась красивой, с царственной осанкой и в отличной форме для тяжелой работы. Она носила золотые серьги, браслеты и ожерелья, украшенные сверкающими алыми самоцветами. Некоторые драгоценности перешли к ней от предков. Дарфур богат золотом, особенно если искать глубоко в горах.

Не рискнув попросить бабулю рассказать мне о том, как вышло, что она оставила дедушку, я решила припереть к стене маму и вытянуть эту историю из нее. Мою красавицу-мать считали в нашей семье доброй душой. У нее были совершенно такие же шрамы, как и у бабули, и всякий, кто видел их вместе, сразу понимал, что они состоят в близком родстве. Стиль и форма шрамов специфичны для каждой семьи.

Мама была пониже бабули и полненькая — именно такими мужчины загава предпочитают видеть своих женщин. Перед свадьбой невесту откармливают дамиргой — кашей из твердой пшеницы, молока и простокваши. После рождения ребенка мать должна сорок дней лежать в постели и опять-таки есть дамиргу, чтобы она оставалась в теле и у нее было много молока для младенца.

О бабуле говаривали, что она никогда не пополнеет, что она так «горяча», что ее огонь сжигает любую пищу. Даже сама бабуля жаловалась на это. «Ты никогда не будешь тощей, как я, — ворчала она на мать. — У тебя жизнь слишком легкая и безбедная». Что до меня, я твердо решила быть такой же, как мама: достаточно пышной, чтобы считаться красивой, но чтобы вес мне при этом не мешал.

И я пошла к маме, чтобы спросить, почему бабуля оставила дедушку. Я точно знала, где ее найти. Мама только что родила, но младенец умер во время долгих схваток. В нашей части Африки это в порядке вещей: как и в большинстве деревень Дарфура, у нас не имелось ни хороших акушерок, ни докторов, ни медсестер. Похоронив малыша, о нем быстро забывали. Но матери все равно полагалось сорок дней лежать, приходя в себя.

В ее хижине было прохладно и темно, и мне понадобилось некоторое время, чтобы глаза приспособились к освещению. На ощупь, касаясь руками гладкой глинобитной стены, я пробралась к низкой кровати — простому деревянному каркасу, перетянутому старой мешковиной. Такие кровати были легкими и удобными для переноски. В жаркий сезон мы выносили их на воздух и спали под звездами под мягким летним ветерком.

Я осторожно прикоснулась к маме. Она лишь дремала, поэтому тут же открыла глаза и улыбнулась:

— Что такое, Ратиби?

Я уселась на краешек кровати.

— Почему бабуля такая злая, эйя? — Эйя на языке загава означает «мамочка». — У нее всегда такое сердитое лицо.

Мама вздохнула:

— Ну теперь-то что она натворила?

— Ничего, просто у нее такой злющий вид. Ты тут лежишь в хижине, папа уехал, а я там с ней все время…

— Ей пришлось нелегко, Ратиби, много лет она была совсем одна. Она неплохой человек. У нее доброе сердце.

— Ну вот, все говорят, что ей пришлось нелегко, но никто не говорит мне почему. Если бы я знала почему, я по крайней мере могла бы ее пожалеть. Это из-за того, что случилось между ней и дедушкой, да?

Мама обреченно пожала плечами.

— Ладно, когда-нибудь тебе все равно пришлось бы об этом узнать, — она притянула меня поближе к себе и понизила голос на случай, если бабуля где-то поблизости. — Когда бабушка и дедушка поженились, они уехали жить к нему в деревню, далеко-далеко отсюда. Много лет они были счастливы, но в один прекрасный день бабушка обнаружила, что дедушка взял вторую жену. Он ездил в дальние края и женился на женщине помоложе. Все говорят, что он сделал это подальше от дома, чтобы держать вторую жену в секрете от бабушки.

Я улыбнулась. У дедушки были все основания опасаться. Никто, находясь в здравом уме, не захотел бы рассердить бабулю.

— Как только бабушка проведала об этом, она решила уйти от дедушки. Его родителям она сказала, что хочет наведаться в родную деревню. Дедушка был человек богатый, но бабуля оставила ему все, даже собственную одежду — ушла в чем есть. Она отправилась в путь, забрав с собой меня и двух моих братьев, а потом вернулась за моей младшей сестренкой, твоей тетушкой Маккой. Бабуля привязала малышку Макку к себе на спину и уже собралась уходить, когда родственники дедушки остановили ее…

— Но почему? И что они сделали? — перебила я, тараща глаза от любопытства.

— Хм-м… Они обвинили бабушку в похищении детей. Была крупная ссора, и в конце концов бабуле пришлось оставить малышку Макку у них. Дедушкины родственники вскоре осознали, что встревожились не напрасно: бабушка ушла навсегда. Они страшно разозлились и решили держать малышку Макку в доме, не спуская с нее глаз, — знали, что мать вернется за девочкой, и тогда они сумеют схватить ее. Но бабулю ведь на мякине не проведешь…

— И что она сделала?! — воскликнула я.

— Ш-ш-ш-ш… Потише… Четыре года спустя бабушка, переодевшись до неузнаваемости, вернулась в деревню. Она пошла к соседям, дала им золота и попросила пригласить Макку поиграть с их дочкой. А затем сняла свою маскировку, и твоя тетушка признала свою маму. И бабуля похитила Макку, предупредив соседей, чтобы те пикнуть не смели.

Я восхищенно покачала головой:

— Ну и ну… отчаянная была бабуля, уже тогда.

Мать кивнула:

— Она отроду такая. Когда мать дедушки явилась за Маккой, то нигде не могла ее найти. Искала, искала и в конце концов сообразила, что Макка пропала, и поняла, что бабушка тайком приходила за дочкой. Мать дедушки плакала, плакала целый месяц… И сноху потеряла, и всех своих внуков.

Дедушка был богат, и бабуля могла бы жить с ним в полном достатке. Брать больше одной жены для мужчин загава — дело обычное, но бабуля Сумах не стерпела, что на такое пошел ее муж, причем тайком. В ее жилах — жилах дочери вождя — текла благородная кровь. Именно неуважение она сочла неприемлемым. Бабуле пришлось в одиночку поднимать четверых детей. Они получили только самое примитивное образование, потому что у нее не было средств платить за школу.

— Бабушка поступила как надо, — добавила мать. — Она правильно сделала, что сбежала, и не слушай никого, кто станет говорить, что она поступила скверно. Она сделала это для нас, ради чести нашей семьи.

Отчасти бабуля согласилась на брак отца с моей матерью потому, что у его отца была только одна жена. Тот был достаточно богат и мог бы содержать много жен. Но его жена сказала ему: «Я дам тебе столько детей, сколько ты захочешь. Я даже согласна рожать в год по ребенку. Но не смей брать вторую жену». И она свое слово сдержала: родила тринадцать детей. У моего отца были четыре брата и восемь сестер.

Отец же бабули, напротив, взял девять жен. Его семейство настолько разрослось, что он даже не мог запомнить имен всех своих потомков. Приходя навестить его, бабуля была вынуждена стоять в очереди со всеми своими единокровными братьями и сестрами. И всем он задавал один и тот же вопрос: «Кто твоя мать?» Только так прадед и мог отличить одного отпрыска от другого.

Бабуля всегда над этим посмеивалась, говоря, какое великое дело совершил ее отец. «Он мог бы армию создать из собственной семьи», — похвалялась она. Но, думаю, она просто куражилась. Ее побег от дедушки показывал, какого она на самом деле мнения о мужчинах, которые берут себе много жен.

Женившись на матери, отец построил новое жилище — баа. Это были четыре округлые глинобитные хижины, крытые тростником. В центре каждой имелся столб, подпиравший балки, а рядом со столбом — очаг. Одна хижина предназначалась для моих родителей, в другой, женской, спали мы с бабушкой. Напротив были хижина для мужчин и еще одна, для гостей.

На задворках был курятник; я любила искать куриные яйца. Курятник был двухъярусным: внизу — насест для кур, а выше с брусьев свисали деревянные клетки для голубей. Большинство семейств загава держали голубей: их дарили на свадьбу и рождение ребенка.

Бабуля собирала голубиный помет и смешивала сухой порошок с растительным маслом, делая из него мазь. Она втирала ее нам в кожу при порезах или аллергии, и, похоже, это нередко помогало.

Все наше баа — хижины, двор и птичник — окружала изгородь из воткнутых в землю веток. Она была слишком высокой, чтобы я могла выглянуть из-за нее, но для взрослого — в самый раз, чтобы приветствовать проходящих мимо. Когда я подросла, мне сказали, что эта изгородь служила в основном для защиты, поскольку над нашим краем всегда нависала угроза конфликта.

В раннем детстве мне, по-прежнему единственному ребенку в семье, никогда не было одиноко. Целыми днями я бегала, прыгала и смеялась на улице с деревенской детворой, а вечером возвращалась домой — слушать рассказы отца. Где-то мычал скот, лаяли собаки, перекликались друг с другом верблюды. Иногда я улавливала отдаленные звуки леса — рык леопарда, хьяра, или жутковатые вопли гиен, от которых у меня по спине пробегали мурашки.

Когда наступало время готовиться ко сну, я обычно укладывалась с бабушкой, поскольку старших никогда нельзя оставлять одних. Но когда отец уезжал в свои поля, я тайком пробиралась в хижину матери. Днем она выкраивала время, чтобы приготовить отцу особое блюдо, которое мы прозвали «кроватная ножка». Обычно это было острое рагу из курицы. Предполагалось, что оно придает мужчине особые силы, помогающие зачинать красивых, крепких детей.

Каждый вечер блюдо оставляли у подножия кровати — отсюда и название. Я лежала в постели, притворяясь спящей, однако поглядывала на глиняную миску с «кроватной ножкой» и смаковала восхитительный пряный запах в недвижимом воздухе хижины. В конце концов, когда становилось понятно, что для возвращения отца уже слишком поздно, мама отдавала миску мне. Приходилось притворяться, что я понятия не имею, что это такое.

Мама говорила, что это просто пища, оставшаяся от обеда, и что мне можно ее съесть. Я открывала миску и заглядывала в нее. Если это было в холодное время, в хижине горел огонь, чтобы мы не мерзли. Я пододвигала миску к огню: мне хотелось видеть, что я ем. А в жару я спала на улице и все видела при слабом свете звезд. «Кроватная ножка» была весьма убедительной причиной ночевать у мамы.

Возвращаясь из своих торговых разъездов, отец привозил подарок для бабули — обычно кусочек мяса с деревенского базара. Бабуля никогда не ела в присутствии моего отца, да и других мужчин. Но она частенько готовила для него специальное «добро-пожаловать-домой» блюдо: вареного цыпленка, обжаренного в кипящем масле, или закопченную на огне баранину. Заставая бабулю за приготовлением этого лакомства, я умоляла отдать его не отцу, а мне. Но она только сердито зыркала на меня и говорила, что это не для ленивой никчемной девчонки. Это для кое-кого особенного — для моего отца.

Моей закадычной подружкой в деревне была Кадиджа, ровесница, жившая в соседнем доме. Мы носили незамысловатые одежды — простые ситцевые платья, прямые от плеч до лодыжек — и постоянно бегали босиком и с непокрытыми головами. Волосы мы укладывали так же, как бабуля. Эта прическа называлась беери. Бабуля пыталась заплетать мне волосы, но мне гораздо больше нравилось, когда это делала мама. У нее это выходило куда бережнее, и конечный результат всегда казался гораздо более красивым.

Вообще-то я предпочитала гумбор — прически женщин племени фур — чернокожих африканцев, чьи земли граничили с землями загава. Тамошние девушки собирали косички в жесткий конский хвост. Однако бабуля сказала мне, что все девушки загава должны причесываться в стиле беери. О стиле женщин племени фур она пренебрежительно отзывалась как о годном только для насарра — иностранцев. Но величайшим грехом бабуля полагала «стиль Боба Марли», когда девушки заплетали волосы в свободно торчащие косички.

Когда Кадиджа заходила за мной, бабуля ворчала, чтобы мы покрыли головы, не то нас погубит дурной глаз. Но мы, как правило, удирали, не обращая на нее внимания. Кадиджа была сильной и отлично дралась. Мы с ней вставали спина к спине, когда затевали шуточную драку с деревенскими ребятами. У нее было прозвище Сундха — «та, у которой светлое лицо». Золотисто-красный цвет ее лица заметно отличался от моего, сажисто-черного, и о ней говорили, что она красивее.

Мужчины нашего племени предпочитали женщин с более светлой, красноватой кожей. Они вообще сходили с ума по всему красному. Раскрашивали кожаные ножны своих кинжалов ярко-красной краской. Ели мясо, приготовленное в остром томатном соусе. Даже пили при любой возможности фанту — просто из-за ее красного цвета.

Девушки выходили замуж всегда в красном. Невеста надевала красный тоб, красный головной шарф, красные туфли и украшения, инкрустированные красными камнями, и ее ладони и ступни были выкрашены красной хной.

Но я всегда говорила себе, что моя черная кожа — лучше: ее не может повредить яркое солнце и это наш исконный африканский цвет. Я была куда более крепкой и более пригодной для жизни в Африке, чем Кадиджа, которую я дразнила сходством с арабкой, советуя ей выкраситься в черный цвет. Кадиджа в ответ язвила, что это черным девочкам вроде меня нужно сильно краситься, чтобы казаться хорошенькими, а ее светлая кожа красива от природы.

Превыше всего мужчины загава ценили длинные женские волосы. У бабули были они длиннее, нежели у кого-либо из тех, кого я знала, но она редко их показывала. Однажды она с гордостью поведала мне, что трем женщинам понадобилось пять дней, чтобы убрать ее волосы к свадьбе. Мама унаследовала бабулины длинные косы, но у меня волосы были пушистые и непокорные, как у отца. Разумеется, Кадидже в придачу ко всему прочему достались и прекрасные длинные волосы. Иногда я подскакивала к ней, хватала их в горсть и грозила отрезать.

Раз в неделю бабуля брала меня с собой в лес — собирать хворост. Я просила, чтобы Кадидже разрешали ходить с нами, тогда мне было с кем играть. Наша деревня располагалась посреди сухой равнины, и единственной растительностью, окружавшей ее, были колючие заросли и шипастые акации.

Реки текли только в сезон дождей, и питьевую воду мы брали из колодца в центре деревни. Но в двух часах ходьбы находились предгорья Марры[3] — гряда горных пиков, поросших густым лесом и полных диких зверей. Для нас расстояние в два часа ходьбы — это было практически рядом: бабуля позаботилась, чтобы мы были привычны к ходьбе на такие дистанции.

Как-то раз она прослышала о месте, изобиловавшем хворостом. Там побывали немногие, поскольку место это находилось довольно далеко. Родные Кадиджи обнаружили его и прозвали Затерянной долиной. Прошел слух, и таким образом о Долине прознала и Бабуля. Так повелось в нашей деревне. Жизнь была суровой, и ты делал все возможное, чтобы помочь соседу, зная, что в свой черед он поможет тебе.

Прослышав о Затерянной долине, бабуля решила организовать вылазку за хворостом. Ранним утром она, Кадиджа и я нагрузились арахисом и парой старых бутылок из-под масла для жарки, наполненных водой. Что-то говорило мне — не стоит нам пускаться в это приключение. На деревенском базаре мы могли купить сколько угодно хвороста. Но бабуля настаивала, чтобы мы занимались повседневными домашними делами, как и она в детстве. Ей это никак не повредило, не повредит и нам.

На окраине деревни она остановилась, чтобы собрать листья какого-то сорного растения. Кадиджа и я немедленно узнали его. Бабуля приготавливала из них моллету — смесь сырых листьев с луком, арахисом и лимонным соком. Это было противно и горько, но, по заверениям бабули, очень полезно для здоровья. «Животик тебе прочистит», — приговаривала она. У нее была специальная сумка для лекарственных сборов, сшитая из старого мешка. Всякий раз, завидев ее с этой сумкой, набитой листьями, я удирала и пряталась в доме Кадиджи.

Для бабули всякий поход в лес служил также и экспедицией по сбору лекарств. Она останавливалась у определенного дерева, срывала несколько листьев, растирала их, нюхала и понимающе улыбалась. «Хорошо от малярии», — бормотала она и совала листья в свою сумку. Порой это была древесная кора, порой — корни куста. Одно растение, бирги, бабуля вырывала целиком, с корнями и листьями. Она высушивала и сжигала его, потом смешивала пепел с растительным маслом, приготавливая нечто вроде мази. Предполагалось, что та оказывает сильное целительное воздействие на порезы и раны.

Три часа мы шагали по тропинке, извивавшейся среди отрогов Марры. Затем шли по крошечным следам, оставленным дикими животными, и я опасалась, что мы собьемся с пути. Я выбилась из сил, мне было жарко, я проголодалась и беспрестанно спрашивала бабулю, когда же мы придем на место. Наконец Кадиджа указала на расщелину в камнях. Вдали виднелась окруженная высокими скалами долина, лежавшая в глубокой тени. Над нею витало нечто недружелюбное и зловещее, и меня ничуть не удивило, что там никто не собирает хворост. Если бы не суровый нрав бабули, я бы попыталась уговорить ее повернуть назад.

Мы прошли через каменную расщелину, и вокруг нас сомкнулся лес — густой, темный и загадочный. Не было никаких сомнений, что мы пришли куда надо: по всей земле были раскиданы опавшие ветки. В других местах приходилось подбирать то, что пропустили другие, но здесь ты прямо-таки спотыкался о хворост. Собирая его, я тревожно поглядывала кругом. Здесь царила жуткая, неподвижная тишина, нарушаемая только резким хрустом ломающихся веток и нашим тяжелым дыханием.

Верная себе бабуля соорудила три огромные вязанки. Похоже было, что ей непереносима сама мысль оставить хотя бы ветку. Она велела Кадидже и мне скатать наши перевязи в толстые пончики. Эти кольца из материи мы носили на голове для поддержки груза. Я взглянула на Кадиджу и поняла, что она думает о том же. Нам предстояло четыре часа ходьбы с минимальным запасом воды, и как, скажите на милость, с бабушкиной точки зрения мы должны были тащить эти громадные вязанки?

Присев на корточки, я пристроила «пончик» на голову и подняла руки, готовясь принять тяжелый груз. Я слышала, как кряхтит бабуля, поднимая и опуская его, и ухватила шершавые ветки кончиками пальцев. Я попыталась выпрямить ноги и встать, но груз был слишком тяжел для меня.

— Я не могу! — выпалила я. — У меня не получается! И Кадиджа не может…

Бабуля фыркнула:

— Чушь, моя милая! Ты что же думаешь, мы напрасно тащились за тридевять земель? И думать не моги, что мы уйдем отсюда с пустыми руками. Либо вы несете хворост, либо остаетесь тут!

По части нахлобучек бабуля была эксперт. Угрозу она придумала, поняв по встревоженным выражениям наших лиц, что Затерянная долина нам не слишком по сердцу.

— Абба никогда не бросил бы нас в таком ужасном месте! — огрызнулась я. — Вот погоди, он придет и отыщет меня…

Бабуля в ужасе воздела руки:

— Твой отец! Он тебя избаловал! Послушай, хочешь ты или нет, а эту вязанку потащишь. Или мне взять ветку и отхлестать тебя?

Но бабуля была слишком умна для того, чтобы надеяться добиться своего угрозами. Вместо этого она сняла вязанку с моей головы, вытащила пару мелких веток и попыталась внушить мне, что теперь ноша стала куда легче. Нарвав сухой травы, она вложила ее в наши «пончики», чтобы у нас с Кадиджой была дополнительная защита для головы. И наконец, она дала нам обещание. Как только мы доберемся до дома, она приготовит наше любимое блюдо. И это означало только одно: либа. Я уже проголодалась и хотела пить, и от одной мысли об этом у меня потекли слюнки.

Либа готовится из молозива — молока, которым коза кормит своего новорожденного детеныша. Его кипятят в течение нескольких минут, пока оно не уподобится густому рисовому пудингу. По вкусу либа напоминает сладкий творог. Взвесив бабулины угрозы и ее обещание, мы с Кадиджой решили взвалить на себя вязанки и отправиться в путь.

Меня с ранних лет учили носить на голове тяжести — сосуды с водой, хворост, миски с фруктами, — так что это было привычным делом. Но возвращение по петляющей тропинке с огромным грузом на голове потребовало всех моих сил и умения. Одной рукой я поддерживала вязанку, другой — равновесие, и глаза мои метались от тропинки на стену из веток, отыскивая проход.

Внезапно сбоку от меня раздался душераздирающий вопль, и сквозь ветви прорвалось что-то темное, быстро и мощно направляясь в мою сторону. Завопив от ужаса, я стряхнула свою вязанку и бросилась улепетывать. Родители, отправляя девочек собирать хворост, строго-настрого наказывали со всех ног бежать обратно в деревню, если вдруг нападут дикие звери или случится что-нибудь похуже.

До смерти перепуганная, я мчалась по тропинке. Острые ветки и шипы раздирали мне одежду и тело. Я размахивала руками, пробивая себе дорогу, и удары сердца отдавались у меня в голове. Мне показалось, что Кадиджа где-то позади меня. Я взглянула через плечо: моя лучшая подруга летела сломя голову с такими же вытаращенными от страха глазами. За ее спиной я мельком уловила нечто темное и призрачное, мелькавшее среди деревьев, и прибавила ходу.

Я была перепугана до смерти, уверенная в том, что нас преследует страшный агадим. По словам бабули, агадим размером с большую собаку, покрыт грубой черной шерстью и может прыгнуть на тебя и вцепиться в горло. Именно им она пугала меня, когда я хотела выйти ночью из хижины. Я никогда не встречала ни одного агадима и не была даже уверена, что они существуют. Но полагала, что, если существуют, Затерянная долина — именно то самое место, где их можно встретить.

Удирая со всех ног, я услыхала крик за спиной. Это была бабуля, и она приказывала нам остановиться. Голос ее звучал весьма сердито. Мы как раз добежали до узкой расщелины в скалах, которая служила дорогой из Затерянной долины. Подбегая к ней, мы с Кадиджой обменялись взглядами, и одна и та же мысль посетила нас. Что страшнее — то неизвестное в лесу или разъяренная бабуля Сумах? Мы обе пришли к одному и тому же выводу, поскольку остановились и рухнули, задыхаясь, у прохладных каменных стен.

Позади нас, тяжело дыша, тащилась по тропинке бабуля: одна громадная вязанка на голове, под мышками — еще по вязанке. Она сбросила их к нашим ногам и устроила нам жестокий разнос. Если бы мы не нужны были ей в хорошей физической форме, чтобы тащить вязанки, она непременно задала бы нам трепку. Неизвестное оказалось большой совой — совершенно безобидной, но жуткой, если увидеть боковым зрением, как она несется на вас из сумрака.

Сконфуженные этим совиным инцидентом, мы с Кадиджой опять взвалили на себя вязанки. Часа через два мы вышли из леса и очутились на окраине каких-то фермерских угодий. Мы совершенно выбились из сил и умирали от жажды. Солнце жарило с беспощадного неба, а мы были только на полпути к дому. С каждым шагом моя голова все больше тяжелела, тело все больше уставало. В глубине души я проклинала бабулю: ну зачем ей понадобилось так нагружать нас и морить голодом и жаждой?!

Ровно в тот момент, когда я почувствовала, что уже не способна сделать ни шага, бабуля велела нам остановиться.

— Вон там. Чего вы разнылись — я же сказала, что найду воду!

Я посмотрела туда, куда она указывала. Неглубокая ирригационная канава, проложенная по ближайшей к нам стороне поля, была наполовину полна застойной воды. В другой ситуации мне и в голову бы не пришло пить такую воду: в нашем деревенском колодце вода была искристой, прозрачной. Но сейчас я не раздумывала. Спустившись по краю, я встала на колени; отведя одной рукой слизистую пену, другой зачерпнула воду и стала жадно пить. Вода, теплая и коричневатая, отдавала пылью и землей. Но даже такая, она принесла дивное облегчение.

Вскоре бабуля начала ворчать, чтобы мы снова собирались в путь. Я не была уверена, удосужилась ли она напиться сама, и поразилась ее совершенно несокрушимому виду. Могло ли хоть что-то утомить или напугать ее? Когда мы наконец ввалились к нам во двор — разгоряченные, пыльные, покрытые царапинами и в изодранной одежде, — из-за усталости я не заметила припаркованного у ворот лендровера отца. Он только что вернулся с полей.

Мы с оглушительным треском сбросили вязанки. От облегчения мне показалось, что я парю в невесомости в нескольких дюймах над землей. Мы с Кадиджой рухнули на циновки во дворе, а бабушка ретировалась в свою хижину, чтобы приготовить для нас лакомство. Она обещала нам либу, и мы получим либу — с дополнительной порцией сахара, чтобы восстановить утраченную энергию. Сможем ли мы продержаться достаточно долго и не заснуть до еды — это был уже совсем другой вопрос.

Я почувствовала, как веки мои смыкаются, но тут же услышала голос отца. Он говорил громче обычного и определенно сердился, что само по себе случалось нечасто.

— Ты отправила их в такой путь собирать хворост? Зачем? Взгляни на них, на что они похожи! Они совершенно разбиты. Ты хоть знаешь, как это далеко? Что угодно могло случиться…

Отец высказывал недовольство маме. Он никогда не позволил бы себе открытых нападок на бабулю, поскольку она была самой старшей в семье и к ней полагалось относиться с уважением. Отец напомнил, что есть люди, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что доставляют хворост на дом на ослиных тележках. Каждое утро они проходили мимо, покрикивая: «Орва! Орва! — Хворост! Хворост!» Отчего мать не наняла кого-нибудь, кто привез бы ей телегу хвороста?

Я и прежде слышала, как отец приводил такой же довод в отношении воды. Бабуля вечно таскала меня к деревенскому колодцу. Мы часами стояли в очереди. Большую часть времени я играла в грязи с другими ребятишками. Бабуля наливала два больших сосуда. Мой сосуд был поменьше, чем у нее, но тем не менее пропорции все равно были несоответствующие. Но когда я указала ей на это, бабуля ответила, что у меня молодые кости и мускулы и я должна перестать жаловаться.

У одного человека в нашей деревне имелась старая нефтяная цистерна. Ночью, когда у колодца никого не было, владелец цистерны набирал воду, а утром обходил дворы со своей скрипучей ослиной тележкой, барабаня палкой по металлическому чану. Заслышав этот шум, вы знали, что идет продавец воды, и могли крикнуть ему, чтобы остановился. В задней стенке чана было отверстие, запечатанное куском покрышки. Из этого отверстия он при помощи мерки — коии — отмерял необходимое количество воды.

Отец просто не мог понять, отчего мы не покупаем воду у торговца. Это было так же безрассудно, как тащить нас в лес за хворостом. Как только он закончил выговаривать маме, она отправилась побеседовать с бабушкой. Та только что подала нам с Кадиджой либу — горячее, сладкое и неимоверно вкусное лакомство. Вообще говоря, оно было таким чудесным, что я почти простила бабулю за то, что она потащила нас в такую ужасную экспедицию. Это, конечно, был великий бабушкин дар: за несколько часов она продемонстрировала нам тяготы жизни, а потом — ее более приятную сторону. Таким образом я училась ценить, как повезло нашей семье.

— Абба Абдул не очень доволен… — начала мама, но бабуля подняла руку, призывая дочь к молчанию:

— Ты думаешь, я не знаю? Я тебе так скажу: мой отец был богат, однако нам приходилось тяжко трудиться и работать по дому. Он говорил нам: «В один прекрасный день все это может исчезнуть, и вам придется учиться выживать». Ты настолько уверена, что наша жизнь никогда не изменится? Ты думаешь, что мы вечно будем благословлены миром и процветанием?

— Но весь этот путь до Затерянной долины… — начала мама.

Бабуля вновь оборвала ее:

— Куда мы ходили, тебя не касается. Но если твоя дочь не научится работать, как она сможет найти мужа? А если каким-то чудом его и найдет — ты хочешь, чтобы он с нею развелся, потому что она не усвоила, что значит тяжкий труд?

На это матери нечего было возразить. Для человека из племени загава нет ничего хуже мысли, что дочь не сумеет найти или удержать мужа.

3

Лунно-костяное безумие

Загава славятся своим независимым воинским духом и сильным чувством самосознания. В современном Дарфуре наш народ разбросан по всему пограничному району между Суданом и Чадом. Но эта область в древности была африканским королевством Канам, и вожди загава управляли обширными территориями. Королевство существовало сотни лет, в течение которых наш язык оставался чисто устной формой общения.

Лишь в 1986 году один ученый попытался использовать символы, которыми загава метят скот, для создания примитивного алфавита. Сегодня у каждого из кланов загава — тохир, коубе и бидеят — имеется свой собственный диалект. Тот, на котором я говорила в детстве, ближе всего к диалекту коубе — родного клана бабули.

Отец гордился историей загава, особенно нашим сопротивлением британцам. Он постоянно рассказывал мне, что хаваджат — белым людям — так и не удалось нас сломить. Между воинами загава и британскими солдатами происходили жестокие сражения. Однажды британский командующий решил, что пришло время сокрушить загава раз и навсегда. Он выступил в поход с армией броневиков, оснащенных пулеметами. Другие племена, встречавшиеся им по пути, разбегались при виде этих ужасных механических монстров.

Вождь загава созвал своих лучших воинов и выехал верхом на лошади навстречу врагу. Британский командующий был впечатлен воинским духом вождя и его надменной манерой держаться. Вождь указал на бронемашину. «Что это? — спросил он. — Ему нужна еда? Оно ест? Оно пьет? Оно может умереть?» Переводчик передал его слова. Британский командир улыбнулся. «Нет. Это нечто вроде железного коня. Он не нуждается ни в чем из того, о чем ты спрашиваешь, и будет жить вечно».

Вождь загава предложил обмен: своего коня на броневик. Британский командующий ответил, что понадобится целая армия лошадей из плоти, чтобы обменять их на этого железного. Тогда в свой черед рассмеялся вождь. Они с офицером уселись за стол переговоров и заключили историческое мирное соглашение, согласно которому загава сохраняли контроль над своими землями, но соглашались оказывать британцам поддержку в сражениях против других мятежных племен.

Наша отчаянно независимая природа не означает враждебности к другим племенам или расам. Когда чужаки являются с миром, их принимают как дорогих гостей. Для загава так же немыслимо отказать в гостеприимстве, как немыслимо есть в одиночку. Еда в одиночку считается грехом, и это так же плохо, если не хуже, нежели жить одному. Лучше умереть, чем лишиться семьи.

Приступая к еде в нашем джини — жилище, — мы окликали соседей: «Вы уже поели? Приходите и поешьте с нами! Разве можно есть в одиночку!»

По нашему поверью, чем больше народу ест вместе, тем лучше у всех аппетит. Каждый берет пищу правой рукой со стоящего в центре огромного подноса. В деревне мы на свежем воздухе пили молоко — только что из-под коровы, ели мясо собственных животных и овощи прямо с огорода. Еда в хорошей компании и под хорошую беседу превращалась в праздник.

Моим любимым блюдом была асида — густая каша из кукурузной муки. Она бесподобна с мулла, острым мясным рагу, но вкуснее всего — в смеси с темным порошком под названием кавал. Бабуля приготавливала его из листьев особого дерева. Она помещала их в глиняную миску, добавляла воду и специи и на несколько дней оставляла смесь в яме. Извлеченная из земли клейкая кашица пахла отвратительно, но высушенная и размолотая в порошок приобретала насыщенный мясной аромат.

Завтракать я любила асидой со свежим йогуртом, который делала сама — это было одной из моих обязанностей. Каждый вечер бабуля брала меня в поле доить коров. Я усаживалась на низенький табурет, хватала ближайшее животное за заднюю ногу, крепко зажимала ее между коленями, потом подставляла под корову глиняную миску, брала два соска и начинала тянуть и сжимать их одновременно. Когда руки уставали, я просила бабулю сменить меня.

Я наливала теплое пенистое свежее молоко в тагро — тыкву, затыкала отверстие пробкой и подвешивала сосуд на стропилах в бабушкиной хижине. Три-четыре дня спустя я снимала тыкву и принималась трясти, трясти, трясти. В конце концов молоко разделялось на толстый слой масла и, внизу, более тонкий слой — йогурт. Чем дольше я трясла, тем больше масла у нас было.

На том же поле, что и коров, мы держали коз и осла. Бабуля очень гордилась своими козами и страшно переживала, когда какая-нибудь из них собиралась котиться. Козлят бабушка продавала, чтобы заработать себе на личные нужды, или откармливала на мясо. Я любила живых коз, но терпеть не могла есть их. Они были такие милые, такие хорошенькие, а мясо казалось мне каким-то волосатым даже после того, как с козы сдирали шкуру.

Однажды бабуля так разозлилась, что чуть не расплакалась. Три ее козы вдруг заболели, и ей пришлось послать за человеком, чтобы он забил их. Вероятно, они чем-то отравились, но мы понятия не имели, что это могло быть. Бабуля утверждала, что они, должно быть, наглотались пластиковых пакетов, которые застряли у них в кишках. Козы ведь едят все подряд. Но я опасалась, что они отравились чем-то действительно опасным и, если бабуля заставит нас есть мясо, мы все умрем.

Бабуля, разумеется, и слышать ничего не хотела. Она выпотрошила животных, и у каждого оказался чудовищно перекрученный кишечник. Обычно мы едим печень, почки и части кишечника, жаренные со специями, это считается деликатесом. Но даже бабуля спасовала, увидев состояние козьих кишок, и бросила их деревенским собакам.

Ободрав животных, она разрубила туши на куски. Мяса оказалось слишком много для нашей семьи, и часть бабуля раздала соседям, ни словом не обмолвившись о том, какой смертью погибли козы. Оставшееся мясо она замочила в сброженной муке сорго, очень горькой на вкус. Она утверждала, что это уничтожит любые яды, которые могли оставаться в тушах. Бабуля зажарила козье мясо, сдобрив его лимонным соком, и с палкой в руке стояла надо мной, пока я ела свою порцию.

Я благополучно пережила поедание отравленного козьего мяса. А вскоре после этого родился мой маленький брат. Первое впечатление, которое осталось у меня, в то время пятилетней девочки, — крошечное морщинистое личико, виднеющееся из белого свертка. Брата назвали так же, как всех первых сыновей в семьях загава: Мохаммедом, в честь святого пророка ислама.

Малыш Мохаммед рос невероятно быстро, и очень скоро начала проявляться его истинная природа. Он унаследовал щедрость и спокойствие отца, материнскую мягкость и кротость — и ни капли воинственного и скандального духа бабули. Малышом он лепил фигурки из глины и тихонько играл во дворе. Он был открытым и добрым, охотно делился сластями. А если отец дарил ему деньги, отдавал их на хранение бабуле.

Мой младший братишка скоро сделался маминым любимчиком. Как только ночь опускалась на деревню и в домах зажигались масляные лампы, я знала, что сейчас начнется сражение за лучшее спальное место. В холодное время года мы оба рвались спать у мамы, но она всегда звала к себе Мохаммеда. В качестве утешения бабуля разжигала огонь в своей хижине и позволяла мне примоститься у нее в ногах, но это вряд ли могло сравниться с тем, чтобы спать прижавшись к маме.

Когда Мохаммед достаточно подрос, он начал выходить играть на улицу, но почти всегда это заканчивалось слезами. Он приползал обратно, голося: «Этот мальчик, этот мальчик, он меня побил!» Однажды на улице на него напали несколько мальчишек из племени фур. Они отняли его игрушечный самолет, в клочья изорвали одежду и крепко поколотили. Мохаммед пришел домой с лицом, покрытым грязными разводами, и с ног до головы в пыли и царапинах. Полуослепший от слез, он проковылял в ворота.

Бабуля Сумах первой заметила его:

— Мохаммед! Мохаммед! Что случилось? И где твой самолет?

— Мальчишки фур… — хныкал он. — Они меня побили…

— ЧТО? Ты позволил мальчишкам фур побить тебя? Но ты ведь загава — почему ты не дрался с ними?

— Я дрался, — всхлипнул Мохаммед, — а они вчетвером…

Бабуля отлично знала, где живут эти мальчики фур. У их семейства был дом на окраине села. Ни секунды не мешкая, она сграбастала под мышку Мохаммеда, схватила за руку меня, и мы отправились вершить месть. Мальчики фур, завидев нас, захлопнули ворота и удрали в дом. Но бабулю это не остановило. Она принялась колотить в ворота кулаком, требуя, чтобы ей открыли. Когда они отказались, она впала в лютую ярость.

— Выходите! — закричала она. — Выходите и сражайтесь как мужчины, вы, трусливые фур!

Тем не менее мальчики фур предпочли не открывать. Забор был высотой метра в полтора, но бабуля не сочла его препятствием. Она подняла меня и опустила на противоположную сторону. Мне в то время было лет шесть, поэтому я была значительно крупнее, чем эти мальчишки, но увидев, что я одна, они ринулись ко мне. Я молниеносно сбросила крюк с калитки, как раз перед тем, как мальчишка фур попытался задвинуть засов. К этому времени бабуля налегла на калитку плечом, распахнула ее и ворвалась во двор. Глаза ее горели гневом, как угли.

Мальчишки отбежали в дальний угол, где их мать что-то стряпала. Бабуля в неистовой ярости прошагала к ним. Хозяйка попыталась выяснить, что натворили сыновья, и извиниться за них, но бабуля ее проигнорировала. Схватив сразу троих, она принялась колотить их, а я набросилась на четвертого. Не помню, удалось ли нам вернуть игрушки Мо, но бой был славный, и бабуля вышла из него победительницей.

Мой отец неохотно покупал нам новые игрушки, тем более что у Мо их постоянно отнимали. Поэтому нам приходилось самим выдумывать себе развлечения. Моей любимой игрой было преследование отцовского лендровера. Когда утром, пыхтя, машина выезжала за ворота, ей требовалось время, чтобы набрать скорость, и мы успевали запрыгнуть на задний бампер. Кадиджа, Мо и я изо всех сил цеплялись за обтянутую холстиной спинку, с трудом подавляя смешки.

В конце концов кто-нибудь кричал отцу, что он везет гроздь незваных пассажиров. Отец медленно останавливался, выходил, чтобы проверить, в чем дело, и обнаруживал нас, детей, сидящих на бампере. Его это забавляло настолько, что он не сердился и не наказывал нас. Мы бежали домой, а по дороге останавливались, чтобы поиграть «в тень». Я вставала на солнце и изгибалась, изображая какое-либо животное или, например, чайник, а Кадиджа и Мо, глядя на мою тень, должны были угадывать, кто или что это.

Мы делали тряпичных кукол из старой одежды, набитой соломой: скатывали соломенную колбаску и зашивали ее в кусок ткани, придавая форму рук и ног, а потом сшивали из колбасок человеческое тело. Мастеря мужчину, мы использовали свои собственные волосы, и получалась небольшая курчавая голова. Но если это была женщина, мы старались найти что-нибудь более длинное и мягкое, например клочок овечьей шерсти.

На стропилах в бабушкиной хижине всегда висел мешок с нашими волосами. Каждый вечер она расчесывала и смазывала растительным маслом мои волосы, чтобы они всегда оставались блестящими и здоровыми. Она собирала все очески и, когда мешок был полон, закапывала их во дворе. Бабуля всегда предупреждала меня: тебе грозит опасность, если у кого-то имеется клочок твоих волос. Злые факиры могли наложить проклятие на твоего недруга, но чтобы оно сработало, они просили раздобыть волосы этого человека.

Тряпичные куклы нуждались в домах, в которых они могли бы жить, и машинах, на которых они могли бы разъезжать. Их мы мастерили из глины. Мы лепили машину — с крышей, окнами и колесами — и оставляли ее на стропилах хижины прямо над огнем, пока она не запекалась до крепости железа. Еще мы иногда делали хердин — лошадей, чтобы наши тряпичные куклы могли ездить на них. Мы сажали мужчину на спину лошади и вкладывали ему в руку копье, изготовленное из тонкой щепки.

Я лепила боевых лошадок для Мохаммеда, для Кадиджи и для себя, и мы выезжали на них сражаться с другими ребятишками. Один ряд глиняных скакунов с тряпичными воинами стоял лицом к другому, и по приказу начинался бой. «Вперед! В атаку!» — кричали мы, причем боевой клич малыша Мо никогда не звучал так восторженно, как наши с Кадиджой. Всадник с каждой стороны выбирал себе противника. Конечно, глиняные лошадки в конце концов разбивались, и последний воин, оставшийся на коне, объявлялся победителем.

Нередко нам требовалось несколько дней, чтобы изготовить лошадкам замену. Вода расходовалась очень бережно, и бабуля ворчала, что она для питья, а не для изготовления игрушек. Мне приходилось дожидаться, пока поблизости никого не будет, и наливать несколько горстей в миску, надеясь, что бабуля не смотрит. Если же это не удавалось, мы шли к деревенскому колодцу — посмотреть, не удастся ли насобирать там достаточно грязи. Но обычно там вертелось несколько ребятишек с точно такими же намерениями, так что конкуренция была жестокой.

Моей любимой игрой была игра «в лунную кость». В стропилах бабушкиной хижины я прятала бедренные козьи кости и вечерами в полнолуние выбегала во двор и кричала: «Кейох адум джагхи гого кей!» — «Выходите играть в лунную кость!» Похоже, окрестная детвора только и ждала моего зова. В центре деревни была открытая площадка, нечто вроде английской зеленой лужайки. Дети толпами устремлялись туда, родители приносили чай, молоко и горячие закуски.

Как же славно было под яркой луной наслаждаться прохладой ночи, когда не нужны масляные лампы, чтобы освещать дорогу! Ребята выстраивались в ряд, спиной ко мне, я как можно дальше бросала козью кость и кричала: «Старт!» — и все бросались ее искать. Она лежала где-нибудь в траве, поблескивая голубовато-белым в серебристом лунном свете. Нашедший обычно кричал: «Я нашел сокровище!» — после чего возвращался на исходную позицию.

Конечно, все остальные дети пытались вырвать кость из рук нашедшего, и именно тогда игра превращалась в настоящую забаву. Порой получалась огромная куча-мала, когда кто-нибудь набрасывался на обладателя кости, а остальные наваливались сверху. Родители смотрели, смеялись и возбужденно кричали. Я вовсю старалась победить, когда слышала, как отец подзадоривал меня возгласами. В игре в «лунную кость» мне особенно нравилась абсолютная непредсказуемость. Основными преимуществами здесь были скорость и умение сражаться. И по той или иной причине — скорее всего, из-за влияния бабули — я, кажется, преуспевала в обоих смыслах. Осознав, какой я жестокий, беспощадный боец, ко мне стали подступаться с опаской. Всякий раз, когда я выигрывала, мама готовила для меня фангассо — жаренные во фритюре сладкие пончики. Я ела их обжигающе горячими, обмакивая в молоко.

Но, разумеется, жизнь никогда не бывает сплошной чередой игр и забав. Вскоре после нашей драки с четырьмя мальчиками фур со мной случилась серьезная неприятность. Поскольку наша деревня была мусульманской, алкоголь был под запретом, но всегда находились люди, которые этот запрет нарушали. Несколько женщин специализировались на производстве горо — соргового пива. Они не могли делать это открыто, но держали у себя дома тайные притоны. Их завсегдатаи выдавали себя большими круглыми животами, выраставшими из-за пристрастия к горо.

Информация о притонах передавалась из уст в уста. Некоторые женщины-пивоварки славились тем, что делали хороший, крепкий напиток, другие же его разбавляли. Выпивохи собирались вместе, рассаживаясь на циновке на полу или на маленьких табуретках. Пивоварки подавали большие подносы с копченой бараниной и тыкву, наполовину наполненную горо. Нередко мужчины выпивали слишком много, и это заканчивалось серьезной потасовкой. Мебель у пивоварок была только самая дешевая, поскольку при драке все разлеталось в щепки.

Этих пивоварок знали все, но общались с ними лишь подруги по ремеслу. Иногда деревенский имам проводил беседы с пьяницами, втолковывая, что они — ужасные грешники. Имам пытался доказать им, что и пиво, и деньги, полученные от его продажи, — харам, запретны. Но пивоварки, чаще всего вдовы или матери-одиночки, утверждали, что у них нет иного способа выжить, кроме как торговать своим пивом.

Однажды вечером я зашла к Кадидже, чтобы позвать ее поиграть. У ее дома я заметила группу мужчин — они сидели, пили и смеялись. Это были дяди и двоюродные братья Кадиджи. Мы знали, что в этой семье есть пьяницы; бабуля предупреждала меня, что я должна избегать их. Мужчины верили, что пиво делает человека толстым, здоровым и сильным, и потому были иной раз не прочь подсунуть своему чаду плошку-другую.

Один из дядюшек Кадиджи протянул мне чашку.

— Давай, давай! Попробуй! — позвал он. — Не повредит. Вырастешь большой, крепкой девушкой.

Конечно же, я никогда не пила пива, и мне было любопытно. Поколебавшись, я взяла чашку и поднесла ее ко рту, но сладковатый запах вызвал у меня рвотный позыв. Однако я пересилила себя, поскольку все мужчины теперь наблюдали за мной, и сделала глоток. Пиво было комковатым, вязким и горьковато-сладким. Не слишком вкусно, но и не совершенно отвратительно. Я знала, что дома у меня никогда не было бы возможности попробовать этот напиток. Слыша, как радостно болтают и смеются подвыпившие люди, видя, какими счастливыми они кажутся, я подумала, что, может быть, пиво — не такая уж плохая вещь.

Я осушила всю чашку, и меня тут же начало клонить в сон. Забыв, что собиралась поиграть с Кадиджой, я нетвердым шагом отправилась домой, где, не сказав никому ни слова, улеглась в постель и заснула глубоким сном. На следующее утро я проснулась поздно, чувствуя себя совершенно ужасно. У меня раскалывалась голова, я не могла открыть глаза, и меня тошнило. Сначала мама взволновалась, но, уловив мое дыхание, что-то заподозрила.

— Ты была в доме Кадиджи, верно? — требовательно спросила она. — Ты пила там пиво?

Мне было так плохо, что я не нашла в себе сил солгать и кивнула:

— Да. Но, пожалуйста, не сердись. Мне так худо!

Мамино лицо омрачилось. Она исчезла, но минутой позже вернулась с большой хворостиной, которой внезапно принялась хлестать меня по ногам.

Мама кричала:

— Сколько раз я предупреждала тебя, чтобы ты никогда, никогда не пила пива?

Меня потрясла не боль от ударов, а сам факт, что она меня бьет. Я привыкла к колотушкам от бабули, но не от моей ласковой мамы.

Похмелье вмиг слетело с меня, и я побежала к бабуле, чтобы избежать порки.

— Что, что такое? — воскликнула она, вскакивая на ноги. — Что случилось?

Прежде чем я смогла ответить, мама закричала, что я была в доме Кадиджи и пила пиво. В одно мгновение бабуля вцепилась в меня своей железной хваткой:

— Что? Ты ходила туда, в этот дом, к пьяницам? Пить пиво?

И мне досталась вторая с утра порция побоев, причем куда более суровая. Мать так редко меня наказывала, что, как только она замахнулась хворостиной, я поняла, что совершила большую ошибку. Но это было ничто по сравнению с трепкой, которую следовало ожидать от бабушки. Она лупила нас регулярно, и мы всегда полагали, что получаем по заслугам.

Как и многое в нашей культуре, табу на алкоголь распространялось в гораздо большей степени на женщин, нежели на мужчин. Я знала, что мой отец время от времени пьет сорговое пиво. Приятели заходили за ним и уводили в один из тайных пивных притонов. Однажды я подслушала, как мама бранилась с ним из-за этого.

— Зачем ты пьешь с ними? — говорила мама. — Это дурные люди. Они просто используют тебя из-за машины и денег. Стыдись — ты должен в первую очередь думать о семье.

— Но это мои друзья, и мне нравится проводить с ними время, — возражал отец. — И вообще, мы идем не пить…

Мать насмешливо фыркнула и отвернулась от него.

Всякий раз, когда приходили эти друзья, она говорила им, что отца нет дома. Но они отвечали, что видели у ворот его машину. Мама поднимала очи горе и игнорировала их. Наконец, папа выходил из хижины, приветствуя своих друзей улыбками, и они отправлялись наслаждаться жизнью, распивая сорговое пиво.

Большинство женщин загава возражали против того, чтобы их мужчины пили. Те выходили из дому с кучей денег, а возвращались без гроша. В нашей культуре мужчины не слишком беспокоились о повседневных расходах. Мясо, сорго, молоко, салат, овощи, топливо, вода — ни за что из этого не нужно было платить. Поэтому люди не видели проблемы в том, что тратят деньги на пиво.

Основная часть забот лежала на женских плечах, а мужчины считали, что, чем больше у них жен, тем легче жить. Друзья человека, у которого была только одна жена, нередко высмеивали его: это, мол, все равно что быть одноглазым. Когда у женщины умирал муж, один из его братьев был обязан жениться на ней, чтобы дети оставались в одной большой семье. Такие обычаи могут показаться варварскими со стороны, но у нас так было всегда. Наша идентичность как народа загава определялась этими традициями.

Однажды бабуля решила, что для Мо и меня настало время традиционного шрамирования. Все в ее хижине было наготове — миска с горячей водой, бритва и мазь из золы бирги, смешанной с маслом. Она велела маме привести нас, поскольку приготовила нам «угощение». Но войдя в ее хижину, я взглянула на сверкающее лезвие, мазь из пепла и миску с водой и сразу же поняла, что не хочу, чтобы мне наносили эти рубцы. Я повернулась и бросилась бежать.

— Не давай ей сбежать! — закричала бабуля. — Лови ее! Лови ее!

Мама схватила меня и попыталась удержать, но я сопротивлялась и вырывалась, как дикий зверь. Я чувствовала, что сердце ее не лежит к этой процедуре, и потому смогла вывернуться. Очутившись на свободе, я метнулась вон из хижины и побежала к воротам. Бабуля крикнула кому-то, чтобы их закрыли, но я вылетела наружу быстрее молнии. Я мчалась со всех ног, пока не оказалась в противоположном конце деревни — у дома подружки.

— Ты почему одна? — удивленно спросила ее мать. — Что случилось?

— Ничего, — соврала я. — Просто мама разрешила мне прийти одной. А где Шадия? Она выйдет поиграть?

Я провела весь день с Шадией. Когда солнце стало садиться, я сказала ее матери, что боюсь темноты, поэтому не очень хочу домой. Нельзя ли мне остаться у них? Конечно, мать Шадии уже догадалась, что тут что-то не так, и настояла на том, чтобы отвести меня домой. Как только мы вошли в ворота, бабуля принялась бранить меня и рассказала матери Шадии, что именно я натворила.

Увидев малыша Мо, я поняла, что правильно сделала, удрав. На лице у него были воспаленные красные порезы, замазанные пастой из серого пепла. Он потерянно хныкал и то и дело тянул руки к ранам. Выражение лица у него было печальное и растерянное, словно он задавался вопросом, за что, скажите на милость, ему причинили боль. Ему было всего два года, и он был слишком слабым и смирным, чтобы убежать.

Я знала, что отныне должна далеко обходить бабушкино жилище, иначе она меня сцапает. Но бабуля была слишком умна, чтобы поднимать из-за этого шум, и быстренько притворилась, что все забыто. Она продолжала пытаться заманить меня в свою хижину, но это только усиливало мои подозрения.

— Что же ты ко мне не заходишь, золотко? — говорила она. — У меня есть для тебя кое-что вкусненькое.

Я, набычившись, смотрела на нее:

— Нет! Ни за что! Я знаю, что ты затеваешь: хочешь меня порезать!

Через несколько месяцев в гости пришла Бахита, одна из лучших бабушкиных подруг. Бабуля позвала меня и сказала, что Бахита принесла мне подарок. Улыбаясь до ушей, я зашла в хижину, совершенно забыв, что случилось в предыдущий раз. Но как только я переступила порог, бабуля схватила меня, и я сразу поняла, что они задумали.

Бабуля будто в железных тисках зажала меня у себя на коленях. Я кричала и вырывалась, как дикая кошка, когда Бахита подступила ко мне с лезвием. Она попыталась сделать первый надрез на моем левом виске, но я пинком отбросила ее. Бахита упала на спину, и лезвие чиркнуло мне по щеке, прямо рядом с носом. Я почувствовала, как по лицу струится теплая кровь, изо всех сил впилась зубами в бабушкину руку и замолотила ногами, чтобы Бахите не удалось подойти ко мне.

— Я не могу! — закричала та. — Она просто как сумасшедшая!

— Надо! — рявкнула на нее бабуля. — Ты должна это сделать!

— Ну смотри сама, как я могу, если она с ума сходит? Это невозможно. Еще пораню ее.

Мои зубы по-прежнему сидели глубоко в бабушкиной руке, пока они с Бахитой продолжали спорить. Бабуля даже не вздрогнула: это означало бы признать, что я причинила ей боль. В конце концов, получив еще несколько хороших пинков, Бахита бросила бритву и отказалась действовать дальше.

Бабуля повернулась ко мне.

— Трусливая девчонка! — изрыгнула она. — Где твоя храбрость? Твоя храбрость! Разве ты не знаешь, что ты загава? Загава! Трусиха!

В слезах я примчалась к маминой хижине, хотя в глубине души была очень рада, что сбежала.

— Почему бабуля такая противная? — всхлипывала я. — Она все время бьет нас и хочет сделать нам больно. Посмотри только, что она сейчас мне сделала!

Мама обняла меня и стала гладить мое порезанное лицо, после чего отправилась поговорить с бабушкой.

— Ну сама посуди, Халима ведь очень упрямая. Она не будет слушаться и не будет подчиняться. Не пытайся снова ее порезать. В этом нет никакого смысла, и ты действительно можешь навредить ей.

Бабуля не возражала: раз так, она умывает руки.

Но когда вечером пришел домой отец и увидел, что натворили теща и ее подруга, он страшно разозлился. Я сказала ему, чтобы он не слишком расстраивался: я отбилась от них и снова сбежала и теперь им вряд ли удастся порезать меня. И вообще, бабуля, кажется, навсегда оставила эту затею.

Похоже, что это весьма подняло ему настроение. Отец протянул ко мне руки, тихо напевая:

Иди ко мне, дитя мое,

Я обниму тебя…

Он усадил меня к себе на колени, взъерошил мне волосы и поцеловал в макушку.

— Пока я здесь, никто не сделает тебе больно. Со мной ты в безопасности.

Конечно, отец готов был отвечать за каждое сказанное им слово. Но нет на свете непобедимых мужчин, как бы ни хотелось этого их маленьким дочерям.

4

Мо, Омер и я

Однажды мама проснулась с ужасной болью в ухе. Мы испугались, что ночью туда заползло какое-нибудь насекомое. Бабуля осмотрела ухо и заключила, что надо налить в него немного горячего кунжутного масла, чтобы заставить насекомое выползти. Мама легла на бабушкину кровать. Бабуля разогрела масло, проверяя его пальцем, и, когда оно достигло нужной температуры, влила немного маме в ухо. Она спросила, каково ощущение, и мама сказала, что это довольно приятно, тепло и успокаивающе.

Бабуля продолжала лить масло, наполняя доверху мамино ухо, а потом мы сидели и ждали. И мы ждали, и ждали, и ждали. Наконец, бабуле пришлось признать, что упрямое насекомое не выползает. Есть только одна вещь сильнее, чем кунжутное масло, сказала она, а именно бензин. Я никогда не слышала, чтобы кому-нибудь лили в ухо бензин, но бабуля настаивала, что это сработает.

Она отправилась за канистрой бензина, которым отец заправлял свой лендровер. Отец предупреждал меня насчет этой канистры — шутки с бензином плохи, и мне не разрешали даже прикасаться к ней. Я недоумевала: неужели это подходящее средство для лечения маминого уха? Он предназначался для лендровера, машины, а не для человека. Бабуля вернулась с тяжелой металлической канистрой. Она открутила крышку и налила немного жидкости в глиняную миску, и мой нос уловил густые дурманящие пары.

— Ты правда думаешь, что это хорошо для маминого уха? — рискнула я.

Бабуля свирепо зыркнула на меня:

— Бензин — достаточно сильная вещь, чтобы двигать эту большую машину, верно? Так что он будет покрепче кунжутного масла. Или у тебя есть соображения получше?

Я покачала головой:

— Нет.

— Ну вот и молчи. Кто здесь врачует, вообще говоря? Тебе волю дать, мы бы твою несчастную мать уморили…

Бабуля согрела над огнем плошку с бензином и плеснула щедрую дозу маме в ухо. Мы отошли и стали смотреть, затаив дыхание. Секунду-другую ничего не происходило, а затем мама начала захлебываться и зашлась чудовищным кашлем. Через мгновение она приподнялась и схватилась за горло. Лицо ее сделалось пурпурно-красным. Она пыталась выдавить какие-то слова, но голос ее звучал задыхающимся, придушенным хрипом.

Я схватила маму за страшно трясущиеся руки и прислушалась.

— Воды! Воды! — хрипела она.

Я выскочила из хижины и схватила чашку с водой. С нарастающей паникой я смотрела, как моя бедная мать осушила ее, и через мгновение все началось снова. Мама с мучительной болью хваталась за живот и горло. Весь день она пролежала в постели, слабея с каждой минутой. Она дышала отрывисто и сипло, и ее непрерывно рвало. Я боялась, что она умирает. Это было ужасно.

Вернувшись вечером домой, отец впал в ярость. Он расхаживал по двору, бормоча под нос ругательства.

— Безмозглая женщина! Глупая женщина! Эта глупая, глупая женщина!

Разумеется, он имел в виду бабулю, но я понятия не имела, о чем он говорил. Он проклинал бабулю на английском, чтобы она не понимала и не обижалась. Лишь годы спустя, начав изучать английский в школе, я узнала, что означали его слова.

Всю ночь напролет маму рвало, она дышала с огромным трудом. На рассвете отец был уже на ногах, готовясь везти ее в больницу. Он вынес маму со двора и уложил на задние сиденья лендровера. Я сходила с ума от беспокойства и хотела поехать с ним, но он сказал, что я должна остаться дома и присматривать за маленьким Мохаммедом. Махнув нам на прощание, он отправился в дальнюю поездку в ближайший крупный город.

Он вернулся на следующий вечер. На его лице, мрачном и измученном, читалось беспокойство. Мама очень плоха, объяснил он. Бензин прошел по узкой трубке, соединяющей ухо с горлом, и оттуда попал в желудок и легкие. Ей предстояло провести несколько недель в больнице, но врачи надеются, что она полностью поправится.

Позже, ночью, отец посадил меня к себе на колени. Он пристально смотрел в огонь, в глазах его была тревога.

— Твоя бабушка, Ратиби… Ты знаешь, она верит в некоторые глупости. Некоторые из них ошибочны, даже опасны, но разве кто-нибудь посмеет сказать ей об этом? Конечно, нет. Она никого не послушает и никогда своего мнения не изменит.

Я сказала отцу, что нам в деревне нужен доктор, настоящий, как в этих огромных больницах. Не то бабушка в конце концов кого-нибудь уморит. Отец рассмеялся: он даже не знает, в чем деревня нуждается больше, чем в докторе. Это было бы настоящим благословением. На следующий день я рассказала бабуле о наших с отцом помыслах.

— Какая чепуха! — фыркнула она. — Доктор! На что нам доктор? Какая польза от людей, которые учатся по книгам? Я и сама могу вылечить большинство болезней, а уж при помощи факиров…

* * *

Прошло три месяца, прежде чем мама поправилась настолько, чтобы вернуться домой. Но даже и тогда ей пришлось отдыхать в своей хижине. Из-за поврежденных легких ей не позволяли приближаться к открытому чадящему огню. В то время я училась готовить кисра — плоские лепешки из сорго, которые мы все любили. У бабули они никогда не получались, а мама была слишком больна. Хорошие кисра должны быть легкими и тонкими, как хрустящие вафельки. Секрет кроется в трех вещах: сделать правильную смесь, дать ей немного побродить перед жаркой и правильно обращаться с гарагарибой — особым тонким шпателем для приготовления кисра.

Гарагарибу делают из сердцевины листа финиковой пальмы. Как только жидкое тесто выливают на горячий металлический противень, его распределяют по нему круговыми движениями с помощью шпателя. Хорошую гарагарибу можно использовать в течение многих месяцев, и она не высохнет и не станет расщепляться, если оставлять ее в миске с тестом, чтобы сохраняла влажность. Я добавляла чашку жидкого теста к следующей партии в качестве сбраживающей культуры. Это именно то, что придает кисра кисловатый, ферментированный аромат.

Примерно через шесть месяцев после инцидента с бензином мама опять забеременела. В день, когда родился мой второй брат, в мир вошла крошечная версия бабули. Он явился на свет, суча ножками, вопя и требуя всеобщего внимания. Бабуля, должно быть, почувствовала, что больше не одинока в этом мире, поскольку мгновенно сделалась неразлучна со своим сердитым, воинственным внуком. С нежным Мохаммедом она, по сути, никогда не ладила, но теперь у нее появился задиристый маленький внук-загава: было с кем идти на войну.

В соответствии с нашей традицией, отец назвал второго сына одним из своих фамильных имен — Омером. В день имянаречения младенца бабуля страшно гордилась крошечным внуком-воином. Светясь от счастья, она держала на руках маленький сверток драчливой энергии. К середине дневных церемоний явился не кто иной, как отставленный бабушкин муж. Тем не менее ничто, казалось, не могло испортить ей настроение. Вскоре они уже болтали и смеялись, словно друзья, встретившиеся после давней разлуки.

— Экая ты горячая женщина, — заметил дедушка с исполненной любви улыбкой. — Какая другая могла бы так сбежать и украсть моих детей?!

Бабуля окрысилась:

— Вот и не забывай об этом! Предупреждаю: только попробуй снова рассердить меня, я тебе такой ад устрою!

Дедушка повернулся к моему отцу:

— Как ты можешь жить в одном доме с этой скандальной женщиной, этой моей свирепой беглой женой?

Отец пожал плечами:

— Ну, у нее есть свое место, и у нас есть наше. Нас это устраивает, правда же, абу?

Бабуля счастливо улыбнулась и пощекотала маленького Омера. Отец ей по-настоящему нравился, несмотря на все их разногласия из-за воспитания детей. Он дал ей дом и уважение и никогда открыто не перечил. Всякий раз, когда она делала что-то действительно из ряда вон выходящее, отец обычно первым вставал на ее защиту. Она — старшая в семье, и мы должны уважать ее, утверждал он. Даже если она неправа, нам следует смириться.

Я могла смириться с большинством вещей, но сейчас я серьезно переживала из-за новообретенной любви бабули к дедушке. Я с изумлением наблюдала, как она, качая на коленях маленького Омера, скармливает дедушке лучшие кусочки с праздничного стола. Они словно стали близки, а бабуля была… что ж, она была бабушкой, слишком старой для таких штучек.

Придя вечером к маме, я плюхнулась рядом с ней.

— Что вытворяет бабуля? Я имею в виду… Ты видела ее и дедушку?

Мама улыбнулась:

— А что такого, Ратиби? Они просто снова стали друзьями, вот и всё.

— Но почему?.. Я хочу сказать, они разведены, или женаты, или снова влюбились, или что?

Мама рассмеялась:

— Я не знаю. И ты, вообще говоря, не должна спрашивать… Мне известно только то, что никто никогда не мог ее приручить. Это ведь бабуля: она всегда поступает по-своему.

Дедушка уже не в первый раз навещал нас, объяснила мама. С момента его неожиданного появления в день церемонии моего имянаречения он возвращался каждый год, но я была слишком мала, чтобы это помнить. Он словно восхищался бабушкой, словно гордился такой непослушной женушкой, отвергающей традиции. И они определенно начинали сближаться снова.

Дедушка не остался надолго, и после его отъезда я с облегчением стала замечать, как все возвращается к норме. По крайней мере настолько, насколько возможно, учитывая присутствие Омера. Крепкий маленький драчун был реинкарнацией бабули; он уже превратился в ее вылитую копию. Он должен был вырасти высоким и сильным, как она, и идеально сложенным для битвы. Конечно, бабуля считала Омера совершенством, несмотря на то что он начал создавать проблемы соседским ребятишкам чуть ли не раньше, чем научился ходить.

— Ах, ладно вам, ведь это… это мужчина! — объявляла бабуля всякий раз, когда он возвращался, выполнив свою задачу — довести мальчишек до слез.

Омер был полной противоположностью Мохаммеду, который любил обниматься. Когда мама подзывала младшего сына, чтобы приласкать, он отказываться подойти. Когда у Мо водились сласти, он всегда делился ими, но Омер всё придерживал для себя. И если Мохаммед сразу отдавал бабуле на хранение деньги, полученные от отца, то Омер свои приберегал. Иногда их у него накапливалось столько, что мама брала немного в долг, который отдавала, когда отец возвращался домой.

Я предпочитала, чтобы бабуля хранила у себя мои карманные деньги. Все лучше, чем посеять их во время игры сквозь дыру в платье. Но я внимательно следила за этим. Время от времени я спрашивала бабулю: «Сколько у меня сейчас?» Она сердито зыркала на нас, перед тем как удалиться в свою хижину. Мы все знали, что она там делает: проверяет тайник. Она хранила свои ценности в ямке у центрального столба хижины — и там же прятала наши капиталы.

Бабуля говорила, что, когда мы накопим достаточно, нужно будет купить золото. Она называла золото тибри — казна. Тибри надлежало дорожить.

— Продавай что угодно, но не свое золото, — наставляла она нас. — Если золото уйдет, оно никогда не вернется.

Как только Омер достаточно подрос, он получил крошечный деревянный меч, который носил на привязи на талии, и маленький деревянный кинжал, прикрепленный к спине. Этот мальчик был готов сражаться с кем угодно, независимо от возраста или роста противника. Ссорясь с Мохаммедом, Омер набрасывался на него с мечом. Он набрасывался даже на меня, хотя я была намного старше. Остальное время он проводил лазая по крышам хижин, карабкаясь по деревьям, убегая с нашего двора, теряясь и чиня всяческие неприятности.

Мо всегда был добр ко мне, но Омера, пожалуй, я любила больше. Всякий раз, когда на меня нападала охота к приключениям в лесу или хотелось полазать по деревьям, он никогда не отказывался составить компанию. К тому же Омер был единственным, на кого я могла положиться, когда мне приходилось туго. Он был моим маленьким защитником.

Не только я ценила боевой дух Омера. Отправляясь на деревенский базар продавать кур или коз, бабуля неизменно брала его с собой. С самого раннего возраста Мо начал следовать примеру Омера, поэтому всегда увязывался за ним. Если бабуля вступала в спор или потасовку, Омер сражался наравне с ней, но Мо мчался домой.

— Быстро, быстро! Пойдем, пойдем, — хныкал он, — бабуля и Омер — там ссора! Давай быстрее, иди помоги!

Всякий раз, когда мы устраивали шуточные бои, я брала Омера в свою команду. Мы боролись или сражались на самодельных деревянных мечах. Существовало только одно правило: делай всё, что хочешь, чтобы победить — хватай противника за волосы, бросай на землю, пинай в живот, заворачивай руку за спину, — только не бей в лицо. Обычно мальчик выступал против мальчика, а девочка — против девочки. Но порой мы, девочки, дрались с мальчиками, просто чтобы доказать, что стойкостью не уступаем им.

Шрамы на ногах и руках Омера свидетельствовали, что он поистине крепкий орешек. Всякий раз, когда он с кем-то дрался, дело кончалось ранами и слезами противника, а потом родители того приходили к нам домой жаловаться. Мама рассыпалась было в извинениях, но бабуля приказывала ей помолчать. Только трусы просят прощения, утверждала она. Мама боялась, что соседи поколотят Омера, если не услышат извинений. Бабуля же говорила, что если соседские дети не хотят, чтобы их укладывали на лопатки, то нечего им лезть в потасовки.

Я знала, что драки — не женское дело, но тем не менее чувствовала, что девочка должна уметь постоять за себя. В любом случае мне, как старшей, частенько приходилось ввязываться в драки из-за Мо. Но отец всякий раз огорчался, узнав, что я дралась. Полагаю, он опасался, что во мне слишком много от бабули и что я в конечном итоге вырасту такой же горячей и злющей, как она.

— Почему ты так часто дерешься, Ратиби? — спрашивал он. — Пусть твои братья дерутся. Если ты будешь так махать кулаками, люди скажут, что ты буйная, взбалмошная девочка.

— Я дерусь не потому, что мне это нравится, абба, — отвечала я. — Просто я защищаюсь.

На самом деле драться мне действительно нравилось, и я знала, что во мне было достаточно горячего бабушкиного духа, чтобы в этом преуспевать. Я сказала это лишь для того, чтобы утешить отца. Мне хотелось, чтобы он продолжал верить, что я хорошая, благонравная папина дочка.

Омер же, напротив, довольно открыто нарывался на неприятности. Рядом с деревней были поля, в которых мы выращивали сорго, кукурузу и кунжут. Отец нанял нескольких парней, чтобы ходить за скотиной, но бабуля настояла, что пищу для себя мы должны выращивать сами. Мы ждали начала дождей, прежде чем приступить к посеву, и каждому из нас, детей, полагалось посеять по три или четыре ряда сорго и кукурузы.

На следующий день после первых дождей мы отправились в поля. Бабуля отсчитала для нас по равной порции семян. Сперва мы острыми копалками проделали во влажной земле ряды отверстий. Затем каждый пошел вдоль своего ряда, бросая по два-три семечка в ямку и притаптывая влажную землю босыми ногами. В конце посева ноги жгло, они опухали, и нужно было их отскрести и дать им отдохнуть.

Перед тем как покинуть поля, мы делали джахуб кададж — пугало. Мы срезали две палки — одна чуть короче другой, — связывали их крест-накрест и втыкали в землю ту, что подлиннее. А потом напяливали на них лохмотья и повязывали на голове пугала старый тюрбан. Когда задувал ветер, джахуб кададж казался бегущим по полю человеком, и это отпугивало птиц.

В большинстве семей дети постоянно соперничают друг с другом, и мы с братьями не были исключением. Когда Омер в первый раз пошел с нами в поля, я задумала сыграть с мальчиками шутку. Если я схитрю и брошу в одну дырочку вдвое больше семян, чем положено, то и с посевом управлюсь вдвое быстрее. Бабуля удивлялась, что я так скоро закончила работу, а я радовалась, глядя на злющую физиономию Омера.

Но через неделю мы вернулись, чтобы проверить посевы, и мой трюк был обнаружен. Молодые растения в моих рядах росли слишком плотно и скоро принялись бы заглушать друг друга.

— Кто это сделал? — спросила бабуля.

Никто не ответил.

— Я спрашиваю, кто это сделал? Чья работа? Кто сжульничал?

— Это он! — выпалила я, обвиняюще тыча пальцем в Мохаммеда.

— Мохаммед! — фыркнула бабуля. — Я могла бы и догадаться!

Мохаммед разрыдался:

— Это не я! Это не я! Она врет, она врет.

Я повернулась к Омеру:

— Ну тогда наверняка он. Он же маленький, что он понимает.

Омер вызывающе выпятил грудь:

— А что, если это и правда я? Что, если это сделал я? Что тогда?

— Кто из вас это сделал? — настойчиво спросила бабуля.

— Это сделал я, — повторил Омер. — Я это сделал. И что теперь будет?

Мгновение бабуля стояла пораженная. Затем схватила Омера, перекинула через колено и отшлепала. Но сердце ее, конечно, к этому не лежало. И даже избей она младшего внука до полусмерти, он бы ни за что не заплакал. Это просто было не в его характере. Позднее я часто задавалась вопросом, действительно ли Омер верил, что обманные ряды принадлежали ему. Но скорее всего, этому негоднику просто нравилось влипать в переделки.

На балках крыши в своей хижине бабуля обычно подвешивала сетку из рафии, в которой хранила лакомства. Омер сообразил, что, встав на деревянную табуретку, расщепленной палкой может отцепить сетку. Он спускал ее вниз, и мы с Мо подходили, чтобы заглянуть внутрь. Завидев что-нибудь вкусное, мы не могли удержаться, чтобы не откусить кусочек. Кусочек превращался в кусок, и в мгновение ока ничего не оставалось.

Ожидая вечером гостей, бабуля отправлялась за своей сеткой и обнаруживала, что та пуста. Бабуля впадала в ярость, и мы трое со всех ног неслись прочь со двора. Когда ей удавалось поймать меня или Мо, мы пытались переложить вину на других. Но если попадался Омер, он с гордостью объявлял себя вором и спрашивал, что бабуля собирается с этим поделать.

А она никогда не могла долго злиться на Омера — слишком уж любила его. Бабуля постоянно рассказывала ему истории о старых временах, о героических подвигах загава. Однажды к ней явились старики загава, муж с женой. Они сидели целую вечность, пили горячий сладкий мятный чай и болтали. Когда они собрались уходить, бабуля сгребла нас, внуков, в охапку.

— Видите этого старика? — объявила она. — Когда-то, задолго до вашего рождения, он был великим охотником. Он пошел в лес и в одиночку убил хьяра.

Мы с удивлением смотрели на него. Хьяр — леопард — один из самых грозных хищников в наших краях.

— Но как он убил хьяра? — спросила я.

— Он был очень смелый, — продолжала бабуля. — И, как и все великие воины загава, очень умный. Он обманул хьяра — вот как он его убил.

— А я то же самое сделаю, — гордо объявил Омер. — Вырасту большой и убью хьяра.

Я ткнула его в животик:

— Разве что в мечтах, толстячок!

Бабуля затрещиной заставила меня замолчать.

— Угадайте, как он обманул хьяра?

Мы покачали головами.

— Тогда я вам скажу. Сначала он зарезал козу. Взял тушу и поехал в лес. Он искал и искал, пока не нашел свежие следы леопарда. Потом он слез со своего ишака и принялся копать яму. А когда выкопал, покрыл ее ветками и травой, старыми листьями и грязью, и она стала совсем незаметна.

Бабуля замолчала; глаза ее блестели от возбуждения.

— А дальше что было? — выпалила я, не в силах молчать.

— Ну, этот человек был очень, очень умным. Он влез на дерево и привязал козу к ветке. Потом он спрятался и принялся ждать. Поздно ночью на тропинке появился хьяр. Он шел и принюхивался в темноте. Он чуял запах мертвой козы и ощущал в воздухе ее кровь.

После того что бабуля рассказала дальше, мне стало немного жаль леопарда.

Он прыгнул вперед, чтобы схватить козу, но земля внезапно подалась под ним. Как только великолепное животное упало в яму, охотник спрыгнул с дерева с копьем в руке. Хьяр загребал лапами и рычал, нападая, но выскочить из ловушки не мог.

— Этот леопард — он был очень красивый? — спросила я. — Я имею в виду — хьяр.

Бабуля злобно зыркнула на меня:

— Красивый? Красивый? Он был большой и лютый, со свирепыми клыками и острыми когтями — вот это, ты хочешь сказать, красивый? Он сожрал половину коров в деревне, ты это называешь красивый? И он убил много маленьких детей, когда они бегали по лесу, и всех их съел… Может быть, ты в своем роде права: всякий, кто убивает и пожирает маленьких детей, должен быть нормальным.

После жестоких комментариев бабули об острых когтях и сожранных малышах Мо был близок к слезам. Его нижняя губа дрожала, что всегда было первым признаком. Что касается Омера, ему все это страшно нравилось. Я взяла Мо за руку и попыталась сменить тему:

— Так что же он сделал с хьяром? — спросила я.

— Разумеется, ободрал его, — ответила бабуля. — У хьяра была красивая ярко-желтая шкура с коричневыми пятнами. И вернулся в деревню, перекинув ее через спину ишака. Все дети бежали с восторженными криками: «Смотрите! Смотрите! Охотник убил хьяра! Охотник убил хьяра!» Он отправился на базар и продал шкуру за большие деньги. Раньше делали прекрасную обувь из кожи хьяра, знаете ли.

Я задумалась: отчего теперь больше не делают обувь из шкуры леопардов? Не потому ли, что большинство их истребили? Мы знали, что несколько леопардов осталось, потому что порой слышали их рык. Но они водились глубоко в лесах Марры и держались как можно дальше от людей.

В следующий раз, собравшись втроем, мы по настоянию Омера выследили внуков этого старика, деревенского убийцы леопарда. Мой младший брат бросил им вызов на бой.

— Ха! — воскликнул он, поколотив их. — Ха! Может, ваш дед и убил хьяра, но вы не смогли победить меня! Я стану самым великим охотником на леопардов!

* * *

Тогда как бабуля всегда рассказывала нам о семье, клане или племени, мой отец пытался просвещать нас в более широком отношении: говорил об истории Судана, о других культурах и дальних странах. У Омера не было времени на такие вещи, Мохаммед был к ним равнодушен, но я слушала с жадным интересом. Однако бабуля полагала, что опасно отвлекать нас от непреходящих ценностей деревенской жизни. Битва взрослых за власть над нашими умами вспыхивала с особой яростью, когда дело касалось радиоприемника.

Однажды отец пришел домой с крошечным, видавшим виды радиоприемником, который он купил в ближайшем большом городе. У приемника имелась шаткая антенна, наполовину укрепленная липкой лентой. Каждый вечер отец пытался настроить его на новости. В особенности он уважал Би-би-си. Он говорил мне, что не поверит ни слову из суданских новостей, пока Би-би-си их не подтвердит. Так я начала узнавать, что в нашей стране действуют темные силы и что мало чему из того, что они говорят, можно доверять.

Радио в нашей деревне имелось далеко не у всех. Как ни странно, учитывая, что это была «новомодная технология из внешнего мира», бабуля сделалась его величайшей поклонницей. В основном потому, что радио служило неким символом нашего высокого общественного статуса. Каждое утро она выносила приемник на улицу и ставила у хижины. Бабуле было все равно, что слушать, лишь бы не новости. Она вертела настройки, пока ей не попадалась какая-нибудь зарубежная музыкальная программа, которую она оставляла на весь день и на полную мощность. Разумеется, бабуля не понимала ни слова. Скорее всего, ей просто нравился шум.

Вернувшись вечером домой, отец забирал радио и пытался перенастроить его на волну Би-би-си. Я знала, что его все это очень расстраивало, но он никогда не жаловался. Он просто придумал способ поладить с бабулей. Во время следующей поездки в город он приобрел гораздо больший приемник, новый, ярко-пурпурный, сверкающий. Когда отец преподнес его бабуле, она пришла в неописуемый восторг. В качестве символа статуса это было самое то.

Отец потихоньку забрал свое маленькое потрепанное радио и вновь установил его во дворе, где оно оставалось постоянно настроенным на Би-би-си. Правда, он не потрудился сообщить бабуле, что у нового приемника очень ограниченный диапазон и он ловил сигнал только в Судане. А его крошечная старая вещица была длинноволновой и могла ловить программы со всего мира. Впрочем, для бабули это не имело значения. Она и так была счастлива: ее радио, большое и солидное, шумело на всю округу.

* * *

Как бы ни хотела бабуля, чтобы наша жизнь была замкнутой, внешний мир оказывал влияние на нас, и часто самым нежелательным способом. К востоку и югу от наших земель жили несколько полукочевых арабских племен — ризейгат[4], хамар[5], таиша[6] и другие. Мы называли этих людей арао — словом, которое для нас означает «арабский враг». Между арао и нами, черными африканскими племенами, никогда не было большой любви. Если нам грозили неприятности, ждать их следовало непременно со стороны арао.

Отец нанял хири карда — пастуха — приглядывать за нашими коровами и козами. Этот мальчик лет восьми происходил из соседнего племени черных африканцев — биргид. Я не смотрела на него свысока из-за его бедности и зависимого положения. Напротив, мы с Мо и Омером восхищались им, потому что он был старше нас и у него была работа. Нам всегда хотелось помогать присматривать за животными, и нередко он брал нас с собой.

Каждое утро он выводил коз и коров из гори — стойла округлой формы, огражденного ветвями колючего кустарника, загнанными в землю, — и вел их в заросли на поиски хорошего пастбища. Лучшим считалось то, что находилось в предгорьях Марры. Мальчик должен был оберегать скот от диких зверей и следить, чтобы коровы и козы не объедали фермерские посадки, не отбивались от стада и не плутали в горах.

В конце каждого дня он возвращал скотину в гори. Это служило двум целям: толстый барьер из шипов акации не пропускал хищников и отпугивал любого, у кого мог возникнуть соблазн украсть наш скот. На ночь пастух устанавливал грубые ворота из терновника, закрывая вход. Затем он выпускал к воротам одну из наших собак, чтобы та могла предупредить нас о возникшей неприятности.

Однажды днем он прибежал во двор с окровавленным лицом, в изорванной рубахе, сам не свой от ужаса. На него напали арао, когда он гнал стадо на какое-то новое пастбище. Он был всего лишь ребенком, поэтому бросился бежать со всех ног и спрятался в кустах. В мгновение ока все наши козы исчезли. Арао оставили крупный скот и нашего ишака, но коз, маленьких и быстроногих, было несложно отогнать на восток в равнинные пустынные земли арао.

Услыхав об этом, бабуля пришла в неописуемую ярость. На козах было ее тавро — она лично клеймила их уши тремя вертикальными значками с помощью раскаленного кинжала. Бабуля пыталась сколотить отряд, чтобы отправиться по следам арао и вернуть скот. Омер расхаживал со своим деревянным мечом, полный решимости отправиться вместе с ней. Но отец посоветовал ей поостыть. Арао уже с собаками не сыщешь, утверждал он. И даже если мы поймаем их, будет большая битва и могут погибнуть люди.

Отец обещал, что на следующий день пойдет и купит бабуле другое стадо. Он позаботится о том, чтобы это были самые прекрасные животные — самые сильные, самые здоровые на всем базаре. У него есть на это деньги, и никто не рискует пострадать. В конце концов, бабуля даже выгадает на этом, сказал он. Она согласилась на предложение отца, но все же ей была непереносима мысль, что арао ее облапошили.

Арао привлекали наши земли, в особенности предгорья Марры, богатые выпасом. Во время сухого сезона они уводили скот на запад в поисках воды и корма. Они проезжали через наши области, гоня перед собой свои стада; именно в это время арао чаще всего уводили чужой скот. Вооружившись ножами, мечами и старинными ружьями, они устраивали рискованные налеты, похищая животных.

Всякий раз, когда арао приближались, я узнавала их по светлой коже, острым чертам лица и бородам. Сам вид их наводил на всех страх, и в месяцы сухого сезона никто не ходил в одиночку. После кражи бабушкиных коз отец усадил меня и рассказал все об арао. Мы, загава, вместе с другими черными африканскими племенами должны противостоять им, сказал он. В противном случае они будут теснить нас без конца, покуда мы не потеряем свои деревни, свои поля и свою индивидуальность.

— Никогда не доверяй арао, — предупредил он меня. — Они улыбаются, но за этой улыбкой прячут другое лицо.

Какое ужасное пророчество заключалось в этих словах!

5

Время обрезания

Вскоре после налета арао на наших коз удача едва не покинула меня. Мо, Омер и я играли на базаре в пятнашки. Какой-то старик остановился рядом со мной, и я решила, что он собирается отчитать нас за шум. Вместо этого он наклонился и осмотрел мое лицо.

— Тебе что-то попало в глаз, малышка. Травинка, наверно…

Он молниеносно выбросил руку и схватил мою белую ресничку. Когда он дернул за нее, я почувствовала жгучую боль в глазнице, и перед глазами все расплылось от слез. Омер бросился на старика и принялся колотить его по ногам. Я вырвалась из его хватки и помчалась домой к родителям. Но вся половина лица страшно болела, и я чувствовала, как мышцы вокруг глаза сжимают судороги.

Когда я добралась до дома, левый глаз уже полностью заплыл, и у отца чуть не случился сердечный приступ. Он велел матери наложить на глаз повязку, после чего мы втроем отправились в больницу. Мне было так больно, что я могла думать только о том, как эта крошечная белая ресница способна причинить такие страдания. Это была всего лишь волосинка, в конце концов.

Как только мы добрались до больницы, отец потащил меня к окулисту в белом халате. Тот раздвинул мои вздутые бесформенные веки, посветил в глаз и объявил, что мне необходима операция. Единственный выход — удалить ресницу. Но отец отказался. Вместо этого мы поехали через весь город к китайскому врачу. Отец надеялся, что тот поможет сохранить мою белую ресницу и удачу нашей семьи.

Разумеется, я никогда не видела никого даже отдаленно похожего на доктора Хинга, китайского доктора. Это был маленький, иссохший человек с желтоватой кожей, клочковатыми волосами и странными раскосыми глазами. Он провел меня в смотровую и внимательно выслушал рассказ отца о случившемся. Время от времени он поглядывал на меня своими яркими глазами-бусинками.

Когда отец закончил, врач спросил, можно ли ему взглянуть на мой глаз. Я сказала, что можно, но попросила быть осторожнее, потому что мне очень больно. Доктор Хинг кивнул, улыбнулся и сказал, что никакой боли он мне не причинит. Как ни странно, я чувствовала себя с ним довольно легко. Доктор осторожно раздвинул мои раздутые веки и заглянул внутрь. Он внимательно осмотрел глаз, затем выпрямился, и слабая улыбка сморщила его на удивление безмятежные черты.

— Ах, какая удача, — негромко объявил он. — Это очень-очень удача.

Я задумалась: он имеет в виду, что мне повезло, что мой глаз не так уж плох? В надежде, что так и есть, я позволила себе немного расслабиться. Я боялась, не ослепнет ли мой левый глаз, и тревожилась за судьбу белой ресницы.

— Что вы имеете в виду, доктор? — спросил отец.

— Ваша дочь — большая удача, — повторил доктор Хинг. — Белая ресница. В китайская культура белая ресница — большая удача. Очень, очень большая удача.

Доктор Хинг подошел к столу и принялся готовить какие-то порошки и снадобья. Потом попросил меня высунуть язык и стал его осматривать. Он изучал его в течение нескольких секунд, делая какие-то пометки в истории болезни, затем опять обратился к моему отцу.

— Белая ресница — очень особенная, — произнес он мягким голосом, показав нам бумажный пакет, наполненный коричневатым порошком.

— Толченые китайские травы. Развести одну часть порошка в десять частей чистой воды — от шока. Большой шок для организм, когда белая ресница тащат так грубо, — затем он указал на бумажный конверт с какими-то рассыпчатыми желтыми пилюлями. — А это — помочь иммунная система побороть инфекция. И это, — добавил он, указывая на пакетик с темно-зеленым порошком, — очень особенное китайское лекарство, чтобы укрепить глаз.

Он перевел взгляд с меня на моего отца.

— Белая ресница такая очень, очень большая удача, — повторил он, лучезарно улыбаясь нам.

— И это все? — спросил отец. — И не нужно ничего… резать? Операция не нужна?

— Операция? — с недоумением спросил доктор Хинг. — Операция? Для чего вредить белая ресница? Белая ресница — большая удача…

И доктор Хинг пустился в объяснения. У моей белой ресницы — свое собственное кровоснабжение. Этим и объясняется, отчего она продолжала расти быстрее, чем другие ресницы. Операция может причинить вред всему глазу. И в любом случае, зачем рисковать? Белая ресница означает удачу. С помощью его трав глаз исцелится сам по себе.

Доктор Хинг оказался прав. Когда я через неделю вернулась домой, от опухоли почти ничего не осталось. Китайские лекарства были отвратительны на вкус, но, похоже, действовали превосходно.

Однако отец все равно был очень зол на старика, который пытался выдернуть мою белую ресницу.

— Нам бы лучше определить Ратиби в школу, — заметил он матери. — Не то кто-нибудь по-настоящему выдернет ее ресницу — и прощай вся наша удача и ее мудрость!

С тех пор всякий раз, когда моя белая ресница становилась слишком длинной, отец усаживал меня, вынимал крошечные ножницы и аккуратно обрезал ее вровень с остальными. Таким образом он надеялся избежать того, что кто-нибудь еще попытается вырвать ее у меня из глазницы.

* * *

Мне было около восьми лет; отец всегда говорил, что, когда я подрасту, меня отправят в школу. В нашей деревне школы не было, и в целом до нынешнего дня мое образование сводилось к изучению Корана. Каждую пятницу утром мы должны были идти к имаму, чтобы зубрить на память стихи из Корана. Если мы не запоминали их достаточно быстро, имам колотил нас своей большой палкой. Поэтому когда наступала пятница, мы не колебались: провести утро с имамом или полазать по деревьям, устроить потасовку с друзьями и всяческую катавасию — последнее было вне конкуренции.

И вот теперь для меня настало время начать настоящее обучение в большой школе в Хашме — ближайшем к нашей деревне городе. Но до этого мне предстояло пройти через одну процедуру: обрезание. Все девочки в нашем племени были обрезаны, большинство — в возрасте десяти-одиннадцати лет. Бабуля твердила, что мне нельзя идти в школу, не пройдя обряда обрезания. Учитывая мой опыт шрамирования, я сильно встревожилась. Но я бывала на праздниках в честь обрезания других деревенских девочек — там царили веселье и смех и все казались такими счастливыми.

В ночь перед моим обрезанием был устроен праздник для женщин и девочек, на котором присутствовали мама, бабуля, Кадиджа и масса моих родственниц, а у меня было почетное место. В нашей традиции считается, что обрезание знаменует переход от отрочества к женственности, и поэтому со мной обращались почти как перед свадьбой. У меня были красивые новые одежда и обувь, все красное.

Бабуля и мама несколько часов кряду расписывали мне, как невесте, красной хной руки и ноги, нанося изящные узоры. Кожу мне натерли маслом, чтобы порошок хны при нанесении на нее принимал более интенсивный цвет. Подошвы моих ног были окрашены в насыщенный темно-красный. Лодыжки чуть ниже колен мне расписали причудливыми завитками и цветочными узорами, кончики пальцев покрыли пятнами ярко-оранжевого цвета. Замысловатые круги и спиральные узоры сбегали по рукам до локтей.

К концу подготовки все мои опасения по поводу предстоящего обрезания исчезли. Я чувствовала себя такой красивой, такой взрослой и такой особенной, что мне определенно хотелось пройти обряд. Ранним утром следующего дня прибыла тайри — женщина из нашей деревни, по традиции совершавшая обрезание. Она не получила никакого формального образования, но это никого не смущало. Меня отвели в хижину бабули, и я, вдруг занервничав, присела на краешек ее кровати.

Наблюдая, как тайри готовит свои инструменты — бритву, миски с водой и тряпки, я почувствовала приступ паники. Все это было совсем как тогда, когда мне пытались нанести шрамы! В тот раз я убежала. И сейчас задумалась, не сделать ли то же самое, но знала, что моя семья и подруги собрались снаружи и сбежать я не смогу. Побега мне не простят.

К нам присоединилась огромная, фантастически жирная женщина, которую я сразу же узнала. Все деревенские дети ее знали. Завидев ее на улице, мы показывали на нее и говорили друг другу, что это та самая тетка, которая держит тебя во время обрезания.

— Давай я подержу девочку на коленях, — предложила она бабуле. — А ты пока поможешь тайри.

Бабуля кивнула. Толстая женщина опустилась рядом со мной, и я почувствовала, как кровать просела под ее весом. Она похлопала себя по коленям, улыбнулась мне и усадила к себе. Я поняла, что бегство невозможно. Меня сковали ее объятия. Она была не только чрезвычайно тяжелой, но и очень сильной. Тайри повернулась ко мне с бритвой в руке, и я увидела, как побледнела мать.

Она взглянула на бабулю:

— Я тебе не нужна… пойду помогать с угощением.

Бабушка кивнула, и мама, быстро поцеловав меня в макушку, ушла. Бабуля взяла из рук тайри тряпку и протянула мне:

— Положи в рот. Прикуси посильнее. И помни, ты не должна кричать или плакать — это позорно. Храбрись.

Я сделала, как велела бабуля. Часть меня все еще хотела пройти через это, доказать, что я большая, сильная девочка. Я почувствовала, как толстуха раздвигает мои ноги, заставляя меня лечь на спину, пока мне не сделалась видна только крыша бабушкиной хижины. Дверь дернулась, и внутрь заглянул любопытный ребенок. Я слышала, как бабуля велела ему выйти. На секунду мой испуганный ум задался вопросом, не шалопай ли это Омер? Это было бы весьма в его духе! А затем тайри тронула меня лезвием между ног.

С первым надрезом чудовищная боль, как молния, пронзила мое тело. Такого я прежде даже отдаленно не испытывала. Я испустила душераздирающий вопль и начала лягаться и вырываться. Но ничего не вышло — огромная женщина просто навалилась на меня, зажав мои ноги в тиски. Я кричала, чтобы они остановились, но тут же услыхала, что женщины снаружи завели иллил.

— Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй! — вопили они.

Считалось, что это праздничное пение, но на самом деле оно предназначалось, чтобы заглушить крики.

Тайри снова начала кромсать меня, и я почувствовала, как бабуля схватила мою руку. Она сунула палец в рот и прикусила его, чтобы показать мне, что я должна кусать ткань и заткнуться. Но как только лезвие снова впилось в меня, я закричала, широко раскрыв глаза от ужаса и боли:

— Нет! Нет! Мама! Мама! Останови их! Останови их!

Бабуля сердито прошипела мне на ухо:

— Храбрись, девочка! Ты загава! Будешь кричать, дети станут смеяться над тобой! Храбрись!

Мне было плевать на слова бабули. Насмерть перепуганному ребенку причиняли невыносимую боль взрослые, которым он безгранично доверял. Сам мир, которому он доверял. Шок от предательства был за гранью воображения. Я отчаянно пыталась сопротивляться, бежать, но огромная женщина вдавила меня в свою чудовищную массу. Я повернула голову и со всей силой и злобой впилась в нее зубами. Моей ненависти к этой женщине, заключившей меня в тюрьму боли, не было предела. Я хотела ранить ее, убить ее. Но она, похоже, даже не замечала, что я делаю.

Я почувствовала, как хлынула теплая кровь, когда тайри снова приступила ко мне, впиваясь лезвием все глубже и глубже. Ртом, набитым жирной женской плотью, я кричала не переставая, горячие слезы текли по моему лицу, но меня резали, резали, резали, и это продолжалось, продолжалось, продолжалось.

Тайри наклонилась в последний раз, что-то ухватила, подсекла, скрутила и бросила в миску на полу. Боль была настолько невыносимой, что захватила меня с головой, доводя до грани безумия. Мне казалось, что я умираю, но даже смерть я предпочла бы тому, что я испытывала сейчас. В полубессознательном состоянии я услышала свой собственный жалкий скулеж.

Наконец тайри выпрямилась. Руки ее были в крови. Она повернулась к бабуле:

— Почти готово, — объявила она.

— Алхамду лиллах — хвала Господу, — ответила бабуля.

— Алхамду лиллах, — подтвердила тайри. — Кипяток есть?

Бабуля потянулась за миской, стоявшей на огне. При этом она встретилась со мной глазами и нахмурилась, в отчаянии качая головой, — как будто это я сделала что-то не так. Как будто это я сделала что-то не так.

Тайри приготовила иголку и суровую нить. Когда она обернулась ко мне, я почувствовала, что ухожу в какой-то внутренний мир, где боль и ужас того, что будет дальше, мне уже не страшны.

Она принялась зашивать меня. Я слышала тошнотворный звук, с которым нитку протягивали через мою живую плоть. С каждым рывком иглы я чувствовала пронзающую боль, но я находилась сейчас там, где была изолирована от физических страданий. Я знала, что где-то глубоко в моей утраченной женственности было горящее сердце чудовищной боли, но разум я отправила туда, где его нельзя было ранить.

К тому времени, когда тайри закончила, я была полностью зашита. Оставалось только крошечное отверстие. Все остальное исчезло. Я была в полубреду. Я едва заметила, как бабуля подошла к двери хижины и объявила, что дело сделано — я обрезана.

Снаружи раздались приветственные крики, и женщины опять завели иллил:

— Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй! Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй!

Пока моя семья и друзья праздновали, я отчаянно рыдала. Только сейчас мать пришла проведать меня. Она присела на кровать и пыталась успокоить меня, поглаживая по волосам и шепча слова утешения. Но слезы на ее глазах не могли отменить того, что она оставила меня во власти бабули и женщин, делавших обрезание. Она сказала, что сварила голубиный суп, крепкий бульон, который поможет мне выздороветь.

— Каждый день, Ратиби, я буду убивать двух голубей для тебя, — обещала мне мать. — Каждый день. Суп поможет тебе встать на ноги.

Бабуля и тайри сделали все возможное, чтобы обработать мои раны. Бабуля собрала какие-то стручки и самые свежие листья дерева бирги, выварила листья и вымыла меня теплой водой. Сухие стручки она растерла в порошок, смешала его с маслом и приготовила снадобье, которым смазала мою окровавленную плоть. Тайри взяла несколько капсул с антибиотиками, разломила их пополам и посыпала раны, а потом припудрила их детской присыпкой и перевязала мне пах подготовленными заранее лоскутами. Когда она закончила, на мне было что-то, похожее на большой подгузник. Затем они с бабушкой взяли толстую веревку и обвязали ею мои бедра так, чтобы те плотно сомкнулись. Я больше никоим образом не могла двигаться, даже если бы захотела. Бабуля предупредила меня, что мне предстоит оставаться в таком виде две недели, чтобы раны успели зажить.

Бабуля и тайри ушли, чтобы присоединиться к празднующим. Наконец я осталась в хижине одна. Я провалилась в мучительный, беспокойный сон, не понимая, за что, ради всего святого, они сделали это со мной. Бабуля предупреждала меня, что если я пойду в школу необрезанной, девочки поднимут меня на смех. «О, у тебя все еще эти штуки? Эти большие куски?» — станут они дразнить меня. Но с чего бы? Почему бы они стали говорить такие вещи? Разве мы родились какими-то неправильными? Настолько неправильными, что это делало необходимыми истязания, которым нас подвергали?

День за днем я лежала на кровати, не в состоянии передвигаться, не говоря уже о том, чтобы выйти на улицу и поиграть с другими детьми. Всякий раз, когда мне нужно было пописать, я испытывала страшную боль и мне требовалась помощь матери. В первый раз я не могла должным образом присесть из-за боли и веревок, так что матери пришлось держать меня, когда я попыталась помочиться, привстав. Только начав, я почувствовала такое жжение между ног, что у меня потемнело в глазах.

— Я не могу, — закричала я, держась за маму и вздрагивая от боли. — Мне там так режет!

Опираясь на мать, я проковыляла назад в хижину. Время от времени кто-нибудь заходил проведать меня. Дети сидели со мной и рассказывали о своих приключениях, что немного подбадривало меня. Но взрослые просто хотели поздравить меня с обрезанием — будто это было что-то, чем можно гордиться.

— Ах, умная девочка, храбрая девочка, — говорили они мне. — Вот тебе подарочек.

Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не плюнуть им в глаза. После недели такой жизни я уже умирала от скуки. Однажды утром я решила сделать несколько шагов на пробу. А что, если я уже достаточно поправилась для того, чтобы выходить на улицу и играть? Я спустила ноги с кровати и неуверенно встала. Но едва шагнув, рухнула на землю. Из-за слишком туго наложенных веревок боль в паху была невыносимой.

Заслышав звук падения, мама тревожно вскрикнула. Она ворвалась в хижину, взглянула на меня, распростертую на полу, и разразилась слезами.

— Что же ты наделала! — голосила она. — Слишком рано!

Швы могли порваться, и я бы погибла. Мама помогла мне вернуться на кровать и с тревогой осмотрела меня. Все было в порядке. Но она взяла с меня обещание, что я не буду больше пытаться вставать.

Лежа на кровати, я чувствовала, что меня уже тошнит от всего этого — тошнит от глупых посетителей, тошнит от хижины, тошнит от голубиного супа и тошнит от бездействия. Но больше всего меня тошнило от осознания того, как эти люди зверски искалечили меня. Беспокойство мамы, конечно же, имело под собой веские основания. Мы все знали о девочках, которые умерли во время обрезания. Калеча девочку, ей порой перерезали вену, и никто не мог остановить кровотечение. Иногда раны воспалялись, и девочка умирала долгой, медленной смертью. Другие погибали годы спустя, во время родов, поскольку не могли рожать надлежащим образом. Обрезание оставляло страшные рубцы, и без операции роды превращались в чудовищно рискованное дело.

Через две недели после обрезания с меня сняли веревки. Мне разрешили выходить, и я сделала свои первые неверные шаги. Но бегать, прыгать, драться нельзя было еще долго. Когда я впервые рискнула выйти в деревню, какая-то девочка попыталась дразнить меня за то, что я кричала во время процедуры. Я мгновенно забыла про запрет на драки, набросилась на эту девчонку и задала ей такую трепку, что она больше никогда не смела дразнить меня.

Пока я лежала в хижине бабули, приходя в себя, у меня было достаточно времени подумать о происшедшем. Я была зла на маму, на бабулю и даже на отца за то, что со мной сотворили. Бабушка играла во всем этом главную роль, но ведь ни один из моих родителей не рассказал мне правды об обрезании. Иначе я бы отказалась пройти через это, так же как отказалась от шрамирования.

И еще я никак не могла понять — какую роль во всем этом играли женщины? Моя мама и бабуля должны были пережить такую же пытку во время обрезания, испытать те же чувства шока и предательства. И тем не менее именно они заморочили мне голову, это они напели мне сладких слов и убедили в том, что это хорошая и правильная вещь. Они убаюкали меня иллюзией безопасности, а затем сыграли свою роль: та огромная ужасная женщина держала меня, а тайри искромсала.

Мне потребовалось несколько недель, чтобы простить отца за роль, которую он сыграл во всем этом. Пусть это была пассивная роль, но он, образованный и просвещенный человек, конечно, мог бы этому воспрепятствовать.

Лишь через несколько месяцев я простила маму за то, что она по слабости характера бросила меня в этой хижине и позволила изувечить.

Что до бабули, мне казалось, что ее я, вероятно, не прошу никогда. Ведь именно она утверждала, что, если я собираюсь в школу, меня необходимо обрезать, и именно она все организовала.

* * *

Из всех местных детей только меня отправляли на учебу в город. Другие ходили в школу в соседней деревне или не ходили вовсе. В этой школе не было классных комнат, и уроки проходили под деревом. Не было и школьной формы. У большинства учеников даже не имелось обуви. Мой отец пообещал мне нечто совсем другое. Все друзья детства, включая Кадиджу, завидовали моей удаче.

Как и большинство семей в нашей деревне, родители Кадиджи не могли позволить себе определить ее в большую школу. Я знала, что это дорого, но отец сказал, что я более чем заслуживаю этого. Поскольку ездить каждый день в оба конца было для меня слишком далеко, он договорился со своим братом, что я поселюсь у него. Городской дом, где жила дядина семья, принадлежал отцу, и осознание того, что я буду жить у родственников и все-таки в своем доме, несколько смягчило боль разлуки.

Предполагалось, что школьный семестр я проведу в Хашме, а на каникулы вернусь домой, в деревню. Ездить домой на выходные или хотя бы на каникулы в середине семестра было для нас не по карману. В конце концов, сказал отец, я отправляюсь получать образование и в течение семестра должна буду посвящать себя учебе. Мне очень этого хотелось. Я жаждала доказать ему, что его доверие ко мне и его вера в мои интеллектуальные способности небеспочвенны.

Что касается мамы и бабули, то они вовсе не радовались, что я покидаю родной дом. Бабуля надулась, и дулась она долго и театрально. В ее времена никто ни в какие школы не уезжал, и теперь ни к чему, ворчала она, какая чушь. Мама беспокоилась, что меня отправляют далеко от дома в таком раннем возрасте. Мо и Омер даже не скрывали своего беспокойства. Они страшно завидовали предстоящему мне большому приключению: ведь сами они оставались в деревне. Но отец был непоколебим: он так решил, значит, я должна поехать в школу.

За неделю до моего отъезда отец вернулся из города с сумкой, битком набитой принадлежностями для учебы. Он гордо вручил мне новенькую бежево-белую школьную форму: фустан — длинное свободное платье, к которому прилагались две ленты, чтобы повязывать их на талии, а также белоснежный мусульманский головной платок и черные кожаные туфли. И еще ярко-красный пластиковый рюкзак с авторучками, карандашами и новенькими тетрадями.

Я примерила форму и увидела, как горд за меня отец. Я танцевала во дворе, хвастаясь, но потом мама заставила меня снять форму. Мо и Омер изо всех сил притворялись, что спокойны, хотя просто позеленели от зависти. Отец, должно быть, это заметил, поскольку пообещал им, что, как только они подрастут, отправит в большую школу и их тоже.

* * *

Наступил день моего отъезда, и ранним утром я погрузила свои сумки в лендровер. Я знала, что покидаю дом на три месяца — на весь первый семестр, — поэтому мне пришлось взять с собой все, что могло мне понадобиться. Отец и я уже собрались уезжать, когда к машине подбежала мама. Она призналась, что передумала и решила поехать с нами.

— Я хочу увидеть, куда ты ее везешь, — объявила мама, втискиваясь на переднее сиденье. — Я хочу посмотреть, где она будет жить, и есть, и спать. Мне нужно увидеть это самой.

Отец пожал плечами и усмехнулся:

— Пожалуйста… Рад, что ты наконец заинтересовалась образованием Ратиби.

Только он собрался отъехать, как Омер с разбегу вскочил на обтянутый холстом кузов лендровера и запрыгнул внутрь. Бабуля стояла у ворот, держа за шиворот Мохаммеда, поскольку тот тоже рвался к нам.

— Вылезай! — рявкнула она на Омера. — Вернись сейчас же! СЕЙЧАС ЖЕ!

Омер как раз собирался ответить какой-то дерзостью, когда отец заставил его замолчать.

— Убирайся, Омер, — приказал он. — Делай как говорит бабушка, не серди ее.

Единственный человек в мире, которого Омер никогда не осмелился бы ослушаться, был отец. За его спокойной, тихой внешностью скрывались властность и сила духа. Омер слез с машины и вернулся к бабуле, волоча ноги и повесив голову.

— И послушай, будь добрее к бабушке, пока нас нет, — окликнул его отец. — Смотри, делай то, что она тебе скажет, ты слышишь?

— Да, абба, — ответил Омер.

Отъезжая, мы слышали, как бабуля выговаривает ему:

— Давай-ка успокойся! Столько шума из-за пустяков! Ехать за тридевять земель, и всё это только ради того, чтобы прочесть пару книжек. Ничего хорошего из этого не выйдет…

У лендровера было сплошное переднее сиденье — скамья вдоль всей кабины, и мы с матерью и отцом устроились вполне комфортабельно. В салон мы взяли с собой только сумки, поэтому оставалось еще много свободного места. Петляя между домами, отец останавливался и подбирал пассажиров: старуху, которой нужно было в больницу, нескольких мужчин, у которых имелись дела в городе. Это был тот редкий случай, когда его машина не была нагружена под самую крышу. Когда оставалось место, отец подвозил людей.

Я прильнула к окошку, кривляясь и корча рожи ребятишкам. Мне хотелось, чтобы все видели, как я, сидя в автомобиле, отбываю в большую школу, в то время как они остаются киснуть в деревне.

Дорога впереди была чередой неровных троп, пересекавших заросли и пустыню. Глядя на пробегающий мимо пейзаж, я ломала голову: откуда отец знает, куда ехать? Для меня все выглядело одинаковым. К счастью, он и прежде бесчисленное количество раз ездил по этому маршруту и знал его как свои пять пальцев. Пока мы медленно, но верно продвигались вперед, я не могла скрыть своего волнения.

И не могла замолчать:

— Мы сейчас где? Мы уже почти приехали? Когда мы дотуда доберемся?

Внезапно через открытое окно я услышала громкое шипение. Я посмотрела на отца, он посмотрел на меня и нахмурился, останавливая машину в облаке пыли.

— Похоже, Ратиби, у нас прокол, — объявил он.

И точно, острый камень пропорол одну из камер. Мы вышли из машины, и не успел отец сказать хоть слово, как мужчины принялись менять колесо. Один принес из кузова большой домкрат, другой в это время откручивал с капота запасное колесо. Отец направился было отвинчивать колесные гайки, но его остановили настойчивыми жестами и уверенными словами. Он был уважаемым владельцем транспортного средства, и наименьшее, что они могли сделать в благодарность за то, что он бесплатно подвозил их, — починить его лендровер.

Добравшись до города, отец первым делом отправился бы чинить проколотую шину. Он ненавидел ездить без запасных колес; еще один прокол — и мы застряли бы в пустыне. Автомобиль быстр и мощен, но не так надежен, как верблюд, пояснял нам отец. Если верблюд охромеет, он все равно будет ковылять, пока не доставит своего наездника в безопасное место. Но если в машине закончится бензин или случится поломка — то всё. Что же до меня, моей самой большой тревогой было опоздать и пропустить первый день в школе.

С запасным колесом мы продолжили наше путешествие. Отец остановился в следующей деревне, чтобы купить фруктов, которыми мы поделились с пассажирами. Работа по замене колеса была жаркой и пыльной, и фрукты восхитительно освежали. Как всегда, бананы я припасла напоследок. Мо, Омер и я устроили бы соревнование, кто дальше забросит из машины банановую шкурку. Но сейчас я чувствовала себя слишком взрослой для таких вещей.

Сильно за полдень мы добрались до города. Отец сразу же отправился в гараж чинить шину, а затем уже — к брату. Я уже бывала в городе однажды, когда меня возили к китайскому врачу. И вот я снова очутилась здесь, надеясь, что белая ресница принесла мне мудрость и удачу.

Дом, где жил дядя, оказался очень похожим на наш. По краям двора располагались четыре хижины, каждая примерно такого же размера, как наши глинобитные, но из цемента и кирпича. У них были плоские крыши, по краям которых лежал толстый слой глины, прижимавший солому. К фасаду каждого из зданий прилегала деревянная веранда, а поскольку по соседству по большей части жили загава, все это походило на нашу деревню.

Отец построил этот дом несколько лет назад, намереваясь перевезти семью в город. Его привлекал более интеллектуальный, космополитический образ жизни. Но бабуля и мама наотрез отказались покинуть деревню. Тогда отец предложил компромисс: полгода мы жили бы в деревне, полгода в городе. Но бабуля возразила, что при подобном образе жизни мы пропадем, ибо никогда не будем точно знать, какая часть нашей жизни проходит дома.

Маме дом понравился с первого взгляда, и она заявила, что здесь мне будет хорошо. Мой дядя Ахмед и его жена Самия встретили нас у входа и отвели меня в хижину, которую мне предстояло делить с двумя их дочерьми, Сальмой и Фатьмой. Девочки были немного старше меня, но отнеслись ко мне дружелюбно, и я сразу почувствовала расположение к ним. Наши кровати стояли рядом. Пол устилали циновки, на которых мы могли сидеть и делать уроки.

День я провела с родителями, устраиваясь на новом месте, а затем пришло время идти в большую школу. Рано утром я надела свою девственно-чистую форму, мама суетилась вокруг меня, а затем отец отвез нас в школу. Он уже побывал там раньше, чтобы зарезервировать мне место и внести плату за учение. Когда мы въехали через высокие ворота, у меня дух занялся от восторга. Я смотрела во все глаза на удивительное место, в которое привез меня отец.

Броская надпись на арабском и английском языках гласила: Академия Хашмы для девочек младшего возраста.

Позади обширной пыльной спортплощадки располагалась дюжина невысоких продолговатых зданий с тонкими стенами и блестящими железными крышами: классные помещения. Мы заглянули в ближайшее здание. Земляной пол, на одном конце — доска и ряды деревянных столов, рассчитанных на трех человек. Окна были без стекол, а в дверных проемах не имелось дверей. И все-таки мне это место показалось самым роскошным из всех, куда когда-либо ступала моя нога.

С другой стороны от спортивной площадки находились учительская и кабинет директора. В этих зданиях были даже прекрасные деревянные двери и стеклянные окна! В Судане к учителям, как к людям образованным, относились с огромным уважением. Именно в таких великолепных зданиях, представлялось мне, они и должны были работать.

Отец отвел меня в комнату для персонала. Он подписал несколько бумаг, согласно которым я переходила на попечение школы. Меня встретила классная руководительница, мисс Шадия, и взяла под свою опеку. Она была приветлива и показалась мне доброй. Я застеснялась и смутилась, когда отец довольно натянуто попрощался со мной, а мама в последнюю минуту засуетилась. Потом он обнял ее за плечи, и они вышли за дверь.

Я смотрела в окно, как он ведет ее обратно к машине. Они повернулись помахать в последний раз, и я заметила, что мама плачет. Я помахала в ответ, но не пролила ни слезинки. Меня слишком будоражило предчувствие предстоящих приключений.

Конечно, я не имела ни малейшего представления о темной стороне грядущих школьных дней.

Часть вторая

ШКОЛА В ПУСТЫНЕ

6

Школьные дни

И учителя, и ученицы в школе были как арабами, так и чернокожими африканцами. Мисс Шадия, чернокожая африканка — не знаю точно, из какого племени, — была моей классной руководительницей и преподавательницей математики. Я сразу же прониклась к ней симпатией и почувствовала, что это взаимно.

По счастливой случайности, у меня обнаружились способности к математике, что укрепило нашу дружбу.

В то первое утро мисс Шадия распределила нас по местам. Самые низкорослые ученицы сидели впереди, самые высокие — сзади, чтобы каждый мог видеть учительницу, а она — их, на случай, если кто-то станет плохо себя вести. Моя трехместная парта мне понравилась — она стояла примерно посередине класса, вплотную к стене. Оттуда была хорошо видна доска, но при этом я не бросалась в глаза.

Я заняла место у стены. Рядом со мной села маленькая черная девочка. Я взглянула на ее лицо, и сердце мое подпрыгнуло от радости: у нее были шрамы, выдававшие принадлежность к племени загава. Я потянулась и дружески сжала ей руку. Улыбнувшись, она пожала мне руку в ответ. Последнее место заняла девочка с арабской внешностью. Волосы у нее были уложены в длинные блестящие косички и заплетены ярко-красными лентами. Я поприветствовала ее робкой улыбкой, и она улыбнулась мне в ответ краешком губ. Теперь наш ряд из трех человек был укомплектован.

Когда поднялось солнце, железная крыша над нашими головами превратила класс в раскаленную печь. Но хуже всего было то, что все уроки велись на арабском языке. Отец обучил меня основам арабского, однако во время перерыва на ланч я обнаружила, что голова у меня идет кругом — отчасти из-за жары, отчасти от умственного напряжения, с которым я пыталась вникнуть в язык, чуждый моему племени. Я уселась на траву и стала рыться в школьной сумке в поисках бутербродов. Девочка, сидевшая в классе рядом со мной, подошла и опустилась рядом.

— Привет. Тебя как зовут? — поинтересовалась я.

— Мона. А тебя?

Я сказала ей, что мое имя Халима, но все зовут меня Ратиби.

— Ты ведь загава?

Мона кивнула.

— А ты? Ты выглядишь как загава, но где твои очки?

Она имела в виду «очковые» шрамы — два глубоких пореза на висках. Я хихикнула:

— Ну, моя гадкая старая бабуля пыталась меня порезать, но я сбежала. Видишь? — я указала на бледный шрам на щеке. — Вот тут меня поцарапали, когда я сбежала.

Мона улыбнулась:

— Вот ненормальная… Но ты ведь загава, правда?

Я кивнула в свою очередь.

— Ну, вот, теперь нас уже двое.

Я взглянула на других девочек:

— Интересно, сколько нас таких тут еще?

Прежде чем Мона успела ответить, я получила сильную затрещину и, обернувшись, увидела возвышающуюся над нами фигуру с большой палкой в руке. Через мгновение она треснула по голове и Мону.

— Не говорить по-загавски! — рявкнула она; лицо ее было мрачнее тучи. — В моей школе разговаривать только по-арабски. Еще раз услышу, разберусь с вами у себя кабинете!

Прежде чем мы смогли ответить, она в раздражении ушла искать других правонарушителей. Выяснилось, что эта грозная дама — наша директриса. Нам с ней суждено было вскоре стать заклятыми врагами.

Я повернулась к Моне и пробормотала:

— Мерзкая старая хрычовка… Ты по-арабски умеешь?

— Шуайя-шуайя — немного, — ответила Мона.

— Я тоже. Значит, нам просто нужно учиться побыстрее, иначе у этой старой хрычовки будет отличный повод нас лупить…

* * *

В первом семестре наше расписание включало естествознание, математику, исламоведение и арабский. Больше всего мне нравилась математика, и особенно потому, что ее преподавала мисс Шадия. К тому же это был единственный предмет, где знание арабского не являлось преимуществом: числа универсальны, и языковые барьеры им не страшны. Но на других уроках девочки, хорошо владевшие арабским, вскоре начали поддразнивать нас. Хуже всего нам приходилось на уроках этого языка. Когда мы с большим трудом писали или изъяснялись на нашем ломаном арабском, они хихикали и передразнивали нас.

Мисс Джелиба, учительница арабского, изо всех сил старалась быть справедливой. Сама арабка, она бранила арабских девочек и запрещала им делать гадости. Когда мисс Джелиба стояла лицом к классу, они немного утихомиривались, но стоило ей отвернуться к доске, насмешки возобновлялись. С трудом пытаясь ответить на вопрос с помощью тех арабских слов, которым обучил меня отец, я заметила, что девочка с косичками, сидящая рядом с Моной, смеется надо мной. Я почувствовала, как в душе моей растет жгучая обида.

* * *

Начало школьной недели приходилось на субботу, и учеба продолжалась до четверга. Пятница — священный для мусульман день — была нашим единственным выходным. Я проводила его с дядиными дочерьми. Мы стирали и гладили школьную форму и заново заплетали волосы. Сальма и Фатьма ходили в ту же школу, что и я, но учились в старших классах. Мои уроки заканчивались к часу дня, а им приходилось оставаться в школе далеко за полдень, в жару.

Каждое утро начиналось построением на школьной спортплощадке. Звонок на линейку раздавался ровно в восемь, и горе опоздавшей! Учительница стояла в воротах, отлавливая нарушительниц. Иногда я не успевала, поскольку жила довольно далеко от школы. В качестве наказания полагалось чистить отхожие места — ряд деревянных хижин на другом конце спортплощадки. Внутри каждой хижины имелась деревянная же платформа с вырезанным в ней отверстием, под которым стояло ведро. Чистить эти ведра было самым ужасным.

Стоило открыть дверь, как из недр хижины с гуденьем поднималось густое облако мух и тошнотворный запах просто сбивал с ног. Нужно было пробиться внутрь, снять с петель платформу, вытащить ведро и перенести его на тележку, в которой каждую неделю специальный человек оттаскивал смердящие отходы на местную свалку. После опорожнения ведра требовалось отмыть уборную шваброй и тряпками.

Иногда, опаздывая по утрам, я пряталась за воротами, дожидаясь одиннадцатичасового перерыва и пытаясь затесаться среди играющих девочек, чтобы потом пробраться в классную комнату. Но в половине случаев меня ловили и наказывали. Единственной альтернативой было пойти домой, но тогда мои дядя и тетя огорчились бы и могли рассказать отцу. Так что все, что оставалось, — успевать к страшному звонку.

Сама линейка была настоящим испытанием. Ученицы должны были выстраиваться рядами: самые маленькие впереди, самые старшие сзади. Мы вытягивали руки, и директриса проверяла наши ногти, одежду, лица и волосы. Заметив хоть пятнышко грязи на одежде, которое ты посадила по дороге в школу, она огревала тебя палкой. В строю надлежало хранить мертвое молчание. Били всех подряд, и ни одна из нас не хотела оказаться следующей.

Но хуже всего бывало, если не надеть носки или отрастить слишком длинные ногти. Тогда директриса приказывала явиться в свой кабинет, где выбирала из нескольких отрезков садового шланга разных диаметров тот, который считала соответствующим преступлению. Ничего приятного, когда тебя бьют по пятой точке. Со временем я догадалась надевать дополнительные трусы, чтобы смягчить удары. Но директриса вскоре поняла, что к чему, и стала бить по голым подошвам ног. Большим шлангом по подошвам — это было самое страшное. Действительно невероятно больно.

После первых двух уроков, в одиннадцать часов, мы прерывались на второй завтрак. К тому времени у школьных ворот уже раскидывался лоточный базар. Мона и я мчались, чтобы быть первыми у лотка женщины из племени феллата, чернокожего африканского народа, вышедшего из Нигерии. Она торговала лучшим фалафелем с салатом из баклажанов и соусом чили — мы ели это со свежим сандвичем. Затем следовала «ледяная конфета» — фруктовый сок, замороженный в полиэтиленовом пакете. Моим любимым было мороженое из древесного сока, который по вкусу походил на свежий горошек.

Когда нам надоедал фалафель, мы заказывали фуль — тушеную фасоль с помидорами и кунжутным маслом. Он был очень вкусен со свежим салатом и заправкой из йогурта. Иногда нам везло, и у лоточницы-феллата находился разбавленный йогурт со специями и мелко нарезанным огурцом; она наливала нам по чашечке: запить сандвич с фалафелем или тушеную фасоль.

Управившись с едой, мы отправлялись на игровую площадку — чертили «классики», размечая на пыльной земле шахматные квадраты. Стоя в первом из них, нужно было бросить камешек так, чтобы он угодил во второй, и потом доскакать до него. Если камень падал за пределы площадки, приходилось начинать сначала. Другие играли со скакалками: две девочки держат скакалку, третья прыгает.

Но «классикам» и скакалкам я предпочитала игру в «вышибалы»: старый носок туго набивали тряпками и связывали в мяч. Одна девочка вставала посередине, а две другие по обеим сторонам старались «вышибить» ее мячом. Водящая становилась одной из вышибал, а тот, кто попадал в нее, занимал ее место. «Вышибалы» нравились мне тем, что больше всех прочих школьных игр напоминали драку, а настоящие драки были строжайше запрещены.

После школы большую часть дороги домой Мона и я проходили вместе. С самого раннего детства ее семья жила в городе, поэтому Мона знала все ходы и выходы и обладала практической смекалкой. В ее компании я чувствовала себя уверенно и спокойно. Наш маршрут пролегал через оживленный базар и мимо главной мечети, откуда Мона поворачивала домой, а я — к дяде.

Однажды днем мы как раз уходили с базара, как вдруг Мона схватила меня за руку:

— Гляди! Гляди! Хаваджат! Хаваджат! Спорим, ты никогда таких не видала!

Я заметила двух белых людей — хаваджат, — прогуливающихся по базару. Я знала, конечно, о существовании белых людей — мне рассказывал о них отец, — но до сих пор никогда их не встречала. Женщина с длинными волосами, точно жидкое золото, и мужчина с огромной бородой, красной, как огонь, — я уставилась на них во все глаза. Меня не смущало, что это невежливо, потому что так же смотрели на чужаков почти все вокруг.

Я наблюдала, как хаваджат бродят по базару. Их белая кожа, казалось, была сделана из масла, и меня очень интересовало, не растает ли она на солнце. Оба они были в широкополых шляпах, будто и в самом деле опасались солнечных лучей. Но мужчина разгуливал в странных штанах, которые заканчивались выше колен, так что кожа у них все-таки не таяла.

Они отчаянно пытались игнорировать неряшливую стайку уличных ребятишек, вприпрыжку бежавших вслед за ними, голося во все горло: «Хаваджат! Хаваджат! Хаваджат!» Время от времени какой-нибудь взрослый хватал одного из маленьких нахалов и отвешивал ему оплеуху, чтобы угомонить. Но помогало это ненадолго. Дразнить хаваджат определенно было слишком большим удовольствием, чтобы удержаться.

Мона объяснила, что хаваджат приехали из далекой страны под названием Германия. Хорошие люди, говорили о них. Здесь хаваджат жили в лесу, копали колодцы и строили школы для народа загава. Они приезжали в город раз в месяц, чтобы пополнить запасы. Когда мы покидали базар, я рассказала Моне несколько бабушкиных веселых историй о тех временах, когда Суданом правили англичане. Вскоре мы хохотали до упаду.

— Знаешь, что бабушка говорила? Она говорила: «Эти хаваджат — они не знают, что такое прекратить работу, отдыхать и расслабляться… Если работаешь с одним из этих хаваджат, он тебя загоняет до смерти, и в один прекрасный день ты просто умрешь».

* * *

Будучи истинной горожанкой, Мона каждую неделю меняла прическу. Сегодня косички у нее были заплетены в стиле Боба Марли — том самом, который бабуля так люто ненавидела. А мне он очень нравился, и я решила уложить волосы точно так же. Вернувшись в дом дяди, я попросила Сальму и Фатьму помочь. Мне было безразлично, что думает об этом бабуля: таким образом я бунтовала против ее власти.

Сальма и Фатьма, нимало не колеблясь, заплели мне косички под Боба Марли. Когда они управились со мной, я провела остаток вечера делая уроки. Лежа на циновке, я читала свои учебники и упражнялась в арабском, время от времени обращаясь к Сальме или Фатьме за помощью. Они стали мне как старшие сестры, которых у меня никогда не было. Но, конечно, никто не мог заменить мне настоящую семью.

За несколько школьных дней я осознала, что скучаю по дому — по маме, отцу, Мо, Омеру и даже по бабуле. Я тосковала, видя, как одноклассниц провожают в школу родители, — мне так не хватало моих. Другие девочки приносили с собой на ланч домашние лакомства, а я покупала еду в палатке у женщины-фелатта. Конечно, каждый вечер я ужинала с дядей, тетей и двоюродными сестрами; ко мне относились как к родной, но это было не совсем то.

Почти не отвлекаясь на посторонние предметы, я усердно училась и вскоре начала преуспевать. Я твердо решила, что ни одна из арабских девочек не будет больше смеяться надо мной, и без устали практиковала свой арабский, пока он не сделался почти таким же хорошим, как и у них. В кратчайшие сроки обогнала по всем предметам Мону, а затем начала превосходить остальных во всем, кроме арабского.

Две арабские девочки, Наджад и Самиджа, всегда соревновались за первенство в классе. Но уже через месяц с начала семестра я обогнала их обеих в своем любимом предмете — математике, а вскоре после этого пригрозила, что обгоню в исламоведении и естествознании. Ни одной из них, похоже, это не понравилось, но Мона и другие чернокожие девчонки подначивали меня.

Я представляла, как радовался бы отец, видя меня сейчас. Эта мысль преисполняла меня теплым сиянием гордости. Но именно тогда, когда дела пошли так хорошо, на эти первые счастливые дни легла тень.

Однажды утром на линейке, когда я стояла на спортплощадке, директриса шла вдоль строя. Как только она поравнялась со мной, на голову мне обрушился жестокий удар. Через мгновение я распростерлась на земле. Я изо всех сил пыталась подняться, но ни одна из девочек не могла мне помочь, иначе наверняка избили бы и ее. Я приподнялась на колени и уставилась в искаженное яростью лицо. Я пыталась сосредоточиться на словах, но половину моего лица ужасно жгло, а ухо онемело.

— В строй, дурная девчонка! — завопила директриса. — Встань на место! Если я еще раз замечу, что ты вышла из строя…

Не отводя взгляда от этой жестокой женщины, я чувствовала, как по лицу у меня бегут горячие слезы ярости. На каждой щеке у директрисы было по три шрама — традиционные знаки арао. Я была уверена, что арабскую девочку она просто вернула бы в строй, а не избила с такой злобой. Я ненавидела эту женщину самой лютой ненавистью и твердо решила, что отомщу за обиду. Я не позволю поступать со мной так только потому, что я маленькая чернокожая девчонка загава.

Неделю спустя меня вызвала в учительскую мисс Урса, одна из преподавательниц естественных наук. В ее обязанности входила организация дежурств по уборке. Каждую неделю ученицам поручалось собирать листья и бумажки на спортплощадке, убирать классные комнаты и чистить ужасные нужники. Ученицы одного класса работали в парах. Мисс Урса объявила, что я буду работать с Саирой, арабской девочкой, которая делила парту со мной и Моной. Саире предстояла уборка задней части нашего класса, а мне — передней.

На следующее утро я пришла на двадцать минут раньше, чтобы успеть провести порученную мне уборку. Я нашла метлу и принялась за свою половину класса. На дорогу до школы я тратила целый час, поэтому встать пришлось рано, что далось мне тяжело. Но сама по себе уборка протеста у меня не вызывала, ведь ею занимались все по очереди, да и в любом случае она казалась мне пустяком по сравнению с моими домашними обязанностями в деревне.

Я подметала, чистила, вытирала пыль со столов и мыла доску. Время пролетело быстро. Близился час построения, а Саиры все не было. Я практически закончила уборку своей половины класса и задумалась, не приступить ли ко второй половине, когда вошла мисс Урса. Я стояла с метлой в руке, гордясь своей работой. Темнея лицом, мисс Урса окинула взглядом помещение.

— Почему так грязно в том конце? — спросила она, указывая на вторую часть класса. — И где другая девочка… Саира?

— Я не знаю, мисс, — ответила я. — Должно быть, опаздывает, мисс.

— Понятно, что опаздывает. Но почему ты не убрала эту половину?

В замешательстве я огляделась.

— Но ведь эту половину должна убирать Саира…

— Не спорь со мной, девочка, — прервала мисс Урса. — Прибери там — и пошевеливайся, пока не начались занятия.

— Но мисс, это не…

— Я сказала, не спорь со мной! Ты что, не расслышала? Сейчас же бери метлу и начинай подметать!

Если бы она похвалила меня, отметила, как хорошо я потрудилась, я бы с радостью прибрала и другую половину. Если бы только она попросила меня, а не приказала. Именно несправедливость и измывательство я сочла совершенно неприемлемыми. Я сглотнула, почувствовав страх, растущий во мне из-за того, что я собиралась сделать. Но я знала, что должна сделать это. Должна постоять за себя.

— Нет, — пробормотала я, уставившись в пол. — Не буду.

Мисс Урса воззрилась на меня:

— Что ты сказала? Что?! Надеюсь, я ослышалась!

Я вызывающе опустила метлу.

— Не буду.

— Ты не… — не веря себе, повторила она. — Послушай, милочка, ты сделаешь, как я сказала, слышишь? Ты сделаешь, как я сказала!

— Не буду. Это нечестно.

— Нечестно! Нечестно! — Лицо мисс Урсы налилось краской от гнева. — Тут я решаю, что честно, а что нет! Так что давай начинай подметать — сейчас же! Сейчас же! Сейчас же!

Мгновение длилась страшная пауза. И на мгновение я почувствовала, что моя решимость дрогнула, но затем меня пронзила мысль. Отец назвал меня Ратиби в честь чернокожей африканской женщины, которая противостояла тем, другим расам, — и я должна сделать то же самое. Что бы ни случилось со мной, я должна противостоять. Я была уверена, что отец встанет на мою сторону, даже если меня навсегда исключат из школы.

— Нет, — повторила я как никогда упрямо. — Не буду.

Я вздрогнула, когда мисс Урса сделала два быстрых шага через комнату и схватила меня за шею.

— Это твой последний шанс, — прошипела она мне в лицо. — Я приказываю тебе убрать эту комнату. Приказываю тебе. Если ты не сделаешь это, я…

— Я же сказала, что не буду, — закричала я. — Это нечестно.

— Я приказываю тебе слушаться! — гремела она. — Немедленно выполняй приказание. ВЫПОЛНЯЙ! Начинай уборку!

Она грубо толкнула меня к задней части класса, и я неловко налетела на стол, но тут же выпрямилась и развернулась к мисс Урсе лицом.

Все мы уже знали, что мать Саиры преподает в нашей школе; Саира это скрывала, но слух просочился. Мысль о том, что я должна выполнить уборку за избалованную учительскую дочку, была для меня невыносима. Вот чего я совсем не переваривала, так это чтобы ко мне относились как к чьей-нибудь рабыне.

Я покачала головой:

— Нет! Ни за что! Я свою половину убрала и не буду делать грязную работу за Саиру…

Вскрикнув от ярости, мисс Урса набросилась на меня; одной рукой вцепилась мне в волосы, чтобы я не смогла вырваться, а другой схватила метлу и принялась колотить меня по голым ногам. Каждый удар был пыткой, но я не плакала и не показывала, как мне больно. Я не собиралась доставлять мучительнице удовольствия. Наконец, она снова толкнула меня, и я ударилась бедром о край парты.

Меня пронзила боль, и вместе с ней поднялась волна пламенной ярости. Ну уж нет, с меня хватит! Если она снова бросится на меня, я буду драться, кусаться и царапаться, как дикий зверь, и я знала, что одолею ее. Крепкий деревенский ребенок, драться я умела. И в глубине души походила на Омера — бесстрашная как лев. Мисс Урса же, напротив, своей свирепой внешностью маскировала трусость.

Я отскочила и загородила ей путь партой. Теперь она не могла до меня дотянуться. Несколько секунд мы ходили кругами. Я сверлила ее гневным непокорным взглядом — я больше не боялась ее и знала, что она это видит. На лице мисс Урсы читались удивление и страх. Удивление, потому что маленькая деревенская девочка вдруг отказалась повиноваться. И страх, потому что я была чернокожей африканкой, а она, как и многие арабы в моей стране, считала себя одной из хозяев, данных мне свыше.

— Твой последний шанс, — прошипела мисс Урса. — Я приказываю тебе начать уборку. Последний шанс — ты слышишь меня? Или я сообщу директрисе.

— Ну и сообщайте, — ответила я. — Сообщайте. Я вас не боюсь, и ее не боюсь, и вообще никого. Я только Бога моего боюсь.

Мисс Урса развернулась и исчезла. Секунду я смотрела ей вслед. Волна облегчения накрыла меня. А потом страх и беспокойство вернулись с удвоенной силой. Господи, что же я натворила?! И что они теперь со мной сделают?

Долго ждать мне не пришлось.

Когда линейка закончилась, меня отправили в кабинет директрисы. Она сидела за столом, сверля меня холодными темными глазами. Я стояла перед ней, стараясь не выказывать страха. Твердым, ровным голосом она передала мне слова мисс Урсы. Правда ли это? Правда ли, что я отказалась делать уборку? Правда ли, что я открыто не повиновалась учительнице, оскорбив ее в школьных стенах? Если это так, то я грубая, невоспитанная девчонка и меня надлежит очень строго наказать.

Я начала излагать историю со своей точки зрения, приказав себе не терять самообладания. Они могут избить меня до полусмерти, но лучше так, чем позволить мисс Урсе или кому-либо из них тиранить меня.

Я призналась, что не послушалась мисс Урсу, но только потому, что она была ко мне несправедлива. Я убрала свою половину классной комнаты. А если Саира не выполнила свою часть работы, наказывать меня за ее оплошность нечестно. Я вообще не собираюсь терпеть несправедливости от кого бы то ни было. Я буду отвечать только перед Богом.

— Надо же, никогда не слышала такой наглости! — напустилась на меня директриса. — Никогда! Перед Богом можешь отвечать за этими стенами, но не в моей школе. Здесь ты будешь отвечать передо мной. А теперь ступай! Убирайся прочь, чтобы глаза мои тебя не видели! Мне нужно подумать, что с тобой делать…

Я вернулась в класс, гадая о возможных последствиях и почти жалея, что директриса не избила меня на месте — тогда со всем этим было бы покончено. Сейчас же угроза наказания нависала надо мной, как смертный приговор. Однако, несмотря на мои тревоги, в тот день со мной больше ничего плохого не случилось. По дороге домой я размышляла, чем обернулась идея отца дать мне образование.

Он убеждал меня, что отъезд в большую школу станет чудесным, сказочным приключением. Я верила каждому его слову. Но знал ли он, что меня ждет? Как знать, не лучше ли было мне остаться в деревне и ходить в местную школу? По крайней мере, там я была бы с моей семьей, с моим народом, и никто не обижал бы меня. Тоска по семье отдавалась болью в сердце. И я скучала по дружеской толкотне, по шуму и легкой, незамысловатой деревенской вольнице.

Дядя сообщал о моих школьных успехах отцу, который, однако, ничего не знал о неприятностях, поскольку единственным человеком, с которым я их обсуждала, была Мона. Она посоветовала мне не создавать себе проблем, а делать то, что говорят учителя. Но по какой-то причине я просто не могла заставить себя пойти на это. Если мне предстояло оставаться в этой школе, я должна была бороться за то, что считала правильным. Я просто хотела, чтобы ко мне относились справедливо и как к равной.

Прошла неделя, и между мисс Урсой, директрисой и мной возникло нечто вроде напряженного перемирия. Но я знала, что это ненадолго. Всякий раз, когда я видела их вместе, они глядели на меня, злобно хмурясь, словно волки; на мрачных лицах читался некий злой умысел. Я всеми силами старалась избегать их и в страхе ждала, что будет, не сомневаясь, что бунта мне не простят.

Саире, моей нерадивой напарнице, я ни словом не обмолвилась о случившемся. Тем не менее она стала вести себя странно по отношению ко мне. Всякий раз, проходя на свое место у стены, я должна была протискиваться мимо нее, и, пропуская меня, она непременно вздыхала и фыркала, словно невыразимо страдала. Она будто намеренно провоцировала меня.

Я пыталась сосредоточиться на зачетах, до которых оставалось меньше двух недель. Дни летели, заполненные учебой, и я делала все возможное, чтобы избежать неприятностей. Результаты, вывешенные на доске объявлений, ошеломили меня: я оказалась первой в классе по всем предметам, кроме арабского. Мона и другие чернокожие африканские девочки пришли в восторг. А вот Саира и другие мои одноклассницы-арабки, похоже, были не очень довольны.

На следующий день за мной приехал отец. Я забросила сумки в кузов его обожаемого лендровера, махнула на прощание подругам, и мы тронулись в путь. Взяв курс на лесную чащу, отец протянул мне пакет печенья. Счастливая, я грызла его, а отец вводил меня в курс новостей. Затем сказал, как он гордится моими достижениями. Конечно, при упоминании о школе все неприятности всплыли у меня в памяти.

— Как прошли экзамены? — с нетерпением спросил он.

— Первое место в классе, — ответила я.

— Вот это да! Ратиби! — с криком восторга отец шмякнул руками по рулю. — Я же говорил — эта белая ресница породила истинного гения и удачу тоже!

Я кивнула и уставилась в окно. Я только что провела три месяца в незнакомом месте, где взрослые ужасно издевались надо мной. Мне хотелось стряхнуть с себя все плохое, и отец был единственным человеком в мире, перед которым я могла открыться.

— Лучшая в классе — во всем? — спросил он.

Я фыркнула, пытаясь сдержать слезы:

— Во всем, кроме арабского.

Отец посмотрел на меня и снизил скорость. Я продолжала глядеть в окно, пытаясь скрыть от него свои эмоции.

— Ратиби, все в порядке? — мягко спросил он. — Ты в порядке?

— У меня все отлично, — солгала я.

Моя нижняя губа задрожала, как у Мохаммеда, когда он собирался плакать.

— Ну, арабский — подумаешь, дело, — сказал отец, останавливая машину. — Ты скоро его подтянешь…

— Да тут другое, — выпалила я, разражаясь слезами. — Это ты во всем виноват…

Отец заглушил двигатель и потянулся, чтобы обнять меня. Секунду или около того я сопротивлялась, а потом кинулась к нему на шею. Он снова и снова повторял, как сильно он меня любит и как дома все скучали по мне, пока я полностью не выплакалась.

— Ты мне все наврал, абба, — говорила я, путаясь в словах, теснивших друг друга. — Ты сказал, что школа — это здорово, но это не так, и учителя ненавидят меня и бьют, и арабские девочки ужасные, и ты прозвал меня Ратиби, и я думаю, что должна давать им отпор, а на самом деле я просто хочу вернуться домой и жить с тобой, эйей и бабулей и ходить в школу, где люди хорошие…

Отец взял меня за руку, нежно, но твердо:

— Послушай, Ратиби, разве я когда-нибудь говорил, что будет легко?

— Нет, но все равно ты меня обманул, абба. Ты сказал, что школа — это хорошее место, но они там просто нас не любят. Или меня не любят, какая разница.

И я рассказала отцу все об ужасной директрисе, о моей стычке с мисс Урсой и о проблемах с Саирой. Закончив, я почувствовала себя немного лучше, вытерла нос и попыталась улыбнуться.

Отец с улыбкой ободрил меня:

— Ратиби, ты должна понять одну вещь. В этой стране арабы никогда не дадут нам жить спокойно…

Я кивнула. Теперь я знала, что отец прав — стычка в школе не прошла даром.

— Я рад, что ты дала им отпор, — продолжил он. — Я горжусь тобой, Ратиби, за это я горжусь тобой больше, чем за что-либо еще. Но если ты хочешь получить хорошее образование и бросить вызов арабам в нашей стране — это единственный путь. Деревенской школы будет недостаточно. Им это не понравится. Они будут пытаться помешать тебе. И именно поэтому ты должна продолжать. Ты уже доказала, что ты лучше них, так что не сдавайся. Ты увидишь, станет легче.

Я кивнула:

— Я ведь в самом деле заняла первое место в классе, абба. Я обставила всех этих арабских девчонок…

Отец улыбнулся.

— Да, ты их обставила! Ну что, ты поступишь как я сказал? Будешь бороться? Хотя бы ради меня.

Я снова кивнула:

— Я попробую, абба.

Для моего отца я сделала бы все что угодно.

7

Бойцовская школа

К тому времени, как мы добрались до деревни, я напрочь позабыла обо всех своих тревогах. У меня словно камень с души свалился. Мать суетилась около меня, пощипывая, чтобы убедиться, что я здорова и не отощала. Братья шныряли вокруг, забрасывая меня вопросами. Какое счастье быть дома! Я отправилась в бабушкину хижину, чтобы бросить там сумки. Она приветливо встретила меня, широко улыбаясь, и протянула руки для объятий.

— Поди-ка, поди-ка сюда, лапочка моя, — торжественно проговорила она.

Я окунула лицо в ее теплый пряный запах. Я осознала, как мне не хватало бабушки с ее гордым, бесстрашным нравом: если бы только она была со мной в школе, никто не осмелился бы придираться ко мне. Она крепко обняла меня, затем отодвинула на расстояние вытянутой руки, чтобы хорошенько рассмотреть. Я редко видела бабулю такой счастливой, и в эти минуты было видно, как сильно она любит меня.

— Ты… ты ничуть не изменилась, — объявила она. — По крайней мере, все эти школьные штуки тебя не сгубили.

— Абу, — пробормотала я. — Я скучала по тебе. Я так по тебе скучала…

— Погоди-ка, — воскликнула бабуля, потемнев лицом. — Погоди-ка! Это еще что такое?

Она резко протянула руку и сдвинула в сторону мой платок. И только тут я вспомнила, что мои волосы все еще были заплетены в стиле Боба Марли. Мгновение бабуля в ужасе смотрела на меня; глаза ее чуть не вылезли из орбит. Потом она схватила меня за ухо и принялась крутить его, покуда оно не стало гореть, и потащила меня в хижину матери.

— Что это такое? — взвизгнула она. — Что это такое? Что эта девчонка сделала со своими волосами? Боб Марли! Боб Марли! Беери уже недостаточно хорош для девицы из большого города, так, что ли?

Бабуля подтолкнула меня к маме. Я пыталась объяснить, что у Моны, моей лучшей школьной подруги, такая же прическа под Боба Марли, а ведь она загава, так что в этом может быть плохого? И косички мне заплели двоюродные сестры, и дядя не возражал… Но бабуля прервала меня на полуслове, больно ущипнув за живот.

— Арабский! Арабский! Арабский! — напустилась она на меня она. — Она говорит на этом дрянном арабском! Бла, бла, бла, бла — чтобы бабушка ни слова не могла понять… Арабский — тьфу! Ты думаешь, твоей маме и мне приятно слышать это кваканье, этот дрянной лягушачий язык? Ты так думаешь, да?

Я спохватилась, что бабуля права — я и вправду говорю по-арабски. По дороге домой я беседовала на нем с отцом, а дома продолжила с матерью. Вот он, результат трехмесячного пребывания в большой школе, где нас лупили за разговоры на каком-либо другом языке.

— Лягушачий язык! — продолжала бабуля. — Мы не желаем его слышать, и все остальные в деревне тоже. И мы немедленно покончим с этим Бобом Марли. Немедленно!

От бабулиного толчка я плюхнулась на маленькую табуретку посреди двора. Я не сомневалась — она хочет, чтобы все стали свидетелями моего унижения.

— Сиди смирно! — приказала бабуля и отправилась за ножницами. Вернувшись, она приступила к моим косичкам, бормоча себе под нос: — Боб Марли… Спуталась с чужаками и сразу захотела быть как они…

Осторожно подбирая слова на родном языке, я снова попыталась объяснить ей, что просто хотела быть похожей на Мону, мою школьную подружку из племени загава. Мне нравился этот стиль, с ним я выглядела по-другому. Но бабуля и слышать ничего не хотела. Чем больше я протестовала, тем сильнее она дергала мои косички. Мысленно я велела себе впредь быть осторожнее. В следующий раз перед возвращением в деревню я переплету волосы в стиле беери, пусть он и кажется мне скучным.

— Три месяца вдали от дома, и ты забыла свои корни, — ворчала бабуля. — Я же говорила, что ничего хорошего из этого не выйдет. И если тебе так хочется говорить по-арабски, что ж, иди тогда и живи с арабами…

Через час мои волосы снова были уложены в скучном стиле беери — заплетены в жесткие ряды, плотно прилегавшие к черепу. После ужина с мамой и брюзжащей бабушкой мы с отцом пошли отдыхать на циновках во дворе. Мать, Мо и Омер присоединились к нам, и я начала рассказывать им о жизни в большом городе. Но бабуля ушла и заперлась в своей хижине: она не желала присутствовать при подобных разговорах о нездешних местах и чужих людях.

Я поведала им о двух хаваджат, которых видела на базаре. Я сравнила их кожу со сливочным маслом и рассказала, как мы удивлялись, что она не таяла на солнце. Я описала волосы женщины, подобные тонким нитям из пряденого золота, и густую бороду мужчины, огненно-красную, как заходящее солнце.

Конечно, наши деревенские знали, что белые люди существуют. Изредка высоко над деревней пролетал авиалайнер, и дети выбегали посмотреть на него, крича и маша ему, словно пассажиры могли слышать и видеть.

— Хаваджат! Хаваджат! Хаваджат! — кричали мы, а потом начинали петь: — Самолет номер три! Самолет номер три! Это самолет номер три!

Не знаю, откуда взялись эти словечки. Возможно, кто-то когда-то видел такую надпись на борту самолета.

Я пояснила, что, вообще говоря, хаваджат с базара в Хашме жили в глухом лесу. В городе они пополняли припасы, чтобы потом вернуться к своей работе — строить колодцы и школы. Моя подруга Мона сказала мне, что они — хорошие люди: приехали издалека, чтобы помогать народу загава.

Отец усмехнулся:

— Да, Ратиби, сейчас-то хаваджат действительно пришли с добром. Но так было не всегда. Сотни лет назад англичане явились как захватчики, чтобы разделить племена и натравить их друг на друга. Они назвали эту политику «разделяй и властвуй».

Омер фыркнул:

— Опять вы об этой скучище, о политике? Всегда ты так, когда Ратиби рядом. Я пошел спать.

Отец оставил этот выпад без внимания, и Омер скрылся в темноте. Я посмотрела на остальных. У огня лежал полусонный Мохаммед, а рядом с ним — мама, тоже клевавшая носом.

— В те времена британцы пришли в нашу страну с единственным намерением — заграбастать все, что можно, — продолжал отец. — Они забрали нашу землю, чтобы выращивать свой урожай, забрали горы, чтобы добывать золото, они пытались заставить наших людей работать на них. Но мы, загава, сопротивлялись, и нас никогда не могли победить по-настоящему.

Отец взглянул на меня; глаза его блестели.

— Но знаешь, что самое худшее сделали англичане? Самое-самое худшее? Уходя, они передали всю власть арабским племенам. Они передали власть арабам. Вот такие вещи вы должны изучать в школе.

— Может быть, теперь они возвращаются, чтобы искупить свою вину перед нами, — предположила я. — Может быть, они чувствуют себя виноватыми.

Отец рассмеялся:

— Может быть, Ратиби, может быть. Они, безусловно, должны чувствовать свою вину. Они должны нам.

Мы погрузились в молчание, глядя в огонь. Мне так сильно не хватало всего этого — чувства семейной близости и любви, прохладного бархатистого ночного воздуха, ласкающего кожу, и мерцающего жара огня, и смеха, и непринужденной беседы, то оживленной, то затихающей.

— Я тебе еще кое-что скажу, — добавил отец. — Есть такая страна, сейчас она первая в мире, — Америка. А если бы Америка не стала первой, то стал бы Китай. И та и другая — огромные страны. Но когда британцы правили Суданом, они правили большей частью мира, а ведь Британия — всего лишь крошечный остров. Британцами нужно восхищаться: голыми руками им удалось покорить мир.

— Как они это сделали, абба? — спросила я.

— Понятия не имею, правда. Но знаешь, когда кто-то появляется ровно в назначенный час, мы в шутку говорим, что он живет по хаваджатскому времени. А известно тебе, почему мы так говорим? Потому что британцы всегда были пунктуальны. Всегда. И еще они знали, что значит усердно работать. Они никогда не останавливались. Так что, возможно, из-за этого. Возможно, этим умением усердно трудиться и всегда быть точными они сумели покорить мир.

— Ты когда-нибудь работал с хаваджат?

— Это было до меня… — Отец помолчал, затем сказал: — Но ты знаешь, Ратиби, о чем я думаю. Я думаю, что, если ты продолжишь хорошо учиться и если у меня хватит средств, мы, может быть, сумеем отправить тебя в Великобританию. Ты могла бы учиться там и получить самое лучшее образование…

В ту ночь я отправилась спать, раздумывая, насколько серьезно был настроен отец. Для меня и отъезд в Хашму оказался нелегким испытанием, так что одна только мысль о путешествии в дальние дали, на учебу в краю хаваджат, и будоражила, и пугала меня.

На следующее утро я проснулась рано: меня разбудило глухое низкое тарахтенье в воздухе. Я взглянула на бабушкину кровать, но она была пуста. Я слышала, как шум нарастает, затем становится слабее; то, что летало в воздухе, приближалось и удалялось. Наконец любопытство одолело меня, и я вышла посмотреть, в чем дело. Оказалось, что над полями к востоку от деревни носится крошечный самолет, волоча за собой облако белой пыли.

Отец объяснил, что ночью налетела стая саранчи и теперь самолет уничтожает ее, опрыскивая поля. Многие годы губор, как мы их называли, не давали о себе знать, а потом прилетало первое из этих гигантских крылатых насекомых. В прошлом огромные тучи, случалось, опустошали всё. Сады, посевы кукурузы и сорго, кустарники и деревья в лесу — всё было пожрано подчистую. Я еще никогда не сталкивалась с этим, и отец полагал, что на нас летит целое сонмище.

Наскоро позавтракав, Мо, Омер и я поспешили в саранчовую экспедицию. Направившись в чащу, мы вскоре заметили дерево, клонившееся под тяжким грузом насекомых. Омеру просто не терпелось. Он вскарабкался на ствол и принялся стряхивать саранчу.

Тем временем мы с Мо начали разводить костер. Я захватила из домашнего очага тлеющую головню, набросала на нее сухих листьев и травы, раздула, и вскоре разгорелось сильное потрескивающее пламя. Схватив горящую ветку, я сунула ее в самую гущу саранчи. Когда дым окутал их, они стали срываться с веток. У некоторых вспышкой пламени опаляло крылья, и они стремительно падали на землю. Омер спустился с дерева собирать упавшую саранчу, а мы с Мо ходили вокруг с головнями.

Вскоре мы набрали с полмешка губор. Отправившись на дальнейшие поиски, мы обнаружили целый ковер из саранчи, пирующей на каких-то невысоких растениях: слышалось жуткое «щелк-хрум-щелк» тысяч крошечных жующих челюстей. Мы набросились на них и отловили столько, сколько влезало в сложенные чашечкой ладони. Ковер насекомых поднялся и взлетел, но вскоре вновь приземлился неподалеку. Мы продвинулись за ним и приступили ко второй операции захвата.

Когда мешок был наполнен под завязку, мы поспешили домой к бабуле. Она любила полакомиться саранчой, веря, что эта чудо-пища предотвращает множество болезней. Бабуля возбужденно схватила мешок с живыми насекомыми и высыпала саранчу в большую глиняную плошку, придавив ее деревянной крышкой.

— А теперь идите! — поторопила она, возвращая мне пустой мешок. — Идите и наберите еще!

К концу дня мы были покрыты грязью и пылью и совершенно обессилены, но счастливы. Я чувствовала себя куда спокойнее, нежели в течение долгих школьных дней. Дома нас ждала награда от бабули: тарелка жареной саранчи. Берешь одну, отрываешь голову и крылья, суешь в рот и жуешь. Рот наполняется сладкими жирными соками, вызывая непреодолимое желание есть еще и еще.

Поскольку вода в нашей деревне была драгоценна, мы мылись только по пятницам — в святой день у мусульман. Почти каждый вечер мама втирала в наши тела кунжутное масло — для увлажнения и чистки. Перед сном она особенно тщательно умастила нас маслом в попытке избавиться от самой сильной грязи, въевшейся в кожу во время охоты на саранчу. За работой она тихонько напевала, а я рассказывала ей о наших дневных приключениях.

Для моих волос мать использовала особое снадобье под названием зит каркар. Оно представляет собой кунжутное масло с ароматом сандалового дерева, которое смешивают до загустения с пчелиным воском. Я сидела у мамы между коленей, а она втирала мне в волосы зит каркар — ощущение успокаивающее и расслабляющее. К тому времени как она закончила, я заснула, и проснулась оттого, что она обвязывала мне голову шарфом. Без него волосы были бы забиты сором, прилипшим к восковидному маслу.

* * *

В ту первую неделю дома я всякий час, когда не спала, собирала саранчу. В конце концов стая исчезла, так и не превратившись в катастрофу. Разумеется, к тому времени губор нам до смерти надоел, но бабуля по-прежнему подавала его на завтрак, обед и ужин, и горе тому, кто не съедал свою порцию.

— Вы, дети, избалованные, — ворчала она. — Вы не знаете ценности еды. Однажды в деревне начнется голод, и многие умрут. И тогда вы поймете.

После этого бабуля поведала нам о последнем большом голоде. Сперва не было дождей, а потом налетела саранча — облако настолько большое, что закрыло солнце. Это произошло в те годы, когда Рональд Рейган был президентом Америки. Американская гуманитарная служба явилась в деревню с колонной сверкающих грузовиков с гуманитарной помощью. Затем американский самолет сбросил мешки с кукурузной мукой. Дети плясали вокруг, указывая на небо, и распевали: «Рейган! Рейган! Рейган! Рейган идет!»

Один из жителей деревни во время голода написал песню. Звучала она так:

Рейган пришел,

Рейган пришел,

Прилетел по воздуху,

Высоко в небе,

Помогая бедным,

Принося еду,

Храни его Бог,

Помогай ему Бог,

Его послал Бог

К людям загава.

Бабуля предостерегла нас: никто не знает, когда придет следующий большой голод. Вот почему никогда нельзя пренебрегать пищей.

* * *

Каникулы пролетели незаметно, и вскоре пришло время возвращаться в школу. Дни, проведенные в деревне с любящей семьей, почти исцелили душевные раны, полученные мною в первом семестре. Меня опять непреодолимо потянуло к учебе, и я надеялась, что теперь все будет хорошо. Ловить саранчу и уворачиваться от бабушкиных колотушек — это было прекрасно, но мне снова страстно хотелось учиться.

Отец решил поехать со мной. Мы это не обсуждали, но я знала, что он хочет напомнить о себе в школе. Он поздоровался с каждой из учительниц и всем вручил подарок — деньги. Перед отъездом он пошел к нашей ужасной директрисе и сделал пожертвование в школьный фонд. Бабуля свято верила: покажи, что ты богат, и тебя зауважает даже злейший враг. Отец был согласен с нею, поскольку деньги в Судане являлись эквивалентом власти.

Я заметила, как сразу же изменилось отношение ко мне учительниц, но на моих соучениц это повлияло мало. Саира, по-прежнему сидевшая рядом с Моной, все так же вздыхала и выставляла локти и колени, когда я протискивалась мимо нее. Она нарывалась на неприятности, и я знала, что рано или поздно мне придется постоять за себя.

Хашма — по преимуществу загавский город, и арабы были там в меньшинстве. Но в школе они составляли большинство — как ученицы, так и учителя. Арабские семьи приехали в Хашму со всего Судана: торговцы с севера, семьи офицеров, командированных в этот район, правительственные сотрудники из Хартума.

Семья Саиры, чей отец был государственным служащим, жила в фешенебельной части города. Мы с Моной проходили там по пути в школу: великолепные многоэтажные дома в английском стиле, с настоящими стеклами в окнах. Но я твердила себе: неважно, где живет Саира и кто ее родители. Все это вовсе не означает, что она лучше меня.

Через неделю после начала второго семестра дела приняли критический оборот. Во время одиннадцатичасового перерыва Мона и я играли в «вышибалы» с Наджат, Самирой и Макбулой, нашими подружками из племен загава и фур. Вернувшись в класс, я обнаружила, что Саира уже сидит на своем месте, и заподозрила, что она специально явилась пораньше. Я вежливо попросила ее пропустить меня на мое место у стены. Саира поднялась, испуская вздохи и демонстрируя раздражение, — все как обычно, но когда я стала протискиваться мимо, она поддала мне под коленки. На секунду я чуть не потеряла равновесие, но успела схватиться за парту, после чего изо всех сил толкнула Саиру. Та до смерти перепугалась. Она даже представить себе не могла, что девчонка из саванны способна оказать ей сопротивление, и не подозревала, насколько сильными мы были по сравнению с городскими неженками. Не для того я сызмальства таскала воду, собирала хворост и дралась, чтобы меня толкала тщедушная, злобная городская арабская девчонка.

— Эй, ты чего вообще? — завопила она. — Идиотка! Деревенщина сиволапая. Поосторожнее со своими огромными дурацкими…

Я повернулась к ней, и одно только выражение моего лица заставило ее замолчать.

— Перестань орать, — холодно сказала я. — И не лезь на рожон на виду у остальных. Если хочешь выяснить отношения, встретимся в четверг после школы под большим деревом. В четверг днем — я буду ждать. Приходи. А нет, так помалкивай.

Я не искала проблем. Я просто хотела спокойно учиться и чтобы ко мне относились так же, как к другим. Но если дело дойдет до драки, то четверг будет самым подходящим днем. Уроки закончатся в полдень, так что после обеда школа опустеет. Стало быть, до нашего поединка оставались сутки, но я гадала, придет ли Саира вообще. Вполне возможно, у нее не укладывалось в голове, что маленькая черная девочка из саванны в самом деле бросила ей вызов. Было самое время подтвердить, что это именно так.

После школы меня окружили Мона, Наджат, Самира и Макбула. Никто из них не сомневался: схватка с Саирой неизбежна, иначе она никогда не оставит меня в покое. Они уверяли меня, что тут кроется больше, нежели просто личный конфликт. Саира — дочка арабской учительницы и чиновника арабского правительства, однако впереди всех в классе была я, а не она. В каком-то смысле это была борьба моих подруг так же, как и моя.

— Мы будем рядом, — сказала Мона. — Не волнуйся.

— Встанем у ворот, оттуда все видно, — добавила Макбула.

— А если она явится со своими арабскими подружками, мы их поколотим, — пообещала Наджат.

— Да она, может, и вовсе не придет, — предположила Мона. — А даже если и придет, то приведет свою мамочку-учительницу, чтобы та ее за ручку держала…

Мы рассмеялись. Мона всегда шутила, чтобы разрядить обстановку. Осознание, что я не одна, укрепило мою решимость. Я не могла себе представить, какие у меня возникнут проблемы, если я поколочу одноклассницу, дочку учительницы и правительственного чиновника. Но так же, как и с мисс Урсой, я знала, что у меня нет выбора: мне необходимо было постоять за себя.

На следующий день, когда ученицы хлынули из школьных ворот, я встала под большим деревом и сделала вид, что с головой ушла в книгу, поджидая подружку. Уголком глаза я видела Мону и других девочек, столпившихся у ворот. Никто из учителей не догадается, что мы затеяли, сказала я себе. Я ждала и ждала, пока школа не опустела. Возможно, Саира пошла на попятный.

Я уже решила, что больше ждать не стану, когда заметила фигуру, идущую через спортплощадку. Это была Саира, одна — без подружек, без матери-учительницы. Она направилась ко мне. Некоторое время мы стояли лицом к лицу, и Саира сверлила меня пристальным взглядом. Она была на добрых полголовы выше, но я ничуть не боялась ее. Наконец она взглянула на дерево, на землю, затем снова на меня.

— Ну и для чего ты меня позвала сюда? — презрительно хмыкнула она. — Ах да, вам, деревенским девчонкам, приятнее встречаться под деревом, да? Чувствуете себя как дома…

Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не броситься на нее и не швырнуть на землю. Я умирала от желания сбить с ее лица эту надменную ухмылку, но не хотела начинать драку сама. Пусть она сделает первый шаг, тогда у меня по крайней мере будет некое оправдание перед учителями. Когда меня вызовут к директрисе — а я не сомневалась, что так и случится, — я честно скажу, что именно Саира первой подняла на меня руку.

— Почему ты ведешь себя так, будто это твоя школа? — парировала я. — Она не твоя, не моя и ничья.

— Понятия не имею, о чем ты, — ответила она. — Ты просто все делаешь назло, как вчера, когда так хамски лезла мимо меня…

— Неправда, и ты это знаешь! Ты ведешь себя так, будто это твоя личная парта. И твоя личная школа.

Саира подбоченилась:

— В бутылку лезешь, да?

— Послушай, самое время тебе научиться делиться этой школой с другими.

— Да что ты говоришь? И кто же меня научит, уж не ты ли? Вот это мне нравится! — Она наклонилась вперед. — На хорошую трепку ты нарываешься!

— Знаешь, что я думаю? — сказала я. — Я думаю, что ты ведешь себя, словно школа принадлежит тебе, только по одной причине: потому что твоя мать здесь учительница.

— Слушай, я знаю все о тебе и твоих проблемах с учителями. Отказалась класс убирать, да? Слишком низкая работа для деревенщины-загава, да? Ну, вот это и правда новость!

— Они тебе все рассказали? — ахнула я. — Твоя мать и мисс Урса…

Саира вытянула руку и принялась тыкать меня в грудь.

— Уж известно, какая ты скандалистка. Не воображай, что мисс Урса все это забыла. Или директриса. Они до тебя доберутся. Ох, доберутся они до тебя…

Когда она снова ткнула меня, я схватила Саиру за руки и прижала их к ее бокам:

— А ну-ка стой нормально и говори со мной уважительно. Попробуй, вдруг получится.

— Отпусти! — вскрикнула она. — Как ты смеешь! А ну отпусти меня!

Я сделала, как она просила, и отступила.

— Вот тебе! Сама напросилась! — закричала Саира и бросилась на меня, схватив за блузку у шеи.

Я услышала резкий звук рвущейся ткани. Поддев Саиру под руки, я отшвырнула их от себя и тоже схватила ее за блузку. Она сделала первый ход, так что теперь драка началась. Я сильно толкнула Саиру назад, к дереву, и увидела потрясение в ее глазах, когда, притиснув к стволу, попыталась разорвать на ней одежду. Но ее блузка была из хлопка гораздо лучшего качества, чем у меня, и не рвалась.

Саира схватила меня за волосы и начала драть их с корнем. Волна гнева поднялась во мне, вырвались наружу все разочарования школьных дней. Я не замечала боли. Занеся правую руку, я с силой ударила Саиру по лицу. Удар парализовал ее, и я воспользовалась этим преимуществом. Сделав подсечку, я повалила ее наземь, уселась сверху, схватила за шарф и стала закручивать его у нее на шее. Охваченная слепой яростью, я снова и снова слышала крики, не веря, что сама же и кричу:

— Я тебя убью! Я тебя убью! Я тебя убью!

Руки мои сжимались все сильнее. Глаза Саиры вылезли на лоб, лицо побагровело. Внезапно я подняла глаза. Вокруг собрались мои подруги, с энтузиазмом подбадривая меня, и от этого я пришла в чувство. Саира была родом из арабского племени и полагала, что она лучше нас. Учителя делали ей огромные поблажки, а меня оскорбляли. Но все-таки смерти она не заслуживала, и я разжала хватку.

Я поднялась на ноги и встала над ней; она держалась за горло, хватая воздух ртом. Ее глаза были полны невыразимого ужаса. Что бы ни случилось дальше, сейчас я преподала ей урок, которого она никогда не забудет. И это доставило мне удовольствие. Я наклонилась и рывком поставила Саиру на ноги. Несколько секунд она со страхом глядела на меня и моих подруг, затем заковыляла к главному зданию школы.

Я знала, что это затишье перед бурей, и приготовилась к тому, что за этим последует. Через несколько мгновений появилась Саира, таща за собой свою мать-учительницу.

— Девочка! Эй, ты там! Девочка! — закричала мать Саиры с лицом, перекошенным от ярости. — Ты что это наделала! Да как ты посмела! Как ты посмела!

Я почувствовала, что мои подруги подошли поближе, образовав группу поддержки.

Мать Саиры остановилась перед нами. Из-за ее плеча выглядывала дочь. Волосы ее были забиты листьями и грязью — ведь я поваляла ее по земле. Один только вид Саиры ободрил меня и укрепил мою решимость.

— Разорвала блузку… Чуть не задушила… — ее мать хватала воздух ртом. — Ты просто тварь! Тварь! Отправляйся назад в школу, немедленно!

— Ваша дочь первая начала, мисс, — сказала я ей. — Она мне блузку порвала. Вот как она это начала. Так что она сама виновата.

— Возвращайся в школу! — вопила мать Саиры. — Я не собираюсь обсуждать это здесь! Возвращайся в класс!

Я стояла на своем:

— Нет. Уроки закончились, и я иду домой. Ваша дочь начала драку. Это ее вина, а не моя. Если вы не верите мне, спросите у них, — я жестом показала на подруг. — Они всё видели.

Мать Саиры обвела взглядом лица девочек. Мона, Наджат, Самира и Макбула кивнули.

— Халима правду говорит, мисс, — сказала Мона. — Саира первая начала.

— Вы не можете винить Халиму, мисс, — продолжила Макбула.

— Посмотрите, что Саира сделала с ее блузкой, — вступила Самира. — Вся изорванная…

— Халима просто защищалась, — подвела итог Наджат.

Мать Саиры впилась в нас взглядом. Мгновение она молчала, злобно поджав губы. Ее разум лихорадочно работал, пытаясь решить, что делать дальше.

— Ну это мы еще посмотрим, да? — заявила она, с ледяной яростью уставившись на меня. — Ты вляпалась, милочка. Крупно вляпалась. Избить дочь учителя… Это будет решать директриса. Я составлю для нее полный отчет. Полный отчет. Приходи в субботу, посмотрим, что будет. Посмотрим, смогут ли твои подружки помочь тебе!

С этими словами она развернулась, и они с Саирой ушли. А мне стало ясно, что мои несчастья только начинаются.

8

Бабушка восстает

В субботу утром я сидела в классе изрядно оробевшая. Храбрость и непокорность, которые я проявила под большим деревом, почти испарились. Саиры нигде не было видно. Я понимала: быть беде.

Пришла мисс Шадия и сразу же отвела меня в сторонку на пару слов. Я вызвана в кабинет директрисы. Моя наставница нравилась мне, и в глубине души я чувствовала, что это взаимно.

— Вы пойдете со мной? — спросила я. — Мне не хочется одной.

— Пойду, — ответила мисс Шадия. — Но сперва расскажи мне, что случилось. Расскажи правду. Почему ты начала драку?

Я объяснила, что драку начала не я, а Саира. И что она провоцировала меня уже несколько недель подряд. Я ее побила, сознаюсь. Но что же мне оставалось делать? Это была самооборона. Мисс Шадия пообещала, что, если это правда, она поддержит меня. Когда мы с ней шли в административное здание, я чувствовала, как укрепляется моя решимость, а в душе растет вызов. Если мисс Шадия поддержит меня, все будет в порядке.

Она отвела меня в кабинет директрисы, где уже сидели Саира и ее мать. Увидев меня, Саира разрыдалась.

— Вот эта! — вопила Саира. — Эта самая меня избила…

— Вы знаете, она две ночи не спала, — добавила мать Саиры, бросая мрачные взгляды в мою сторону. — Она травмирована, постоянно плачет. Разве это нормально, когда одна ученица так ведет себя по отношению к другой, так жестоко ее избивает?

Директриса испепеляла меня взглядом; лицо ее напоминало посмертную маску.

— Тебе есть что сказать в свое оправдание? Можешь начать с того, что извинишься перед бедной девочкой. Твое поведение ужасно. Стыдись! Попроси прощения и пообещай, что никогда больше так не поступишь.

— Я не стану просить прощения, мисс, — ответила я. — Драку начала Саира, не я. Я только пыталась защищаться.

— Ты извинишься, когда я тебе прикажу! — прогремела директриса. — Приказываю. Проси прощения. Сейчас же! Не то хуже будет. Ты этого хочешь?

Я покачала головой:

— Нет. Я не стану просить прощения. Я драку не начинала. Это она. Если вы не верите мне, спросите других…

— Видите? Видите? Теперь вы видите, какая она грубая и заносчивая? — воскликнула мать Саиры. — Теперь вы понимаете, как все произошло, как она напала на мою дочь и жестоко избила ее?

Директриса уставилась на меня.

— Все свободны, — объявила она низким ледяным тоном. — Кроме тебя, Халима. Ты останешься здесь. Я никогда не встречала такого откровенного неповиновения…

Я почувствовала, как мисс Шадия встрепенулась рядом со мной.

— Госпожа директор, боюсь, я должна возразить, — тихо заявила она. — Вы должны выслушать Халиму. Я ее классная наставница, и я никогда не замечала, чтобы она причиняла даже малейшую неприятность. Собственно, даже совсем наоборот. Есть свидетели драки. Если кто-то должен быть наказан, нужно ведь выслушать все стороны?

— Какой бы ни была правда, это грубая и дерзкая девчонка! — огрызнулась директриса. — И она это продемонстрировала, отказавшись повиноваться мне!

— Но она — очень способная ученица, — возразила мисс Шадия. — Она регулярно занимает первое место в моем классе, подает пример другим, и учить ее — одно удовольствие. И, конечно, несправедливо было бы допустить, чтобы подобный инцидент омрачил ее дальнейшую учебу, тем более что вы не выслушали ее объяснений.

Директриса подняла руку, призывая к молчанию:

— Довольно! Я приняла решение. Какими бы ни были твои успехи в учебе, Халима, ты, вне всяких сомнений, неучтивая и непослушная девочка. Ты исключена из школы на неопределенный срок — или до тех пор, пока твои родители не объяснят мне твое поведение.

Выходя из кабинета директрисы, я заметила самодовольно ухмыляющуюся Саиру. Я вернулась в класс, зная, что избежала порки только благодаря заступничеству мисс Шадии. Но исключение из школы было даже хуже: словно вырвали из рук мечту, которую лелеяли мы с отцом.

В классе подруги обступили меня.

— Что там было? — спросила Мона. — Она побила тебя?

Я попробовала храбро улыбнуться.

— Нет, и пальцем не тронула. Не знаю, как так получилось, но…

— Вот это да! Тебя вообще не наказали?

Я уставилась в пол.

— Ну, меня выгнали из школы…

— Что? Они не имеют права! — воскликнула Мона. — Не ты первая начала…

В этот момент вернулась мисс Шадия, ведя за собой Саиру. Когда та пробиралась к своему месту, послышалось тихое шипение девочек. Она плюхнулась на свой конец скамьи, и Мона наподдала ей под ребра, прошипев:

— Ябеда!

— Подлиза! — сказал кто-то.

— Ябеда, ябеда, ябеда…

— Так, тихо! — приказала мисс Шадия. — Раскрыли учебники. Все смотрим на доску…

Вечером я во всем призналась дяде. Младший брат моего отца, он был истинным загава — жестким и горделивым. Тем не менее я не знала заранее, как он отреагирует. Он спокойно выслушал меня, а потом сказал, что его возмущает то, как со мной обошлись. На то, чтобы послать весточку моему отцу и дождаться его приезда, ушло бы много времени, поэтому, если я не возражаю, он сам пойдет в школу и поговорит с директрисой. Ему не терпится показать, из какого теста мы, загава, сделаны.

На следующее утро я снова оказалась в школе. Саира и ее мать были в кабинете директрисы. Они явились, чтобы стать свидетелями моего унижения — по крайней мере, так они думали. Дядю Ахмеда пригласили в кабинет. Я слушала из-за двери его объяснения: что мой отец живет в деревне и что он, дядя, на это время мой опекун. Директриса сказала ему, что я плохо вела себя и что он должен меня наказать. Она хотела узнать в деталях, как именно он накажет меня, чтобы оценить, может ли она позволить мне вернуться в школу.

— Наказания не будет, — спокойно объявил дядя. — Не будет никакого наказания, потому что в нем нет никакой необходимости. Халима не сделала ничего плохого. Как вы знаете, я ей не отец. Но она живет с нами, мы относимся к ней как к родной дочери и знаем ее как хорошую девочку из прекрасной семьи. Она рассказала мне, что произошло. Она рассказала мне, что сделала вот эта девочка — сначала провоцировала ее, а потом устроила драку. Может быть, мне стоит повторить все это вам — для пользы дела.

— Как она смеет такое говорить? — взорвалась мать Саиры. — Что за вранье! Разве это ее чуть не задушили?

— Вы должны лучше следить за вашими ученицами, — продолжал дядя, игнорируя мать Саиры. — И в частности, относиться ко всем по чести и справедливости. Мне кажется, что вы вызвали меня сюда, чтобы решить свои собственные затруднения — драки. Дети всегда дрались и будут драться. На то они и дети. Зачем делать из этого такую проблему? Не потому ли, что вы не в состоянии должным образом выполнять свою работу? Я не хочу, чтобы вы беспокоили меня снова.

Я слышала, как директриса, запинаясь, подыскивала слова для ответа.

— Позвольте вам заметить, что в моей школе нет проблем с дисциплиной. И если вы намекаете на…

— Ну вот и отлично, — перебил ее дядя. — Отлично. Тогда накажите девочку, которая заварила всю эту кашу. Если вы этого не сделаете, у моей племянницы есть право защищаться. Эта девочка обидела Халиму, поэтому Халима просто постояла за себя. В этом нет ничего дурного. Накажите девочку, с которой все началось, и покончим с этим. Полагаю, больше вы меня вызывать не будете. За что мы платим вашей школе, если вы не в состоянии поддерживать справедливую, здоровую дисциплину?

— Будьте покойны, ваша плата оправдывает предоставляемые услуги, — огрызнулась директриса.

— Я в самом деле на это надеюсь, — ответил дядя и встал — послышался скрип стула по половицам. — Вот что, все мы потратили на это разбирательство достаточно времени. Я не требую, чтобы мне описали в подробностях, как накажут ту девочку, что затеяла драку. Оставляю это на ваше усмотрение. Я также рассчитываю на то, что вы сумеете впредь обращаться с Халимой по справедливости и моего вмешательства больше не понадобится. А теперь всем желаю здравствовать.

Я отошла от двери. Даже не верилось, до чего же хорошо дядя защищал меня. Директриса просто потеряла дар речи. Дядя Ахмед был моим героем. Он вышел из кабинета, лукаво улыбнулся мне и удалился на поиски уборной.

— Эта семья! Эти люди! — послышались восклицания директрисы. — Только посмотрите, как они себя ведут! Эти загава! Что они о себе думают? Они думают, что на них управы нет?

— Надо сказать, ты с этим очень плохо справилась, — заметила мать Саиры. — Очень плохо! Нужно было выпороть ее при первой возможности. А ты вызвала в школу родственника, и теперь мы ничего не можем!

— Ты меня обвиняешь? — отрезала директриса. — Меня? Это твоя дочь всю кашу заварила…

Оставив мать Саиры и директрису горячо пререкаться, я улизнула от двери. Я смеялась про себя, вспоминая, как дядя побил директрису ее же оружием. Поистине, он был победителем.

Моих одноклассниц поразил мой наскок на Саиру. До этого я была тише мыши, и на меня смотрели как на зубрилу. А теперь я знала, что, как бы ни отличилась на экзаменах, каждая хорошенько подумает, прежде чем схлестнуться со мной. Я показала, что в глубине души я воительница загава. Бабуля Сумах и мой отец, каждый по-своему, гордились бы мной.

С этого момента другие черные девочки и я сказали себе, что больше не станем терпеть обиды. «Араб хагарин — арабы относятся к нам как к животным», — сказали мы друг другу и решили, что с этого дня объединимся, чтобы вместе противостоять обидчикам, будь то учителя или ученицы.

Первое испытание этой решимости не заставило себя долго ждать. Каждый день по пути мы сталкивались с арабской девочкой лет тринадцати-четырнадцати, учившейся в средней школе. Завидев наше приближение, она попросту шла вперед, расталкивая нас. На наши приветствия она отвечала только хмурым взглядом.

— Эй ты, погоди-ка! — воскликнула как-то раз Мона, завидев ее. — Ты в зеркало когда-нибудь смотрелась? У тебя ведь рожа ослиная!

Арабка остановилась:

— Что ты сказала? Надеюсь, мне послышалось?

— Почему ты никогда не здороваешься? — срезала я ее. — Разве не знаешь, что это невежливо? Ты видишь, что мы идем по дороге, но нас как бы не существует, да?

— Противные, невоспитанные девчонки! — воскликнула она. — Что за чушь вы несете?

Не успела она протянуть руку, чтобы вцепиться в Мону, как мы схватили палки и комья земли и начали швырять их в нее. Она вскрикнула, скорее от удивления, чем от боли, и бросилась бежать. Мы с улюлюканьем преследовали ее, пока она не исчезла за углом. Это была наша вторая победа, но триумф продолжался недолго.

К сожалению, арабская девочка жила по соседству с одной из наших учительниц. Как только она описала нападавших, учительница безошибочно опознала нас.

На следующее утро на линейке директриса объявила, что шесть девочек избили ученицу средней школы. Каждой из нас пришлось сделать шаг вперед, и она выдала нам шесть ударов крепкой палкой по спине. Это было очень больно, но никто не вскрикнул и не взвизгнул. Мы знали, что, если мы это сделаем, другие услышат и будут смеяться. Я вернулась в строй с поднятой головой. Но при этом я заметила, что некоторые арабские девочки хихикают. Я посмотрела им прямо в глаза, чтобы дать понять: я все видела и я им этого не спущу.

* * *

Помимо классной наставницы моей любимой учительницей была молодая арабская женщина по имени Айша. Она преподавала английский у старших девочек, и мне просто не терпелось начать учиться у нее. Нередко мы с Моной часть пути домой проходили вместе с ней, и она всегда была разговорчивой и сердечной. Однажды мисс Айша несла много учебников и мы вызвались помочь; на этот раз мы дошли до самого ее дома в фешенебельном квартале. Она жила в одном из роскошных зданий в английском стиле.

Мисс Айша пригласила нас зайти. Она щелкнула выключателем на стене, и, как по волшебству, на потолке загорелись огни. Мы вымыли руки проточной водой, а потом она угостила нас пирогом и газировкой. Пока мы ели, я разглядывала гладкие стены и стильную лакированную мебель. Стены дома моего дяди были сложены из грубых самодельных глиняных блоков, а здесь — из ярко-красного кирпича. В сезон дождей мы добавили бы снаружи дополнительный слой глины в надежде, что это предотвратит размыв стены. Но этому зданию опасаться было нечего.

Осматривая красивый дом Айши, я поняла, что мы обитаем в разных мирах и живем разными жизнями, которые пересекаются только в школе. В каждом из этих домов были электричество и вода — то, о чем остальные горожане могли только мечтать. Я не могла понять, почему эти дома предназначались только для арабских семей. Арабы в Судане составляют меньшинство населения, так отчего же лучшие дома и лучшие рабочие места достаются им? Я вспомнила, что сказал мне отец: британские колонисты отдали всю власть арабам. Что же, насколько я могла видеть, с тех пор мало что изменилось.

В каждом из этих «арабских домов» стряпней и уборкой занималась команда слуг. Все они без исключения были чернокожими африканцами. Сами арабы работали мало. Нередко женщины даже не ходили на базар: у каждой из них был шофер, и его отправляли со списком покупок. Их жизнь проходила в ленивой роскоши, и именно такую жизнь вела семья Саиры. Поэтому, когда я выступила против нее в школе, она и ее мать восприняли это так, словно взбунтовалась одна из их служанок. Вот что было столь невыносимо для них.

В следующий раз, когда мы с Моной проходили по этому фешенебельному району, я подняла камень и швырнула через чей-то забор. Мы бросились бежать, а за спиной у нас послышался звон разбитого стекла. Я задумалась: почему я это сделала? Потому что я ненавидела этих арабов за их роскошь. Я хотела разбить их окна и ворваться в их уютную жизнь. Я хотела, чтобы они узнали о более суровой стороне жизни — той, которой мы жили ежедневно.

До дяди Ахмеда стали доходить слухи о моем непослушании. Он сказал, что я была права, не давая себя в обиду, но мне вовсе не нужна репутация возмутителя спокойствия. В конце второго семестра за мной приехал отец. Он хохотал до колик, когда дядя рассказал ему о моей стычке с Саирой и арабскими учительницами. Дядя спросил у него, как вышло, что его дочь — такой крепкий орешек. У девочки, выросшей под крылом бабули Сумах, других вариантов просто не было, объяснил отец.

По дороге домой мы проезжали мимо местной школы, и мне в глаза бросились сидевшие под деревом босоногие ребятишки. Я мгновенно поймала себя на мысли, что я лучше их. Если бы случилась буря, их уроки пришлось бы отменить, но в моей школе они все равно продолжались бы. И у этих детей была всего одна учительница, тогда как у нас — мисс Шадия для математики, мисс Айша для английского… Я поняла, что теперь ощущаю себя по-другому. Я чувствовала себя умудренной жизнью, исключительной, словно утратила большую часть своей деревенской наивности.

Выходя из отцовского лендровера, я остро осознавала, насколько элегантной, должно быть, выглядит моя школьная форма. Я чувствовала свою странную неуместность здесь — словно больше не вписывалась сюда. И в то же время я знала, что и в городе мне не место. В течение последующих нескольких дней я пыталась маскировать свою неуверенность, хвастаясь перед деревенскими ребятами. Я превосходила их во всем: у моей школы были нормальные здания с крышами, мы носили красивую форму, нас учили умные учителя. Всё это было куда лучше, чем у них.

В конце концов соседские дети начали изводить своих родителей просьбами отправить их в большую школу. Как только отец услышал об этом, он усадил меня и строго отчитал. Я не должна дразнить других, предупредил он. Не всем семьям повезло так, как нам, и у большинства нет денег, которые есть у нас. Я не должна быть такой заносчивой и такой тщеславной. Я извинилась; мне было стыдно. Но я по-прежнему не чувствовала, что вписываюсь в эту жизнь.

Я пыталась возобновить дружбу с Кадиджой, но и тут все изменилось. Через три года ей предстояло выйти замуж, переехать в деревню своей новой родни и вскоре после этого стать матерью. Наши пути расходились. То же самое было и с другими ребятами. Они относились ко мне так, словно я покинула деревню и отвергла их образ жизни. Возможно, это был их способ отомстить мне.

Я неизменно чувствовала себя в деревне дома, в окружении своего народа. Мне всегда казалось, что я в безопасности, что никто не смотрит на меня свысока. В школе меня постоянно тянуло назад, к простой деревенской жизни. Но теперь, когда я была здесь, мне почти хотелось вернуться в город. Я словно жила в двух мирах, разделилась на двух человек — на простую деревенскую девчонку и городскую ученицу большой школы.

Отец, похоже, уловил мое тревожное настроение. Однажды, когда он вернулся домой, рядом с ним в лендровере стоял черный ящик. Как только я увидела его, сердце мое подпрыгнуло от радости. Я точно знала, что это такое: телевизор. Я любила смотреть телевизор у Моны. Увидев впервые, как двигаются в черном ящике крошечные человечки, и особенно услышав, как они разговаривают, я решила, что это волшебство.

В доме Моны все устраивались перед телевизором — мы на полу, взрослые нежились на кроватях — и нередко так и засыпали. Мы смотрели всё подряд — детские программы, кулинарные программы, даже футбол, — пока не погасал экран. Нам казалось, что если что-нибудь пропустить, другого случая больше не представится. По возвращении домой мне стали приедаться длинные вечера у огня, когда нечем было заняться, кроме разговоров.

Наш телевизор занял почетное место посреди двора. Отец подключил его к автомобильному аккумулятору, и, когда на экране замерцала жизнь, в деревню словно заглянул город. Показывали музыкальное шоу с барабанщиками и пляшущими женщинами. Мо, Омер, мама и я устроились смотреть. Мы перестали есть, пить и тараторить и уставились в сине-серое мерцание. Шум его наполнил наши уши.

Первые полчаса с нами была и бабуля. Она пыталась болтать и подшучивать над тем, что происходило на экране, но в ответ слышала только мычание. Мы не могли оторваться от экрана. В конце концов она потеряла терпение, вскочила и злобным, сердитым голосом заявила, что телевизор — пагуба и скверна. По-прежнему никто ей не ответил, и тогда бабуля пошла и встала прямо перед экраном. Теперь она привлекла наше внимание.

— Эта проклятая штуковина! — воскликнула она. — Посмотрите на себя — вы же как призраки, как зомби! — Она повернулась к отцу. — А ты — ты тратишь деньги на проклятие! На проклятие! Это харам — танцы и люди в куцых тряпках. Мы должны проводить время, как положено в нормальной семье: разговаривать, есть и рассказывать истории. А не эту чепуху смотреть!

Никто не стал тратить лишних слов. Мы все привыкли к бабушкиным вспышкам и просто надеялись, что она уйдет и даст нам спокойно смотреть. Но у бабули на этот счет было другое мнение.

— Ты! — заявила она, тыча в меня пальцем. — Поди принеси дров. Огонь почти погас. А ты, Мохаммед, ступай за свежей водой.

— Но мы ведь только начали, — захныкала я и, схватив последнее полено, бросила его в огонь. — Вот! Теперь мне можно смотреть?

— Что это за чепуха? — возопила бабуля. — Этот телевизор — харам! Дети валяются и отказываются подчиняться старшим! Чему это может их научить, кроме самого плохого!

Отец больше не мог сдерживаться и расхохотался:

— Это просто телевизор… В больших городах они есть у всех.

— Это просто пшик! — парировала бабуля. — Продолжай в том же духе, и ты повредишься умом и навредишь своим детям! Посмотри на всех вас.

— Ну, надеюсь, что однажды застану перед телевизором и тебя, — ответил отец. — Это будет как с приемником. Сначала тебе не нравится ничто из того, что я приношу. Затем ты решаешь, что это потрясающая вещь и вообще это была твоя идея…

На этом бабуля сердито затопала к своей хижине. Как только она ушла, мы попадали со смеху. Отец созорничал, но то, что он сказал о радио, было истинной правдой, что да, то да.

Весть о телевизоре распространилась по деревне, как лесной пожар. Назавтра к вечеру к нам ватагами начали стекаться дети. Постепенно они заняли все сидячие места, поэтому взрослым пришлось стоять. Отец подсоединил батарею и включил телевизор, и глубокая тишина объяла толпу. Нечеткие голоса эхом разносились из черного ящика, а ряды маленьких мордашек неотрывно смотрели в жуткое мерцание.

Некоторые детишки кричали от удивления, когда наяривала музыка или крошечные люди начинали говорить громкими голосами. Через изгородь недоверчиво заглядывали старики. Думаю, они, как и бабуля, пытались сообразить, какое колдовство затеял отец. Загадочности происходящему придавало и то, что толпа ребятишек наполовину скрывала от них экран.

Мама расхаживала кругом, раздавая детям печенье и чашки с молоком. Некоторые семьи принесли с собой еду и устроили в нашем дворе импровизированный телеужин.

Через неделю после появления телевизора к нам пыталось пробиться около сотни людей — в основном дети. Некоторые проделывали путь во много миль.

Их прибывало все больше и больше, и вскоре я услышала знакомый вопль ярости: бабуля наконец потеряла терпение со всем этим телебезумием. Она выскочила из своей хижины, вооруженная большой палкой, гоня перед собой тех, кто стоял ближе всего. Прорвавшись к воротам, она встала, загородив вход и решительно разворачивая назад тех, кто представал перед ней.

— Нет! Нет! Уходи! — кричала она. — Там нет больше места! Нет места! Иди домой! Иди домой!

Всю ночь бабуля оставалась на страже. И странным образом она, казалось, нашла для себя роль в нашем телемире: стала привратницей. Однако же дети не собирались так легко сдаваться. Сперва они решили, что просто надо явиться на следующий вечер пораньше. Но с учетом этой новой угрозы бабуля изменила тактику борьбы: того, кто был допущен сегодня, отвергали завтра.

Бабуля внимательно всматривалась в лицо новоприбывшего, затем объявляла:

— Ты вчера приходил! Ты зачем сегодня опять явился? Иди домой!

Но пока одних заворачивали от ворот спереди, сзади другие карабкались на дерево и спрыгивали в наш двор. Дюйм за дюймом земля покрывалась детьми — кто сидел, кто стоял, кто лежал на принесенных с собой циновках. Поток зрителей казался просто неудержимым.

Никто никогда не спорил, какой канал смотреть, поскольку он был один-единственный. Наконец, однажды на мою кровать забралось столько детей, что она с громким треском рухнула. Разумеется, поняв, что никто не пострадал, мы разразились хохотом.

Примчалась взбешенная бабуля:

— Я говорила! Я говорила! Эта ужасная штуковина! Я говорила: она повредит ваш дом, ваши умы и ваши кровати — всё!

Наш дом сделался чем-то вроде деревенского кинотеатра. Иногда я в шутку говорила зрителям, чтобы в следующий раз принесли денег, а то бабуля не позволит им войти. Но никто, зная моего отца, не мог себе даже представить, чтобы он взял с кого-то плату. Такое просто было не в его характере. Так проходила неделя за неделей, пока кто-то на другом конце деревни не купил телевизор гораздо большего размера и не стал взимать деньги за просмотр.

Услыхав об этом, бабуля объявила его чрезвычайно умным человеком.

Однако наш телевизор оставался бесплатным, и многие деревенские детишки приходили его смотреть. Изображение, пусть и всего лишь черно-белое, им представлялось чем-то вроде волшебства. Большинство детей не могли понять ни слова, потому что передач на языке загава не было. Поэтому я переводила им то, что говорилось, и вскоре они выучили большинство телешоу наизусть.

Больше всего я любила английскую детскую передачу, плохо переведенную на арабский. В ней рассказывалось о двух сестрах, которые пытались найти своих давно потерянных родителей. На помощь им приходили полицейские из Скотланд-Ярда — верхом на лошадях, в шикарной черной форме. Самым необычным было то, что у каждой из сестер имелся парень, причем настоящий красавчик. Неудивительно, что бабуля думала, что телевизор учит нас неправильным, запретным вещам — харам.

Если показывали мультфильм, мы кричали друг другу:

— Идите скорей! Идите скорей! Кино мультик началось!

Даже взрослым нравились мультфильмы. У нас в семье особенно полюбился «Том и Джерри» — хотя мы и прозвали его «Мо и Джерри», причем под мышонком Джерри подразумевался Омер. Всякий раз, когда мы смотрели мультик, каждый из нас выбирал, каким он будет персонажем. Иногда это даже вызывало споры.

Как ни странно, ненависть бабули к телевизору со временем ничуть не уменьшилась. Она любила свой радиоприемник, но к телевизору относилась с неподдельным отвращением.

Время от времени я удивлялась, отчего это так. Но признавала, что кое в чем бабуля права. В отличие от радио, телевизор убивал общение. Будь бабушкина воля, она запретила бы телевизор и мы за один вечер разговоров с ней узнали бы куда больше. Например, она мастерски обращалась с числами, складывала и вычитала в уме и никогда не ошибалась. Именно от бабули я унаследовала свои способности к математике.

Всякий раз, когда отца не было дома, бабуля возобновляла попытки настоять на своем. Услышав, что кто-нибудь включает телевизор, она бросалась отгонять нас.

— Не сиди перед этой ужасной штукой! — вопила она. — Выключи его! Выключи!

Когда отец уезжал на лендровере, у нас не было аккумулятора, чтобы включить телевизор, и тогда бабуля приходила к нам и тыкала в нас своей палкой.

— Ха! Ха! — радостно восклицала она. — И что же вы собираетесь смотреть сегодня — пустой экран? Ляжете спать пораньше! Или, может быть, в этой семье снова научатся разговаривать друг с другом!

Однажды вечером, когда мы с отцом смотрели музыкальное шоу, он вдруг вскочил на ноги и ткнул пальцем в экран:

— Смотри, смотри! Ратиби! Это Ратиби — твоя тезка!

И точно, в субтитрах значилось, что выступает Долли Ратиби, чернокожая южноафриканская джазовая певица. Непокорная прическа афро, руки и ноги унизаны браслетами. Она пела скабрезную джазовую песню в стиле фанк[7], демонстрируя свои прелести. Поскольку пела она по-английски, я не понимала ни слова.

— Ты назвал меня в ее честь? — удивленно спросила я. — Почему? Посмотри на нее. Она же бешеная!

Отец рассмеялся, его глаза сияли от волнения.

— Ты судишь по ее внешности, а я — я понимаю слова. Она поет о правах черного человека в Африке. О борьбе Нельсона Манделы, о борьбе чернокожих за свободу в Южной Африке. Что белый человек значит для Южной Африки, то арабы означают для Судана.

Отец пристрастно следил за всем, что имело отношение к расовой политике в ЮАР. Он считал, что южноафриканское сопротивление — пример того, как загава, фур и другие черные африканские племена должны противостоять арабскому господству в нашей стране. Отец хотел поделиться со мной своими мечтами о свободе и золотом будущем для Судана.

И во мне, маленькой Ратиби, он нашел усердную ученицу.

9

Покушение на белую ресницу

К концу первого года в школе Мона, Наджат, Самира, Макбула и я раскусили арабских девочек. Конечно, стычки еще случались, но мы уже умели постоять за себя. Одноклассницы-арабки пытались доказывать нам, что все деревенское плохо, что ничего, кроме бедности, болезней и невежества, у нас нет. Мы возражали: город пуст и недружелюбен — никто здесь не заботится о ближнем. Город опасен, как дикий зверь. А вот в деревне можно расслабиться в кругу семьи и друзей. В итоге таких дискуссий мы приходили к выводу, что живем в параллельных вселенных.

Арабские девочки до сих пор шпыняли нас, когда мы разговаривали на языке родного племени. К тому же он, по их мнению, загрязнял и наш арабский, и они постоянно передразнивали нас. Но мстить было просто — стоило только начать оскорблять противниц на нашем языке. Мы говорили друг другу, что у одной — лошадиное лицо, а у другой нос крючком, как птичий клюв. В считаные секунды мы начинали умирать со смеху. Не понимая ни слова, арабские девочки улавливали суть наших слов, и это приводило их в бешенство.

Еще они дразнили нас тем, что мы не имели права влюбляться — мы просто должны были повиноваться родителям и вступать в брак с теми, кого для нас выбирали. Арабки говорили, что мы, чернокожие девочки, должны вырваться на свободу и жить. Мы же обвиняли их в распущенности и аморальности, в том, что они ходят с мальчиками до замужества. Мы даже намекали, что знаем об их общении с мужчинами до брака. Разумеется, учителя не позволяли нам вступать в какие-либо контакты с мальчиками. Дружить с мальчиками было категорически запрещено — харам. Ибо школа предназначена для учебы, и ни для чего больше.

Школа для мальчиков находилась совсем рядом. Всякий раз, когда мы выходили купить ланч, мальчики были там, у лотков с едой. Завидев нас, они свистели или улюлюкали. Мы притворялись, что сердимся, но в глубине души нас волновало внимание со стороны мальчиков — красивых, в элегантной форме. Наши учительницы негодовали, но что мы могли поделать? Мальчики есть мальчики, и мы вовсе не провоцировали их.

* * *

По окончании первого года наши уроки сделались более разнообразными. От мисс Айши, преподавательницы английского языка, мы узнали о свадьбах, где невеста одевалась во все белое. Такой скучный цвет показался мне странным выбором: красный куда выразительнее, он более броский. Возможно, английским мужчинам нравится белый, оттого что у их девушек белая кожа? Я спросила у мисс Айши, так ли это, но она объяснила, что белый считается цветом невинности, как нельзя лучше подходящим для невест.

Мы узнали о Биг-Бене, о здании парламента, о том, что Англия — родина демократии. Мы видели фотографии Лондона с домами-башнями, уходящими высоко в небо. Мы читали о шедеврах британской литературы. Но в то же время учительница истории рассказала нам, как англичане колонизировали Африку. Они приехали в Судан, принеся в него образование и больницы, но взамен забрали наше золото, нашу нефть и наш сельскохозяйственный экспорт. Учительница говорила: поняв англичан, мы будем знать, как с ними бороться, если они когда-нибудь попытаются снова колонизировать Судан!

Наш второй год подошел к концу, и наступила пора экзаменов.

По большинству предметов я опережала всех одноклассниц, но в этом учебном году в нашей параллели было три класса, и я задавалась вопросом, каковы мои успехи в целом. В день оглашения результатов экзаменов все мы вышли посидеть на улицу. Мое сердце яростно стучало, когда директриса зачитала имена десяти лучших учениц. Я услыхала свое имя — Халима Башир. Другие девочки вскочили на ноги. Неужели наша ужасная директриса действительно собирается поздравить меня — самую свою нелюбимую ученицу?

Я почувствовала, что кто-то подошел и встал рядом.

— Давай, Халима, — поощрила меня моя наставница, мисс Шадия. — Смелей. Ты — лучшая ученица года.

Я вышла вперед. Девочки расступались передо мной. Директриса с вымученной улыбкой наклонилась, чтобы пожать мне руку, вручила аттестат и повесила на шею золотую медаль. Затем развернула меня лицом к толпе. Девочки разразились оглушительными аплодисментами. Мне казалось, что все это происходит во сне.

— Молодец, Халима, — пробормотала директриса, положив руки мне на плечи. — Отличная работа. Лучшая ученица года. Я так рада, что наши маленькие… неурядицы теперь позади.

Приехавший за мной отец не мог поверить этой новости. Я видела, каким счастливым я сделала его, и знала, что это победа для всего нашего племени и личный триумф для нашей семьи. Видя восторг отца, я и сама прослезилась от радости. Мне не верилось, что я, его маленькая дочка, могла оправдать его ожидания.

Отец объявил, что я заслуживаю награды и в пределах разумного могу выбирать все, что захочу. Я выбрала цепочку из чистого золота и, совершенно счастливая, надела ее, когда мы возвращались домой в деревню.

Как только мы приехали, отец объявил новость: я обставила всех городских арабских девочек и вышла в первые ученицы года. Маму это поразило и, кажется, даже на бабулю произвело впечатление. Но Мо и Омер надулись — особенно когда увидели мою новенькую, блестящую золотую цепочку. Почему все так носятся с Халимой, спрашивали они. Почему ей достаются все подарки? Почему их, мальчиков, не отправляют в большую школу?

Мо недавно поступил в сельскую школу. Отец обещал отправить его в город, если он будет хорошо учиться, но первые результаты не слишком обнадеживали. В своем классе он был примерно на десятом месте.

— Ты должен равняться на Халиму, — заявил отец. — Ты десятый в классе, потому что единственное твое желание — иметь побольше игрушек. Ты должен хотеть учиться, гореть этим желанием. Ты должен жаждать этого, как Халима. Она учится, потому что ей это нравится…

Мо и Омер злобно ретировались, проигнорировав эти слова, сказанные им вдогонку. Позже я заметила, что они исчеркали мои учебники и разрисовали их грубыми картинками. Мама позвала Мо и Омера и спросила, кто это сделал. Оба они отнекивались, один винил другого. В конце концов мама вышла из себя и поколотила обоих. В итоге братья возненавидели меня еще больше.

Я не знала, что Омер решил, будто у меня в школе есть несправедливое преимущество: белая ресница. Ей, по его мнению, я была обязана всеми своими умственными способностями. И поэтому придумал, как от нее избавиться. Он сказал брату, что подержит меня, а Мо должен отрезать ресницу.

Однако Мо поинтересовался, с какой стати именно ему отведена такая роль. Омер упирал на его старшинство, однако тот все равно отказался. Омер поднял его на смех и заявил, что и сам справится.

На следующий день после моего возвращения из школы они подошли ко мне. Я несла на задворки корзину со стираным бельем, когда Омер позвал меня:

— Ратиби, иди сюда, я кое-что тебе покажу!

Когда я подошла взглянуть, в чем дело, он выставил ногу и сделал мне подсечку. Как только я упала, он уселся на меня сверху, а Мо прижал к земле мои руки и ноги. Пока Омер скакал у меня на животе и пытался придушить меня, я кричала, предполагая, что это просто шуточная потасовка, хотя и довольно неприятная.

Но крики сразу же застыли у меня в горле, когда я заметила большой, острый разделочный нож, сверкающий на солнце. Я уставилась на Омера, подносившего нож все ближе и ближе ко мне — в глазах его горело яростное безумие. В свои пять лет Омер был бесстрашен и силен не по годам. Я попыталась оттолкнуть его руку с ножом, но Мо крепко держал меня. Когда я ослабела, Омер свободной рукой потянулся и схватил мое веко. Нож рванулся вниз.

— Помогите! — закричала я. — Помогите! Он меня убьет!

— Я ее отрежу! — вопил Омер. — Тогда мы все будем одинаковые! Мы все будем равны!

Он полоснул ножом, лезвие мелькнуло у моего глаза, и я ощутила ужасный рывок в глазнице. Меня пронзило болью. С торжествующим криком Омер поднял что-то вверх.

— Белая ресница! — воскликнул он. — Я ее отрезал! Я ее отрезал!

Он отбросил в сторону крошечный белый кусочек и повернулся ко мне:

— Теперь я покончу с этим! — кричал он. — Я ее вытащу! Я ее отрежу! Я с ней покончу!

Он снова наклонился ко мне с ножом, и я почувствовала, как страх волной окатил меня. Но внезапно я уловила серое пятнышко сбоку от него, после чего последовал оглушительный треск: бабушкина большая палка огрела Омера по голове. Через миг он с ошарашенным видом лежал на земле. Бабушкина рука рванулась вниз и подняла упавший нож. Когда Мо попытался убежать, она схватила его за волосы и потащила назад.

— Что происходит, во имя Аллаха? — воскликнула она, размахивая ножом. — Ты думаешь, это игрушка, да? Хочешь в ножички поиграть с бабушкой?!

Мо разразился слезами. Через несколько секунд на место происшествия явились мама и отец. При виде ножа они пришли в ужас. Каждый из них приступил к допросу рыдающего Мохаммеда: почему его младший брат пытался убить меня? Что касается Омера, он сидел там, где упал, ошеломленный и смущенный. Бабуля от души его приложила, и он был слишком слаб, чтобы отвечать на вопросы.

Омеру удалось отрезать изрядный кусок моей белой ресницы, но в остальном она оказалась неповрежденной. Отец вздохнул с облегчением, однако неприятные последствия нападения только начались. Мама повздорила с ним, сказав, что отныне он должен будет привозить подарок для каждого из детей, не только для меня. В противном случае Омер может по-настоящему навредить мне — для этого он достаточно зол и достаточно ревнив.

И надо бы отцу прекратить всю эту шумиху вокруг моей белой ресницы, даже если эта ресница и вправду принесла нам большую удачу, а мне — знания. Потом мама обратилась ко мне. Я должна перестать бахвалиться своими подарками и дразнить братьев. Это правда, я их дразнила. С подарком в руках я выплясывала перед Мо и Омером и припевала: «Глядите, что у меня есть! Глядите, что у меня есть!»

Ну отлично, мама выступила в роли миротворца, а как быть со злодеем — Омером? Он-то почему по шее не получил? Ведь это он схватил нож, и подставил мне подножку, и ударил меня в глаз. И тем не менее никто и не пикнул, и я указала на это матери, на что она заявила, что Омер уже получил палкой от бабушки, куда уж еще его наказывать. А как быть с его взрывным характером, они не знали. Омер был словно дикий зверь и то и дело повергал родителей в отчаяние.

Отец и мама были серьезно озабочены. Порой их младшего ребенка, казалось, охватывали приступы яростного безумия, и в такие минуты он казался способным на что угодно. Единственное, до чего родители додумались, — попросить помощи у деревенского факира, ни словом не обмолвившись Омеру.

Факир принес яйцо, покатал его по маминому телу, разбил в чашку и уставился в нее, чтобы выяснить, не сглазил ли кто Омера. Если бы яйцо поглядело на факира дурным глазом, он бы понял, что это порча. Он разбил бы другое яйцо и попытался бы распознать имя. Порой для этого требовалось три яйца. Конечно же, яйца показали, что Омера сглазили.

Факир приготовил для Омера специальный хиджаб под названием мехия: его нужно было выпить. Факир написал на доске несколько стихов из Корана и смыл все написанное в чашку. Воду он перелил в маленькую бутылку, в которую добавил какие-то зелья. Родители поблагодарили факира и вернулись домой. Но Омер, заметив мехию, тут же понял, что к чему, и пить отказался. Его всячески умоляли и угрожали ему, но он не пил. Наконец бабуля потеряла терпение и отправилась за своей большой палкой.

— Пей! Тебе полезно! Пей! — приказала она. — Как же так? Тебе нравится, что ты такой чокнутый, да? Ты думаешь, что нам нравится жить рядом с таким сумасшедшим мальчишкой?

— Посмотри на все это, — возразил Омер, приподнимая подол рубахи и демонстрируя несколько хиджабов, обернутых вокруг пояса. — От них что, был какой-нибудь толк? Нет! А от питья что, будет толк?

— Неблагодарный мальчишка! — вспыхнула бабуля. — Без них ты был бы совсем безумным. А теперь пей, или мне что…

Внезапно Омер схватил бутылку и опрокинул в себя ее содержимое.

— Вот! — заявил он. — Посмотрим, что от этого изменится…

* * *

Вскоре после покушения на ресницу я начала испытывать сильные боли в желудке. Меня рвало после еды, я ничего не могла удержать. Бабуля повела меня к Халиме, деревенской знахарке, в честь которой меня назвали. Халима была все так же добра и ласкова. Она помассировала мне живот, бормоча какие-то заклинания, затем принялась мелкими порциями выдувать надо мной воздух, приговаривая:

— Дурной глаз — выходи! Дурной глаз — выходи! Дурной глаз — выходи!

Разогрев на огне фарфоровую чашку, она поставила ее на мой голый живот, перевернув вверх дном, чтобы та припечаталась, и принялась высасывать из меня зло. Я ощутила, как сквозь мое тело струится теплое сияние. После этого рвота ослабла, и вскоре мне стало лучше. По сей день я все еще верю в дурной глаз, в силу хиджабов, знахарок и факиров.

Факиры в нашей деревне были тщательно отобраны общиной. Все они обладали хорошим характером и истинной мудростью, а главное — благословенной способностью пользоваться силой Бога. Это было рискованно, если человек не понимал, как применять Священный Коран в сочетании с древними заклинаниями и другими традиционными законами. Но на каждого хорошего факира всегда находился самопровозглашенный плохой. Эти люди прибегали к опасным и темным силам — черной магии и сатанинским хитростям — для исполнения самых дурных человеческих желаний.

Примерно через месяц пребывания дома я стала свидетельницей того, как такой дурной факир причинил ужасный вред. Мой двоюродный брат Муса, молодой человек лет двадцати с лишним, как и большинство молодых людей, был забиякой. Однажды, поссорившись с кем-то, он пошел посоветоваться с плохим факиром. Факир приготовил заклинание против его неприятеля, но в момент его применения вместо врага оно обрушилось на самого Мусу. Несколько недель подряд Муса сидел запершись в своей хижине, и единственным человеком, с которым он был в состоянии говорить, был его старший брат.

Родители отвели его к хорошему факиру, но тот был бессилен. Прежде чем отменить заклинание, ему требовалось узнать имя плохого факира, наславшего порчу, и имя предполагавшейся жертвы. К сожалению, кузен был слишком безумен и не сумел назвать имен. В конце концов Мусу отправили в Нигерию, где факиры славились искусством снимать проклятия. Но даже они не смогли ничем помочь ему.

Всякий раз, когда мы навещали его, Муса сидел скрючившись в своей темной хижине. Лицо его кривилось в болезненной гримасе. Он казался таким несчастным, и мне было так жаль его. Я даже пыталась спрашивать его, кто наслал на него проклятие и кто был предполагаемой жертвой, но Муса только растерянно что-то бормотал. Наконец родные отвезли его в больницу. Врачи испробовали на нем всяческие лекарства, но ничто не помогло. И это — само по себе доказательство того, что безумие Мусы было вызвано заклинаниями злого факира.

* * *

Время летело быстро как в деревне, так и в школе. Мне исполнилось одиннадцать, и я чувствовала себя более чем готовой для средней школы. Но сначала мне предстояло сдать экзамены, без которых я не могла двигаться дальше. Их должен был сдавать каждый ученик, а результаты сравнивались по всей стране. Я занималась усерднее, чем когда-либо, и, покончив с экзаменами, мы с подружками стали ждать результатов. Чья-либо неудача разрушила бы товарищество, повидавшее немало побед над подобными невзгодами.

Однажды ранним утром кто-то постучался в дверь дома моего дяди. Это оказалась Мона. Вместе с родителями она смотрела телевизор и, услышав, что мое имя названо в числе пяти лучших учеников Дарфура, прибежала, чтобы рассказать мне об этом первой. Мона крепко обняла меня, и от радости мы пустились в пляс. Я не могла в это поверить. Просто невероятно. Одна из пяти лучших! В регионе были сотни и сотни школ.

Мы поспешили в школу. Я спросила у Моны, знает ли она уже, каковы ее собственные успехи. Она покачала головой и улыбнулась. Это не имело значения — она в любом случае прошла бы на следующую ступень. Вот что действительно имело значение — это то, что я, черная деревенская девчонка-загава, обставила всех арабских девочек в нашей школе.

У школьных ворот меня окружила толпа учителей и учениц. Новость слышали все — все, кроме меня, поскольку дядя не мог позволить себе телевизор.

Мы построились на одну из наших последних линеек. Директриса стояла впереди, а я заняла почетное место во время объявления результатов. Мне вручили Коран с золотым тиснением и приз — немного денег. Но важнее всего для меня было то, что я победила систему. Я доказала им всем, что раса не властна над талантом или интеллектом. Я оставляла школу, причинившую мне столько душевной боли, получив из рук директрисы награду как лучшая ученица.

В тот вечер в доме моего дяди был устроен праздник. Пришли Мона, Наджат, Самира, Макбула и многие другие мои подружки. Соблаговолили зайти даже некоторые из арабских девочек. (Саира год назад перешла в другую школу.) Но совсем хорошо стало, когда появился мой отец. Он услышал новости по своему радио, прыгнул в лендровер и гнал весь день, чтобы побыть со мной. Отец был вне себя от радости, что его имя, его родовое имя прозвучало в новостях. И он очень, очень гордился мною.

Вечеринка продолжалась до поздней ночи. Когда последние гости попрощались, отец вывел меня на веранду. Я сказала ему, что мне очень приятно, что я заняла пятое место в провинции, но, если честно, я жалею, что не стала первой. Тем не менее я показала, что черная африканская девочка может обойти девочек из богатых, привилегированных семей. Отец взял меня за руку, и мы сидели в тишине, исполненные блаженства.

Именно тогда отец рассказал мне о своей мечте в отношении меня: о том, что он очень хотел бы, чтобы я поступила в университет и выучилась на врача. Я доказала, что у меня есть способности, и если он будет много работать, то сможет финансировать мою учебу. Он признался мне, что из всех его детей талант был только у меня. Мо и Омер — хорошие помощники на ферме, но к учебе, откровенно говоря, особого интереса ни один из них не проявляет.

Врач. Интересно, смогу ли я в самом деле стать врачом?

У нас с Омером и Мо была такая игра: мы изображали тех, кем хотели стать, когда вырастем. Омер был бы стойким солдатом — он вопил и яростно размахивал мечом. Мо представлял себя шофером, держа воображаемый руль и переключая передачи. Ну а я расспрашивала братьев, что у них болит, — я могла бы вылечить их.

Потом мы начинали спорить, чья профессия лучше.

— Я лучший, потому что я собираюсь убивать людей, — говорил Омер.

— Я вожу людей на машине, — заявлял Мо. — Без меня никто не может никуда попасть.

— Но доктор лучше всех, — возражала я. — Когда вы заболеете, я помогу вам выздороветь.

Проигравший объявлялся ослом и был вынужден возить на спине победителя.

Отец признался, что Мо и Омер разочаровывают его отсутствием интереса к внешнему миру, политике нашей страны или даже к борьбе народа загава. Словом, ко всему тому, что, не считая жизни нашей семьи, больше всего занимало отца.

— Наши нынешние правители украли власть, — сказал мне отец; в голосе его слышался тихий гнев.

Кому управлять людьми, нужно решать им самим, а не кучке солдат в пластиковой униформе, так считал отец. Он добавил, что военное правительство омрачает блестящее будущее страны.

Когда мы вернулись в деревню, был организован второй праздник. Половина односельчан, очевидно, видели по отцовскому телевизору объявление результатов экзаменов, и все они были приглашены. Теперь Мо и Омер, похоже, примирились с тем, что мир науки не для них, и, казалось, были рады за меня. Праздник удался, и я очень гордилась достигнутым — я сделала это для моей деревни.

Во время моего последнего семестра в младшей школе родилась наша младшая сестренка Асия. Малышка Асия была тихой и нежной, совсем как Мохаммед в раннем детстве. Все ожидали, что она пойдет в мать: из тряпичного свертка выглядывали большие мамины глаза, а волосы обещали стать длинными и блестящими, как у нее. Конечно, я слегка ревновала, поскольку больше не была единственной дочерью. Увидев, как отец воркует с ней, я ощутила укол зависти. Но разница в возрасте была столь огромной, что вскоре все это прошло: мне скоро должно было исполниться двенадцать, а Асия была совсем малышкой.

* * *

Во время долгих летних каникул шли особенно обильные дожди, и деревья потяжелели от фруктов. Деревню окружали фермы с манговыми, гуавовыми, апельсиновыми и лимонными садами. Они изобиловали плодами, и мы полагали, что владельцам не обязательно собирать все подчистую. Но увы — фермеры ревниво охраняли свои деревья от противных малолетних воришек.

Однажды утром бабуля велела нам принести ей лимонов и манго с соседней фермы. Не то чтобы она прямо сказала стащить их, но это было и так ясно. Эту ферму мы хорошо знали. За ней присматривал старик, так что мы не особенно волновались. Когда мы туда пробрались, старика нигде не было видно. Мы принялись сбивать самые спелые плоды камнями и палками.

Собирая упавшие лимоны и манго, мы услыхали за спиной гневный рев и пустились было наутек, но мощные руки схватили Омера и меня сзади и сшибли наземь бедного Мо. Внезапно мы оказались лицом к лицу с молодым и очень крепким на вид мужчиной загава.

— Швырять камни и повреждать мои фруктовые деревья! — взревел он. — Поганцы! Стоять по струнке, пока я решаю, что с вами делать.

Он отошел на пару шагов назад и свирепо уставился на нас.

— Ага, я знаю, кто вы, да-да! Шатия-братия бабули Сумах. Неудивительно! Могу поспорить, это она вас послала. Ну, сознавайтесь!

— Никто нас не посылал, — заныл Мохаммед. — Никто нас ни за чем не посылал!

— Он правду говорит, — добавила я. — Мы сами по себе пришли.

Омер же упрямо молчал и только пожирал мужчину взглядом.

— Ладно, тогда стойте, пока кто-нибудь за вами не придет, — объявил он. — Могу поспорить, что вас послала бабуля, и я вас не отпущу, пока она не придет и не извинится.

Целое утро мы простояли под фруктовым деревом, и Злюка не спускал с нас зоркого взгляда. Но я была уверена, что бабуля ни за что не явится за нами. Для этого она была слишком умна. Прийти означало бы признаться, что она подбила нас на кражу. Злюка мог бы потребовать платы, а то и компенсации за поврежденные деревья.

В конце концов Злюка потерял терпение. Он задал хорошую трепку каждому из нас и отправил прочь. Когда мы вернулись домой, бабуля не выказала нам ни малейшего сочувствия — наоборот, выбранила за провал нашей миссии.

— Ступайте и попытайте счастья на другой ферме, — распорядилась она. — И на этот раз смотрите не попадитесь!

Мы пошли к Кадидже и ее братьям и завербовали их на помощь. Затем отправились на другую ферму, где разделились на две команды. Банда Кадиджи пошла вперед, намеренно показавшись на глаза старику сторожу. Мы смотрели из нашего укрытия, как он бросился за ними, вопя, чтобы воры покинули его владения. Как только он исчез из поля зрения, мы ворвались и набрали как можно больше фруктов, лежавших на земле аккуратными грудами.

Мы задали стрекача и направились прямо к заранее обговоренному месту встречи. Кадиджа и ее банда сумели обогнать старика, и мы разделили добычу поровну. Награбленные фрукты мы отнесли на базар, где половину продали торговцу, а остальное забрали домой для главаря нашего гангстерского клана — бабули Сумах.

10

Влюбленные родственники

В конце моих летних каникул в соседней деревне устраивали пышную свадьбу. Женился наш близкий родственник, и все мы должны были пойти в качестве группы поддержки с его стороны. Отец был в полях, так что нам предстояло путешествие на большом грузовике, служившем автобусом для местных жителей. Дважды в неделю грузовик курсировал между всеми окрестными деревнями, включая нашу. Пассажиры по большей части сидели, скорчившись, в открытом кузове или стояли, держась за борта. Но в кабине было удобнее всего.

Я не хотела ехать на свадьбу в кузове грузовика, это испортило бы наши красивые платья. Пассажиры возили с собой самый невероятный багаж: клетки с курами, коз на веревочке, мешки с кукурузой, старые велосипеды, а то и корову. Всякий раз, когда грузовик спотыкался на ухабе, все взлетало в воздух. Чаще всего вы оказывались на спине, сверху на вас лежала коза, а на голове стояла клетка. Доехать до пункта назначения, сохранив хотя бы толику элегантности, было невозможно.

К счастью, бабуля потолковала с водителем грузовика и забронировала три места в кабине. В результате мы прибыли в соседнюю деревню в отличной форме. В тот вечер перед свадьбой жениху предстояло ритуальное бритье. Освобождение жениха от растительности на голове сопровождалось пением, танцами и барабанным боем.

Конечно, брачный выкуп был обговорен много месяцев назад. Жених уже выплатил семье невесты часть золотом и скотом и купил будущей родне праздничные наряды. Со своей стороны, семья невесты построила для молодоженов дом и укомплектовала его всем, вплоть до кухонных принадлежностей.

На следующий день после ритуала бритья головы мы направились в дом невесты, где в ожидании ее появления устроились на циновках на полу. Все спрашивали, когда же мы наконец увидим девушку, но оказалось, что возникло непредвиденное обстоятельство: она каким-то образом ночью исчезла.

— Может быть, свадьбы вообще не будет, — мелодраматически объявила бабка невесты.

Мы все знали, что происходит: подобные спектакли были в порядке вещей. Семья спрятала невесту, чтобы в последнюю минуту выжать из жениха деньги. Мать девушки пыталась соблюдать достойное молчание, а бабка ходила вокруг да около.

— Как знать, может, сможем найти ее и уговорить, — заявила она жениху. — Но тебе придется заплатить, чтобы она согласилась.

Бабка назвала вымогательскую цену. Между тем мы знали, что выкуп уже полностью уплачен. Родные невесты красовались в прекрасных одеждах, купленных нашей стороной. Мы отказались платить, и начались споры и торги.

Бабуля Сумах обожала такие стычки и немедленно приняла вызов. Она вышла и встала перед семьей невесты.

— Ни стыда ни совести! — с театральным пафосом воскликнула она. — Просто безобразие! Разве так можно? Мы скоро станем одной семьей. Хорошо, мы заплатим, но сперва должна быть свадьба. Эта задержка — огромный позор…

Семья невесты знала, что задумала бабуля: как только девушку приведут, все мысли об оплате будут забыты.

— Нет! Ни за что! — возразила бабка невесты. — Это вам должно быть стыдно, потому что вы отказываетесь помочь нам. Семья или не семья — вы должны заплатить сейчас же.

Спор продолжался снова и снова: наша бабуля против их бабки. До сих пор не подавали ни еды, ни напитков. Семья невесты задерживала праздничный пир, чтобы заставить нас раскошелиться. Казалось, взрослых интересовала лишь борьба за деньги. Наконец, я не вытерпела.

— Эйя, я есть хочу, — заныла я. — Когда нас покормят?

Мама велела мне молчать. Она была известна как великий переговорщик в таких ситуациях — миротворец и посредник. Но бабуля Сумах считала, что чем яростнее борьба, тем лучше. В конце концов семья невесты согласилась принять все деньги, которые нашлись у нас. Но кое-что взрослые все же сберегли, припрятав в одежде.

Если свадьба проходит без скандала, то — по нашим понятиям — люди не получают истинного удовольствия. Лучше других запоминаются свадьбы с самыми крупными ссорами и самыми сердечными примирениями.

Как только деньги перешли из рук в руки, начался свадебный пир, затянувшийся далеко за полночь. Несмотря на поздний час, мой родственник от еды отказался. Он не мог расслабиться, пока не увидит свою невесту. Она была единственной дочерью, настоящей красавицей, и жених знал, что семья постарается извлечь из ситуации все возможное.

Он попросил своих друзей пойти поискать невесту. Сперва никто не соглашался показать им, где ее спрятали. Но потом друзья подкупили подружку невесты, и та отвела их в дом. Невеста по-прежнему отказывалась выходить, пока не разрешат родные. В конце концов жених потерял терпение и вместе с друзьями похитил девушку, проведя ее через деревню к свадебному дому. Жених знал, что, как только он введет туда невесту, все закончится: денег от него больше не потребуют.

В последний момент родные девушки сообразили, что происходит. Они поставили в дверях свадебного дома самых больших и толстых женщин, чтобы помешать жениху и невесте войти. Обе стороны стояли друг против друга, монотонно распевая, словно собирались на войну. Но партия жениха пустилась на хитрость. Когда жених сделал вид, что пытается попасть в дом через главный вход, его друзья снесли изгородь у заднего входа. Они подняли невесту к себе на плечи и с победными криками внесли ее внутрь.

Семья невесты знала, что потерпела поражение, и ей оставалось только радушно встретить молодоженов. Майе, барабанщик, поднял свой инструмент из коровьей кожи, натянутой на выдолбленный ствол дерева. Дерево было украшено резными изображениями зверей, птиц и мифических духов. Ремешок на барабане обвился вокруг его шеи, и он забарабанил стоя. Всякий раз, когда в свадебный дом входил новый человек, барабанщик выбивал глубокий звучный ритм, называя имя и рассказывая о происхождении гостя, перечисляя самые знаменитые свершения его семьи.

Вновь прибывшие непрерывно бросали деньги барабанщику. Они падали к его ногам и даже прилипали ко лбу, с которого струился пот. Мальчишка, прислуживавший майе, шнырял вокруг, подбирая монеты. Барабанный бой продолжался целую вечность — до тех пор, покуда у приветствуемых не закончились деньги или у барабанщика не иссякли пышные восхваления.

Когда явились все гости, барабанщик вышел на середину танцевальной площадки. Женщины выстроились в одну линию, мужчины встали лицом к ним. Когда барабанщик взял танцевальный ритм, каждый мужчина сделал шаг вперед, чтобы выбрать партнершу. Избранница, пританцовывая, выходила из строя, полуприкрыв шарфом лицо. Сквозь шарф она смотрела на мужчину, решая, хочет ли танцевать с ним. Если женщина отказывалась, мужчина оставался на площадке в одиночестве и все потешались над ним.

По большей части женщина принимала приглашение, и тогда пара начинала танцевать, кружась вокруг барабанщика, всё быстрее и быстрее, с нарастанием ритма, делая пируэты, подобно паре птиц, вертясь друг возле друга, но почти не соприкасаясь. Все больше и больше танцоров присоединялись к ним, и тогда они запевали песню, шедшую из самой глубины сердца.

Все мы здесь,

Все мы здесь,

Мы загава,

Мы загава.

Из клана коубе,

Из клана тохир,

Из клана бидеят,

Мы загава.

Мы воины,

Мы люди,

Никто не может обогнать нас,

Никто не может победить нас,

У нас есть наше племя,

Наша семья вокруг нас,

Наши дети вокруг нас,

Наши земли вокруг нас,

Наши верблюды вокруг нас,

Наш скот вокруг нас,

Мы загава.

Мы загава.

Вечеринка продолжалась всю ночь, пока не настало время завтрака молодых. Была зарезана овца, и мать новобрачной впервые приготовила пищу для новоиспеченного зятя. Из белой муки тонкого помола она сделала специальную кашицу — асиду, потом налила в кофейную чашку очищенного топленого масла и разогрела его на огне. У нас считается, что чем больше горячего масла впитает асида, тем успешнее окажется брак. Молодоженам предстояло полакомиться маслянистой кашицей и острым рагу из овечьих кишок.

Как только завтрак закончился, свадьбу объявили завершенной. Пришло время возвращаться к себе в деревню, но обнаружилось, что грузовик, на котором мы собирались ехать домой, вышел из строя. Мама отвела нас к родственникам — разузнать, не имеется ли другого транспорта. Я заснула там прямо на циновках, поскольку две ночи подряд слишком поздно ложилась и была измотана. Проснувшись около полудня, я узнала, что один из моих кузенов, тринадцатилетний Шариф, предложил доставить нас домой на своей ослиной повозке. Дорога была длинной, но он рассчитывал поспеть до наступления ночи.

— Не волнуйтесь, — сияя, заявил он. — Я отвезу вас домой.

— А что, если повозка сломается? — сонно возразила я. — Будет уже темно, а мы дороги не знаем.

— Типичная горожаночка, а? — поддразнил меня Шариф. — Вот что происходит, когда поступаешь в большую школу. Слабенькая стала, изнеженная…

— Избаловал тебя отец! — добавила мать Шарифа. — Возит тебя повсюду в этой своей шикарной машине, ты уж и ходить разучилась!

Я отбивалась:

— Нет, не разучилась, и я не…

— Да ладно тебе, я знаю, что ты привыкла к машине, — прервал Шариф. — Моя повозка, может, и не такая быстрая и удобная, но она надежная. Я тебя доставлю в лучшем виде.

Прежде чем я смогла еще что-то сказать, было решено, что Шариф отвезет нас домой. Правда, не очень-то мне по душе был этот кузен, особенно после того, как обозвал меня изнеженной горожанкой. Да и от внешности его я была не в восторге. Он был одет в скучный старый балахон, как и все другие простые деревенские парни. Я решила, что выйду замуж за культурного, образованного городского человека, современного, в элегантном костюме и галстуке.

Поездка на Шарифовой повозке прошла без приключений, но и без комфорта. Когда мы добрались до дома, отец уже вернулся. Он поблагодарил Шарифа и настоял, чтобы тот остался ночевать — отцу не хотелось отпускать его на ночь глядя.

После ужина отец объявил, что у него есть для меня удивительная новость. Один из наших кузенов попросил моей руки. Он работал учителем в местной школе, был образованным человеком, и потому его семья считала, что мы станем отличной парой.

— Что скажешь, Ратиби? — спросил отец с блеском в глазах.

— Надеюсь, ты ему отказал! Как я смогу поступить в университет и всякое такое, если выйду замуж?

Отец рассмеялся:

— Несомненно, и я так и ответил: ты должна получить хорошее образование, а потом мы, может быть, подумаем о браке.

— И как же отреагировал этот кузен? — поинтересовалась я. Любопытство распирало меня. К тому же мне казалось, что Шариф уделял мне слишком уж много внимания, словно был неравнодушен ко мне. Я хотела показать ему, что до моего замужества еще очень далеко и что каким-либо надеждам деревенского мальчишки вряд ли суждено сбыться.

Отец пожал плечами:

— Очень рассердился. Вся семья очень рассердилась. Они восприняли это как оскорбление. Сказали, что дочери созданы не для образования. И что ты должна выйти замуж, завести детей и остепениться.

— Ну тогда просто отлично, что ты сказал «нет». Кончилась бы моя вольница. Застряла бы в четырех стенах, никакой учебы, никакой жизни…

Он поведал мне историю одной из своих племянниц. Ее отец отказал жениху, но тот похитил девушку и увез в далекую деревню. Долгие годы семья ничего не слыхала о дочери, хотя повсюду ее разыскивала. И вот однажды она вернулась в деревню со своими мужем и сыном. Ее отец был очень зол, но муж предложил уладить дело: он заплатил выкуп деньгами и скотом, и в конце концов разлад остался позади.

— Я не просто так тебе это рассказал, — пояснил мой отец. — Твой отвергнутый жених еще долго не остынет. Мы должны держать ухо востро и быть начеку. Все может случиться. Эти наши родственники решили, что мы пренебрегли ими. Так что чем раньше мы отправим тебя в новую школу, тем лучше. Я уверен, что, как только ты уедешь, все позабудется.

Меня и не требовалось убеждать — я была более чем готова к новой школе. Все мои подруги из начальной школы выдержали экзамены, так что в средней школе Мона, Наджат, Самира, Макбула и я сможем заново сформировать нашу банду. К этому времени мы недвусмысленно дали понять, что не позволим помыкать собой, и с прежними проблемами почти не сталкивались. К тому же я, черная деревенская девчонка, оказалась на пьедестале академического успеха — и кто теперь посмел бы утверждать, что мы чем-то уступаем арабам?

* * *

Отец все активнее занимался политикой. Он вызвался организовать сбор голосов в поддержку демократической партии для предстоящих выборов. Когда лидера партии Садыка аль-Махди избрали президентом Судана, радость отца была безграничной. Но, увы, недолгой. Однажды утром по радио передали шокирующее объявление: власть в стране захвачена военными. Оборвалась короткая демократическая весна в Судане, и вместе с ней словно умерла мечта моего отца.

Он сделался раздражительным и впал в отчаяние. Президента Садыка аль-Махди, честного человека, остро чувствовавшего, что черными африканскими племенами в Судане пренебрегают, бросили в тюрьму. Те, кто захватил власть, называли себя Национальным исламским фронтом. Они провозгласили себя «правительством ислама», чья миссия — очистить страну от всяческого неисламского образа мыслей, неисламских деяний и народов. Они собирались превратить Судан в чисто исламское государство, управляемое исламским законом шариата.

Национальный исламский фронт пообещал учетверить усилия в достижении победы над черными африканскими «неверными» на юге страны и призвал молодых мужчин присоединиться к этому джихаду. Тот, кто откажется записаться добровольцем, будет призван на военную службу.

Отец понимал, какая угроза будет исходить от правительства, состоящего из солдат и исламских экстремистов. Он знал, что оно станет правительством арабов для арабов. Инстинкт подсказывал ему — в Судане начинаются страшные времена. Вся страна окажется втянутой в войну, и населению Дарфура не избежать серьезных последствий.

Тревога истерзала отца, и он решил, что мы должны покинуть страну и уйти за границу, в Чад. Но мама и бабуля отказались. Они говорили, что он слишком остро реагирует. К тому же как быть с нашей учебой? В ближайшие месяцы мы узнали о нескольких семьях, бежавших в Чад. Они ушли, пока еще была возможность, утверждал отец, и нам нужно последовать их примеру. Но мать и бабуля решительно отказались покинуть свой народ и свою деревню. И мы остались.

Опасения отца мрачной тенью легли на мои школьные дни. Как ни старалась я сосредоточиться исключительно на учебе, сейчас мне все виделось в ином свете. Всякий раз, проходя по фешенебельному району города, я смотрела на всех этих важных людей, на их роскошные дома и терзалась от противоречивых чувств. С одной стороны, я хотела иметь то же, что имели они. С другой, я знала, что среди них — мужчины, которые украли власть и погубили мечты моего отца.

Однажды ранним утром я покупала еду на базаре. Мне нужно было немного салата и хлеба на ланч. Внезапно ни с того ни с сего вспыхнула ссора. Базарные торговцы слушали по радио последние известия о войне на юге Судана. Повстанцы одержали незначительную победу. Мускулистый черный человек затеял горячий спор с арабом: чье дело правое?

— Идиот! Что ты думаешь? — кричал араб. — Ты думаешь, мы позволим черным собакам победить нас и управлять нами? Ты так думаешь?

Черный человек молча смотрел на араба; его глаза горели гневом. Несколько секунд оба молчали, затем араб взорвался:

— Абед! Абед! Раб! Раб! — завопил он. — Что уставился! Абед! Ты просто черный раб. Убирайся отсюда, пока цел!

Чернокожий бросился на него и одним ударом сшиб на землю. Торговцы пытались удержать его, но он был вне себя от ярости. Он ударил араба кулаком в лицо, и я одновременно возликовала и испугалась. Часть меня хотела, чтобы чернокожий вколотил голову араба в пыль, чтобы тот никогда больше не поднялся. Но другая часть боялась непредсказуемых последствий.

Я повернулась, чтобы уйти, но в этот момент раздался визг шин — остановился полицейский лендровер. Шестеро арабов в униформе выскочили из него с дубинками в руках. Без малейших колебаний они начали зверски избивать чернокожего. Он упал под градом ударов. Я с ужасом смотрела, как они опускали эти тяжелые дубинки на его спину и голову, слышала глухой стук дерева по кости. Они втащили его, окровавленного, в заднюю часть лендровера и с шумом покинули место действия.

Я почувствовала, как во мне закипает ярость. Полицейские даже не попытались выяснить, кто затеял ссору. Они просто избили чернокожего, не тронув араба. Вокруг меня торговцы и покупатели гневно роптали, возмущаясь несправедливостью происшедшего. Безжалостная арабская элита управляла страной, даже не пытаясь замаскировать свою расистскую политику. Теперь в стране господствовал закон джунглей. Сильный победит слабого, и страна окажется в огне.

В смятении я пошла прочь от базара. Араб открыто назвал африканца «черной собакой» и «черным рабом». Значит, он и меня назвал черной собакой и рабом — мы с тем африканцем были похожи и цветом, и чертами лица. Неужели разница в оттенках кожи дала арабу основание полагать, что он выше меня? Неужели более острые, точеные черты лица позволили ему считать себя моим хозяином?

Я была сбита с толку, разгневана, обижена и напугана. Я родилась такой. Я — это я, и меняться не собираюсь.

Вскоре страхи отца обрели конкретную форму в нашем собственном доме. Появилась новая телепрограмма под названием Фисах Харт эль Фидах — «Голос с Поля битвы мучеников»: ежедневная сводка новостей, в которой показывали жестокие кровавые бои на юге Судана. Увидев программу впервые, я пришла в ужас и спросила у бабули, о чем это. Бабуля, обожавшая бряцание оружия и шум битвы на экране, объяснила, что мусульмане борются с неверными и правильно делают.

Но всякий раз после этой программы меня мучили кошмары. Однажды мы с братьями и друзьями как завороженные, в ужасе смотрели «Голос с Поля битвы». Бабуля не отводила глаз от экрана, словно впитывая в себя сцены насилия и кровопролития. Но отец, подойдя к нам, понял, что мы смотрим, и в сердцах выключил телевизор.

Впервые в жизни я увидела, как он напустился на бабулю.

— Зачем ты позволяешь детям смотреть такие вещи? На всю эту злобу и жестокость! Ведь ты — старшая среди нас! Годы принесли тебе мудрость. Кому и знать, как не тебе!

И бабуля в кои-то веки не нашлась что ответить. Никогда отец так не говорил с ней.

— Как ты можешь гордиться этой войной? — спросил он. — Ты ничего об этом не знаешь! Ничего! Это неправедная война, плохая война и нечестивая борьба.

— Но в телевизоре говорят, что это джихад, — пыталась возражать бабуля. — Воины Аллаха сражаются против неверных, против людей, у которых нет веры…

— Джихад? Джихад? Чушь собачья! — перебил ее отец. — Я скажу тебе, что это такое: это пропаганда, и насаждают ее те, кто украл власть в стране, — вот что это такое. Сплошное вранье, выдуманное кучей преступников, убийц и воров.

Возникла неловкая, смущенная тишина.

— Я тебе расскажу о твоих так называемых неверных, хочешь? — добавил отец. — Четыре миллиона из них бежали в лагеря беженцев, просто чтобы укрыться от храбрых «воинов Аллаха». В основном это женщины и дети. Очень многие из них — мусульмане. Ты убиваешь своих собратьев-мусульман, ты убиваешь женщин и детей, и ты называешь это джихадом?

Отец ущипнул себя за руку.

— И все эти «неверные» — такие же черные африканцы, как и мы. Так что думай, прежде чем забивать детские головы пропагандой, чушью и враньем.

Отец скрылся в сумерках. Бабуля на самом деле не разбиралась, что правильно или неправильно в этой войне: она просто наслаждалась картинами сражений. Я видела, как по лицу ее пробежала тень, затем она натянула на голову платок и молча пошла к своей хижине, и я впервые заметила, что бабуля постарела. Я знала, что она очень любит и уважает отца, и понимала, как сильно, должно быть, ее ранили его слова.

Но, конечно, отец был прав. И дела обстояли даже серьезнее, чем показывали по телевизору. Недавно правительственные агенты ходили по загавским деревням, вербуя молодых мужчин в этот так называемый джихад. Они выбирали легкую добычу: сирот, парней без образования и без работы. И именно из этой передачи, Фисах Харт эль Фидах, семьи загава узнавали о гибели близких: тела «мучеников» выставляли напоказ перед камерами.

Заслышав, что кто-нибудь подумывает присоединиться к джихаду, отец пытался отговорить его. Большинство завербованных были простыми деревенскими парнями, и им промывали мозги в специальных тренировочных лагерях. Отец объяснял, что это плохая, нечестивая война, с которой мало кто вернется живым. Не будет никаких святых мучеников, нет никакой чести в том, чтобы погибнуть такой смертью. Для воина загава такой конец вряд ли был бы достойным. И что хуже всего — нас, черных африканских загава, натравливают на наших черных африканских братьев. Всё это — огромная несправедливость.

Отцу была ненавистна мысль, что храбрые воины загава могут попусту загубить свои жизни. Воины нужны были нам для следующей битвы. В глубине души отец знал, что она не за горами.

11

Мечта сбывается

Для того чтобы поступить в университет и выучиться на врача, я должна была получить как можно более высокие оценки в средней школе, иначе все мои предыдущие достижения остались бы втуне. Поэтому я заставила себя отрешиться от отцовских волнений и сосредоточилась на учебе. Если я пока не могу помочь сбыться мечтам отца в области политики, то, по крайней мере, могу осуществить его мечтания в отношении университета.

Годы в средней школе пролетели незаметно, и как-то неожиданно быстро мне исполнилось восемнадцать. Впереди были выпускные экзамены, испытания на аттестат зрелости — общенациональный тест по всем изученным предметам. Если бы мне не удалось набрать более семидесяти процентов, мои шансы на место в университете были бы равны нулю. И для того, чтобы поступить на медицинский факультет, мне требовался очень высокий балл. Время экзаменов стремительно приближалось, и я занималась с невиданным прежде усердием.

Результаты экзаменов сперва объявил по национальному телевидению министр образования. Он перечислил имена тридцати лучших учеников по всей стране, но меня среди них не оказалось. Все эти лучшие ученики были выпускниками хартумской школы. Я отправилась в школу и присоединилась к подругам, ожидающим в воротах директора. Завидев его, мы рванулись к нему, умоляя сообщить наши результаты. Но он сердито отмахнулся от нас.

— Вы все — все до единой — провалились! — воскликнул он. — Неудачницы! Неудачницы! Только у двух из вас хорошие отметки. Только у двух! Остальные провалились!

Катастрофа! Я поверить не могла, просто надеялась и молилась — только бы мне оказаться одной из этих счастливиц. Директор заставил нас все утро ждать объявления результатов. Мы знали, отчего он так сердит. Чем больше учениц получали место в университете после первого тура, тем больше очков набирала школа и тем выше были у директора премиальные. Этот год, по его мнению, выдался не слишком доходным.

Непосредственно перед ланчем хмурый директор выстроил нас тесными рядами на спортплощадке. Первым было объявлено имя девушки, достигшей наивысшей оценки: Рехаб, одна из самых умных арабских учениц, получила восемьдесят девять процентов: хороший проходной балл по любым стандартам. Теперь я всерьез забеспокоилась. С колотящимся сердцем я ждала, когда назовут второе имя, отчаянно надеясь, что оно будет моим.

— Вторая, восемьдесят восемь процентов, — Халима Башир! — выкрикнул директор, внимательно вглядываясь в наши лица.

Я вышла за аттестатом, переживая бурную смесь эмоций. С одной стороны, я была безмерно рада, что прошла и получила шанс на поступление в университет. С другой — корила себя за то, что позволила Рехаб обойти меня на один процент. Я знала, что борьба для меня еще далеко не окончена. На медицинский факультет конкурс был наиболее высоким, и мои результаты должны быть не хуже, чем у других абитуриентов со всей страны. Восьмидесяти восьми процентов могло не хватить.

Интересно, где же я сплоховала? Особое внимание я уделяла естественным наукам — именно они требовались при изучении медицины. Как только на доске объявлений вывесили результаты, я пошла проверить. С тревогой пробежав глазами список, я убедилась, что по химии, биологии, английскому, арабскому, математике и исламоведению у меня самые высокие отметки. Слабым местом оказалась физика — предмет, который всегда обескураживал меня и ставил в тупик.

Когда Мона, Наджат, Самира и Макбула подбежали ко мне, чтобы поздравить, я заметила легкую зависть в их глазах. Это было начало конца нашего товарищества, поскольку никто из моих подруг не поступал в университет в этом году. В тот день мы с Моной совершили одну из наших последних прогулок домой из школы. Она поведала мне свою заветную тайну: результаты экзаменов больше не имели для нее значения. Ее родители сказали, что их родственник испросил разрешения жениться на ней. Они согласились. С образованием Моны было покончено.

На протяжении всех школьных лет они призывали дочь хорошо учиться и готовиться к университету. Но ее будущий муж, необразованный торговец, не хотел, чтобы она продолжала образование. Мне было жаль Мону. Она не слишком преуспела на экзаменах, но мысли о предстоящем замужестве вряд ли способствовали хорошей учебе. Я была так рада, что моя жизнь не пошла по ее образцу — моему отцу хватило храбрости отказаться от предложения кузена.

Последняя неделя в средней школе завершилась в четверг. Приехал на лендровере отец, и мы отправились в долгий путь в деревню. По дороге я призналась, как разочаровали меня собственные результаты. Но отец уговаривал меня не огорчаться, а радоваться. Восемьдесят восемь процентов — достаточно высокий балл для поступления в университет, а если я не смогу поступить на медицинский факультет, мы попробуем что-нибудь другое. Отец очень мною гордился, и я тоже должна была гордиться собой.

Вся деревня ликовала из-за того, что я успешно сдала экзамены. Заражаясь радостью односельчан, я начала склоняться к мысли, что, может быть, и вправду все сделала как надо. Никто из деревенских никогда не учился в университете, так что даже поступить туда уже было большой честью. Обычно девочек у нас выдавали замуж раньше, чем они могли задуматься о высшем образовании, а парни тяжело трудились, зарабатывая деньги на пропитание семьи.

Моя лучшая подруга Кадиджа была замужем, и у нее уже родился малыш. Она переехала в деревню своей новой родни, и я не видела ее целых пять лет, поэтому решила зайти к ней и сообщить свои новости. Но встреча получилась не слишком веселой. Кадиджа пыталась не воспринимать все чересчур серьезно, но мы обе знали, что между нами — огромная пропасть. Она вышла замуж четырнадцати лет и очень гордилась первенцем, малышом Мо. Посмеиваясь, она сказала, что мы должны остаться лучшими подругами, — я стану их семейным врачом.

— Сильно разошлись наши пути, верно? — тихо заметила Кадиджа. — Я вышла замуж, ты станешь учиться. Муж у меня хороший, но он сказал, что жены — не для того, чтобы учиться. Мне нужно присматривать за детьми. Так что учебу я бросила. Но я сделаю все для того, чтобы мой сын ходил в школу, а может, даже и в университет, как ты.

Сильнее, чем когда-либо прежде, я чувствовала теперь, что мне больше нет места в деревне. Образование сделало меня чужой друзьям детства, и я потеряла их. Где-то в глубине души я сожалела об этом, но этот путь я выбрала сама.

Вернувшись домой, я заполнила формуляры для подачи заявления в университет. Если бы с медицинским факультетом ничего не вышло, я попытала бы удачи в юриспруденции, а если бы не повезло и там — оставалась экономика. Отец забрал формуляры в Хашму и отдал их в приемную комиссию. Теперь нам предстояли долгие недели в ожидании ответа, и ожидание началось.

* * *

Как раз в это время до нас дошла страшная весть. Брошенный бабушкин муж отправился на гражданскую войну в Чад, забрав с собой двоих ее сыновей. Конечно, у дедушки была в Чаде вторая жена, так что он сражался в одном строю с родными. Но в пустыне Чада произошла крупная битва, и все трое были убиты. В одночасье бабуля потеряла мужа и сыновей.

Эта весть, казалось, отняла у нее все жизненные силы. Она рыдала, и мы никак не могли утешить ее.

— Мой муж! Мой муж! Отец моих детей! — причитала она. — Мои сыновья! Мои сыновья! Единственных моих мужчин я потеряла. Все мужчины теперь умерли. Все мужчины погибли…

Я никогда не видела бабушку в слезах, изливающей душу на людях, и это зрелище меня потрясло. Бабуля так жестко обращалась со своим брошенным мужем, а теперь оплакивала его смерть, словно он был ее единственной настоящей любовью. И судя по ее горю, так и было. Она никогда не переставала любить его, но гордость и горячий нрав помешали ей помириться с ним. И вот теперь он был мертв, и они навсегда разлучены, и два ее сына ушли вместе с ним.

Мы оделись в традиционные белые траурные одежды. К нам потянулись посетители, чтобы отдать дань уважения. Прежде чем присоединиться к стенаниям, женщины снимали обувь у ворот — из почтения к мертвым.

— Это были очень хорошие люди, — утешали они бабулю. — Нам будет не хватать их. Нам будет не хватать их.

Обычно тела мертвых заворачивают в белую благовонную одежду и кладут на погребальное ложе — ангрэб. Ложе покрывают белым погребальным саваном, бхиришем, и оставляют в хижине, чтобы люди могли отдать усопшему последние почести. Перед закатом тело доставляют на кладбище, ибо мусульманина надлежит предать земле в день его смерти. Мужчины выносят ангрэб из деревни, женщины бегут за ними, пытаясь в последний раз прикоснуться к телу. Прибыв к свежевыкопанной могиле, тело опускают в землю с помощью того же бхириша.

Но дедушку и его сыновей похоронили там, где они погибли, поэтому погребение в нашей деревне было чисто символическим. Три дня гости оставались в нашем доме, чтобы оплакивать дедушку вместе с нами. Бабуля, мои родители, братья, сестра и я должны были держать траур полных сорок дней и ночей — священное число у мусульман. Это потому, что пророк Мохаммед сорок дней скитался в пустыне. Там он услышал слово Божие и получил свои священные уроки.

За эти сорок дней траура я заметила, что бабуля начала чахнуть. Ей словно не для чего стало жить. Она без конца повторяла, что ее мужчины погибли и в жизни ее ничего не осталось. Все опустело. Отовсюду исчезла надежда. Бабуля перестала нормально есть и перестала сердиться. Она даже перестала колотить внуков. Вместо этого она сделалась тихой и ласковой, словно боялась потерять то, что осталось от ее семьи.

Порой мне было очень жаль бабулю. Жизнь ее и без того была достаточно сурова, а теперь еще и это. Она стала ходить в мечеть, молиться за души погибших. Но больше всего мы встревожились, когда она принялась раздавать вещи. Ее драгоценное имущество, которое она собирала долгие годы, было роздано родственникам и друзьям, будто больше она ни в чем не нуждалась. Будто самый дух ее умер, будто бабуля рассталась с волей к жизни.

К концу этих сорока дней мы все нуждались в какой-нибудь хорошей новости. И однажды ранним утром такую новость принес взволнованный сосед, один из дядюшек Кадиджи.

— Я слышал твое имя! — закричал он. — По радио! Халима Башир! В списке студентов, принятых в университет в Хартуме!

— Боже! Боже! Но на какой факультет? На который?

— На медицинский, — возвестил дядюшка. — Медицинский! Ты будешь учиться на доктора!

Я не могла в это поверить. А что, если он ослышался? Папа не мог себе простить, что сам пропустил сообщение по радио. Он решил ехать в Хашму, чтобы проверить сведения непосредственно в Министерстве образования, и немедленно отправился в путь. Я хотела поехать с ним, но он велел мне оставаться дома. Я все еще была в трауре, и мне ехать не подобало.

Два дня спустя отец вернулся. Он вышел из лендровера с широчайшей улыбкой, какой я у него еще не видала, и раскрыл мне объятия. Дядя Кадиджи не ошибся, объявил он. За мной закрепили место для обучения на терапевта.

Мо и Омер изо всех сил старались радоваться, и малышка Асия казалась довольной, проникшись общим счастьем. Даже бабуля как будто немного вышла из своего подавленного состояния. Я слышала, как она и мама хвастались перед другими женщинами, перечисляя хвори, которые я смогу вылечить, словно я уже была доктором. Я надеялась, что выдержу предстоявшие мне семь лет интенсивных занятий. Я надеялась доказать, на что способна, надеялась, что исполню мечту отца. И я надеялась, что найду себе друзей и буду счастлива там, в далеком большом городе.

Половина каникул уже прошла, а первый семестр в университете должен был начаться не раньше мая. Мне предстояло как-то убить восемь месяцев. Дома я помогала с готовкой, стиркой и прочими домашними делами. Мама и отец накупили мне целый новый гардероб, и мы несколько раз ездили в Хашму за учебниками. Но по большей части особо заняться было нечем, и я растолстела и потеряла форму. Я почувствовала, что мой мозг пресытился бездельем. Пора было уезжать и приступать к учебе.

Пора было осваивать новые места.

Часть третья

ПУСТЫНЯ В ОГНЕ

12

Медицинская школа

Вечером перед отъездом в университет мама велела мне снять все золотые украшения и оставить ей — для сохранности. В общежитии могут быть воры, сказала она, так что лучше не рисковать. На следующий день, ранним утром, отец и я распрощались с домашними. Мы направились в Хашму и доехали до железнодорожного вокзала. Отец уже бывал в Хартуме, именно там он купил лендровер. Он знал, что нам понадобится несколько дней, чтобы добраться туда.

В зеленый металлический сундучок, в прошлом — ящик для патронов, купленный нами на деревенском базаре, я упаковала всю провизию, которую приготовили мама и бабуля. Там были сушеные кисра — плоские сорговые лепешки; там были жареный арахис и сладкие пирожки; там была сушеная пряная ягнятина и даже горсть сушеной саранчи, которую бабуля припасла со времен последнего налета большой стаи.

Все это было распихано между моей университетской одеждой и прелестной муслайей — мусульманским молитвенным ковриком, который купил мне отец. На нем были вытканы мечеть и яркая радуга. Сверху я уложила прекрасную новую батанию — толстое покрывало. Мама соткала его из овечьей шерсти, и оно должно было согревать меня в холодные месяцы.

Поезд, пыхтя, подошел к вокзалу Хашмы вскоре после полуночи. Для поездки в Хартум отец забронировал купе первого класса. В нем были две двухъярусные кровати. Наши соседи, супружеская пара, оказались приветливыми, кровати — удобными, и у нас имелись с собой мамины припасы, чтобы подкрепиться в пути. Но несмотря на то что все остальные вскоре захрапели, я была слишком взволнована, чтобы думать о сне.

В какой-то момент я, должно быть, отключилась и проснулась от солнечного света, лившегося через окно купе. Всякий раз, когда поезд прибывал к станции, вдоль него носились люди, протягивая к окнам подносы с едой: свежие фрукты, вяленая рыба, сочные финики и здоровенные куски жареной курицы. Другие продавали живых коз со связанными ногами или клетки с курами. Из поезда протягивались руки с деньгами, и другие руки передавали животных через окна в вагоны.

Поезд катил вперед, к Хартуму, пейзаж превращался в плоскую, иссушенно-коричневую пустошь с несколькими чахлыми деревьями. Кое-где извивалась по саванне, ведя к дальней деревне, едва заметная тропинка. Но иных признаков жизни здесь почти не было, и все это так мало походило на наши зеленые, изобилующие листвой края. Мы миновали ряд городков, каждый из которых казался больше, чем предыдущий, и местами по краям дороги виднелись серые фабрики.

Поезд летел вперед, а отец негромко давал мне наставления о жизни в университете. В первый раз я уезжала так далеко от дома, туда, где у нас не было близких родственников. Отец говорил, что я должна держаться особняком и быть осмотрительной. Должна усердно учиться и остерегаться других — по крайней мере до тех пор, пока не узнаю, каковы они на самом деле, и дружить только с теми, кому смогу доверять.

Вечером третьего дня на плоский, безликий пейзаж легло покрывало бархатистой тьмы. Я увидела впереди оранжево-розовое свечение, залившее горизонт в помрачневшей чаше пустыни. Казалось, само небо охвачено пламенем. Это огни Хартума, объяснил отец. Пока большой город втягивал в себя поезд, я чувствовала, что меня поглощает его массивная бетонная тьма. Окна многоэтажных домов таращились на меня тысячью пустых глаз. Как же я выживу здесь, недоумевала я. Как мне здесь почувствовать себя дома?

Поезд с лязгом остановился на слабо освещенной станции. Секунду-другую я сидела прилипнув к месту. Затем отец схватил мой зеленый металлический сундучок и остановил такси. В молчании ехали мы по темному городу к дому отцовского друга, загава. После дремотного приема меня провели в комнату, где я могла отдохнуть. Я, наверное, целую вечность лежала без сна, глядя на странное, пульсирующее сияние города. В ушах грохотал шум уличного движения. Казалось, город ест, дышит и движется подобно животному, которое никогда не спит.

На следующее утро друг отца отвез нас в университет. Это был день регистрации, и каждому из нас, студентов-первокурсников, предстояло собеседование с заведующим кафедрой. Моим завкафедрой был приветливый человек по имени доктор Омер, на вид — смешанной арабско-африканской крови. Поздоровавшись, он спросил, кто я, чем зарабатывает на жизнь мой отец и почему я решила учиться на этом факультете. Я ответила, что моя мечта — стать первым в истории врачом из рода коубе племени загава. В нашей деревне нет врача, и я надеюсь однажды вернуться домой и заняться врачебной практикой.

Похоже, доктор Омер остался доволен моими ответами. Он сказал, что это прекрасная мечта для молодой женщины — ею нужно дорожить, и, если я стану хорошо учиться, помех к ее исполнению не будет. Ободряющей улыбкой и несколькими росчерками пера доктор Омер подтвердил, что я — студентка медицинского факультета. Я вздохнула с облегчением: если все университетские преподаватели окажутся такими же душевными и участливыми, как доктор Омер, мне будет здесь хорошо.

Мы с отцом отправились искать университетское общежитие. Если все сложится удачно, оно станет мне домом на ближайшие шесть лет. Это оказалось красивое здание. Как и остальные в городке, мимо которых мы проходили, оно было построено недавно — прочные кирпичные стены, деревянные ставни на окнах, гладкий цементный пол и блестящая оцинкованная железная крыша, утепленная снизу толстыми деревянными панелями. Но меня удивило, что общежитие оказалось почти безлюдным. Интересно, где же другие студенты, недоумевала я.

Управляющая общежитием провела меня по зданию. Я выбрала верхнюю койку в углу дортуара. В деревянный шкаф рядом я переложила содержимое своего сундучка — по крайней мере, то, что туда поместилось. Мне предстояло делить шкаф с той, что займет койку рядом со мной, поэтому всю еду, приготовленную мамой и бабушкой, я оставила в сундучке и запихнула его под нижнюю койку.

В общежитии не было никого, кроме одной-единственной девушки, и ее, как и меня, сопровождал отец. Я спросила у нее, отчего так пусто — неужели мы ошиблись днем? Может быть, мы слишком рано приехали? Девушка улыбнулась и сказала, что и сама беспокоилась о том же. Но все правильно, ведь сегодня день регистрации. Возможно, другие студенты появятся завтра, когда по расписанию у нас должны начаться лекции.

Девушку звали Рания. Она была родом из смешанного арабо-африканского племени махас, родственного нубийцам Северного Судана. Как и я, она приехала издалека. Я сразу прониклась к ней симпатией, тем более что она тоже собиралась изучать медицину.

Мой отец сделал все возможное, чтобы устроить меня на ночь, на прощание попросив Ранию присматривать за мной. Он собирался провести ночь в доме своего друга, а наутро уехать поездом в Хашму. Он оставил мне денег, наказав следить за собой, усердно учиться и быть счастливой. Глаза его увлажнились; не знаю, были то слезы гордости или печали от разлуки. Я крепко обняла его. У меня самой по лицу струились слезы.

— Не плачь, Ратиби, — сказал отец. — Все будет хорошо. Тебе здесь понравится. И у тебя есть Рания. Ты уже нашла себе первую подругу.

— Я знаю, абба, я знаю, — всхлипнула я. — Просто… Просто я никогда не была так далеко от дома. Я буду очень скучать по тебе.

— Я буду навещать тебя при любой возможности. Всякий раз, когда буду в Хартуме, Ратиби.

Я не отпускала отца, изо всех сил обнимая его. Я не решалась отпустить его. Я знала, что он хозяин своего слова; но знала я и то, как непросто будет ему выбраться сюда. Наконец, он отвел от себя мои руки, поцеловал меня в макушку и размашистым шагом скрылся в сумерках, помахав на прощание. В ту ночь Рания и я спали на одном матрасе — для утешения.

В дортуаре было душно и жарко, несмотря на то что в нем, кроме нас, никого не было. Чего же ожидать в разгар сухого сезона, когда все койки будут заполнены? Я была рада, что моя койка наверху: мысль, что пришлось бы спать в клаустрофобической тесноте, внизу, была мне несносна. В ту первую ночь по жестяной крыше стучал сильный дождь, выбивая оглушительный ритм. Но он, по крайней мере, внес в раскаленный воздух немного прохлады.

Утром за Ранией зашел ее отец и пригласил меня позавтракать с ними. У себя в деревне он работал учителем и, как и мой отец, мечтал, чтобы его дочь изучала медицину. Он был человеком сердечным; сказал, что мы с Ранией уже подружились, а потому я теперь для него — вторая дочь. И поскольку ему легче, чем моему отцу, ездить в Хартум, то, приезжая повидаться с Ранией, он будет навещать и меня.

Едва мы покончили с едой, как в общежитие хлынул поток новоприбывших. Рания захватила койку напротив моей. Другие кровати были быстро разобраны. Отец Рании вывел нас на прогулку вокруг кампуса, чтобы избежать толчеи. Он обратил наше внимание на новизну и стильность зданий — весь комплекс, по-видимому, был построен самое большее лет шесть назад. От магистрали к кампусу вела обсаженная деревьями аллея, по обе стороны которой располагались аудитории, а в конце — большая столовая.

Я дивилась чудесам университета — этого огромного дома мысли и учености. В гигантском ультрасовременном лектории легко размещался весь наш поток, и здесь предстояло слушать лекции семистам первокурсникам. Лекторий был оснащен микрофонами для студентов и рядами парт, стоящих перед приподнятой лекционной платформой.

Первый год отводился на базовый курс, который охватывал практически все мыслимые дисциплины. Те, кто пройдет его, получали право перейти к изучению специализированных предметов.

* * *

Я быстро приспособилась к распорядку дня. Каждое утро мы с Ранией после завтрака спешили в большой лекторий, чтобы занять лучшие места. В этом мы, студенты общежития, имели преимущество перед теми, кто жил за пределами кампуса. В те первые недели я влюбилась в университет. Я обожала его атмосферу — настраивающую на учебу, полную свободы и в то же время уважения ко всему, что исходило от преподавателей. Никто ни на кого не смотрел свысока из-за другого цвета кожи, племени или социального статуса.

Конечно, не все было идеально. Случались регулярные отключения электричества, а это означало, что переставали работать динамики и микрофоны в лектории. В такие моменты было чрезвычайно важно находиться в самых передних рядах, чтобы слышать, что говорит преподаватель. Городские электростанции разваливались от старости, отсюда и скверная подача энергии. И конечно же, я скучала по родным. Но меня воодушевляло пребывание там, где арабо-африканское соперничество казалось вчерашним днем, и это примиряло меня с разлукой.

По-прежнему существовали явные различия между девушками из деревни, такими как мы с Ранией, и арабскими горожанками. Например, у меня не имелось ни одной фотографии родных, потому что в нашей деревне не было фотоаппаратов. Но большинство девушек могли прилепить рядом с койками глянцевые фотографии своих родителей. По вечерам они смотрели на эти карточки, вздыхали и стенали, что разлучены со своими семьями и вынуждены спать в таком бедном, лишенном удобств месте.

Однажды ночью я проснулась от того, что у одной из девушек случилась ужасная истерика. Рания, я и еще несколько соседок бросились к ее кровати. Мы стали выяснять, что ее так расстроило. Какое-то страшное известие? Девушка обернула к нам безутешное, заплаканное лицо: она получила письмо от родителей и, прочтя его, поняла, как сильно по ним стосковалась. Я спросила, далеко ли родные и когда она сможет их снова увидеть. Оказалось, что ее дом на другом конце города и она собирается туда на выходных.

Я не сочувствовала ей. У меня в голове не укладывалось, из-за чего все эти стоны. Через несколько дней она увидится с семьей, а я понятия не имею, когда увижусь со своей. По окончании учебного года я вернусь в свою деревню на длинные летние каникулы, но у меня нет ни времени, ни денег, чтобы навестить родню раньше. Испорченных городских девчонок было в десять раз больше, но мы казались куда более самостоятельными, крепкими и способными справляться с житейскими трудностями.

В общежитиях не было водопровода. Для Рании и меня не составляло труда достать ведро воды из колодца, поставить его на голову и отнести к умывальнику. Но городские девушки горько причитали. Они уверяли, что не в силах поднять такой тяжелый груз, и умоляли нас сделать это за них. Мы смеялись. С какой стати? Возможно, дома они командуют черными слугами, но здесь, в кампусе, для них рабынь нет. Некоторые принялись флиртовать со студентами-мужчинами, пытаясь уломать их таскать воду.

* * *

Май, наш первый месяц в университете, быстро перешел в июнь. Жара усилилась, общежитие, крытое железом, превратилось в печь. В конце концов мы с Ранией решили перетащить матрасы на улицу, в траву. Там было куда прохладнее — и именно так мы поступили бы в деревне. Постепенно нашему примеру последовали другие, и даже изысканные городские арабские девушки стали спать на улице. У юношей было свое общежитие, и они спали возле него, как мы, девушки, спали около нашего.

Однажды ночью я проснулась от отвратительного ощущения: мне показалось, что у меня на лице лежит большая волосатая рука. В какой-то ужасный момент я подумала, что это кто-то из студентов. Но поняв, что это на самом деле, я перепугалась еще больше. Это был караба — гигантский паук телесно-розового цвета, с длинными волосатыми ногами — по-английски он называется фаланга, верблюжий паук. Он выделяет кислоту, которая сжигает кожу. Я не боялась насекомых. Дома мы даже ловили скорпионов, выдергивали у них жало и играли с ними. Но караба в нашей деревне не водились.

Это самые отвратительные существа, которых я когда-либо видела. В караба есть нечто неземное, инопланетное. Размером они с человеческую ладонь, с отвратительным телесно-розовым брюхом, полным чернильной жидкости. Спереди у них две длинные клешни, похожие на крабьи, которыми, как я представляла себе, они удерживают жертву, впрыскивая в нее кислоту. Но самое страшное то, что эти пауки могут бегать и прыгать со скоростью молнии. Мы все видели, как они гонялись за студентами, словно хотели наброситься на них.

И теперь один из этих пауков сидел у меня на лице. Если он прыснет своей жидкостью, кислота попадет мне в глаза. Я мгновенно взмахнула рукой и отшвырнула его прочь, но тут же услышала вопль ужаса. Караба упал на одну из девушек, и она истерично завопила. К счастью, он не успел прыснуть на нее ядом, ибо снова был отброшен. Но с тех пор бедняжка отказывалась спать на улице даже в самую нестерпимую жару.

В кампусе водились и хамелеоны — крупные древесные ящерицы, которые ловят насекомых своими липкими языками. Хамелеоны могут менять цвет, чтобы слиться с окружением. Я любила снимать их с дерева и класть на землю, наблюдая, как из лиственно-зеленого они становятся песочно-красными, под цвет почвы. Особенно мне нравилось делать это в присутствии городских арабских девушек. При виде хамелеонов они корчили гримасы отвращения и звали мамочку — словно это были хищные динозавры или что-то вроде этого. Они не могли поверить, что я могла спокойно подбирать их и держать в руках.

Вообще говоря, городские девушки панически боялись даже лягушек. В этом было затруднение, поскольку нам приходилось анатомировать лягушек на уроках биологии. Мы были обязаны сами приносить лягушек для вскрытия, и Рания и я ловили их в близлежащих ручьях и реках. Мы брали их голыми руками и складывали в пластиковый пакет. Но городские девушки отказывались ловить лягушек — они нанимали для этого уличных мальчишек.

Однако затем лягушек нужно было подготовить для секционного стола. Горожанки умоляли нас сделать это за них. Мы смеялись и беспощадно дразнили их, но, как правило, помогали. Во-первых, нужно было скормить лягушке немного жевательного табака, чтобы она потеряла сознание. Затем ее следовало вскрыть и распять на секционном столе. Студенты мужского пола постоянно подворовывали табак, и дошло до того, что профессор отказался выдавать его нам, пока они этого не прекратят.

Арабским городским девушкам не верилось, когда мы рассказывали о своей прежней жизни. Как же так: играть в грязи, лепить себе игрушки из глины, ловить и есть насекомых — а потом поступить в университет? Уму непостижимо. По сравнению с Ранией и со мной, у них было привилегированное детство — с электрическим освещением, водопроводом, едой из магазина, со слугами, выполнявшими каждое их требование. К тому же они учились гораздо дольше, чем мы: с двух лет ходили в ясли, а потом — в начальную школу.

Я предполагала, что есть какие-то вещи, в которых мы, в отличие от городских девушек, не разбираемся, но даже отдаленно не догадывалась, что бы это могло быть. Единственная область, в которой они казались более знающими, — мальчики. До университета у меня никогда не было парня. Мы, деревенские девчонки, верили, что муж должен быть единственным партнером. В нас с Ранией вбивали эту мысль с детских лет.

Но городские девушки считали это ужасно старомодным. Они валялись с парнями на травке, болтали и смеялись. Иногда они пытались склонить меня и Ранию присоединиться к ним, но я всегда была очень застенчивой. Порой поздним вечером какая-нибудь из арабских девушек потихоньку ускользала с одним из студентов. Мы с Ранией обменивались взглядами. Семьи отправили их сюда учиться, а они вот чем занимаются!

Была у нас смешная, шалая арабская девушка по имени Далия, которая вечно дразнила меня и укоряла в бессердечии, потому что я не интересовалась мальчиками. Всякий раз, когда кто-нибудь пытался за мной ухаживать, я его прогоняла. А вот она влюбилась бы по уши, скажи ей кто-нибудь пару ласковых слов. Так нечестно, объявила Далия. Ей придется охотиться за мужем, а моя семья мне его обеспечит. От ее родителей проку нет. Она далеко не красавица — какие у нее шансы выйти замуж?

Для родителей, действительно переживавших за своих дочерей, существовали исламские университеты. Они предлагали такие же курсы, но обучение было раздельным. В нашем университете раздельными были только общежития. Отец мог бы отправить меня в исламский университет, но он прежде всего хотел найти для меня лучшее учебное заведение. В деревне есть такая поговорка: «Не клади дрова рядом с огнем» — то есть юношей и девушек лучше держать подальше друг от друга. Но отец доверял мне, и у него были передовые идеи.

Наши деревенские были убеждены, что я осталась без шансов на замужество. Кто захочет жениться на мне теперь, утверждали они, когда я стала такая ученая? Вся эта учеба не нужна, чтобы растить детей и вести дом. Но отец был не согласен. Он утверждал, что женщина должна иметь возможность в жизни полагаться на саму себя, а не только на мужчину. Люди гадали, где он набрался таких радикальных идей. Но я, конечно, была рада, что у него такие взгляды, и чувствовала, что отличаюсь от других загавских девушек.

У городских студенток было одно большое преимущество перед нами, деревенскими, — и это стало для меня сильным потрясением. Однажды вечером мы с Ранией рассказывали соседкам по общежитию о нашем обрезании. Те пришли в ужас и очень заинтересовались, сказав, что с ними такого никогда не делали. Сначала я не могла поверить: я была убеждена, что через обрезание проходят все. Тогда Далия предложила мне посмотреть, и, разумеется, ее половые органы оказались нетронутыми.

Я была поражена. И что же, другие девочки в школе не смеялись над ней, спросила я. Ведь это непристойно? И как ей теперь найти мужа? Далия засмеялась. У них в школе было много таких, сказала она. В таком виде создал нас Бог, так что же может быть в этом плохого? И какой из мальчиков в университете отвернется от нее только потому, что она полноценная женщина?

На самом деле это большое достоинство, добавила она. Мы, обрезанные, даже не подозреваем, чего лишились. То, с чем мы родились, было даровано нам Господом. Разве это правильно, что мы прошли через чудовищную боль и кровопотерю во время обрезания, риск заражения и даже смерти, зная, что в будущем роды могут обернуться настоящей проблемой?

Чем больше я размышляла о словах Далии, тем сильнее подозревала, что она права. Этому не было прощения. Тому, что меня обрезали, не было прощения. Заставить маленького ребенка пройти через ад смертельно опасной пытки и увечья — этому не было прощения.

Чем больше я изучала в университете анатомию человека, тем отчетливее понимала, насколько чудовищными могут быть отдаленные последствия того, что сотворили со мной в детстве. Все части тела наделены специфическими функциями. Замена мягкой, податливой плоти плотным кольцом рубцовой ткани может вызвать только проблемы во взрослой жизни, в особенности при родах. Возможно, я отличалась от большинства женщин загава образованностью и независимостью, но мне, конечно, хотелось иметь семью. А шанс на то, что мой ребенок умрет при родах — или умру я сама, — из-за обрезания значительно увеличивался.

И еще был вопрос наслаждения. Далия не назвала вещи своими именами, но сказала достаточно, чтобы я поняла: Рания и я потеряли не только в области физиологической — нас лишили возможности испытывать чувственное наслаждение. И эту потерю нам до конца жизни никто не восполнит.

Чем больше я об этом думала, тем больше гневалась и чувствовала себя в каком-то смысле обманутой. Семья и племя воспользовались моей отроческой невинностью и украли у меня нечто драгоценное. Я была ничего не подозревающим ребенком, и они убедили меня, что поступают правильно, что это знаменует мое превращение в женщину — а в действительности отобрали у меня возможность стать ею.

Но назад дороги не было. Сделанного не воротишь. Я поклялась себе, что, если у меня когда-нибудь будет дочь, я никому не позволю украсть ее женское естество. Она проживет жизнь, благословенная тем, что дал ей Бог, и такой, какой ее, безусловно, задумала природа.

Далия совершенно не скрывала, чего ожидает от будущего мужа. Она хотела выйти замуж по любви и на равных делить обязанности с мужем. Она не станет заводить семью, пока не обеспечит себе карьеру. Она получит юридическую степень и вполне сможет обеспечивать половину семейного дохода. Слушая Далию, я все больше проникалась ее идеями. Я уже не была зашоренной деревенской девчонкой и переняла кое-какие городские повадки.

Далия любила шокировать меня рассказами о своей ранней юности. Я была возмущена — но при этом втайне взволнована, — услышав, как она гонялась за мальчишками и целовалась с ними. Как пробовала алкоголь и несколько раз сильно напилась. Как врала родителям, чтобы ходить на дискотеки и в ночные клубы, танцевать до упаду и развлекаться до поздней ночи. Но хуже всего было, когда она рассказывала мне о разных своих приключениях с городскими негодниками.

— Нет, нет, нет, ничего мне больше не говори, — просила я, делая вид, что затыкаю уши. — Ничего больше слышать не хочу!

— Видишь, насколько другая жизнь у нас! — восклицала она. — Приезжай в город и оставайся с нами. Твой отец мог бы оплачивать расходы на проживание, по крайней мере, пока ты не начнешь работать врачом и не станешь зарабатывать. Давай, тогда ты в самом деле будешь свободна.

Я качала головой:

— Мои родные никогда не согласятся расстаться со мной, а я не могу заставить их жить в городе. Их хватает там на три-четыре дня, и они уже рвутся домой. Говорят, что кругом толпы, люди неприветливые, воздух дурной.

— Да зачем тебе твоя семья? — возражала Далия. — Ты можешь жить самостоятельно.

— Вот я тебе кое-что расскажу, — ответила я. — Когда-то вся наша семья жила в Хашме с моим дядей Ахмедом. Ночью к нам забрался вор. Мы проснулись и бросились за ним, но никто из соседей не пришел нам на помощь. В деревне, если слышишь, что кто-то гонится за вором, бросаешься на помощь — неважно, в чей дом он пытался влезть…

Далия пожала плечами:

— Ну и что?

— Погоди, это еще не все. На следующий день пришли соседи и спросили, что за крики были ночью. Моя мама была очень расстроена.

«У нас был вор в доме, а вы не помогли! Эх вы! — сказала она им. — Отчего вы не пришли к нам на помощь, как в деревне?» Они не знали, что сказать.

— И что? Славная, занятная история. Какое отношение она имеет к желанию остаться в городе?

— Но тогда мне придется жить без моих односельчан. Без людей, среди которых я выросла. А перевезти в город всю деревню я не могу, правда же?

Далия засмеялась:

— Похоже, ты навсегда останешься деревенской девчонкой!

* * *

Первые три месяца в университете оказались для меня испытанием, откровением и радостью. Общение со сверстниками-студентами стало проверкой и стимулом для меня. У меня появились хорошие друзья, и я даже начала находить приятным мужское окружение. Я с нетерпением ждала предстоящих лет обучения, горела желанием получать знания и развиваться. Здесь не особенно чувствовалось, что власть в стране захватили темные силы, мало верилось в то, что страхи моего отца могут сбыться.

Этому не суждено было продлиться долго.

Однажды, в конце первого семестра, проснувшись утром, я ощутила в воздухе какое-то странное электрическое напряжение. В общежитии стоял глухой гул, все переговаривались шепотом. Выяснилось, что в университетский городок явилась зловещая тайная полиция: целые толпы в штатском плюс полицейские в хаки. Пока никто из нас не знал, зачем они здесь, но все мы в глубине души чувствовали, что они явились не с добром, и нам было страшно.

Под мрачными взглядами этих людей мы направились в лекторий. Явился декан, чтобы обратиться к нам с речью, и это само по себе было весьма необычно. Он казался озабоченным, лицо его осунулось. Декан кратко сообщил нам, что в стране введено чрезвычайное положение — нефир. Он сожалеет, но университет немедленно закрывается вплоть до дальнейших уведомлений.

Декан покинул трибуну, и на его место взошел один из офицеров в штатском. Резким, раздраженным тоном он поставил нас в известность, что страна в кризисе. Национальному исламскому фронту требуются добровольцы, чтобы присоединиться к джихаду на юге, иначе неверные заполонят страну. Все мужчины подходящего возраста должны записаться добровольцами. Женщинам брать в руки оружие не разрешается, но они могут оказывать помощь джихаду. Для молодых людей добровольная запись в джихад отменена: они обязаны сражаться.

К тем, кто согласится воевать в течение года, проявят понимание. Они пройдут ускоренное обучение и в кратчайшие сроки окончат университет с хорошими результатами. Джихад важнее учебы в университете, поэтому воины заслуживают награды — это по справедливости. Все университеты будут закрыты до дальнейших уведомлений, и возможности продолжить обучение где-то еще не будет. Единственный выход — присоединиться к джихаду во имя страны и ради ислама. Любой, кто откажется, потеряет место в университете, угрожающим тоном заявил офицер охраны.

Он закончил речь, после чего включили видео: кровопролитные сцены из телевизионной программы Физах Харт Эль Фидан с патриотически-религиозным музыкальным сопровождением. На экране под постепенно нарастающую героическую музыку демонстрировались лица мучеников. Матери рассказывали, как гордятся тем, что их сыновья приняли ужасную смерть за правое дело. В конце видео прозвучал призыв: всем мужчинам — присоединиться к джихаду, а всем женщинам — их поддерживать.

Я смотрела, и на душе у меня скребли кошки. От отца я знала, какое это вранье. Знала, за что боролись люди с юга. Многие были мусульманами, как и мы, и я знала, что они сражались за возвращение демократии. Мало кто из студентов поддерживал Национальный исламский фронт. Все, чего мы хотели, — это спокойно продолжить учебу. Тем не менее нас подкупом и угрозами принуждали вести несправедливую и богопротивную войну.

Видео закончилось сценами, в которых чиновники раздавали деньги и подарки матерям так называемых мучеников. Офицер охраны сообщил нам, что он и его коллеги готовы записывать «волонтеров». В воцарившейся гробовой тишине последовало паническое бегство к дверям. Опустив глаза, мы толпой покинули лекторий. Торопливо уходя, мы чувствовали, как враждебные взгляды офицеров безопасности буравят наши спины. От одного этого ощущения у меня по спине пробежал холодок.

Оставался единственный выход: как можно быстрее уезжать. По возвращении в общежитие многие из студенток, казалось, оцепенели от шока. Что же нам делать, причитали девушки. Попробовать уехать? А вдруг они попытаются остановить нас? Я велела им взять себя в руки. Мы все должны уезжать, и чем скорее, тем лучше. Чем дольше медлить, тем больше риск, что одну или нескольких из нас насильно заберут в этот «пластиковый джихад».

Я торопливо побросала в дорожную сумку самое необходимое. Мы с Ранией решили, что поедем на станцию вместе, после чего она сядет на поезд и отправится на север, в свою деревню, а я — на запад, в свою. Если что-нибудь случится по дороге, возможно, одной из нас удастся поднять тревогу. Торопливо шагая по кампусу, мы видели людей в форме, запиравших лекционные залы на массивные замки и цепи. До чего удручающее зрелище! Сердце мое сжалось.

Все мои мечты об учебе в одночасье рухнули.

13

Университет джихада

Четыре дня спустя я добралась до дома. Я села на поезд до Хашмы и на грузовике доехала до деревни. Разумеется, родители не ожидали увидеть меня. Они удивились и изрядно встревожились. Я кое-как объяснила им, что случилось, сознательно умолчав об истинной причине закрытия университета: заметив озабоченность в глазах матери, я не хотела усугублять ситуацию. Когда я закончила свой рассказ, она заплакала.

— Посмотри на себя! Посмотри на себя! — рыдала она. — Ты исхудала, как скелет. Скверная пища и постоянная учеба — только посмотреть, во что ты превратилась.

— Я в порядке, эйя, — ответила я, обнимая маму. — Просто похудела немного, вот и все. Когда я уезжала из деревни, я была такая толстая.

— Чушь, чушь, Ратиби, — вмешалась бабуля. — Ты думаешь, мы хотим, чтобы ты вовсе сошла на нет? Нам нужно, чтобы ты была здоровой и сильной и отлично училась. Наша доченька — доктор! Столько времени вдали от дома — тебе нужна хорошая домашняя пища!

Я была рада, что бабуля, похоже, воспряла духом. Но отчего им всем так хотелось напичкать меня едой? Я вовсе не испытывала голода.

— Ну перестаньте, я ела хлеб и фрукты в грузовике…

— Ты думаешь, что проживешь на этом! — воскликнула мама. — Такая худая, такая худая…

Я пожала плечами и рассмеялась. Не еды мне не хватало, а учебы, моей чудесной учебы в университете, которая так неожиданно оборвалась. Именно поэтому я стала такой худой и заморенной. Тем не менее мама и бабуля хотели что-то сделать для меня и не могли придумать ничего лучше, чем накормить. С отцом мы побеседуем потом, и основательно. Я знала, что он все поймет.

— Возьми деньги и отвези ее на базар, — сказала мама отцу. — Купи ей тарелку мяса. Ей нужно мясо, она должна восстановить силы.

Отец сделал мне большие глаза и поспешил в хижину за деньгами. Потом он пошел заводить лендровер, но я сказала, что предпочла бы пройтись. Прогуливаясь по деревне, я подробно рассказала ему о случившемся. По лицу его пробежала тень. Во всех университетах начались проблемы, сказал он, а бывали случаи и похуже.

Мы направились в ресторан на деревенской базарной площади. Это было незатейливое, простенькое местечко: деревянные подпорки, увенчанные крышей из сухой травы. Мясо готовили в передней части гудевшего от мух заведения на открытом огне — в очаге горело исполинское бревно. Я заказала тарелку слегка обжаренной верблюжьей печени — мое любимое блюдо. Если пытаться жарить ее до готовности, она будет твердой как камень, поэтому ее нужно есть практически сырой. Мы уселись за столик и приступили к еде: острому мясу со свежим луком и салатом чили.

Понизив голос, отец наклонился ко мне через стол. Мой кузен Шариф — тот самый молодой человек, который много лет назад доставил меня домой со свадьбы на своей ослиной повозке, — учился в другом хартумском университете. И этот университет тоже был закрыт, но студенты в знак протеста вышли на улицы. Полиция разогнала демонстрантов, избив студентов и многих загнав в реку. Масса людей утонули.

С Шарифом все в порядке, заверил меня отец, но его арестовали и подвергли допросу, а это означает, что теперь он под подозрением. Секретная полиция завела на него дело, а это не шутки. Несколько раз Шариф ездил на юг страны, объяснил отец, чтобы увидеть своими глазами подлинную суть войны. Он даже встречался с лидером повстанцев, доктором Джоном Гарангом[8].

Шариф хотел выяснить, могут ли студенты принять участие в борьбе в Хартуме. И если да, то какую поддержку может предложить доктор Джон. Я была поражена. Доктор Джон — легендарный лидер южных чернокожих африканских народов. Как вышло, что Шариф, деревенский мальчик с ослиной повозкой, вращается в таких кругах? Он старше меня и дольше учился в университете, и тем не менее это был довольно крутой поворот для парня из глубинки.

Теперь отец и вся семья Шарифа беспокоились, как бы его арест не побудил секретную полицию провести более тщательное расследование: в результате этого могут обнаружиться его контакты с лидером повстанцев и визиты в лагеря доктора Джона. И тогда Шарифу конец.

Покончив с едой, отец оставил меня в кафе наслаждаться сладким мятным чаем, а сам пошел подобрать первостатейных коз для бабули. Здоровье у нее было уже не то, что прежде, и отец рассчитывал, что пара славных животных может укрепить ее дух. Мятный чай подали вместе с коробкой сахарных кубиков. Я взяла три и бросила их в стаканчик. Они лежали поверх листьев мяты, медленно растворяясь. Глядя, как они тают, я размышляла, что, собственно, происходит с нашей страной.

По пути через Хашму мне несколько часов пришлось ждать грузовик, и я пошла проведать свою старинную однокашницу Мону. У нее уже была маленькая дочка, и Мона была очень счастлива, но со страхом в голосе поведала мне, что в их части города рыскали солдаты, принуждая мужчин сражаться за джихад. Ее муж скрывался в родной деревне, оставив бедную Мону с ребенком.

И вот теперь Шариф. Мой деревенский кузен вырос в молодого человека, мечтающего возглавить восстание. Как совершилась такая перемена? И что это за страна, где университеты — места, предназначенные для приобретения знаний, — сделались благодатной почвой для вооруженного восстания? Отчасти я гордилась Шарифом, и мне было безумно интересно, каким он может быть сейчас. Наверняка он сильно отличается от мальчика в белом одеянии, который так настойчиво предлагал доставить нас домой в своей ослиной повозке. Возможно, когда-нибудь я это узнаю.

Размышляя о риске, которому подвергся Шариф, я отчасти чувствовала себя виноватой — виноватой в том, что ничего не делала, чтобы противостоять тем, кто разрушал нашу страну. Когда они закрыли университет, я сбежала домой, в деревню. А другие студенты? Пытались ли они сопротивляться? Я что же, бросила их? Я продолжала внушать себе, что борьба — не мое дело, что я женщина, а вся эта политика и война — для мужчин. И что еще более важно, мой приоритет — учеба. Я не собиралась отказываться от нее только потому, что кучка психопатов дорвалась до власти в стране.

Вернулся отец и с гордостью продемонстрировал двух сильных коз, которых привел с собой. Я допила чай, и мы собрались домой. Но та коза, что покрупнее, казалось, была чем-то недовольна: рыла копытами и мотала головой, как только отец дергал за веревку. Началось перетягивание каната, причем ни одна из сторон не выиграла. Наконец, отец схватил упрямую тварь за рог и передал мне веревку той, что была посговорчивей.

— Ратиби, ты еще помнишь, как держать козу? — спросил он, поблескивая глазами.

— Что ты этим хочешь сказать? — с притворным гневом огрызнулась я. — С чего бы это мне вдруг не помнить?

Отец пожал плечами:

— Ну, девушка из большого города, без пяти минут доктор и всякое такое… Я на всякий случай.

Мы рассмеялись. Отец поборол склочную козу и потащил ее за рог. Та несколько минут пыталась сопротивляться, после чего поняла, что это бесполезно. Когда мы отправились в путь, я снова приуныла: шутка отца насмешила меня, но в то же время ударила по больному.

— Абба, ты правда думаешь, что я им стану? — тихо спросила я. — Ты действительно думаешь, что я стану врачом?

Он остановился и ласково посмотрел на меня:

— Что ты имеешь в виду, Ратиби? Конечно, станешь.

— Но они закрыли университет. «Закрыто на неопределенный срок…»

Отец потянулся ко мне и взял за руку:

— Не волнуйся, Ратиби, они же не могут вечно держать его закрытым. Им в этой стране нужны и врачи, и юристы, и инженеры, и они это знают. Так что не волнуйся. Вот увидишь, к концу лета университеты снова откроют.

Я кивнула. Эти слова немного приободрили меня.

— Теперь посмотри, что ты наделала, — заявил отец. — Бросила веревку, и коза удрала… Хорошо еще, что она послушная. Думаю, ты справишься с этой чертовкой, пока я хожу за беглянкой?

Когда мы добрались до дома, бабуля пришла в восторг от подарка: две крепкие козы! Она сразу же заявила, что мы должны зарезать одну из них и приготовить приветственное пиршество для «нашей доченьки-врача». Я пыталась возражать, что до врача мне еще далеко, но бабуля и слушать ничего не желала. Позвали Мо и Омера, и бабуля отдала им чертовку на убой. Мо будет держать козу, а Омер перережет ей горло острым кинжалом.

Когда они уводили козу, я размышляла, насколько изменилась бабуля после смерти дедушки. Большую часть жизни ей и в голову бы не пришло зарезать одну из своих драгоценных коз для спонтанного пира. Подобное поведение она сочла бы непростительным расточительством и мотовством. Теперь все изменилось. Я вспомнила, как она заставила нас есть мясо коз, падших от неизвестной болезни. Для прежней бабули это был верх щедрости. Мне понадобится время, чтобы привыкнуть к ее более мягкой, доброй версии.

Бабуля, мать и я разделали мясо при помощи большого мачете и пары острых кинжалов. Обильной крови не бывало никогда, ибо козу, перерезав ей горло, оставляли истекать кровью. Таков способ, которым животное должно быть убито, чтобы еда стала халяль — позволительной для мусульманина. Вероятно, это звучит ужасно жестоко, но я знала, что Омер поговорит с козой, успокаивая, и помолится за нее, прежде чем отправить на тот свет. У него был мягкий, естественный способ обращения с животными, что совершенно противоречило его воинственной природе.

— Раньше ты никогда не убивала своих коз без нужды, — рискнула я заметить, взглянув на бабулю. — Что с тобой произошло?

Бабуля пожала плечами:

— Жизнь не вечна. — Она нарезала козью печенку на кусочки размером с игральную кость. — Я помню, в твоем возрасте я думала, что это не так, но все именно так. Поэтому наслаждайся жизнью, пока можешь, потому что потом ты умрешь, и очень надолго. А теперь возьми эту печенку, обжарь со специями и подай отцу…

* * *

Перед летними каникулами предсказание отца сбылось. Чрезвычайное положение было снято, и университеты вновь открылись. Я попрощалась с семьей и отправилась обратно в Хартум, от всей души надеясь, что все будет по-прежнему. Меня обрадовала и взволновала новая встреча с Ранией, Далией и остальными подружками. Мы от души поболтали. Но множество коек остались пустыми. Вскоре мы узнали, что это постели девушек, присоединившихся к джихаду. В общежитии юношей пустых коек было еще больше.

Как мы ни старались, радость и воодушевление, владевшие нами во время первого семестра, вернуть было трудно. Какая-то тень нависла над нами. Отчасти — воспоминание о принудительном закрытии университета; отчасти — постоянное отсутствие студентов, ушедших сражаться за «пластиковый джихад». Мы знали, что ничто не могло помешать властям сделать то же самое вновь, и в следующий раз методы, используемые для «вербовки» на эту обманную, лживую войну, могут оказаться куда более убедительными. Кампус превратился во взбудораженное сарафанное радио, и каждую неделю поступали сообщения, что очередной студент погиб в бою. Некоторые из арабских студентов ополчились на чернокожих и южан за то, что те принесли смерть в их существование. Я пыталась держаться подальше от всего этого, чтобы не терять головы и учиться.

После раскаленного лета наступил сезон дождей, и прохладные ливни были очень кстати. В кампусе стало легче дышать как в прямом, так и в переносном смысле: напряжение из-за гнева и растерянности перед «пластиковым джихадом» несколько спало. Мы старались забыть все случившееся. Но с дождями пришли другие, неожиданные проблемы. Однажды в октябре солнце закрыла огромная туча насекомых. Всего за несколько минут плотный ковер гигантской саранчи обосновался на каждом дюйме земли. Нас постигло бедствие библейских масштабов.

Далия и другие городские девушки-арабки были в совершеннейшем ужасе. Но мы с Ранией, отлично представляя себе их реакцию, боролись с искушением собирать насекомых горстями и жарить на обед. Стая дочиста объела листву с деревьев и траву с земли и, когда вся зелень исчезла, переключилась на здания университета.

Они с ходу принялись жевать шторы, обивку и даже наши постельные принадлежности. Было невозможно спать без противомоскитной сетки, и перед стиркой приходилось отчищать водяную цистерну от мертвых и умирающих насекомых. В конце концов городские студентки решили, что дальше так невозможно. Им делалось дурно от саранчи, жаловались они. Многие из них вернулись домой. Довольно скоро мы с Ранией остались в спальне одни.

Наш преподаватель химии, хаваджат из Германии, просто помешался на саранче. С одной стороны, он терпеть не мог ходить в облаках насекомых, поднимающихся на каждом шагу, но с другой — его изумляла способность саранчи прокладывать себе дорогу через весь кампус, дочиста опустошая его. Через десять дней после нашествия стаи пролетел самолет, оставив за собой тонкий шлейф химического аэрозоля. Мы не выходили из общежития, чтобы избежать тошнотворного, удушливого запаха аммиака. Немецкого же профессора кучи мертвой саранчи, ковром устилавшей землю, привели в изумление, и он принялся их фотографировать.

В конце первого года нам предстояли базовые экзамены. Сдавшие переходили к освоению выбранной специальности, неудачники повторяли курс минувшего года или покидали университет. Я нервничала: как-то я сдам? Мне не раз доводилось соперничать с такими же провинциальными девчонками, как я сама, но сейчас речь шла о студентах из Хартума и некоторых других крупных городов.

Утром в день опубликования результатов мы с Ранией бросились вниз, чтобы узнать, каковы наши успехи. Я локтями проложила путь через толпу студентов и нервно пробежала глазами список. Себя я обнаружила где-то посередине — прошла, но гордиться было нечем. Я испытала облегчение, но одновременно с этим была разочарована. Отметки Рании были чуть ниже моих, но все же и она прошла.

Изучая результаты, я вдруг осознала, что там значатся имена отсутствующих: тех, кто сражался за «пластиковый джихад». Я просто не могла в это поверить, особенно когда до меня дошло, что каждый из них получил оценку намного выше моей. С растущим гневом я уставилась на доску. В голове у меня отдавались слова сотрудника службы безопасности, который обратился к нам в день закрытия университета: «Джихад важнее учебы в университете, поэтому воины заслуживают награды — это по справедливости».

Так вот что это была за награда! Они отсутствовали большую часть года, экзаменов не сдавали, но получили самые высокие баллы! Это привело меня в ярость: университет словно предал меня. Хваленые великие идеалы, которые он якобы символизировал, оказались сплошным враньем. Какой же тогда смысл в учебе, если вот она, награда за честные старания? Я повернулась к Рании, ткнув пальцем в список имен.

— Высокие баллы, — фыркнула я. — У них. У пластиковых джихадистов! Не могу в это поверить. Просто не могу в это поверить!

Не успела Рания ответить, как вмешался мужской голос:

— Не можешь поверить? Если ты все время сидишь уткнувшись носом в книжку, неудивительно, что ты не знаешь, что происходит!

Я обернулась. Позади стоял Ахмед, один из моих однокашников-загава. Он учился на третьем курсе, его родные были торговцами в Хартуме. Мы не были близко знакомы, но я знала, что он занимается в университете политической деятельностью. Несколько раз он пытался вовлечь меня в дискуссии, но я всегда отмахивалась, говоря ему, что я здесь для того, чтобы учиться. Рания и я понуро пошли прочь. Ахмед не отставал от нас.

— Ты молодец, прошла, — заметил он. — Но пора бы и глаза раскрыть, не думаешь? Нет смысла делать вид, что это просто место, где учатся. Это не так. Это контора для вербовки — и тех тупых идиотов, которые поддерживают этот режим, и тех из нас, кто выступает против него.

— А как насчет тех из нас, кто не хочет вмешиваться? — возразила я.

Ахмед пожал плечами:

— Ну так и не вмешивайся. Засунь голову в песок. Но лучше уж подготовься к тому, что будет еще больше привилегий для джихадистов вроде этих жульнических результатов и больше неприятностей для тех, кто отказывается присоединиться к их джихаду. Лучше уж будь готова.

— Ты думаешь, они вернутся? — спросила я. — Эти люди, которые закрыли кампус…

Ахмед фыркнул:

— Ты действительно думаешь, что они вообще уходили? Оглядись, раскрой глаза. Они здесь. У них повсюду люди — разговаривают с легковерными, показывают свои видео, вербуют, подстрекают студентов идти на войну и стать «мучениками». Не нужно сдавать никаких экзаменов, говорят они, — приходи и борись. Не нужно читать никаких книг, говорят они, — научись стрелять из ружья. Напиши свое имя на экзаменационных работах, остальное предоставь нам.

Мне подумалось, что в скрытом гневе Ахмеда таились некоторые причины, пробудившие мятежный дух в моем кузене Шарифе. Но я по-прежнему не хотела вмешиваться во все это. Вместо этого я вернулась в деревню на семестровые каникулы и изо всех сил постаралась задвинуть неприятности в глубину сознания. Я собиралась приступить к изучению собственно медицины. Мечта была так близка к исполнению. Я не хотела рисковать.

* * *

Обучение на врача делится на четыре предмета: общая медицина; хирургия; педиатрия (лечение детей); акушерство и гинекология. Я уже решила, что хочу специализироваться на последнем — уходе за женщинами во время беременности и родов. В нашей деревне в этом была наивысшая потребность: я видела так много случаев, когда дети умирали во время родов, а матери очень сильно болели.

На втором курсе мне пришлось изучать все четыре предмета, и я знала, что буду сдавать экзамены в конце года. По каждому предмету я либо получу отметку «отлично» или проходной балл, либо провалюсь. Мне нужно было пройти по всем четырем предметам и получить «отлично» по акушерству и гинекологии, чтобы иметь возможность специализироваться в этой области. Массу времени я проводила укрывшись в библиотеке, корпела над медицинскими книгами и затверживала их наизусть. По возможности я избегала Ахмеда и других, участвовавших в политической борьбе, и сосредотачивалась на занятиях.

Я приобрела репутацию скучной зубрилы. Большинство студентов полагали, что у меня нет ни малейшего интереса к политике, что я даже смутно не ощущаю назревающих в стране событий. Единственный раз я выразила несогласие, когда речь зашла об анатомировании человека. В рамках наших исследований в области хирургии каждый должен был пройти курс по рассечению и идентификации частей человеческого тела. Мы разделились на команды из четырех человек. Для работы университет предоставил тело каждой команде.

Трупы содержались на стеллаже в гигантском морозильнике. Нам сразу же стало очевидно, что они принадлежат исключительно черным африканцам. У нашего было весьма примечательное лицо: с массой точечных шрамов, расположенных кругами на щеках, носу и лбу. Рания заметила, что это шрамы людей из племени нуэр — одной из основных повстанческих группировок, сражавшихся на юге. С черным висельным юмором мы назвали наш труп Джеймсом, предположив, что для человека из племени нуэр это самое подходящее имя.

Я спросила у лабораторных техников, откуда взялся Джеймс. Все трупы доставлялись из Центрального морга, но как он там оказался? Выдвигались различные объяснения. Одни чернокожие служили «боями» в домах арабов. Если они умирали и родственников не удавалось найти, тела отдавали для вскрытия. Другие были беженцами, спасавшимися от сражений на юге. Третьи погибли в авариях, и, если их не забирала семья, они подлежали вскрытию.

Наконец, я задала вопрос, засевший у меня голове: почему только черные африканцы? Лаборанты признались, что не знают и что их это тоже беспокоит.

Однажды какие-то люди из племени нуэр пришли и потребовали ответа, почему их сына продали для вскрытия без разрешения семьи. Лаборанты чувствовали себя ужасно, но что они могли сделать? Их работа заключалась в том, чтобы доставлять из морга трупы для вскрытия, а не проверять их происхождение.

Чем больше я думала об этом, тем больше злилась. Взять хотя бы аварии. Несомненно, в них погибали и арабы, так почему же к нам никогда не попадали их тела? Почему всегда только черные африканцы? Я обсуждала этот вопрос с Ранией, Далией и другими, и он вызвал много споров среди студентов. Мы даже подумывали бойкотировать курс по вскрытию, но сообразили, что это поставит под угрозу нашу учебу.

— Если бы не мы, черные африканцы, арабы не чувствовали бы своего превосходства, — кипятилась я. — Мы им нужны — им нужно подавлять кого-то, угнетать.

Рания соглашалась:

— Они просто в игры играют с черными в этой стране. Им наплевать на нас, когда мы живы, и тем более когда мы мертвы!

Каким чудовищным пророчеством оказались эти слова.

14

Слухи о войне

Я знала, насколько важно для моих односельчан, чтобы мне присвоили квалификацию врача. Это давало мне силы и храбрость продолжать учиться, и я преуспела. Университет еще несколько раз закрывали, но, к счастью, медицинский факультет по большей части не трогали. Возможно, кто-то понял, что в деревне врачи нужны и что отправлять студентов-медиков на бойню в этой бесполезной, убийственной войне не очень разумно.

Меня все больше волновали традиционные лекарства, которыми пользовались Халима-знахарка и бабуля. В моем распоряжении имелась хорошо оснащенная лаборатория, и я решила определить, какова на самом деле польза от таких снадобий. В особенности меня интересовала мазь из жженых голубиных фекалий, которую применяли для лечения порезов и ожогов. И еще имелось множество растений, кустарников, кора и корни, которые Халима и бабуля приносили из леса. Каждый раз, приезжая домой, я собирала несколько образцов.

Некоторые из этих деревенских зелий не имели никакой медицинской ценности. При желтухе знахарка прижигала больному кожу раскаленным на огне ножом. Шесть-семь раз она применяла раскаленный нож — кожа с шипением испускала дым и пар. При сильной мигрени знахарка прикладывала горячий нож к виску или шее — словно боль таилась именно там. Был немалый шанс осложнить дело, особенно потому, что ожоги часто воспалялись.

Некоторые недуги было принято лечить традиционными «иссечениями», но так называемое лечение неизменно оказывалось опаснее самой болезни. Когда ребенок заболевал коклюшем, горло у него раздувалось в большой зоб, и знахарка решала, что нужно его прорезать, чтобы «осушить». Но зоб на самом деле был опухшей железой, и довольно часто ребенок умирал от кровотечения, инфекции и ран.

Одна женщина из нашей деревни родила семь дочерей подряд. Ее муж решил было взять вторую жену, поскольку отчаянно хотел сына. Затем, к радости обоих родителей, восьмым родился мальчик. Но вскоре у него начался коклюш, и знахарка вскрыла ему зоб. Кровотечение не останавливалось, и в итоге мальчик умер. Обезумевший отец обвинил знахарку в том, что она убила его сына, а мать так и не оправилась от душевной травмы.

Но некоторые из растительных лекарств действительно были хороши. Бабуля готовила мазь из куста бирги — для исцеления ран. Я протестировала растение и обнаружила, что оно содержит кутины — натуральные химические вещества, способствующие заживлению. Сушка и сжигание растения превращали его в мелкий порошок: его было легче наносить, и он быстрее проникал в рану.

* * *

Дойдя до последнего года в университете, я была горда тем, что почти достигла осуществления отцовской мечты. Но однажды ранним утром я проснулась от тяжелого топота сапог под окном. Тут же прошел слух, что служба безопасности закрыла общежитие. Никому не разрешалось уходить. Несколько минут я сидела, съежившись, в темноте, до смерти перепуганная, что они собираются насильно увезти нас на джихад. Я поклялась себе, что буду сопротивляться.

У нескольких городских девушек были мобильные телефоны, и им удалось дозвониться до родителей. Они выяснили суть происходящего. В темном общежитии студентки переговаривались шепотом: вспыхнула борьба в моем родном Дарфуре, группа мятежников атаковала аэропорт в Эль-Фашере. Десятки солдат убиты, уничтожены несколько самолетов. Затем нападавшие скрылись в пустыне. Это было расценено как крупная победа дарфурских мятежников, кем бы они ни были.

На улицах Хартума и других крупных городов появились солдаты: Национальный исламский фронт опасался общенационального восстания. В каждом университете разместилась служба безопасности — для предотвращения дальнейших беспорядков. Родители городских девушек убеждали их как можно скорее вернуться домой. Но поскольку всех студентов заперли в общежитиях, было понятно, что сейчас никто никуда не поедет.

— Африканцы, дарфурцы — они пытаются сокрушить арабов! — шептала Далия. — Они убили кучу солдат. Они говорят, что это большая неудача для правительства… Ты можешь в это поверить? Это не юг. Это Дарфур. Это так близко к Хартуму!

— А знаешь — я могу в это поверить, — ответила я. — Ведь я дарфурская — ты не забыла? Я тоже черная африканка.

— Но это не такие люди, как ты, — прошипела Далия. — Я имею в виду, что ты примерная студентка. И не одобряешь того, что они творят.

— Слушай, если так долго топтать черный народ, чего можно ожидать? В их собственной стране! Ожидать, что они будут счастливы? Ожидать, что они будут сидеть сложа руки?

Далия с изумлением смотрела на меня. Нас окружили некоторые другие арабки-горожанки. Они тоже были поражены. Паинька, библиотечная зубрила, идеальная студентка — и вдруг такие речи! Полагаю, мне придала храбрости новость, что мой народ дал отпор.

— Послушайте, это война, — сказала я им. — И она может дойти до Хартума. До Хартума. И если это произойдет, вы думаете, я не стану поддерживать мое племя, мой народ, моих собратьев-африканцев?

— Но мы все друзья, — возразила Далия. — Между нами нет проблем и никогда не было. Разве этого мало?

— Поймите одно, — ответила я. — Вы слишком долго нас топтали. Пытайтесь и дальше закрывать на это глаза, если хотите, но это правда. Вы относитесь к людям хуже, чем к животным, однако и животное в конце концов может огрызнуться и укусить.

Далия и остальные уставились на меня; их удивление обратилось в тревогу. Возможно, они никогда не слыхали таких воинственных речей. Возможно, они, живя своей привилегированной жизнью в шикарных домах с черной прислугой, действительно понятия не имели, что происходит. Но это не было оправданием. Разве они никогда не разговаривали со слугами? Не спрашивали, отчего те так безнадежно бедны? Не спрашивали, что разрушило их счастливую жизнь и вынудило спасаться бегством в Хартум? Не спрашивали, как они оказались гражданами четвертого класса, едва ли лучше животных?

К полудню служба безопасности пошла на попятный. Студентам позволили выйти за пищей и помыться. Многие воспользовались возможностью вернуться домой. В мгновение ока кампус опустел. Остались только деревенские девушки вроде Рании и меня. Дарфурцы наконец раскрыли свои карты и доказали, что они сильны. Интересно, как далеко это зайдет, размышляла я. Пробьются ли они в Хартум, чтобы свергнуть тех, кто украл власть? Вернут ли страдающую нацию к цивилизации и демократии?

* * *

Через две недели после нападения на аэропорт Эль-Фашер жизнь в университете вернулась в более-менее нормальное русло. Приехали арабские студенты, и мы возобновили учебу. До выпускных экзаменов оставалось всего четыре месяца, так что у нас не было времени вновь обращаться к этой теме. Но отношение ко мне Далии и других арабских девушек изменилось, они отдалились от меня. Я не удивлялась. Я показала зубы, выпустила когти. Я больше не была тихой маленькой библиотечной зубрилой. Я была внутренним врагом.

Из Дарфура поступали дальнейшие сообщения о боевых действиях, и новости вселяли тревогу. Армия пошла в контратаку, сжигая и уничтожая целые деревни. Страх неминуемого захвата власти в стране отступал. В СМИ сообщений было мало, но слухи передавались из уст в уста. Рассказывали множество страшных историй. Мы слышали о массовых убийствах целых деревень, о расстрелах невиновных мужчин, женщин и детей. Я все больше беспокоилась за судьбу своей деревни и своей семьи.

Между черными африканцами и арабскими студентами возникла большая напряженность. Прежние доверие и дружба почти полностью исчезли. Время от времени Далия спрашивала меня, есть ли новости о моей семье и все ли в порядке в моей деревне, но другие и словом не выказывали участия.

Незадолго до выпускных экзаменов мне удалось позвонить дяде Ахмеду в Хашму из общедоступной телефонной будки. Он успокоил меня: бои далеко от нашего района и непосредственная опасность моей семье не грозит. Я старалась отрешиться от тревог: нужно было готовиться к экзаменам. Но даже и тогда я знала, что моя мечта стать врачом тщетна. Казалось, война в одно мгновение перечеркнула всё, сведя на нет годы учебы.

Мой научный руководитель на последнем курсе, арабский ученый, пытался меня ободрить. Он сказал, что я иду на высший балл. Я посещала лекции все до единой, и он знал, что у меня все будет в порядке. Сокурсники, пропускавшие лекции, привыкли полагаться на то, что могут списать их у меня.

Три недели финальных экзаменов, следовавших один за другим, были адом. К концу я была совершенно измотана, но не сомневалась, что сдала хорошо. Оставался только устный экзамен — виве.

Виве — нечто вроде интервью один на один, и я знала, что от нее зависит, получу ли я высшую оценку. Представ перед моим руководителем и приглашенным экзаменатором, я была уверена, что они поддержат меня веской рекомендацией. Экзаменатор задал несколько вопросов, на которые я легко ответила. Затем он повернулся к моему руководителю и спросил, все ли лекции я посещала. На мгновение мой руководитель замешкался, бросил на меня быстрый взгляд и ответил:

— Боюсь, что это единственная область, где студентка не отличилась. По правде говоря, она много раз пропускала занятия. Как ее руководитель, я изучил этот вопрос и выяснил, что это касается всех лекций.

Я стояла как громом пораженная, отказываясь верить своим ушам. Всего лишь месяц назад мой руководитель поздравил меня с отличной посещаемостью и призвал стараться изо всех сил. И вот он с три короба наврал экзаменатору. Тот пристально смотрел на меня, но я поняла, что не дождусь ничего, кроме презрительной усмешки.

— Профессия врача — это огромная ответственность, — сказал он. — Собственно, даже не знаю, какая другая специальность может налагать такие серьезные обязательства. Вы учились спасать человеческие жизни. Вы должны убедиться, что владеете своим предметом от и до. Непосещение лекций — серьезное дело.

— Но я… Я посещала, — ответила я, в замешательстве глядя на своего руководителя. — Я посещала. Я ходила на все лекции. Честное слово, я не могу вспомнить ни одной пропущенной…

Я видела, как экзаменатор наклонился к своему столу и что-то набросал на моей виве.

— Ваш долг как врача — не только отстаивать жизнь, — сказал он, не глядя на меня. — Вы также должны быть честной. Спасибо, мисс Башир, ваша виве окончена. Вы свободны.

Я повернулась, чтобы выйти из комнаты. Потянувшись к дверной ручке, я почувствовала, как горячие слезы ярости колют мне глаза. Как только я вышла, друзья обступили меня с расспросами. Рания утерла мне слезы и попыталась успокоить. Ее виве была следующей. По крайней мере, теперь она знала, чего ожидать.

— Твой научный руководитель — трус, — сказала Рания, ободряюще обнимая меня. — Трус и лжец. Ни у кого нет лучшей посещаемости, чем у тебя. Все это знают. Ты понимаешь, в чем дело? Это их способ позаботиться о том, чтобы ты не получила высшую оценку. Экзаменатора назначило правительство, а твой руководитель боится его, вот и все.

Некоторые студенты согласились с ней. Восстание дарфурцев охватило всю страну — так как можно было позволить мне, дарфурке, стать одной из лучших студентов года? В моей виве я была отмечена как лгунья и прогульщица — вот как они меня в переплет взяли. В конце концов я все-таки закончила университет, но со средней оценкой. Неудивительно: это было предсказуемо, но я по-прежнему чувствовала себя обманутой и преданной, словно система и страна ополчились против меня лично.

Вопреки тому, о чем я так часто мечтала — получить медицинскую степень в сиянии счастья и славы, — всё вышло печально и безнадежно. Мои родители даже не приехали на выпускной вечер. Сама я тоже не пошла и отправилась домой в тот же день, как узнала результаты. Мало кому мне хотелось сказать «прости». Прощание с Ранией вышло очень эмоциональным, с Далией — довольно теплым. Но по-настоящему я думала лишь о том, чтобы добраться до дома и убедиться, что там все в порядке. Для меня это было самым важным.

Вместе с дюжиной других студентов из Дарфура — загава, фур и прочими — я поездом отправилась обратно в Хашму.

Со мной поехал и Ахмед, студент и дарфурский политический активист. Мы всю дорогу проговорили о том, как боимся за наши деревни и наши семьи. Страх, словно едкая кислота, разъедал нас. Мы безостановочно обсуждали войну и борьбу, гадали, кто же победит. Каждый из нас молился, чтобы в его деревне не было боев.

Мы все надеялись на лучшее, в душе боясь самого худшего.

Я молила Бога защитить мою семью и охранить ее от войны. Возвращаясь тем же путем, который впервые проделала около шести лет назад с отцом, я размышляла о том, как все изменилось. Тогда моя душа была исполнена ярких надежд и мечтаний о будущем. Теперь она была полна темных опасений и страха.

Перед отъездом я позвонила дяде Ахмеду и попросила передать отцу, чтобы тот встретил меня. Прибыв в Хашму, я обшарила глазами переполненную платформу и вдруг заметила в толпе характерную фигуру. Я рванулась, оставив на платформе свой зеленый металлический сундучок, и бросилась в объятия отца. Слава богу! Слава богу! По крайней мере, с отцом все было в порядке и, судя по его виду, в деревне тоже.

Мы, наверное, целую вечность стояли обнявшись. Затем отец отодвинул меня на расстояние вытянутой руки и взглянул мне в лицо. Я так сильно трудилась, чтобы осуществить мечту, которой он поделился со мной, когда я была совсем маленькой. И вот шестнадцать лет спустя я сделала это — достигла невозможного. Я вернулась к нему как Халима Башир, доктор медицины. Но так ли это было важно, как казалось тогда? Имело ли это какое-либо значение? Стоило ли вообще стараться?

Я искала в лице отца какой-то знак, что все остается в силе, что мои достижения еще чего-то стоят в этой обезумевшей стране, разрывающей на части саму себя. И то, что я увидела, заставило меня покраснеть; теплый прилив счастья захлестнул меня. У отца в глазах стояли слезы. Слезы счастья и гордости. Казалось, он совершенно потерял дар речи. Но это не имело значения. Слова больше не были нужны. Его взгляд говорил сам за себя.

Отец перекинул мой сундучок через плечо и кивнул в сторону машины. Мы вышли с вокзала, и я огляделась. Город казался каким-то другим. Но отчего? Не наблюдалось никаких явных признаков войны — ни солдат на улице, ни грохота танков, ни самолетов над головой. Затем я осознала, в чем дело: напряженная тишина. Люди торопливо пробегали мимо — головы опущены, взгляды скрытные и недоверчивые.

Как только мы уединились в лендровере, я спросила отца, всё ли хорошо с домашними.

Он скупо улыбнулся, не сводя глаз с оживленной дороги.

— Не волнуйся, Ратиби, все в порядке. Мо и шальной Омер помогают мне со скотом. Мама хлопочет по дому. Бабушка хворала, но ей уже лучше. Малышка Асия учится в средней школе, хотя она далеко не так одарена, как ты.

— Значит, беспорядков не было?

— Нет. В нашей местности — ничего подобного.

— Но мы наслышаны обо всех этих ужасах: разбомбленные деревни, сгоревшие дома, убитые люди…

— Не у нас. По сути дела, ты вообще вряд ли заметишь, что идет война…

Я чувствовала громадное облегчение. Эта страшная война не коснулась нашей деревни. Я возвращалась домой настоящим врачом, и возможно, возвращение окажется счастливым. Когда мы ехали по саванне, я глядела в окно и действительно не видела ничего похожего на те ужасы, о которых мы были наслышаны. Ни дыма вдали, ни горящих деревень, ни длинных очередей беженцев, ни тел, гниющих на солнце.

Я велела себе расслабиться, оставить страхи позади. Какое-то время мы с отцом говорили о моем дипломе. Я рассказала ему о трусливом руководителе и о том, как меня обманули с виве.

— Но пройти ты прошла, — улыбнулся он.

Однако разговор постоянно возвращался к войне. Это затмевало все. По словам отца, боевые действия сегодня были сосредоточены вокруг Аль-Фашира и Западного Дарфура. Нашей части провинции это еще не коснулось.

— Когда наши напали на арабские войска, они показали себя молодцами, — сказал отец. — Но потом ситуация круто изменилась, и наши сильно пострадали.

Меня очень удивило, что он именует дарфурских повстанцев «нашими». Даже я не доходила до подобных высказываний в университете. Но отчего бы нам и не называть так тех, кто взялся за оружие, чтобы бороться за наши права? Я внимательно слушала отца.

— Сначала мы их перехитрили. Повстанцы спустились с гор, атаковали и вновь испарились. Они держались на холмах и в долинах, где танки и вертолеты были бесполезны. И знаешь, чем они ответили? Напали на деревни.

— Мы слышали об этом, — сказала я. — Это звучит так ужасно. Так ужасно. Вот почему я волновалась…

— Это сущий кошмар, Ратиби, — отец повернулся ко мне с потемневшим от гнева лицом. — Представь себе, они отказываются бороться с нами честно, лицом к лицу, как мужчины. Вместо этого они нападают на невинных женщин и детей. Кровожадные трусы. Люди бегут, пытаются спастись, ведь оставшихся попросту убивают. Деревни сжигают и грабят, даже скот уводят.

— Но что мы можем сделать, чтобы остановить их?

— Да как же их остановишь? Только сейчас у людей раскрылись глаза на опасность. Они пытаются объединяться, искать оружие, уходят к повстанцам. Но, конечно, нужны деньги, особенно для оружия. А это требует времени… До сих пор схватки велись на западе, но мы боимся, что они распространятся на нашу область. Что огонь перекинется на нас.

Отец помолчал, наклонился вперед и постучал по указателю уровня топлива. Стрелка качнулась, затем упала, показывая, что резервуар полон на четверть. Она вечно застревала, и, если об этом забыть, можно легко остаться без бензина.

С болью в глазах отец взглянул на меня:

— Ты знаешь, до чего дошло, Ратиби? В некоторых местах целые деревни ушли жить в холмы. Они живут в горах, чтобы спастись от убийц… Несколько недель назад мы обсуждали, не сделать ли нам то же самое. Но старики, включая твою бабушку, отказались покинуть деревню. Они решили остаться и бороться. Лучше быть храбрым, чем бежать, сказали они. Так что мы остаемся — по крайней мере, пока.

— Что ты хотел сделать? Что ты сказал?

— Я сказал, что хорошо рассуждать о храбрости, но нам необходимо оружие. Я сказал, что, если мы будем ждать, когда бои докатятся до нас, будет слишком поздно. Но я понимаю, почему люди хотят остаться. Это наша земля, наши дома, наши фермы. Это наша община. Я не виню их.

— И что же теперь? Что нам делать дальше? Это все так ужасно…

— Не пойми меня неправильно, Ратиби, — оборвал меня отец. — Нам нужно избавиться от прошлого. Слишком долго арабы издевались над нами, и это начало борьбы за наши права. Я рад, что это началось, — это хорошо. Я просто надеюсь и молюсь, чтобы мы преуспели. Мы будем знать, что победили, когда получим свои права, когда у нас будет истинное равенство.

Отец объяснил, что деревенские начали караульную службу. День и ночь кто-нибудь стоял на вахте, чтобы предупредить других в случае нападения. Были намечены лучшие пути эвакуации на случай, если женщинам и детям придется бежать в лес. Люди продолжали рассуждать, что нужно раздобыть оружие, но простой фермер не мог в одночасье превратиться в торговца оружием. В любом случае, где взять деньги? Мой отец был самым богатым человеком в деревне, но и ему вряд ли было бы под силу вооружить всех, даже если бы оружие и нашлось.

Все уповали на то, что военные не придут, и в то же время пытались подготовиться к нападению. Страх подкрадывался к нашей деревне — страх, ужас и горе. На мой дом опустилась тьма.

Это действительно было ужасно. И кровь стыла в жилах.

15

Знахарка

На следующее утро после возвращения я проснулась поздно. На улице стоял гвалт. Сонно позевывая, я вышла из бабушкиной хижины. Вереница людей змеилась вниз от ворот. Я удивилась: что происходит? Отец собирался устроить праздник по случаю моего приезда, но наметил его на завтрашний вечер.

— Что такое? — спросила я бабушку, пытаясь подавить очередной зевок.

— Как по-твоему, который час? — улыбаясь одними глазами, ответила она вопросом на вопрос. — Твои пациенты заждались. Давай начинай осматривать их, а я пока приготовлю завтрак.

Мгновение я в замешательстве смотрела на бабушку. О чем это она? Какие пациенты? И вдруг сообразила, что женщина, стоящая первой в очереди, указывает на меня. Она подняла свой тоб, демонстрируя вздутый живот, и жестом велела мне подойти и посмотреть. О нет… Я взглянула на бабушку — с изумлением и ужасом одновременно.

— Давай-давай, — воззвала она. — Чего ждешь? Ты шесть лет училась — и теперь можешь заполучить настоящих пациентов. Давай-давай, доктор Халима Башир.

Подходя к ожидающим меня женщинам, я поеживалась от смущения. Как я объясню им, что, даже если я и врач, не в силах буду вылечить большую часть их недугов? Я чувствовала себя безнадежно неполноценной. Отец поставил у ворот столик и положил на него стетоскоп и тонометр, которые купил в Хашме. Сев за стол, я с горечью осознала, что моя семья смотрит на меня. Их гордость окружала меня огненным кольцом.

Подошла первая женщина — та самая, с торчащим животом. Она указала на черную резиновую катушку стетоскопа:

— Потрогай меня этой штукой и скажи, что не так.

Я попыталась улыбнуться:

— Ну, во-первых, мне нужно, чтобы ты сказала, в чем сама видишь проблему.

Она фыркнула:

— Да она любому видна. Живот у меня слишком большой. Просто потрогай меня этой штукой и скажи, что не так.

— Видишь ли, так не делается. Эта штука не говорит со мной. Не может сказать мне, что не так.

— Ха! Доктор называется… — заметила она женщине, стоявшей за ней. — Послушай, я уже носила, и такого никогда не было. Посмотри, какая я здоровенная! Я имею в виду, у меня там урод какой или что?

Она говорила во весь голос, и остальные женщины расхохотались.

— Говорю тебе, потрогай меня этой штукой и скажи мне, что не так.

— Хорошо, я попробую. Но я не всесильная. Может быть, тебе все равно нужно будет в больницу…

Я заложила в уши дужки стетоскопа и прикоснулась холодным металлом к мягкой коже живота женщины. Та вздрогнула:

— Полегче, она же ледяная! Хочешь моего уродика заморозить, а?

Женщины опять расхохотались. Вскоре я обнаружила, в чем заключалась «проблема». Она ждала двойню. Я слышала, как стучат их чудесные маленькие сердечки. Насколько я могла судить, оба были совершенно здоровы. Вслушиваясь в их мир, я чувствовала, как сквозь меня струится теплое сияние счастья. Это то, чему я училась.

Я села за столик и улыбнулась.

— Все нормально. И не урод там, а два ребенка, вот и все. Двойня у тебя будет.

Женщина в изумлении воздела руки:

— Какая чушь! Это мой живот, и кому знать, как не мне, что там только один. — Она повернулась к женщине, стоящей позади нее: — Говорила я тебе — слишком она молода для доктора, верно?

Та взглянула на меня.

— И впрямь, слишком молодая с виду…

— Давай я покажу тебе, — предложила я. — Ну-ка, дай мне руку. Вот тут первая головка, чувствуешь? А теперь здесь — вторая. Это две головы. Двое детей. Говорю тебе, будет двойня.

— Ну я не знаю… Я-то эту вторую «головку» задницей считала…

Беременная ушла, остальные захихикали:

— Слыхала, что она сказала… Задницей считала… Ну дает…

Вот так мы разобрались с моей первой настоящей пациенткой. Осмотрев других, я поняла, что у большинства из них нет никаких отклонений. В основном жаловались на «кровяное давление» и хотели, чтобы я измерила его тонометром. И я измеряла. Практически никто не имел ни малейшего представления, каким должно быть нормальное давление, но уходили они счастливыми. Они видели доктора, доктор осмотрел их с помощью новомодной штуковины и сказал, что все у них в порядке. Этого было вполне достаточно.

Одна старуха потребовала, чтобы ее «полечили» как тонометром, так и стетоскопом. Я пыталась объяснить, что ни тот, ни другой прибор ничего не лечит, это просто инструменты для более точной постановки диагноза. Но старуха и слышать ничего не хотела. Почему нельзя и то и другое, настаивала она. Она достаточно плохо себя чувствует, имеет право. Я пыталась вытянуть из нее жалобу на что-то конкретное, но старуха заявила, что с нее достаточно, если какой-то из приборов ее вылечит. Она за этим и пришла.

— Просто потрогай меня вот тут этой машиной, — сказала старуха, подставляя живот для стетоскопа. — А тут вот этим, — добавила она, указывая на руку и тонометр. — Точно знаю, мне полегчает, как только ты это сделаешь.

Я послушалась, и старуха ушла совершенно счастливой. Очередь сократилась до нескольких человек.

Я подняла глаза и заметила, с какой гордостью смотрят на меня мама и бабуля. Я попросила бабулю сделать мне чашку мятного чая, поскольку изнемогала от жажды, и пошла отдыхать, попросив оставшихся пациенток извинить меня. К нам присоединились отец, Мо и Омер.

— У половины из них нет ничего серьезного, — пробормотала я. — Поэтому не делайте вид, что страшно впечатлены. Все это мог сделать кто угодно.

— Неважно, — сказала мама. — Посмотри, как они счастливы благодаря тебе.

— Но это не игра, — возразила я. — Это медицина. Это серьезно. Я не могу притворяться, что лечу людей.

— У тебя все отлично получается, — радостно заявила бабуля. — Из-за чего ты переживаешь? Может быть, ты ошиблась с двойней, но с остальными…

— Это двойня! — огрызнулась я. — Лучший диагноз, который я поставила за все утро! Меня беспокоит другое. Даже если я обнаружу высокое давление или что-то еще, я не смогу помочь. Им придется ехать в больницу.

— Ну, ты делаешь людей счастливыми, это же прекрасно, — сказал отец. — А если тебе к тому же удастся поставить диагноз, еще лучше. Женщина с двойней поразмыслит над твоими словами и одумается. Не волнуйся.

Пока мы разговаривали, Омер подошел к столу, взял стетоскоп, сунул дужки в уши и поднес слушающее устройство ко рту. Затем подбоченился свободной рукой, заправив большой палец за пояс, и принялся вызывающе крутить бедрами. Омеру исполнилось восемнадцать, и он был красивым парнем. Пациентки смотрели на него в недоумении, а он запел, изо всех сил подражая Элвису Пресли, хотя и перевирая текст:

У-ху-ху! У-ху-ху!

Всего меня вытрясает. Всего меня вытрясает.

У-ху-ху! У-ху-ху!

Всего меня вытрясает. Всего меня вытрясает.

На каждом «у-ху-ху» Омер буйно вращал тазом. Я едва не вышла из себя. Как он посмел превратить мою приемную в сцену для исполнения своих дерьмовых поп-песенок? Я посмотрела на женщин. На их лицах был написан ужас. А потом Омер подмигнул мне, еще раз крутанув тазом, и я не выдержала и рассмеялась. Я просто ничего не могла с собой поделать.

— Послушайте, я знаменитый певец, а это мой микрофон, — объявил он очереди. — Мои песни передаются по всему миру. Угадайте, кто я.

— У моего брата не все в порядке с головой, — пояснила я, возвращаясь к своему столу. — Он думает, что он Элвис, известная американская поп-звезда; а Элвис умер много лет назад.

К тому времени, как прием пациенток подошел к концу, я была совершенно измотана. Конечно, я ничего не брала за свои услуги. Мне бы никогда не пришло в голову брать деньги с деревенских.

* * *

На следующий день после приема в деревне я отправилась навестить семью Халимы-знахарки. К сожалению, самой ее не стало во время моего последнего года в университете. Мы оплакали смерть Халимы и прослезились, когда ее домашние рассказали мне, как она умерла. Знахарка серьезно заболела — настолько серьезно, что не сумела вылечить себя. Такое время мы называем синья-нее — человек знает, что скоро умрет. Через два дня после наступления своего синья-нее Халима мирно скончалась. Смерть ее была легка.

Я попрощалась с ее семьей и отправилась домой. Когда я шла по деревне, все ощущалось как-то по-новому. Деревня словно напряженно замерла, чего-то ожидая и страшась. Каждый день старейшины встречались, пытаясь решить, как лучше организовать оборону села. Они продолжали спорить, бежать ли нам и прятаться — или остаться и сражаться.

Я остановилась рядом со старухами, болтающими на обочине дороги, и прислушалась к их разговору. Загава, рассуждали они, издревле воевали с арабскими племенами. Всегда побеждали мы, подчеркнула одна, так почему на этот раз должно быть иначе? Теперь вообще все иначе, ответила другая, потому что за арабскими племенами стоят важные люди: дают им оружие и машины для войны. Без этого у них никогда не хватило бы смелости — или глупости — напасть на нас.

Даже маленькие дети, казалось, готовились к войне. Я заметила, как несколько из них спрятались от друзей на обочине и, внезапно выскочив, закричали:

— Арабы идут! Арабы идут!

Ребятишки вопили и разбегались в разные стороны. Я горячо надеялась, что в нашей деревне такое никогда не случится по-настоящему.

Через несколько дней к нам зашла соседка. Вид у нее был совершенно потерянный. Она ездила навестить родных в деревню по ту сторону Марры, в краю зеленом и плодородном. Но нашла лишь опустевшие выжженные руины. Никто из горстки детей и взрослых, которые выжили, укрывшись в горах, ничего не знал о ее семье: где они, что с ними случилось. Вот что ей рассказали о нападении на деревню.

Арабы появились на рассвете — они были верхом и палили из пулеметов. Многим местным жителям удалось сбежать и скрыться в горах, но еще больше людей были схвачены и убиты. Арабы привезли с собой свои семьи и поселились в деревне, съедая все подчистую и вырезая скот. Если кто-то из жителей пытался вернуться в свой дом, в него стреляли. Никто не мог понять, где арабы получили такое мощное оружие. Отъевшись, они подожгли деревню и ушли.

Отец отреагировал на рассказ с пылким гневом. Теперь ясно, объявил он, что придется защищаться. И если нам суждено погибнуть при этом, пусть будет так. Мы пойдем на это для грядущих поколений — чтобы однажды они могли стать свободными. Несмотря на воинственные речи отца, я ощутила снедающую его глубокую печаль. Его политическая деятельность, его вера в демократию, его надежды на будущее страны — все это пошло прахом, потому что сейчас была война.

Что касается остальных членов моей семьи, они реагировали по-разному. Как и ожидалось, Омер был весь огонь и бравада:

— Вот увидишь — когда они явятся, я их всех убью!

Мохаммед насмешливо фыркнул:

— Никого ты не убьешь, когда они явятся. Ты удерешь и спрячешься.

Омер потрясал перед Мохаммедом своим кинжалом:

— Вы увидите — я не испугаюсь. Я буду бороться и спасу деревню.

Мо повернулся ко мне:

— Почему они начали эту войну? Они как будто хотят уничтожить нас. Мы жили в мире. Что мы им сделали?

— Все просто, Мо. Они хотят взять землю для себя. Всегда хотели. Так что тебе лучше подготовиться. Но если арабы придут, спорим, ты первым побежишь.

Мо пожал плечами:

— Ну а ты что собираешься делать? Что ты сделаешь, то и я.

— Я собираюсь драться, — сказала я ему. — Мы все собираемся драться. Я, ты, абба, бабуля — мы все. У нас нет выбора.

— Хорошо, я останусь и буду драться, если вы захотите.

— А если не будешь, придут арабы и отнимут твой новый велосипед! — поддразнила его я. — Как ты на это посмотришь?

Отец недавно купил Мо и Омеру новенькие велосипеды — ездить на фермы и присматривать за скотом. Мало кто в деревне мог похвастаться велосипедом. Это был поистине знак высокого статуса. Пожалуй, только при мысли, что арабы могут умыкнуть его велик, кроткий Мо решился бы вступить в бой. Но на самом деле этими подковырками я пыталась подбодрить его: уж очень растерянным и испуганным он казался.

Весть о набеге распространилась по деревне как лесной пожар. Наступательные бои были еще далеко от нашего района, но все же чувствовались до ужаса реально. Мужчины разобрали то немногое оружие, которое у нас имелось, — несколько охотничьих ружей, унаследованных от дедов. Некоторые из этих раритетов даже не действовали, тем не менее их владельцы со свирепым видом прочесывали окрестности деревни. Были отточены загавские ножи и мечи, а факиры наделяли специальные хиджабы силой, призванной сделать их владельцев неуязвимыми для пуль.

* * *

Несмотря на атмосферу надвигающейся войны, жизнь продолжалась. Для меня это означало распределение на место годичной стажировки. Предполагалось, что Министерство здравоохранения вышлет мне письмо с направлением в одну из университетских клиник. Три месяца я ждала инструкций, но ничего не было слышно. Сначала я проводила время в своей импровизированной врачебной приемной, но в конце концов поток пациентов истощился. Либо я излечила все болезни, которые способна была излечить, либо люди потеряли веру в меня.

Но вечно так продолжаться не могло. Я поделилась своим беспокойством с отцом. Отчего бы мне не вызваться работать в больнице в Хашме, предложил он. Тогда, возможно, вся семья переедет в город и избавится от нависшей над нами опасности.

Отец разрывался между преданностью деревне и страхом за семью. Если мы собираемся переезжать в Хашму, сказал он, тебе придется уговаривать маму и бабулю. Там у нас оставался дом, и это облегчило бы переезд. Тщательно выбрав момент, я подступила к матери. Попытка оказалась не слишком удачной.

— О, так ты хочешь кожу сменить? — осведомилась мама. — Хочешь забыть свои корни, отвернуться от того, кто ты есть?

— Что ты имеешь в виду? — задала я встречный вопрос.

— Хочешь, чтобы мы жили в арабском городе, среди арабов? Тех самых людей, которые пытаются нас убить?

— Да нет же. В городе живут разные племена. И к тому же мы ведь только на время…

— Ты это бабушке скажи. Иди и скажи ей, что хочешь бросить деревню как раз тогда, когда мы тут всем нужны. Ты ведь выучилась на врача, ты можешь помогать своим!

— Послушай, ты всегда жила только здесь, в глуши. Ну чем плохо переменить обстановку? Ты ведь даже попробовать не хочешь! Ты не знаешь, как там люди живут.

В глазах матери вспыхнул гнев.

— Говорю же тебе, иди и потолкуй с бабушкой! Ты хорошо меня слышишь? Вы все думаете, что я простушка, — ну так иди и испробуй свои доводы на ней.

Я знала, что без поддержки матери никогда не сумею убедить бабулю покинуть деревню, и отказалась от этой идеи. Но через несколько дней я услышала, как мама говорит об этом с Ашей, одной из своих лучших подруг. Я терпеть не могла Ашу, страшно ограниченную и консервативную. Они болтали через изгородь. Мама сомневалась — была ли она права, отказываясь переезжать в город.

— Знаешь, она думает, что там будет безопаснее, — нерешительно рассуждала мама. — И она может работать врачом в больнице.

— Ах, ты сильно ошибаешься, — сказала Аша. — Твоя дочь хочет, чтобы ты повсюду за ней хвостиком ходила! Это неправильно.

— Ты так думаешь?

— Сама посуди, твоя дочь уехала в большой город и слишком долго там прожила. Слишком много городской жизни. Слишком много книг. Она стала слишком взбалмошной.

— Да с чего ты это взяла?

— Ты знаешь, что такое город. Там никто не имеет представления о своих соседях; там едят в одиночку. Человек умрет, а на похороны никто не приходит. Не сможешь ты так жить. Ты с ума сойдешь. А твоя дочь думает, что это нормально? Да брось ты.

— Может статься, ты и права…

— Помнишь те похороны в Хашме? Помнишь? Ни один из соседей не удосужился явиться. Ни один. Без деревенских не было бы никаких похорон. Ты хочешь совершить ту же ошибку, что и они, и всё из-за сумасбродных затей твоей дочери?

— Но мой муж обеими руками «за». Он говорит, что главное — безопасность семьи. Тут он прав, не думаешь? Плюс в городе Халима может получить хорошую работу в больнице…

— Послушай, просто найди ей мужчину — это ее образумит. Я имею в виду… ей сколько сейчас? И до сих пор не замужем? У всех ее подружек уже по трое или четверо детей. Она скоро совсем перезреет, и никто не захочет взять ее за себя. Разве это нормальная жизнь для женщины? Даже если она достигнет небесных высот после всех этих наук, все равно вернется в деревню. А для этого ей нужен мужчина.

Взгляды Аши были типичны для многих моих односельчан. Я слышала, как она втолковывает маме, что мне нужен мужчина, который меня укротит. Затем предложила поговорить с моим отцом, но мама сказала, что он почти всегда принимает мою сторону. Аша согласилась, что это осложняет дело — как можно надеяться на успешное «укрощение», если меня поддержит отец?

Мне надоела эта чепуха. Производя как можно больше шума, я вышла и протопала через двор, и Аша сразу же перевела разговор на свой урожай кукурузы. Я выбежала из ворот, смерив ее суровейшим взглядом. Если бы взгляды могли убивать, она умерла бы на месте. Я была особенно зла, потому что всего неделю назад обрабатывала Аше болячку на ноге.

В конце концов я решила попробовать поработать волонтером в больнице в Хашме. При необходимости я бы переехала в город одна. Отец отвез меня на своем лендровере поговорить с доктором Салихом, одним из его загавских друзей-докторов. Доктор Салих был специалистом по выбранному мной направлению — акушерству и гинекологии — и сразу согласился, чтобы я ассистировала ему в палате. Ему не хватало персонала, и моя помощь была бы неоценимой.

Сначала я хотела жить в квартире младших врачей, но дядя Ахмед настоял, чтобы я осталась с ними. Отец согласился, что так будет лучше, по крайней мере, в течение первых нескольких месяцев. Мне предстояло немедленно приступить к работе: помогать доктору Салиху принимать роды и ухаживать за матерями и новорожденными. Доктор Салих обладал весьма импозантной внешностью и был худ как щепка. Мы, младшие врачи, шутили, что его может унести порывом ветра.

Я любила общаться с молодыми мамами и помогать им производить на свет младенцев. И мне повезло работать с доктором Салихом — добрым человеком и одухотворенным учителем. Сейчас я занималась именно тем, о чем мечтала все годы учебы, и это было большим счастьем. Мысли о неприятностях, угрожавших деревне, отступили на второй план, но никогда не уходили полностью. Тревога непрестанно пожирала меня, словно ноющая боль.

Через месяц после того, как я начала работать, пришло наконец письмо из министерства. В нем значилось, что в отделении реанимации и интенсивной терапии недостает персонала и мне выделено место для стажировки. Заведовал отделением доктор Рашид, араб из племени берти. В его задачу входило обучить меня всем тонкостям дела. Я очень скоро прониклась симпатией к нему: он был настоящим профессионалом, к тому же нередко давал мне возможность работать самой, склоняясь над моим плечом и мягко направляя.

Доктор Рашид имел дело с любыми пациентами, независимо от их расы, цвета кожи или вероисповедания. Но в новом для меня отделении царили напряжение и психологический стресс. Бесконечный ужас, бесконечные потоки крови, вывороченные кишки. Работать было тяжело и утомительно. И все же я знала, что справлюсь. Я довольно быстро поняла, что мы лечим жертв конфликта, который распространялся по всему Дарфуру, и тревога за семью овладела мною с удвоенной силой.

Конечно, никто не заявлял открыто, что получил ранения в бою. Прямо в самой больнице находилось полицейское подразделение, и каждый пациент должен был заполнить формуляр, прежде чем приступать к лечению. Формуляр подписывал врач, заносивший в него заметки о телесных повреждениях пациента и то, каким образом они были получены. Система была разработана для выявления в Дарфуре мятежников, чтобы можно было забрать их из больницы и отправить под арест. Но из этих правил были исключения. Некоторых раненых доставляли с полицейским эскортом. В подобных случаях допускалось оказание медицинской помощи без каких-либо формуляров. Эти раненые были джанджавиды — «джинны на коне», или «дьявольские всадники», — арабы, которых правительство вооружало, с тем чтобы они нападали на наши деревни. Но у меня ушло несколько недель на то, чтобы понять, что к чему.

А когда я разобралась, надо мной уже сгущались тучи.

16

Реанимация и интенсивная терапия

Время текло; я тампонировала, промывала, зашивала кровавые раны, накладывала гипс на сломанные конечности. От каждого пациента я узнавала все больше о войне и боевых действиях. Некоторые из раненых были черными африканцами, другие — арабы из различных племен. Я лечила представителей обеих враждующих сторон.

Чернокожих врачей в больнице было мало, и я поняла, что могла бы помогать своим, давая им уверенность в том, что их лечат надлежащим образом. Я чувствовала, что это крайне необходимо, и стала работать сверхурочно, приходить в палату по вечерам, чтобы выслушивать истории «моих» пациентов и подбадривать их. Для того чтобы быть поближе к ним, я переселилась из дома дяди в общежитие больницы.

Постепенно прошел слух, что в больнице появился молодой чернокожий африканский доктор, у которого могут искать помощи раненые дарфурцы. Я узнавала обо всех ужасах войны. Особенно свободно я могла говорить с пациентами загава, так как остальной медицинский персонал нашего языка не понимал. В основном это были простые деревенские жители — мужчины, женщины и дети, попавшие под перекрестный огонь. Они рассказывали мне, как быстро охватывает нашу землю война. Страшные джанджавиды были на марше при полной поддержке военных и правительства.

В один ужасный день пришла обезумевшая мать с двумя сыновьями — девяти и шести лет. Их тела были чудовищно обожжены. Я спросила, что случилось. Джанджавиды напали на деревню. Отца мальчиков застрелили на глазах семьи, а самих детей бросили в горящую хижину. Пока я промывала и обрабатывала их ожоги, они кричали, звали мать и умоляли меня не трогать их. Слезы боли и ярости застилали мне глаза. Я словно умерла душой.

Их мать ушла ждать снаружи, но даже оттуда слышала их крики. В конце концов она не вынесла этого, вернулась, молча села у кровати и взяла сыновей за руки. Утром и вечером я промывала и обрабатывала их ожоги, но избавить от боли не могла — анестетиков катастрофически не хватало, — и всякий раз мальчики страшно кричали, разрывая матери сердце. И я ничем не могла им помочь.

Ручеек раненных во время боевых действий быстро превратился в наводнение. Одна чудовищная история переплеталась с другой. У маленького загавского мальчика целая сторона лица была оторвана выстрелами; на месте глаза зияла дыра. Чудовищно опаленные и изуродованные лица; дети, у которых ноги были сожжены до кости в горящих хижинах. Великое множество рваных, кровавых огнестрельных ранений — я и не догадывалась, что может сделать пуля с человеческим телом; это было тошнотворно.

Один отец из племени фур принес сынишку, все еще одетого в школьную форму. Мальчик был парализован и то и дело терял сознание. Его отец сидел и плакал, рассказывая мне свою историю. Мальчик шел в школу, когда налетели джанджавиды. Они убили его друзей, он попытался бежать, но пуля попала ему в спину, сбив с ног. Подъехавший головорез выстрелил в него; пуля пробила бок. Мальчика бросили умирать.

Но так или иначе он цеплялся за жизнь, и отец отыскал его. Невероятно, но он пережил долгий путь в больницу. Осмотрев его, я поняла, что вторая пуля разорвала ему уретру. В нашей провинциальной больнице мы не могли оказать ему должную помощь. В последний раз я видела отца и сына, когда они готовились к переезду в хартумскую больницу. Я понятия не имела, переживет ли малыш путешествие, не говоря уже о том, какое будущее могло ожидать его, если бы он выжил.

Я подружилась с добродушным стариком, работавшим в больнице уже много лет. Старший медбрат Каян был родом из племени массалит — чернокожего африканского народа с севера Дарфура. Эта область приняла на себя основной удар боевых действий. Ежедневно Каян видел соплеменников, поступающих к нам с ужасными ранами. Он сказал мне, что хотел бы пойти сражаться, но знает, что здесь от него больше проку. Он познакомил меня со спецификой больничной системы, и мы работали рука об руку, помогая наиболее нуждавшимся в уходе пациентам.

Каян научил меня понимать истинный смысл сострадания. Он был готов помогать всем, независимо от того, на чьей они стороне. Раненных при нападении на деревню арабов он врачевал, несмотря ни на что — им ведь тоже требовалась помощь. Они стали жертвами. Каян подчеркивал, что арабские племена вооружало и посылало в бой правительство, а это означало, что истинные враги — не раненые. Правительство — вот кто был истинным врагом, и в первую очередь те кровожадные маньяки, что развязали руки джанджавидам.

* * *

Теперь работа оставляла мне время лишь на еду и сон. Из этого состояла моя жизнь. Я могла бы взять несколько свободных часов в пятницу и попытаться поймать теленовости в докторском общежитии или навестить дядю Ахмеда и узнать, что происходит дома. Но все остальные темы для разговоров исчезли: мы могли говорить только о войне. Все думали лишь о том, как защитить свои семьи и дома. Жизнь остановилась: никто не уезжал учиться, никто не женился, никто даже не пытался завести детей.

Это продолжалось три утомительных месяца, и каждый день приносил все больше искалеченных тел и сломанных судеб. Однажды в больницу прибыл молодой репортер из газеты. Был обеденный перерыв, и он околачивался возле больничной столовой, задавая вопросы персоналу. Он выпытывал у врачей впечатления от войны, от всего, что они видели в больнице. Поначалу я всеми силами избегала его: неизвестно, кому доверять, а кому нет — любой человек в любой момент мог донести на тебя в службу безопасности. Я наблюдала, как репортер обходит столовую. Другие доктора, казалось, беседовали с ним довольно откровенно. Он уточнял их имена, что-то царапал в блокноте. Поэтому, когда он наконец добрался до моего стола, я согласилась выслушать его. Он спросил, как меня зовут и из какого я отделения. Работа в реанимации, предположил он, через которую проходит столько раненых, возможно, помогает понять природу конфликта. Не исключено, согласилась я.

— Все говорят, что чернокожие африканцы напали на правительство, — сказал он. — Вы согласны с этим? Вы согласны, что этот факт лежит в основе конфликта?

На секунду я задумалась над его вопросом. Я знала, что сказать то, что я действительно думаю, было бы самоубийством. Но если попробовать ответить уклончиво, намекая на истину и не слишком подставляя себя?

— Как вам сказать, и да, и нет, — ответила я. — Все не так просто. Исторически арабские племена были кочевниками — ни земель, ни скота. Теперь же они хотят отобрать землю и скот у нас.

— Так что же, причина в борьбе за владение скотом, водой и землей?

— В известном смысле — да. Но, повторюсь, все сложнее. Там, где живет наше племя, загава, не хватает чистой воды, слабо развита медицина. И правительство мало чем помогает.

— Так вы загава? Загава — известное племя воинов. Вы боретесь за свои права?

— Ну если на тебя напали, ты должен сопротивляться. Если не сопротивляться, тебя раздавят. Чего проще.

— Итак, вы за войну?

— Еще раз: нужно сопротивляться, иначе раздавят.

— Стало быть, вы хотите, чтобы война продолжалась?

— Нет. Я хочу, чтобы был мир. Я хочу, чтобы война прекратилась. Она приносит чудовищные, невероятные страдания.

— А когда наступит мир, что тогда?

— Ну, тогда правительство должно предоставить народам Дарфура справедливую поддержку и возможности для развития.

Он оторвал взгляд от своих заметок:

— Независимо от того, к какому племени они принадлежат?

Я кивнула:

— Да. Независимо от того, к какому племени они принадлежат.

Он коротко улыбнулся и проверил свои записи:

— Доктор Халима Башир, верно? Благодарю. Возможно, что-то появится в газете, не знаю. Сначала должно пройти через редактора…

Репортер перешел к следующему столу. Покончив с обедом, я тут же вернулась к работе: меня ожидала длинная очередь пациентов. Интервью не отняло у меня много времени: я видела, что другие доктора разговаривали с репортером гораздо дольше. И я, по сути, не сказала ничего, к чему можно было бы придраться. Мое краткое интервью скоро вылетело у меня из головы.

Спустя две недели я увидела полицейских, обходящих отделение. Я не удивилась: ближе к вечеру они обычно совершали обходы, проверяя, насколько мирно уживаются пациенты. Я продолжала работать, но вдруг почувствовала, что кто-то стоит у меня за спиной, и обернулась. В воздухе витало что-то странное, зловещее. Я увидела четверых мужчин в штатском в сопровождении полицейских в униформе и сразу поняла, кто они.

— Доктор Халима Башир? — спросил старший по рангу. — Доктор Башир?

Я кивнула. Странный вопрос. Он прекрасно знал, кто я такая, поскольку мы уже не однажды разговаривали: это был один из полицейских из отделения при больнице, он занимался формулярами. Он полуобернулся к офицеру в штатском, стоявшему позади него:

— Ну да, это она.

— Вам придется пройти с нами, — без всякого выражения объявил офицер в штатском.

— В чем дело? — спросила я, стараясь не выдавать своего страха. — Что вам от меня нужно?

Долгое время он просто смотрел на меня. Я представила себе его мрачные, безжизненные глаза за зеркальными очками. (На всех четверых были зеркальные очки. Солнцезащитные очки и темные костюмы в западном стиле — это была их ультрамачистская, ультракрутая униформа.) Тем же самым взглядом они смотрели на нас в университетском городке, когда пришли закрывать его. Это было бы смешно, если бы не было так страшно.

— Не задавайте вопросов, — проговорил он. — Просто делайте, как вам приказано.

— Могу ли я хотя бы переодеться? — На мне был хирургический костюм — латексные перчатки, резиновые боты, белый халат и сетка для волос.

— Хорошо. Переодевайтесь. Но быстро.

С колотящимся от страха сердцем я направилась в раздевалку для персонала. Я сняла рабочую одежду. Руки дрожали, когда я пыталась стянуть окровавленные перчатки. Разум лихорадочно работал: что я сделала? Что я сделала, чем привлекла их внимание? Куда бы они меня ни повезли, в глубине души я знала, что ничего хорошего ждать не приходится. Господи помилуй, что же я такого сделала?

Я последовала за четверкой к ожидавшей нас машине — блестящей новенькой «Тойоте ленд крузер», белой, с темными тонированными стеклами. Меня посадили сзади. Двое сели рядом со мной, слева и справа. Тот, что говорил со мной и явно возглавлял группу, занял место рядом с шофером. Когда мы отъезжали от больницы, никто не произнес ни слова. Стекла машины были такими темными, что снаружи было ничего не разглядеть. Мало кто видел, как меня увозят, и я молилась о том, чтобы вернуться целой и невредимой.

Шофер быстро прокладывал путь среди других машин. Мужчины безмолвно смотрели перед собой. С каждой минутой мой страх нарастал. Куда же меня везут? И почему? Что я сделала? Что я такого сделала, чтобы спровоцировать их? Я знала, что эти люди способны на что угодно. Всемогущая тайная полиция была печально знаменита своей беспощадностью. Они станут оскорблять меня? Пытать? Или еще хуже? Во время этой долгой безмолвной поездки я пыталась подготовиться к любому повороту дела.

Мы проезжали мимо хашминского базара, и у меня мелькнуло воспоминание: чернокожий, которого изувечили за то, что он восстал против араба, открыто назвавшего его рабом. Полицейские разбили ему голову и уволокли с собой. Возможно, они пришли за мной по тем же причинам. Возможно, они пришли потому, что я спасала жизни чернокожих, пострадавших на войне. Возможно, потому, что я стала известной из-за этого. Возможно, меня наказывали всего лишь за помощь моему народу.

Мы выехали из центра и направились в пригород. Тишина сделалась невыносимой.

— Куда вы меня везете? — спросила я.

Никто не ответил. Я попыталась спросить снова.

— Заткнись, — отрезал один из них. — Тебе не разрешено задавать вопросы.

Я ожидала такого ответа. В глубине души я догадывалась о пункте назначения. Все в моей стране знали, куда они забирают людей. Это должен был быть «дом-призрак» — здание, похожее на любое другое, но на самом деле — тайная тюрьма. Такие места предназначались для того, чтобы скрывать и «терять» жертв.

Мрачное, безмолвное путешествие длилось минут сорок. Водитель определенно знал, куда едет, потому что указаний ему никто не давал. Наконец мы затормозили у совершенно невинного с виду одноэтажного дома с крашеным деревянным забором, окружавшим большой лиственный сад. Машина, хрустнув гравием, остановилась на подъездной дороге.

— Выходи, — приказал тот, что сидел впереди.

Я вышла и со страхом огляделась.

— Следуй за мной, — приказал сидевший впереди. — И тихо. Без глупостей. Не вздумай орать или визжать. Никто не услышит. А даже если услышит, не поможет.

Меня привели в темную комнату, голую, если не считать свисавшей с потолка лампочки. Там были стол и два стула, стоявших друг напротив друга. Больше в ней не было ничего. Мне приказали сесть.

Главный устроился напротив меня, другие разошлись по углам комнаты. Опять тишина. Человек напротив смотрел на меня в упор. Все, что я могла слышать, — их дыхание и скрип пола под ногами. Вспыхнула зажигалка; комната снова потемнела. Но стук моего сердца заглушал всё.

Именно я наконец нарушила тишину.

— Зачем… Почему я здесь?

Внезапно стоявшие взорвались криком:

— ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ!

— МОЛЧАТЬ!

— ПОПРИДЕРЖИ ЯЗЫК, ДУРА!

— БЕЗ ВОПРОСОВ!

Опять тишина, темная и пугающая. Крики звенят у меня в ушах. Сердце колотится так, словно вот-вот взорвется. Сидящий напротив смотрит в упор. Тусклый свет от единственной лампочки погружает его глазницы в глубокую тень — это маска, череп. Теперь лицо заговорило, голос — тихий, без малейшего признака эмоций. Черты лица, лишенного какого-либо выражения, так же безжизненны, как и обращенные ко мне слова:

— Смотри на меня внимательно и слушай, что я скажу. Я не хочу повторяться. Я не хочу говорить это дважды. Я не хочу, чтобы ты пропустила хоть слово.

Я взглянула на него. Я пыталась храбриться:

— Кто вы такие, чтобы вот так взять и увезти меня?

Опять вопли от стен.

— МОЛЧАТЬ!

— СКАЗАНО ТЕБЕ — НИКАКИХ ВОПРОСОВ!

— ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ!

— ПОПРИДЕРЖИ ЯЗЫК, ДУРА!

— Ты — загавский доктор! — завопил череп напротив, тыча в меня пальцем. Лицо мгновенно превратилось в маску ярости. — Ты — этот самый загавский доктор! Та самая загавская врачиха! Не отнекивайся! Мы знаем всё. Всё! Мы всё это знаем!

— Так почему вы спрашиваете меня? — возразила я, стараясь не показывать ему своего ужаса. — Зачем всё это тогда? Какой смысл, если вы всё знаете?

Опять вопли от стен. Опять ярость, угрозы, оскорбления. Затем звук приближающихся сзади тяжелых шагов. Я вздрогнула, ожидая удара. На стол передо мной с тяжелым хлопком что-то упало — объемистая папка.

— Вы бы проявили уважение… Доктор Халима Башир, — прошипел череп напротив. Он взял дело и прочел мое имя, указанное на обложке. — Доктор Халима Башир, загавский доктор. Загавская врачиха, которая высказалась для газеты… Глупо. Очень глупо, доктор. Ты просто дура, девка. У тебя очень длинный язык. Очень длинный. Из-за него у тебя неприятности.

Я схватилась за край стола, чтобы успокоиться. Так вот оно что. Интервью. Что-то просочилось в газеты. Но что я сказала такого, что могло привести меня сюда? Ничего я не сказала. В некотором смысле я почувствовала облегчение. Я знала, что у меня в больнице лечится множество раненых повстанцев — бойцов, выдававших себя за мирных крестьян. Я очень боялась, что агенты узнали об этом и задержали меня по обвинению в поддержке мятежников.

Тем не менее я была ни жива ни мертва. Мне хотелось убежать и спрятаться. Но я не видела ни ножей, ни пистолетов, ни какого-либо иного оружия. Так что, возможно, они не собирались пытать или убивать меня. Я приказала себе быть сильной, не выказывать страха. Случись это, и они почувствуют свое всемогущество, я окажусь беззащитна, полностью в их власти. Я должна была попробовать сопротивляться, сделать хорошую мину при плохой игре.

— Ну да, я разговаривала с газетчиком. Разве это запрещено? Я сказала что-то не то?

— Ты действительно не знаешь? — издевательски ухмыльнулся череп напротив. — Ты действительно думаешь, что тебе позволено высказываться? Разрешено? Ты действительно думаешь, что тебе позволено баламутить? Баламутить. Мы вольны сделать с тобой что угодно. Что угодно. Разве ты не знаешь?

— Но что я сказала?..

— В какой партии ты состоишь? — перебил Череп. — Рассказывай. Никто не имеет права болтать, если он не член партии. Итак, какая это партия? Если это не политическая партия, значит, повстанческая группировка? Так ведь?

— Я просто врач…

— Не ври! — снова Череп; теперь он уже рычит. — Ты думаешь, что можешь врать нам? Мы всё знаем! Мы всё это знаем! Мы знаем, что ты даешь лекарства своим людям. Мы знаем, что ты им помогаешь. Мы знаем, что ты черная докторша загава и они все приходят к тебе. Так что не осложняй себе жизнь. Скажи нам правду. Говори — с кем ты связана?

— Моя обязанность врача — лечить…

— Тупица! Идиотка! Ты думаешь, что мы тут дураки? Ты думаешь, мы не знаем? Я скажу тебе, что мы знаем. Мы знаем, что ты наговорила в газеты. Мы знаем…

Череп разразился бранью. Он не позволял мне сказать ни слова в свою защиту. Я была здесь не для того, чтобы говорить. Я была здесь, чтобы почувствовать их власть надо мной, чтобы вкусить их гнев и ненависть и познать ледяной холуйский ужас абсолютного страха. Каждый раз, когда я пыталась что-то сказать, меня либо перебивал Череп, либо обрывали окриками мужчины. Поэтому я сдалась. Я перестала говорить. Я сидела в молчании, покуда Череп исступленно бредил и угрожал.

Наконец он достал из папки с моим делом лист бумаги:

— А теперь, доктор, вы должны подписать вот это. Здесь сказано, что вы никогда не будете говорить с газетами о ком-либо или о чем-либо еще. Вы никогда не станете ни о чем говорить. Ни о чем. А если ослушаетесь — будете иметь дело с нами. Понимаешь? Скажи, что ты понимаешь.

Я кивнула.

— Скажи это вслух! — прорычал Череп. — Я хочу услышать.

— Я понимаю.

Он толкнул мне бумагу через стол.

— Теперь подписывай.

— ПОДПИСЫВАЙ!

— ПОДПИСЫВАЙ!

— ПОДПИСЫВАЙ!

— ПОДПИСЫВАЙ! ПОДПИСЫВАЙ! ПОДПИСЫВАЙ!

— ПОДПИСЫВАЙ!

Крики от стен были оглушительными. Я схватила ручку и дрожащей рукой нацарапала свое имя. Как только я оторвала перо от бумаги, Череп выхватил у меня документ.

— Теперь иди! — Он плюнул в меня. — Убирайся! Видеть больше не желаю твою мерзкую черную рожу.

Обратная поездка прошла в таком же молчании. Со мной поехали двое — водитель и один из мужчин. Без единого слова они высадили меня на базаре. Я стояла на тротуаре и смотрела вслед уезжающей машине. Когда она скрылась в транспортном потоке, я почувствовала, что у меня подгибаются колени. Опершись на тачку, я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Волна тошноты нахлынула на меня, и через мгновение меня вырвало в канаву.

Наконец я достаточно оправилась, чтобы идти. Я пошла в больницу мимо уродливого бетонного кубка футбольного стадиона. На меня нахлынул ледяной гнев. Теперь мне было ясно: я — часть этой войны, она — часть меня. Для Черепа и его подручных это была война против моего народа, и любой, кто помогал моему народу, был их врагом. Они выбрали меня, просто чтобы припугнуть, заставить перестать помогать своим. И они не оставили мне никаких сомнений, что случится, если я стану продолжать.

По пути я осознала, что это только начало. Я не изменюсь. Я не перестану помогать своим. Любой, кто придет в больницу, нуждаясь в моей помощи, получит ее, независимо от того, из какого он племени. Но мне нужно быть более осторожной. Больше никаких интервью в газеты. И я должна сторониться людей — ведь кто-то в больнице донес, что я помогаю чернокожим раненым.

Интересно, кто это мог быть? Кого из медицинского персонала они подкупили, шантажировали или запугали настолько, что те стали шпионить за своими коллегами? На мгновение я подумала, что это старик Каян, добродушный старший медбрат. Именно с ним я делилась своими сокровенными мыслями, надеждами и страхами, и оба мы были замешаны в одном преступлении: лечили раненых чернокожих. Но я исключила это предположение так же быстро, как допустила его. Нет, ни за что не поверю. Кто угодно в отделении, но не Каян.

Был уже поздний вечер, когда я вернулась в больницу и направилась прямиком в общежитие. У меня кружилась голова, и говорить ни с кем не хотелось. Я рухнула на свою кровать в комнате, которую делила с полудюжиной других женщин-врачей. К счастью, в ней никого не было. Я лежала в одиночестве и тишине, размышляя о том, что со мной произошло и что мне теперь делать дальше.

Сон — один из способов, которыми человеческое тело реагирует на шок, и я заснула как убитая. На следующее утро кое-кто из врачей пытался расспросить меня, что случилось. Я ответила, что не хочу об этом говорить: вопрос о том, кому можно доверять и кому — нет, не давал мне покоя. Но я поинтересовалась, видели ли они статью в газете. Они видели. Меня процитировали наряду с несколькими другими докторами, но ни один из нас не сказал ничего особо провокационного.

Несмотря на то что случилось со мной, мы с Каяном, как и прежде, продолжали лечить всех раненых. Я предупредила его, что здесь нам нельзя говорить откровенно, не знаешь ведь, кому доверять. Каян согласился со мной: нельзя доверять даже своим братьям и сестрам, которых родила та же мать, что и тебя.

Все ополчились на всех, и страна была в огне.

17

Направление в Маджхабад

Через несколько недель отец приехал проведать меня. Я была на седьмом небе от счастья. Я ни словом никому не обмолвилась о том, что со мной произошло, и умирала от нетерпения поговорить с ним. Но вместо этого они с дядей Ахмедом принялись обсуждать войну. В нашей местности было несколько незначительных наступательных боев с последующим отходом. Жители деревни прогнали налетчиков, однако все еще было очень неспокойно. К тому времени как отец закончил рассказ, я решила ничего ему о своих проблемах не говорить. Ему с головой хватало своих.

Вскоре после его визита меня вызвали в кабинет мистера Рашида, администратора больницы. Он предложил мне присесть, после чего зачитал лежавшее перед ним письмо. Я разглядела арабские буквы, отражавшиеся в его массивных очках с толстыми стеклами — письмо было из министерства здравоохранения. Из него следовало, что мне надлежит приступить к новой должности — начальника областного медпункта в Маджхабаде, деревне в глубинке на севере Дарфура.

Почему меня переводят, спросила я мистера Рашида, и почему так далеко? Он пожал плечами. Он не знал. Но в документе значится мое имя, стало быть, я обязана ехать. Более того, мне предписано отправиться на следующее утро, так что сегодня мой последний день в больнице.

— Мне очень жаль, доктор Башир, — сказал мистер Рашид, подняв голову от письма и посмотрев на меня. — Для меня это такая же неожиданность, как и для вас.

— Но ведь у меня определенно еще недостаточно опыта, чтобы руководить медпунктом?

Он пожал плечами:

— Согласен. Врач-ассистент не может быть отправлен в отдаленный район, если не прошел полный цикл стажировки, — он повернул письмо, чтобы я смогла посмотреть сама. — Но, как видите, инструкции пришли прямо из министерства, что же я могу поделать…

— Но я не хочу переводиться. Мне хорошо здесь. Я не просила о переводе и не готова к нему.

Он сочувственно кивнул:

— Это беспрецедентно. Вы показали себя здесь превосходно, и мне жаль терять вас. Но, боюсь, ни вы, ни я ничего не сможем тут поделать.

Я онемела. Да и что тут скажешь? Он вручил мне письмо:

— Вот, возьмите. Поверьте, доктор, мне было приятно работать с вами.

Возвращаясь в отделение, я уже почти не сомневалась, почему меня отсылают. Я глянула вокруг, на раненых мужчин, женщин и детей. Очень многие из них были чернокожими африканцами — жертвами этой войны, и многие из них полагались на меня. Что будет с ними без меня завтра и в последующие дни? Останется только Каян, но ведь его тоже могут арестовать, подвергнуть допросу и выслать.

В тот вечер я пошла попрощаться с доктором Салихом, загавским врачом, с которым работала в акушерстве и гинекологии. Новость ошеломила его. Почему меня отправляют в такой отдаленный район, если я прошла только половину стажа? Я ответила, что не знаю, но таково предписание. Затем я поговорила с Каяном. Как же удивлен и огорчен он был, услышав о моем отъезде! Я попросила его продолжать делать благое дело, но никому не доверять. В противном случае его может постичь та же участь.

В последнюю очередь я попрощалась с доктором Рашидом, заведующим отделением реанимации. Мне нравилось работать под его руководством, и, глядя в его улыбающееся лицо, в глубине души я верила, что он славный человек. Он онемел, потом рассердился. Как можно переводить меня так рано, да еще в такую глушь! Я должна отказаться. Он пойдет и сам поднимет этот вопрос с заведующим больницей. Я сказала ему, что если останусь, это только создаст проблемы для остального персонала. Переживу, сказала я. Все будет хорошо.

Вернувшись в общежитие, я упаковала вещи в свой зеленый металлический сундучок, а затем двинулась в дом дяди и сообщила о переводе. Он и его жена забеспокоились. Безусловно, лучше оставаться рядом со своей семьей, возразили они. Отчего я решила уехать? Я объяснила, что это не мое решение, так велело министерство, пообещала, что дам знать о себе, как только доберусь до Маджхабада, и попросила отправить весточку отцу о том, что происходит. Меня немного успокаивало то, что Маджхабад — территория загава; по крайней мере, я буду среди своих.

Переночевав в дядином доме, я вышла ранним утром, чтобы не упустить транспорт.

В Маджхабад мы ехали на грузовике. На этот раз я сидела позади, поскольку не успела забронировать место в кабине. Задняя часть грузовика была набита битком. Там были женщины с маленькими детьми, пытающимися спать у них на коленях. Там были мужчины, державшиеся за борта, не спуская глаз с мешков с сорго, мукой и кукурузой. И были беспокойные овцы и козы, скучившиеся среди пассажиров.

За окраиной города дорога стала неровной и тяжелой, грузовик скакал на ухабах, сбивая людей с ног. Колеса выкашливали густые облака пыли, и вскоре она была повсюду: у нас в волосах, в глазах и даже в ноздрях. Но, несмотря на неудобства, люди были улыбчивы и дружелюбны.

Я разговорилась с некоторыми женщинами. Они спросили меня, куда я еду и что собираюсь там делать. Я назвала им свой пункт назначения, и меня познакомили с несколькими женщинами из Маджхабада. Я сказала им, как зовут моих родителей, поведала кое-что из истории наших предков и спросила, не знают ли они, нет ли у меня в этой деревне каких-нибудь родственников. Но никто ничего не знал.

Стоявший неподалеку старик наклонился ко мне.

— Я слышал о тебе, сестрица, — заметил он с широкой улыбкой. — Добро пожаловать. Добро пожаловать. Добро пожаловать в нашу деревню. Меня зовут Бушара. Скажи мне еще раз, какие твои семейные имена — а вдруг я знаю кого.

Я повторила нашу родословную.

Он улыбнулся:

— Да. Да, похоже, есть такие. Да нет, точно есть. Вот доберемся до места, я тебя к ним отведу.

Я поблагодарила его. Я была так признательна. Одна только мысль, что у меня может быть там родня, была истинным утешением.

Грузовик остановился, чтобы люди смогли позавтракать, и Бушара пригласил меня поесть с ним. С придорожных лотков торговали жареной кукурузой в початках, вареным бататом, соленым и пряным арахисом на подносах и крутыми яйцами, нарезанными на ломти плоского хлеба. Пока мы ели, Бушара расспрашивал, что привело меня в Маджхабад. На секунду я заколебалась, но инстинкт подсказывал, что ему можно доверять. Меня направили врачом в деревенский медпункт, объяснила я. Услышав это, он просиял:

— Доктор! Настоящий доктор! Аллах — мы благословенны. Сначала ты пойдешь ко мне и познакомишься с моей женой и детьми.

— Для меня это большая честь, Бушара, — сказала я. — Но сначала позволь мне увидеть моих родственников — ту семью, о которой ты упомянул. А потом я зайду к вам.

Он опять улыбнулся:

— Ах да, это лучше, это по правилам. Так и надо. Но настоящий доктор для деревни! Мне все еще не верится…

Когда мы снова тронулись в путь, я вспомнила историю, которую рассказывала нам, детям, бабушка. Как-то раз в деревню загава пришел незнакомец и попросил отвести его в дом к одному человеку. Добрался он туда уже очень поздно, однако его все равно пригласили в дом, накормили, напоили и уложили спать. Утром хозяин пошел будить гостя к завтраку, но оказалось, что тот ночью умер.

Созвали всю деревню, чтобы обсудить, как быть. Никто не знал ни имени гостя, ни даже того, откуда он явился. Но старейшины решили, что ему нужно устроить настоящие деревенские похороны. В тот же день они похоронили пришельца на своем кладбище и оплакали его, словно члена семьи. После этого хозяин решил попытаться выяснить личность незнакомца. Он путешествовал по долам и весям и в конце концов обнаружил, что гость — его давно потерянный единокровный брат, которого он разыскивал годами. Мораль этой истории заключалась в том, что ни один загава никогда не должен отказывать в гостеприимстве страннику. Нужно расспросить его, как прошло путешествие, не устал ли он, не голоден ли, не хочет ли пить, ибо никогда не знаешь — а что, если он доводится тебе родней, и даже близкой? Поэтому я была уверена, что могу положиться на своих родственников в Маджхабаде независимо от степени нашего родства.

До деревни мы добрались уже к ночи. Я видела крошечные грязные улицы с мерцающими масляными фонарями, разбросанными среди теней. Все это очень походило на мою родную деревню, и мною овладело странное смешанное чувство — чувство дома и тоски по дому. Бушара помог мне спуститься с грузовика, схватил мой сундучок и двинулся во тьму. По дороге он говорил, показывая мне, что и где, и постоянно повторял слова приветствия.

— Добро пожаловать. Добро пожаловать! — ликовал он. — Завтра пришлю жену и детей — просто поздороваться. Друзья у тебя будут. А если у них что-то такое — ну там голова побаливает или еще что, — ты уж похлопочи. У нас здесь настоящего доктора сто лет не было. Нам так повезло, что ты приехала.

Я пробормотала слова благодарности; я еще не чувствовала себя настоящим врачом. Я ведь даже не закончила стажировку.

— Вот тут твои родные живут, — указал Бушара. — У хозяина — три жены, поэтому, надо думать, он дома. А нет, так к другим пойдем. Ты не волнуйся — тут недалеко, так что нет проблем.

Мы остановились у изгороди.

— Ассалам алейкум — мир вам! — воззвал Бушара к спящей хижине. — Ты там? Ты дома? Смотри, какую гостью я тебе привел! Особенную!

Наступила минутная пауза, за которой последовал деревянный скрип открывающейся двери.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать! — воскликнул сонный голос. — Добро пожаловать, дорогие гости.

Ворота медленно отворились, и в них просунулась голова, увенчанная шапкой черных с проседью волос. Улыбчивый хозяин пригласил нас войти, закрыл ворота и провел во двор.

— Добро пожаловать, — повторил он. — Добро пожаловать. Садитесь, пожалуйста. Чаю? Вы прибыли издалека? Вы должны выпить чаю. Подождите, моя жена спит. Я ее разбужу.

Прежде чем мы смогли возразить, хозяин скрылся в темноте. Вернувшись, он наклонился к очагу и подул на угли, подкинув несколько пучков сухой соломы. В мгновение ока среди теней заплясал веселый огонь.

— Ну вот, меня зовут Абахер, — представился он. — Милости прошу. Я всегда так рад гостям.

— Эта молодая дама — доктор, — начал Бушара. — Мы приехали на грузовике. Она тоже Башир, из клана коубе, из деревни Хадура. Ты ведь ее родню знаешь? Я вот и решил — приведу-ка ее сразу к тебе.

— Ага! Она моя родственница — моя дочь, — радостно заявил Абахер. — Милости прошу, дочь моя. Я так счастлив, что у меня есть еще одна дочь, и эта дочь — доктор!

Я не удержалась от смеха:

— Спасибо, Абахер, спасибо! Я тоже счастлива, что у меня теперь есть еще один отец.

Возраст определенно делал Абахера «отцовской фигурой» для меня — на вид ему было не меньше пятидесяти пяти. Он познакомил меня с самой молодой из трех своих жен, Сафией. Она очень хотела приготовить мне ужин, но я сказала ей, что поела в дороге. Тогда Сафия принесла мне теплого молока и отвела в постель в своей хижине, а Абахер пошел ночевать в мужскую.

Утром Сафия приготовила вкуснейшую асиду, и за завтраком я рассказала Абахеру еще немного о нашей семье.

Оказалось, мы довольно близкая родня по линии коубе. Абахер знал, что у него есть родственники на юге Дарфура, но он редко получал о них новости. Абахер рассказал мне кое-что о своей жизни. Он был фермером и ежедневно ездил в поля на своем ишаке. А еще перечислил детей от каждой из трех жен.

Я попросила Абахера отвести меня в медпункт — я ведь должна представиться. С радостью, сказал Абахер, как только я покончу с завтраком и допью чай. Он знаком с заведующим, поэтому лично представит меня.

Дом Абахера находился недалеко от центра деревни, и после короткой прогулки мы оказались у медпункта. Это было приземистое кирпичное здание с оцинкованной железной крышей, стоявшее в тени акаций. На крытой соломой веранде перед входом ожидала очередь из пациентов. Веранда вела в процедурную, где вдоль стен было расставлено полдюжины железных кроватей; каждую покрывал истертый до блеска виниловый матрац. Оборудования имелось крайне мало, но по крайней мере здесь было чисто и пахло отбеливателем и дезинфицирующим средством.

Абахер провел меня в тесный кабинет сбоку от процедурной и представил Саиду, заведующему.

— Вот, дочка моя, — объявил он с широкой улыбкой. — Она доктор и приехала в медпункте работать.

— Я понятия не имел… — начал Саид, выходя из-за своего стола, чтобы поздороваться со мной. — С приездом. Добро пожаловать. Я не знал, что вы приедете. Но мы так рады вас видеть!

Я пожала ему руку и пробормотала что-то о чести быть здесь.

— Проходите. Проходите и познакомьтесь с другими, — предложил он. — У нас тут так долго не было доктора! Вы знаете, в серьезных случаях мы направляем пациентов в Хашму, а это ужасное путешествие. Иногда самые тяжелые умирают по дороге. Но теперь у нас есть вы…

Последовав за Саидом в процедурную, я почувствовала, какое бремя ответственности ложится на меня. Было страшновато. Как я справлюсь? Я читала учебники и много училась, но практического опыта мне не хватало, а он значил очень много в таком месте, как это. Когда меня представляли команде Саида, состоявшей из четырех человек, я пыталась вести себя как ни в чем не бывало.

Сначала я познакомилась с медсестрами, Сумах и Маккой. Я сказала, что одну из них зовут так же, как мою бабушку, а другую — как тетю, сестру матери, и спросила, где они учились. Оказалось, что они окончили только начальные курсы по оказанию первой помощи: Макка — по акушерству, а Сумах — по общей медицине.

Молодой больничный служитель регистрировал пациентов и отвечал за порядок в очереди.

В задней части медпункта находилась амбулатория, где работали люди, следившие за поставками и распределением отпускаемых по рецепту лекарств.

Саид объяснил, что его собственные обязанности заключаются в управлении медпунктом, постановке диагнозов и выписывании рецептов. Теперь, когда здесь я, он сумеет сосредоточиться на управлении. Прежде чем я успела возразить, он попросил меня взглянуть на старуху, единственную стационарную пациентку в процедурной. Она лежала на кровати, на простынях, которые принесли ей родственники, так как у медпункта не было средств даже на столь элементарные удобства. Саид объяснил, что она не могла ни есть, ни пить без угрозы рвоты.

Старуха была тощей как скелет. Я взяла ее за руку, проверила пульс и внимательно посмотрела в глаза. Белки были желтоватые, и я предположила, что у нее проблемы с печенью. Я проверила ее руки, и точно: у нее были «барабанные пальцы» — с ногтями, изогнутыми, как звериные когти, — верный признак хронической печеночной недостаточности. Близкие пытались пользовать старуху традиционными прижиганиями, но ожоги воспалились. Она не могла толком ничего съесть. Я назвала Саиду свой диагноз и сказала, что пациентке нужно в больницу в Хашме.

Саид кивнул:

— Я так и думал. Мы пытались ее заставить, но она отказывается. Посмотрим, сможете ли вы убедить ее, доктор. Она глуховата, так что говорите погромче.

Я наклонилась к ее уху:

— Тетушка, у тебя с нутром неладно — с печенкой. Тебе нужно поехать в большой город, сделать в больнице анализы.

Она взглянула на меня с подозрением:

— Я и раньше все это слышала. Ты кто?

— Я новый доктор. Меня послали сюда из большого города.

Она фыркнула:

— Ты — доктор! Совсем зеленая девчонка… Все ты врешь. Настоящий доктор — это старик с седыми волосами, в очках.

— Нет, правда, я доктор.

— Никакой ты не доктор! Студентка ты, тебя сюда прислали опыты на нас ставить! Слышать ничего не хочу. Поди прочь! Не приставай ко мне!

Я не нашлась что сказать. Макка ободряюще сжала мне руку:

— Ах, доктор Халима, не волнуйтесь! Она ведь очень старая. А вы знаете, какие они, старики. Она вечно с нами пикируется, а через минуту смеется. Просто не обращайте внимания.

Я пожала ей руку в ответ:

— Все в порядке, сестра, я не волнуюсь.

В этот момент дочь старухи принесла матери завтрак.

— Нельзя так разговаривать с госпожой доктором! — стала браниться она, услыхав слова матери. — Ну что ты за грубиянка. Она ведь хочет помочь.

— Верь себе на здоровье, что она доктор, — ответила старуха, — а я не буду. Никуда я не поеду. Если мне пора помирать, так помру в родной деревне. Что в этом плохого?

С одной стороны, я была раздражена, но с другой — видела в ней престарелую версию бабули Сумах. Тот же упрямый дух, то же нежелание слушать ничьи советы — все то, что мы так любили в бабуле.

Я улыбнулась ее дочери:

— Не волнуйся. Я оставлю ее в покое, раз она так хочет. Но ей нужно в больницу. Может быть, тебе удастся ее уговорить…

К концу первого дня у нас в медпункте побывало всего несколько человек. Но по деревне пошли слухи, что приехал настоящий доктор, и Саид ожидал потока новых пациентов. По узенькой тропке, извивавшейся среди высокой кукурузы, я вернулась в жилище третьей жены Абахера — в мой временный дом, пока не подыщу что-нибудь постоянное.

По дороге я размышляла о том, как прошел день. Я приехала сюда, опасаясь, что темные силы расставили мне сети, что меня преследует служба безопасности и что Маджхабад в каком-то смысле станет местом страха и мести. Но какой бы ни была причина, по которой меня отправили в Маджхабад, я обнаружила обычную деревню, где люди нуждались в помощи. Это уже никак не походило на «дисциплинарное взыскание»; я поняла, что мне здесь нравится.

На следующее утро предсказания Саида стали сбываться: ручеек пациентов превратился в поток. Очередь — в основном из пожилых людей — змеилась из-под навеса, по двору перед медпунктом, и продолжала расти. Саид взял часть работы на себя и, когда я ставила диагноз, подсказывал, какие лекарства назначать.

Довольно скоро я поняла, что у половины пациентов нет ничего серьезного. Но попробуй я только отправить их назад с пустыми руками, поднялся бы полномасштабный бунт, поэтому я старалась назначать хотя бы полный курс аспирина. В конце концов Саид освободил меня и от этой заботы. Он брал две таблетки аспирина, разламывал их пополам и совал в пластиковый пакетик. Если не будем нормировать выдачу лекарств, предупредил он, скоро останемся ни с чем.

Получив свой пакетик с половинками таблеток, пациент был счастлив. Каждому хотелось по возвращении домой похвастаться тем, что он получил от нового доктора. В большинстве случаев люди даже не стали бы принимать таблетки: они припасали их на будущее, на случай, если действительно заболеют.

Это был утомительный день, но он мне очень понравился. Вернувшись вечером в дом Абахера, я провалилась в глубокий сон.

Проснулась я от того, что меня кто-то звал. Это был Саид, и по его тону я сразу поняла, что дело срочное. Ему было очень жаль будить меня, объяснил он, но случилось непредвиденное. Не могла бы я прийти в медпункт? Меня удивило, насколько быстро Саид успел поверить в меня, и я твердо решила, что не подведу его.

Пока мы торопливо шагали в медпункт, он рассказал мне, что случилось. Местный житель открывал большую банку с маслом для жарки, а его шестилетний сын помогал держать ее в равновесии. Осколок жестянки оторвался и вонзился в бедро мальчика. Саид еще не проверял рану, но крови было много, и выглядело это серьезно. В медпункте мы зажгли масляные лампы и поспешно провели отца и сына в процедурную.

У мальчика по ноге текла кровь, и он был в шоке от боли и страха. Я осмотрела и прощупала раненую ногу. Ребенок закричал от боли. Отец определенно сдерживался, чтобы не заплакать, и умолял меня помочь его сыну. Он не знал, что делать: попытаться добраться до больницы в городе или привезти мальчика сюда. Тот факт, что теперь в деревне появился настоящий доктор, оказался решающим. Но смогу ли я что-нибудь сделать?

Прежде всего нужно остановить кровотечение, сказала я ему. При помощи Саида я наложила тугой жгут на ногу мальчика, прямо под раной. Кровь заливала ногу, хлестала из разорванных вен, но жгут по крайней мере ослабил поток. Я попросила Саида вскипятить воду и простерилизовать иглу и нить. Он зажег угольную плиту и поставил на нее кастрюлю. Саид действовал невозмутимо, и это вселяло в меня уверенность: у нас все получится.

Я никогда еще не зашивала таких серьезных ран. Жестянка пропорола малышу мышцу. Я видела, как в кровавой глубине плоти призрачно белеет бедренная кость. Главным образом меня беспокоила потеря крови. Обезболивающего у нас не было, и я знала, что необходимо действовать быстро, поскольку была уверена, что долгого путешествия в больницу в Хашме мальчик не перенесет.

Саид протянул мне стерильные иглу и нитку. Я попросила отца ребенка подержать его, потому что будет больно. Саид стянул края рваной раны, и я начала шить под отчаянный детский крик. К тому времени, как я закончила, я пропотела насквозь и ослабела от нервного напряжения. Но по крайней мере зияющая рана была плотно стянута. Мы обмыли и перевязали ее. Дело было сделано.

Я обернулась к родителям малыша — к тому времени к нам уже присоединилась мать — и увидела в их сияющих глазах страх и благодарность. Я сказала им, что их сын должен остаться в медпункте, под моим наблюдением. А они пусть возвращаются рано утром, и мы начнем курс антибиотиков, чтобы убить возможную инфекцию.

Перед отъездом отец мальчика счел необходимым представиться. Его звали Осман, а его жену — Муна. Ибрагим, которого я лечила, был младшим из их четверых детей. Они принадлежали к племени берти, черных африканцев, чьи земли граничат с землями загава. Муна, примерно моя ровесница, излучала глубокую сердечность. У меня возникло предчувствие, что она, Осман и я станем добрыми друзьями.

Малыш Ибрагим хорошо спал ночью, а к утру немного окреп. Я запретила ему покидать кровать или выходить играть, и через неделю стало ясно, что самая страшная опасность миновала. Муна и Осман пригласили меня в свой дом поужинать, поболтать и отдохнуть. По деревенским меркам они считались зажиточными, потому что Осман был торговцем с серьезными связями среди областных вождей загава. Я наслаждалась их компанией и дружбой. И как бы я ни возражала, они были убеждены, что я спасла жизнь их сыну.

Кто знает, возможно, и так. В любом случае вскоре им предстояло спасти мою.

18

Доктор-бунтарка

Старшая жена Абахера жила недалеко от медпункта. Дети ее выросли и разлетелись кто куда, и в хижине было много места. Поскольку теперь я стала «дочерью» Абахера, он и слышать не хотел, чтобы я жила где-нибудь еще. Эту его первую жену звали Асия — так же, как мою младшую сестренку. Лет пятидесяти с лишком, по возрасту она была ближе к бабуле Сумах, чем к моей маме. Асия сразу же взяла меня под свое крыло, став мне матерью и лучшей подругой в одном лице. Она обстирывала меня, а по вечерам готовила мои любимые блюда.

Днем Асия приторговывала на деревенском базаре. Она продавала гоу — муку, используемую для приготовления асиды, специи и мусарран — пучки сушеных кишок животных, которые используются для традиционного рагу. Каждую третью ночь Абахер приходил навестить ее. Асия подавала излюбленные им лакомства, болтала с ним, пока он ел, а потом отсылала его к какой-нибудь из младших жен. Я стара и бесплодна, говорила она, ступай и поработай своей штуковиной с одной из молодых.

Абахеру было за шестьдесят, но у него уже имелось четверо детей от младшей жены. Он хотел продолжать плодить детей, пока в состоянии делать это, а может, и до самой смерти. Абахер надеялся, что, когда он умрет, его младшие дети будут расти в большой семье, под присмотром старших братьев и сестер.

Он в любое время мог привести кого-нибудь в дом, чтобы познакомить со своей новой «дочерью». Она — настоящий живой врач, гордо заявлял он. Я не возражала и охотно исцеляла гостя от хворости.

Каждый вечер мы с Асией, поужинав, сидели под звездами. Порой она замечала мою глубоко затаенную печаль. Будущее тревожило меня. Я не забыла тайную полицию в Хашме и их мрачные угрозы. Но больше всего я боялась за свою деревню. Война может дойти до нее в любой момент, а я ничего не узнаю, застряв здесь, в Маджхабаде.

Как ни стала мне близка Асия, я не могла поделиться с ней своими проблемами. Я носила их в себе, мне вообще не хотелось посвящать в них никого из здешних. Я боялась, что, если я все расскажу Асии, она решит, что здесь для меня слишком опасно. Я боялась, что она будет настаивать, чтобы я прекратила работу, не навлекала на себя неприятности, и велит возвращаться в деревню. Этого я не хотела. Я по-прежнему считала, что моя работа важна. Я по-прежнему чувствовала, что, помогая моему народу, я участвую в его борьбе.

Думая об отце, я не сомневалась, что он посоветовал бы мне использовать свои знания и умения для помощи общему делу. В любом случае мне казалось, что в Хашме я перешла некую черту и была теперь частью этой войны. Асия, разумеется, объясняла эту печаль моим образом жизни. Какая может быть у женщины надежда на счастье, вопрошала Асия, если она одинока и бездетна?

Асия умела мягко подавать такие вещи.

— Ты почему не замужем, дочка? Ты должна рожать детей, а не путешествовать и жить в одиночестве.

— Да куда уж мне, — отвечала я. — И вообще, хватит уже всех этих вопросов! Дай пожить спокойно.

Но Асия лишь тихонько посмеивалась над моими отговорками.

— У тебя уже должно быть трое-четверо детей, как у младшей жены Абахера. И что только выйдет из этой твоей чудной жизни, как ты думаешь?

— Все критикуешь, — насмешничала я. — А ведь ко мне подобает относиться с почтением. Разве ты не знаешь, что я врач?

— Заморочили тебе голову ученостью всякой. Я тебе мужа подыщу. В этой деревне наверняка сыщется какой-нибудь неженатый мужчина…

* * *

Однажды вечером, примерно через месяц после моего прибытия в Маджхабад, Абахер привел ко мне посетителя. Я уже привыкла к гостям, но молодой человек выглядел очень странно: голова почти полностью обмотана шарфом, видны были только глаза. Обменявшись с ним несколькими словами, я спросила, не болен ли он. Он сказал, что он — нет, но вот его друг ранен, ему нужны перевязочные материалы, бинты, антисептическая мазь и антибиотики. Пусть приходит в медпункт, сказала я. У меня нет возможности раздавать лекарства направо и налево.

Я заметила, как молодой человек взглянул на Абахера. Тот кивнул:

— Ты бы показал ей. Она мне как дочь. Ей можно доверять.

Молодой человек приподнял на себе одежду — под ней была грязная окровавленная повязка. Мгновение он изучающе смотрел на меня, затем указал на рану.

— Так это ты ранен! — воскликнула я. — Но почему же ты сразу…

Я не стала договаривать. Я уже сообразила, почему он не решался открыться. Мне лучше было бы ничего не знать. Тогда я, по крайней мере, могла бы сослаться на неведение, если бы помощь ему навлекла на меня беду.

— Можно? — спросила я, наклоняясь, чтобы осмотреть его поврежденную ногу. Он вздрогнул и снова взглянул на Абахера. — Я должна осмотреть. Я врач. Я тебе помогу.

При свете масляного фонаря я развернула грязную повязку. Ему повезло. Пуля прошла сквозь икроножную мышцу, не задев кость. Но рана была все еще скверной и могла воспалиться.

— Когда это произошло? — спросила я.

— Три дня назад, — ответил он. — Я слышал, что тут есть доктор загава — наша сестра, на нее можно положиться.

Я повернулась к Абахеру:

— Нужно отвезти его в медпункт: рану необходимо промыть и перевязать, а здесь я этого сделать не могу.

Абахер улыбнулся:

— Как скажешь, дочь моя доктор.

В медпункте я устроила молодого человека на одной из кроватей, велела Абахеру вскипятить воду и простерилизовать инструменты. Молодому человеку я велела внимательно следить за моими действиями, чтобы научиться делать это самому, потому что догадывалась: в обозримом будущем он не вернется. Я сняла повязку, промокнула рану, удалила омертвевшую кожу и нанесла антисептический крем. Потом наложила на рану чистую марлю и снова перевязала.

— Можешь остаться на день-другой? — спросила я. — Я хочу понаблюдать за раной, мало ли, вдруг какая-нибудь инфекция.

Он покачал головой:

— Нет, сестра. Но спасибо тебе за все…

— Как думаешь, сам сумеешь справиться? — спросила я.

Он улыбнулся:

— Я не доктор, но постараюсь.

— Я дам тебе достаточно материала, чтобы ты мог сам промывать и перевязывать рану, хорошо?

Молодой человек протянул руку:

— Сестра, тут вот еще что. В зарослях лежит мой друг, его изрешетило пулями. В деревню он прийти не может — это рискованно. Не дашь ли мне лекарств и для него?

— Опиши мне его раны, — попросила я. — Я соберу еще один пакет.

Было уже за полночь, когда раненый боец ушел. Возвращаясь с Абахером в дом Асии, мы ни словом не обмолвились о происшедшем. Оба, не сговариваясь, понимали, что так будет лучше. Теперь я знала, что Абахер помогает бойцам загава, а он был уверен в моей готовности оказывать им медицинскую помощь. Сегодня я окончательно и бесповоротно перешла черту.

Очевидно, слухи среди бойцов в саванне распространились быстро. Два дня спустя ко мне пришел другой, и этот явился прямо в медпункт. Длинное одеяние полностью скрывало его раны. Он говорил со мной на загавском — языке, которого никто другой не понял бы: Саид был из племени берти, а медсестры — из племени массалит. Снабдив пакетом с перевязочным материалом, мазями и антибиотиками, я отправила его восвояси.

Огнестрельные ранения почти всегда можно распознать безошибочно, но этот человек своих не показал. Раненые стали приходить всё чаще: либо ко мне домой, если их нужно было осмотреть, либо в медпункт. Те, что приходили в медпункт, объясняли, в чем дело, и я отпускала их с пакетом медикаментов и инструкциями.

Однажды я попросила Саида принести мне пакет лекарств со склада. У медпункта не было бюджета как такового, но нам ежемесячно выделяли определенное количество медикаментов. Мы брали с пациентов небольшую плату за рецептурные лекарства, и эти деньги шли на покупку древесного угля для печей, масла для светильников и всяких других необходимых припасов. Пакет, о котором я попросила Саида, состоял в основном из перевязочных материалов для огнестрельных ранений.

Мгновение он озадаченно смотрел на меня, потом спросил, для чего это нужно. Я сказала ему, что заболел кое-кто из родных, и я хочу передать пакет в деревню. Я была уверена, что Саид, как и остальные сотрудники, знает, чем я занимаюсь, но никто из них никогда не возражал. Если бы кто-то из них чувствовал, что я подвергаю их опасности, они бы так и сказали.

* * *

Раз в неделю я ходила ужинать к Муне и Осману. В этом выражалась их благодарность за спасение жизни сына. Я инстинктивно чувствовала, что могу доверять им. Мы беседовали до глубокой ночи. В нашем районе случилось несколько мелких инцидентов, но прямой угрозы деревне пока не ощущалось. Мы вспоминали, какой мирной была наша жизнь, пока арабские племена не начали нападать на деревни и убивать людей. Кто мог постичь, откуда вдруг забила ключом эта ненависть?

Я призналась, что на самом деле не чувствую себя в деревне как дома. Правда, я довольна работой, и это очень важно, но порой я задаюсь вопросом, почему не управляю таким же медпунктом у себя в деревне. По крайней мере, случись что, моя семья была бы рядом. А здесь мне одиноко. Муна и Осман утешали меня. Ты вовсе не одинока, говорили они. Ты спасла нашего сына и стала нам сестрой. Если что-то случится, мы всегда поможем тебе.

Ужины с Муной и Османом неизменно наводили меня на мысли о доме. Я решила попытаться дозвониться до дяди Ахмеда. Меня по-прежнему тревожило, что в случае нападения на деревню я ничего не узнаю.

На базарной площади Маджхабада имелось радио с большой кабельной антенной, привязанной к дереву. Люди называли его «радиотелефоном», и за небольшую плату можно было позвонить в любую точку страны. По крайней мере, теоретически. На практике радиотелефон большую часть времени не работал. Раз-другой я пыталась позвонить дяде Ахмеду, но слова доходили искаженными, голос его перекрывало множество других голосов, просачивались фрагменты чужих разговоров. Поскольку радиотелефон располагался на открытом базаре, я должна была соблюдать осторожность: никогда не знаешь, кто может тебя подслушать.

На этот раз мне удалось дозвониться до дяди по достаточно четкой линии, и он сказал, что с моей семьей все в порядке. В нашей местности время от времени происходили стычки, но в самой деревне спокойно. Правда, кто знает, как долго это продлится. Здесь, в Маджхабаде, ко мне в медпункт постоянно текли раненые бойцы, так что бои наверняка продолжались. Нападения, здесь или дома, я очень боялась.

Я покинула базарную площадь и направилась домой, погруженная в свои мысли. Внезапно позади меня раздался рев двигателя, и я отскочила в сторону. Мимо с грохотом, подняв облако пыли, промчался лендровер маджхабадской полиции. Я заметила в нем обращенные ко мне лица. Всего лишь полицейские, а не ужасные агенты безопасности. И все же меня не отпускало кошмарное чувство, что они наблюдают за мной и рано или поздно узнают, чем я занимаюсь в медпункте.

Неделю спустя, когда я заканчивала осмотр последней пациентки, послышался шум подъезжающей машины, что само по себе было редким событием, поскольку мало у кого в деревне имелось транспортное средство. Я увидела полицейский лендровер. На мгновение я понадеялась, что это совершенно невинный визит. Саид уже предупреждал меня, что полиция время от времени заезжает, чтобы проверить, как идет работа. А может быть, один из полицейских болен или ранен.

Из машины вышли трое мужчин, с виду — арабов. Я смотрела, как они расправляют плечи, чтобы казаться свирепей, и, чванливо приосанившись, направляются в мою сторону. Нет, это не было дежурным визитом, и ни один из них не выглядел нездоровым. Я заметила, как Саид выскочил из процедурной, чтобы встретить полицейских на веранде. Я не знала, зачем они пришли, но уже чувствовала, что явились они не с добром.

— Здравствуйте, господин начальник. Добро пожаловать. Заходите, заходите, — залебезил Саид. — Какой приятный сюрприз. Добро пожаловать. Все отлично. Все хорошо. Чем можем служить?

Начальник полиции остановился в дверях — холодный и молчаливый. Он обвел комнату хозяйским взглядом.

— Гхм, это, значит, новый доктор, — продолжал Саид. — Доктор Халима Башир, только недавно прошла обучение в Хартуме. Вы знаете ее? Она отлично работает…

Начальник поднял руку, чтобы заставить его замолчать:

— Хватит! Да, мы ее знаем. Мы знаем о ней всё. Мы много, много слышали о ней.

Я изо всех сил пыталась игнорировать их, сосредоточившись на пациентке — молодой женщине на поздних сроках беременности. Мне нужно было выяснить, в каком положении находится ребенок и есть ли надежда на легкие роды. Если нет, то ей, возможно, придется ехать в Хашму.

Я ощупывала ее живот, пытаясь определить, где находится головка ребенка, и ощущая на себе взгляд начальника полиции, буравивший мне спину.

По полу простучали сапоги, и трое мужчин подошли и встали рядом со мной — по одному с обеих сторон. Начальник смотрел на меня через кровать. Саид потихоньку улизнул, но я знала, что он подслушивает у окна: я видела его тень. Командир заложил большие пальцы за пояс, над которым нависал жирный живот. Он расправил плечи, ожидая, когда я признаю его присутствие.

— Итак, вы новый доктор, — ухмыльнулся он. — Мы слыхали, что вы приехали сюда, чтобы служить своему народу — загава. Это правда?

Я взглянула на него. В нем не было тепла: только мрачный, враждебный взгляд.

— Я врач. Я лечу всех. Неважно, кто они.

— В самом деле? Как благородно с вашей стороны. Проблема в том, что мы слышали другое. Совсем другое. Говорят, что вы доктор загава, который приехал лечить народ загава.

— Я уже сказала вам — я лечу всех, так или иначе.

Начальник наклонился вперед, придвинув ко мне лицо:

— Послушай, врачиха, мы знаем, что ты затеваешь. — Дыхание его было тошнотворным и удушающим. — Мы всё это знаем… И мы кое-что от тебя хотим. Список имен. Список имен всех мужчин загава, которые сюда приходили. Ты пишешь этот список, и, как знать, может, нам больше не придется тебя беспокоить.

Я покачала головой:

— Я не могу. Я врач. Я приехала сюда, чтобы лечить людей, а не следить за ними. Это не мое дело.

Его глаза расширились:

— Не твое дело? Не твое дело? Ты думаешь, это тебе решать, что твое дело, а что нет? Ха! Говорю вам, доктор, вы предоставите нам этот список!

— Нет, я врач, — тихо повторила я. — Я здесь не для того, чтобы составлять списки для полиции.

Его руки дернулись, лицо исказилось яростью.

— Никто не смеет говорить нам «нет». Никто, ты меня слышишь? Ты что себе думаешь, ты кто такая? Осторожнее, доктор, будьте очень, очень осторожны…

На секунду наступила тишина. Я сложила руки на груди и пристально уставилась на начальника полиции. Его глаза сузились в поросячьи щелочки, голос упал до угрожающего шепота:

— Советую научиться повиновению. Жду от вас списка. Я приказываю вам подготовить его. Так что выполняйте. Или увидите, что произойдет.

Они ушли — начальник первым, двое других последовали за ним. Я провожала их глазами до двери и к автомобилю. Как только он отъехал, вошел Саид. Раболепный и испуганный во время визита полицейских, теперь он изображал расслабленное равнодушие.

— Не волнуйтесь, доктор, — сказал Саид. — Они всегда такие — глупые полицейские. Угрожают людям и давят авторитетом. Не обращайте внимания.

Я кивнула:

— Спасибо. Я и не собираюсь.

Очевидно, кто-то в медпункте донес на меня, но мне не верилось, что это сделал Саид. Может, он и был слаб духом и не слишком толков, зато добросердечен и уж точно ни для кого не шпионил. Не имелось у меня и других конкретных подозрений. Так или иначе, мне следовало удвоить осторожность. Я была встревожена, и мои опасения по поводу агентов безопасности в Хашме вернулись.

В тот вечер у Османа и Муны я рассказала о случившемся. Я ни в коем случае не собиралась составлять никаких списков, но меня беспокоило, чем все это обернется. Двоюродный брат Османа, старший вождь племени в Хашме, обладал властью и влиянием, и я хотела, чтобы он узнал о происшедшем, — вдруг у меня возникнут осложнения.

— Они шныряют повсюду и помыкают мною, — сказала я. — Ничего я для них делать не буду. Я врач, а не шпионка.

— Просто игнорируй их, — посоветовал Осман. — Потребуют список — скажи, что еще не готов. Но в открытую с ними не конфликтуй.

Я испытующе посмотрела на него:

— А что, если они подстроят мне какую-нибудь гадость? Ты сумеешь чем-нибудь помочь?

— Да, поговорю кое с кем. Но гораздо лучше не лезть на рожон. Ты женщина — ты же не хочешь, чтобы все кончилось дракой с этими.

Я решила последовать совету Османа и избегать открытой конфронтации. За три месяца, что я жила в Маджхабаде, через медпункт, по моим подсчетам, прошли десятка два бойцов загава. Нередко я промывала и перевязывала их раны и, что еще важнее, отправляла повстанцев обратно в саванну с наборами медикаментов. Моя деятельность слишком много значила, чтобы прекратить ее, но нужно было подумать над более тщательной конспирацией.

Я решила, что отныне раненым бойцам можно будет приходить только ночью и только в дом Абахера и Асии. Я устрою там импровизированный медпункт, медикаменты будут у меня под рукой. Тот, кто донес на меня, больше ничего не пронюхает. Как я уже говорила, Саид был вне подозрений — кроме всего прочего, он дружил с Абахером, оба знали, чем я занимаюсь, и даже в какой-то мере сами были в этом замешаны. Но ведь кто-то шпионил за мной, и нужно было найти способ расстроить его планы. Использование дома в качестве базы может отлично сработать.

Две недели спустя мы с Саидом сидели перед медпунктом за утренним чаем. Деревня казалась странно, до жути тихой — она словно затаила дыхание, чего-то ожидая. Мы обсуждали, какие материалы нам нужны для медпункта, когда издалека, со стороны базара, донесся отдаленный шум. Я услыхала слабые крики и топот — казалось, бежала целая толпа. На мгновение я со страхом подумала, не нападение ли это, но тогда наверняка была бы пальба.

Внезапно я увидела массу людей, хлынувшую с базара. Все, как один, они повернули и помчались в нашем направлении.

Некоторые несли на руках что-то тяжелое. Издалека я не могла рассмотреть точно, но мне показалось, что ноша имела человеческие очертания. Когда толпа приблизилась, стало ясно, что это были девочки из деревенской школы. Я увидела их мотающиеся головы и развевающиеся на ветру бежевые нянджуры[9].

Саид и я обменялись тревожными взглядами. Что же это такое делается? Тела наплывали колышущейся, паникующей массой. Саид и я пошли им навстречу. Я уловила боль и ярость на лицах взрослых, услышала жалобные крики девочек. Я заметила одну из учительниц — та казалась помешанной: царапала лицо, рвала на себе волосы. Когда толпа обступила нас, я заметила, что нянджуры школьниц разодраны, перепачканы и залиты кровью.

Господи, что случилось? Что случилось? Ради всего святого, что случилось?

Теперь крики раздавались повсюду вокруг меня — они сбивали с толку и оглушали. Я пыталась понять смысл слов.

«…звери…»

«…напали на школу…»

«…чудовища…»

«…это дьяволы…»

«…дети…»

«…изнасиловали…»

«…погублены…»

«Джанджавиды! Джанджавиды!»

За меня отчаянно цеплялись чьи-то руки, меня потащили назад, в процедурную. Когда я взяла первую из девочек и положила на кровать окровавленное тело, мне показалось, что я тону.

19

Черные псы и рабы

Иди ко мне, дитя мое,

У меня есть сердце для тебя.

Иди ко мне, дитя мое,

У меня есть слезы для тебя…

Никогда, даже в темнейшем, чернейшем кошмаре, я не представляла, что когда-нибудь стану свидетелем такого ужаса. Что происходит в моей стране? Куда исчезли любовь, добро, человечность? Кто впустил дьявола и дал ему эту неограниченную власть? Как могут люди быть такими чудовищами? Ведь они взрослые, а это — маленькие дети… Неужели у них нет своих детей? Неужели они сами никогда не были детьми? Неужели у них нет ни сердца, ни невинности, ни любви взрослого к ребенку? Да люди ли они на самом деле?

Эти мысли проносились у меня в голове, когда я помогала уложить на кровать первую девочку, чтобы посмотреть, что с ней сделали арабы — джанджавиды. Пока я в ужасе рассматривала ее обмякшее тело, плач, бессильный вой вырывался из глубины ее горла — снова, и снова, и снова, и снова. Такого я не слышала никогда — глухие рыдания о попранной невинности, о невинности, навсегда утраченной. И этого я не забуду до самой смерти.

Но несмотря на шок, растерянность, эмоциональную травму, медик во мне взял верх. Я протянула руку к лицу малышки — одна сторона опухла и была вся в крови — и прощупала рану, нанесенную каким-то тупым инструментом, вероятно прикладом винтовки. Нужно было наложить швы. Но обнаружились и другие, более срочные проблемы. Я проверила глаза девочки: безжизненные, остекленевшие от шока. Невидящие. Но она, по крайней мере, оставалась в сознании. Я прощупала пульс — неровный, но все же сильный. И я поняла, что она будет жить. Она будет жить — если мне удастся остановить кровотечение.

Я приподняла ее нянджур, склизкий от застывшей крови, и со всей возможной осторожностью попыталась раздвинуть дрожащие окровавленные колени. Мягкая детская кожа бедер была иссечена крестообразными порезами, словно девочку терзала стая диких зверей. Я чувствовала, как коченеет ее тело, как напрягаются и сопротивляются мышцы ног. Леденящий кровь бессильный вой поднялся до испуганного вопля.

Я чувствовала, как паника волна за волной захлестывает ее — нет, нет, нет, нет, только не это, только не это, только не это опять.

Я попыталась успокоить ее.

— Прости, сестренка, но мне нужно посмотреть. Я доктор Халима, из больницы. Мне нужно посмотреть, мне нужно… Но я не сделаю тебе больно, не сделаю ничего гадкого, обещаю.

Она повернула ко мне голову, но глаза ее оставались остекленевшим слепком, и крики не смолкали. Она ушла в некое сокровенное место, сказочную картину детской невинности, где ужасы не могли добраться до нее. А я тащила ее назад, в чудовищное настоящее. И все же мне необходимо было осмотреть ее, потому что она истекала кровью, а потом решить, как лучше ей помочь. Умом я понимала, что произошло, но сердце отказывалось это принять. Я придумала, как поступить, но страшилась собственной затеи.

Я посмотрела на ее родителей. Лицо отца было залито слезами — он плакал открыто и безудержно, молодой загава, парализованный душевной мукой и болью за свою восьмилетнюю малышку. Я тронула его руку и жестом указала на дочь:

— Говори с ней. Ты должен говорить с ней. Скажи ей, что ты здесь. Скажи, что ничего страшного нет. Скажи, что мне нужно осмотреть ее, она должна мне разрешить. Я помогу ей. Мы все поможем. Говори с ней.

Мужчина кивнул, и я увидела, что он явно собирается с духом. Он вытер лицо рукавом, затем наклонился к лицу дочери:

— Это папа, — прошептал он. — Папа здесь. Папа здесь. Папа здесь. Я держу тебя за руку, моя маленькая, моя Айша, и буду тебя защищать. Я всегда буду здесь с тобой. Никто не сможет сейчас сделать тебе больно. Но ты должна позволить доктору посмотреть. Ты должна позволить ей посмотреть…

Я чувствовала, как слезы заливают мне лицо. Я не скрывала их. Я плакала открыто. Если все остальные плачут — почему мне нельзя? Кто я такая, чтобы быть настолько сильной? Да, я врач, но я и женщина, и каждую из этих маленьких девочек я воспринимала как собственную дочь, каждую — как собственного ребенка.

Я раздвинула ноги малышки Айши, обнажив красную окровавленную плоть. Она была обрезана, как и я. Войдя в нее силой, тот первый араб просто разорвал ее. Я почувствовала, как меня захлестывает волна тошноты и отвращения, сопровождаемая жгучим паническим страхом. Это было именно то, чего я ожидала, именно то, чего я боялась. Мне нужно было промыть рану и снова ее зашить, и я знала, что у меня нет обезболивающих.

Я оглядела комнату. Она превратилась в котел кипящих слез. Школьницы и их потрясенные, скорбящие родители — все рыдали. Как много девочек здесь? Дюжина? Две дюжины? Три дюжины? Может, больше? У нас не хватало кроватей для всех. Но гораздо сильнее меня волновало, хватит ли нам медикаментов.

— Кипятку давай! — крикнула я Саиду. — Кипятку. И иголки с нитками, все, сколько найдешь.

Затем я повернулась к медсестрам:

— Сумах и Макка, укладывайте по две на кровать! Парацетамола каждой по полтаблетки. Раны обмывать кипяченой водой, потом антисептик. После этого буду зашивать… Да, Саид, позови Малика из амбулатории. Как только поймешь, что он справится, приходи и помоги мне шить.

Ничто из предыдущей практики не подготовило меня к такой ситуации. Когда я закончила промывать и зашивать растерзанное женское естество Айши, ее мучительные крики успели намертво врезаться мне в память. И она была первой из многих. К тому времени я уже знала, что у нас недостаточно медикаментов, чтобы помочь всем, и придется импровизировать.

Еще я знала, что все — родители, учителя, персонал медпункта — ждут от меня указаний. Но что я могла сделать? Как лечить девочек при нехватке медикаментов? В университете меня не учили помогать восьмилетним жертвам группового изнасилования, находясь в сельском медпункте, где нет даже запасов хирургической нити.

Когда я сшила кровавую рваную рану второй девочки, в памяти у меня мелькнула картина из детства: мать и бабуля Сумах, перевязывающие мое собственное женское естество после обрезания. Они крепко связали мне бедра веревкой — так крепко, что я не могла двигаться. А что, если нам сделать то же самое здесь, с пострадавшими девочками? Я позвала Саида и поделилась с ним своими соображениями. Нужно было, чтобы родители принесли веревку. У нас в медпункте ее не имелось, но на базаре — в избытке.

Я закончила зашивать эту вторую малышку и, пошатываясь, сделала шаг назад. Она схватила меня за руку и крепко сжала. Ее глаза были расширены от страха и мучительной боли, лицо — мокрым от слез. Мать ее стояла рядом, но отец был в полях и понятия не имел, что случилось с его дочерью. Девочка попыталась что-то сказать, ее губы шевелились, но не было слышно ни звука. Я наклонилась ближе. Она попробовала заговорить снова и с ужасом прошептала:

— Джанджавиды… Джанджавиды…

Я кивнула и попыталась улыбнуться:

— Я знаю, я знаю. Не беспокойся…

— Зачем… Зачем… Почему они нас так?..

— Я не знаю, сестренка. Не знаю. Это плохие люди, ужасные люди…

— Но за что? Почему это? Что мы плохого сделали?

— Не знаю. Но мы остановим их. Не беспокойся. Мы не позволим, чтобы это случилось с тобой снова…

Я отвернулась от малышки и в изнеможении вытерла рукой лицо. Рука была скользкой от крови, но сейчас меня это не заботило. Голова глухо отдавалась болью. Казалось, она вот-вот взорвется. Я почувствовала, как мать малышки подошла ко мне, обняла за плечи и прижала к себе. На секунду я застыла в ее объятиях. Я знала по именам большинство деревенских жителей — и взрослых, и детей. Они были мне как семья, и нас объединяли боль и ужас случившегося.

— Дай бог тебе сил, — прошептала она. — Дай бог тебе сил. Дай бог тебе сил помочь им. И с Божьей помощью все будет хорошо. Все будет хорошо.

Вцепившись в нее, я набиралась сил для следующей девочки. Я готовилась продолжать, чтобы справиться со всей этой болью. Я посмотрела на нее. Кивнула. Я была готова.

Ее темные глаза, омуты непонимания и боли, встретились с моими. Она недоуменно покачала головой:

— Как они могли? Как можно сотворить такое с маленькими детьми?

Я пожала плечами:

— Одному Богу ведомо. Одному Богу ведомо…

— Джанджавиды… Джанджавиды… — прошептала женщина. — Они хотят свести с ума наших детей, наших детей…

— Бог сильнее их, — сказала я ей. — Это бесы, но они слабы. Господь всемогущ. Он уничтожит их. Они набрасываются на детей, как трусы. Но однажды Господь покончит со всеми ними…

Осматривая следующую девочку, я велела себе быть сильной. Я должна быть сильной ради каждой из них. Ради всех. Все они полагались на меня, и если бы кто-нибудь из малышек не выжил, я винила бы себя в том, что не спасла ее. Но я не знала, хватит ли мне сил. Я чувствовала, как гнев и ярость, горькие и едкие, словно кислота, вскипают во мне и угрожают захлестнуть с головой. Я хотела сражаться. Я хотела воевать с арабами. Я хотела воевать, убить их всех до единого, вырезать их всех, выгнать их из нашей страны.

Ненависть, как печь, пылала во мне огнем и яростью. Мне хотелось мстить, мстить! Я попыталась обернуть эту ненависть на пользу. Пожелала, чтобы она придала мне сил продолжать свое дело. И взяв иглу и нить, я повернулась к следующей девочке…

В течение утра одно увечье сменялось другим, пока все это не стало единой нескончаемой картиной ада. Словно зло во плоти пришло в нашу деревню, словно сам дьявол явился свершить свое наичернейшее дело.

Младшей из девочек было всего семь лет, старшей — тринадцать. Все они были обрезаны. Все они подверглись неописуемо бесчеловечному сексуальному насилию. Насколько я знала, из двух учительниц по крайней мере одна также была изнасилована. Лицо мисс Сумии было искажено болью, в глазах читались отвращение и страх.

Мисс Сумия была примерно моей ровесницей. Высокая, элегантная, красивая чернокожая африканка из племени массалит, милая и приветливая. В суданской культуре учитель — весьма уважаемый человек, и потому насилие над ней было даже больше нежели осквернение. Джанджавиды, похоже, намеренно выбрали именно школу, чтобы показать нам, что могут делать с нами все что угодно, — это был их способ вселить в нас неописуемый ужас.

Сумия не сказала мне ни слова о том, что с ней случилось. Я знала, что она хочет оставить все это в тайне, и понимала почему. Сумия была замужем и боялась, что муж узнает. Она чувствовала себя виноватой: виноватой в том, что не сопротивлялась нападавшим, не отбилась от них, не погибла, сопротивляясь. Лучше умереть и сохранить достоинство, чем перенести смерть души, подвергшейся насилию, — в это верят и массалит, и загава.

Но я и слышать ничего не хотела. С моей точки зрения, каждая женщина и каждый ребенок в этой комнате были жертвами. Как могли они сопротивляться? До нас доходили слухи об изнасилованиях. Такие истории были неотъемлемой частью этой темной и гнусной войны. Но я не очень доверяла этим слухам, и уж тем более ни на мгновение не могла представить себе, что взрослые люди способны делать такое с маленькими детьми. И вот теперь я видела все это своими глазами. То, о чем я боялась и помыслить, оказалось правдой.

К вечеру мы с Саидом зашили последнюю из девочек. Макка, имевшая акушерскую подготовку, помогала нам. Медсестра Сумах промывала раны, кладовщик поддерживал работу угольных печей и непрерывно кипятил воду. Одну только милость Господь явил во всех ужасах этого дня: почти все девочки были слишком молоды, чтобы забеременеть от насильников. Но сейчас обезумевшим жертвам было не до того.

В медпункт были доставлены более сорока девочек, но я знала, что жертв больше. Некоторым родителям было так стыдно, что они забрали дочерей домой, чтобы лечить их в четырех стенах народными средствами. Таким образом они надеялись сохранить случившееся в тайне. Вот печальный факт нашей культуры: жертву изнасилования рассматривают как поврежденный товар, и приключившийся с нею ужас навсегда разрушает ее жизнь.

День подошел к концу, и большинство девочек смогли вернуться домой. Восемь наиболее сильно пострадавших — самые хрупкие, самые младшие — остались. Они — в том числе и маленькая Айша, первая моя пациентка, — были в глубоком шоке и не прекращали плакать. Я держала их в кроватях, под капельницей с физраствором, смешанным с глюкозой, — это должно было помочь от кровопотери и шока.

Родителям я велела принести еды: девочкам нужно попытаться поесть. Лучше всего супа: куриного или бараньего бульона, чего-нибудь легко усвояемого. У самой меня не было времени перекусить, да я даже думать о еде не могла: от потрясения меня тошнило.

Как только девочки попытались немного поесть, я дала каждой по половине таблетки снотворного, чтобы они могли забыться блаженным сном.

Каждая отправилась в страну грез, и мне оставалось только надеяться и молиться, чтобы эта страна оставалась свободной от темных и гнусных кошмаров.

Я села за стол, обхватила голову руками, закрыла глаза и легла лицом на гладкую деревянную поверхность. Не считая родителей пациенток, я была одна: Саид, Макка и другие сотрудники пошли домой отдохнуть. Вскоре, почувствовав чье-то присутствие, я подняла голову. Это была Сумия, учительница.

Она кивнула в сторону девочек:

— Я только хотела узнать, как они… — сказала она.

— Спят, и это хорошо. Надеюсь, утром им будет лучше.

— Ты выглядишь совершенно измотанной…

Я пожала плечами:

— Не думаю, что смогу заснуть после сегодняшнего…

— И все-таки хорошо бы тебе хоть вздремнуть…

— Сумия, расскажи мне, что случилось… Я к тому, что если тебе трудно об этом… просто я чувствую, что мне нужно знать…

— Ты правда хочешь услышать?

Я кивнула. Да, по какой-то необъяснимой причине я хотела услышать. Я надеялась, что это поможет мне справиться со жгучим гневом и болью и я приду к осознанию этого всепоглощающего ужаса, сумею свыкнуться с ним…

— Было около девяти часов, — начала Сумия. — Мы только-только приступили к урокам. Внезапно я услышала стук копыт и дикие вопли. Они выломали двери, разбили окна. Мы даже не успели позвать на помощь. Они как-то вдруг очутились внутри…

Сумия помедлила. Опустив голову, она ушла в себя, переживая все заново.

Я ласково коснулась ее руки:

— Не надо, если не можешь. Не продолжай.

Сумия пожала плечами.

— Лучше поговорить… Мне необходимо… Они набросились на нас, как стая диких зверей, стали силой валить на пол. Они насиловали всех девочек подряд, не глядя на возраст… Джанджавиды… у них были ружья, ножи, тяжелые палки, которыми они погоняют своих лошадей. Если какая-нибудь девочка пыталась сопротивляться, они били ее этой палкой…

Сумия посмотрела на меня:

— Они вопили, они орали на нас. Ты знаешь, что они кричали? «Мы пришли сюда, чтобы убить вас! Чтобы прикончить вас всех! Вы черные рабы! Вы хуже собак! Либо мы убьем вас, либо наделаем вам арабских детей. И не будет больше черных рабов в этой стране». Но знаешь, что было хуже всего? Хуже всего было то, что они хохотали и визжали от радости, делая эти ужасные вещи. Взрослые мужчины наслаждались, передавая по кругу маленьких девочек…

Несмотря на растерянность, одной-двум девочкам удалось спастись. Они побежали домой и подняли тревогу. Но бросившиеся в школу родители увидели, что ее оцепил кордон правительственных солдат; никого не пропускали. Если кто-то подходил ближе, солдаты стреляли. Родители слышали крики дочерей и ничем не могли помочь.

— Два часа они держали школу в осаде. Они насиловали девочек на глазах подруг, заставляя их смотреть. Девочек, которые пытались сопротивляться, били по голове палками или прикладами. Прежде чем уйти, они оплевали нас и помочились на нас, — прошептала Сумия. — Они сказали: «Мы позволим вам жить, чтобы вы могли рассказать своим матерям, отцам и братьям, что мы сделали с вами. Передайте им: если вы останетесь, то же самое, а то и кое-что похуже, будет со всеми вами. В следующий раз мы не пощадим. Уходите с этой земли. Судан для арабов, а не для черных собак и рабов».

Я оставалась в медпункте до поздней ночи. Мой разум превратился в водоворот изнуряющих мыслей. Я продолжала повторять про себя слова Сумии. Судан для арабов, а не для черных собак и рабов. Откуда такая слепая, безрассудная ненависть? Кто, кроме злодеев и безумцев, способен на такое изуверство по отношению к невинным детям? Это бесчеловечно. И чем это когда-нибудь закончится? Чем это закончится?

Моего присутствия в медпункте пока не требовалось. Девочки крепко спали, и даже их родители задремали. Я не уходила только по одной причине: я очень, очень боялась оставаться одна. Но все же я заставила себя подняться на ноги и сказала родителям: если что-то случится — что угодно, — они должны прийти за мной. Живу я совсем рядом и вряд ли буду спать.

Идя домой через темную деревню, я пыталась посмотреть в лицо своему страху. Пугала меня и сама ночь, но все же я держалась в тени, чтобы не быть на виду. Я боялась, что снова налетят джанджавиды. Дома меня ждала Асия. Утром она торговала на базаре и видела толпу. Когда я подробно рассказала о происшедшем, ей сделалось дурно.

— Даже детей? Даже детей? Даже этих маленьких девочек?

— Даже детей, — подтвердила я. — Они выбрали школу сознательно, чтобы уничтожить самые наши души.

— Мы должны бороться с ними, — заявила Асия. — Мы должны убить их всех. Они как темное зло, расползающееся по всей этой земле… Мы должны убить их всех.

Я молчала. Асия посмотрела на меня и при свете огня заметила, что я плачу. Она потянулась ко мне и обняла, укачивая. С детьми я старалась быть сильной. С ними я пыталась скрыть эмоции, не показать слез. Сейчас я могла позволить себе не сдерживаться.

Когда мы разошлись по хижинам, я взяла с собой палку и спрятала ее под кроватью. Всю ночь я напрягала слух в темноте. Если бы я услышала, что они пришли, я бы попробовала спастись бегством. Но если бы меня схватили — взяла бы палку и стала драться. Ужасные картины крутились у меня в голове: утренние сцены в школе, образы боли и попранной невинности в медпункте.

Пока я ворочалась, эти картины изменились. Теперь я видела, как нападают на мою деревню, как мои родные убегают от улюлюкающих джанджавидов. Как далеко растечется это злое безумие? Может быть, налетам подверглись уже все школы? Может быть, это зло и тьма уже повсюду на нашей земле — а я так далеко от дома, так далеко от моей семьи и моего народа…

Едва рассвело, я поспешила в медпункт посмотреть, как там девочки. Большинство всё еще крепко спали. Те, кто не спал, мучились от невыносимой боли, страшась даже сходить в туалет. Я приготовила горячую воду, чтобы они помылись. Это успокоило бы их и помогло облегчиться. Мать и отец Айши были в медпункте. Они снова принялись благодарить меня.

— Не знаю, что бы мы делали без вас, доктор, — сказал отец. — Но как вы думаете, не сойдет ли наша дочь с ума из-за случившегося? Этого мы боимся больше всего.

— Она очень плохо спала, — добавила мать. — Плакала, металась, просыпалась с ужасными криками. Сказала, что даже во сне видела этих людей.

— Знаете, время — великий целитель, — ответила я. — Со временем они забудут. И со временем встанут на ноги. Все вернется к норме, вот увидите.

Я начала осмотр. Когда я подошла к малышке Айше, она схватила меня за руку.

— Я не хочу, чтобы эти плохие люди приходили снова, — прошептала она. — Не позволяй им. Ты их остановишь, правда? Пожалуйста, не дай джанджавидам схватить меня.

— Не волнуйся, не плачь, сестренка, — утешила я ее. — Не волнуйся, мы защитим тебя. Теперь ты в безопасности. Вы в безопасности здесь с нами.

Если бы так. О, если бы так.

* * *

Я провела день с девочками, утешая их. К полудню работы в медпункте для нас фактически не осталось. Для поправки души и тела пациенткам нужно было есть и спать. И попытаться забыть. Лучшим местом для этого был родной дом. Постепенно девочки и родители покидали медпункт. Я в это время думала, где же в утро нападения обретался толстый начальник полиции. Ничто в деревне не совершалось без его ведома, но, как ни странно, его нигде не было видно.

Мы с Саидом прибирали в процедурной, когда я услышала, как снаружи останавливается автомобиль. Может быть, это начальник полиции? Может быть, он в конце концов решил, что существует? Но вместо него вошли два элегантно одетых незнакомца. Они представились сотрудниками Организации Объединенных Наций и сказали, что приехали в деревню для проверки информации о нападении на школу. Знаю ли я что-нибудь об этом? Слышала ли что-нибудь? Видела ли что-нибудь? Могут ли полученные ими страшные сообщения оказаться правдой?

Я согласилась рассказать все, что мне известно, при одном условии: мое имя не будет упомянуто. Я призналась, что напугана. У меня уже были проблемы с властями, и я не хочу их снова. Две девочки собирались домой — если родители не против, сотрудники ООН могут побеседовать и с ними. Таким образом они получат сведения из первых рук, причем от двух жертв сразу.

Слушая описания налета на школу, люди из ООН были явно потрясены. Они записали все и даже сделали несколько снимков этих двух малышек. В конце концов они уехали, пообещав срочно представить рапорт о происшествии в свою организацию. Они также обязались вскоре вернуться к нам и привезти медикаменты.

В последующие дни я навещала пострадавших, чтобы осмотреть их и собственноручно сделать перевязку. Но страх уже охватил деревню, и, переходя из дома в дом, я за каждым углом ощущала его мрачное присутствие. Пересуды о войне и ужасах, которые она несла с собой, были у всех на устах.

Школа оставалась закрытой, ее развороченные двери и выбитые окна смотрели словно темные пустые глазницы. Был ли смысл открывать ее снова? Родители боялись отпускать детей в школу — не было никакой гарантии, что кошмар не повторится. Ведь это правительственные солдаты окружили школу, когда джанджавиды делали свое дело. Чудовищные злодеяния были делом рук правительства, его санкционировали власти в Хартуме.

Что натворили жители деревни Маджхабад, чтобы заслужить такое обращение? Что они такого натворили? Что натворили школьницы, чтобы заслужить такое обращение со стороны своего правительства? Деревня переговаривалась испуганным шепотом, никто ничего не понимал. Чего добивались те, кто это затеял? Это было чистое безумие, бессмысленное зло. Что, скажите на милость, натворила деревня, чтобы заслужить такое?

И что мог натворить ребенок, чтобы заслужить такое обращение?

20

Они приходят за мной

Через неделю после нападения на школу они пришли за мной. Около полудня я услышала, как возле медпункта останавливается машина. Какой-то миг я надеялась, что это люди из ООН, вернувшиеся с обещанными медикаментами. Но вместо них в медпункт вошли трое мужчин в потрепанной униформе. Не замедляя шага, они рывком подняли меня на ноги за ворот белого медицинского халата, сметая со стола предметы.

— Пошевеливайся! — приказал солдат. — Давай! Пойдешь с нами!

Сначала я попыталась сопротивляться.

— Чего вы хотите? Чего вы хотите? Уберите руки!

Лицо придвинулось к моему. В налитых кровью глазах горела ненависть, из свирепой пасти летели брызги:

— Заткнись! Заткнись! Заткнись! Заткнись! ЗАТКНИСЬ!

Когда они тащили меня из медпункта, на мгновение я встретилась взглядом с Саидом. Он взглянул на меня, словно хотел что-то сказать, затем испуганно уставился в пол. Они провели меня к ожидающему нас джипу и швырнули на заднее сиденье. Двое уселись по бокам, и двери захлопнулись. Третий солдат сел на место водителя и завел двигатель.

Мы поехали прочь от медпункта; в автомобиле стояла мрачная, жуткая тишина. Никто не произносил ни слова. Я даже не пыталась спрашивать, куда меня везут, я знала, что на этот раз все очень и очень серьезно. Сердце колотилось, боль, как отбойный молоток, сверлила под черепом. Я знала, что меня убьют. Внутренний голос кричал: сегодня они тебя убьют; они убьют тебя; они собираются убить тебя сегодня.

Я не знала, за что они собирались убить меня. За то, что я помогала раненым бойцам? За то, что я помогала жертвам изнасилования? Кому еще я помогла, чтобы заслужить смерть? Или мне припомнили отказ составить список? Впрочем, беспокоиться уже не имело смысла. Все мы знали, что тьма рано или поздно ляжет на нас. Все в Маджхабаде в глубине души знали, что ужас надвигается.

Итак, они пришли за мной раньше, чем можно было ожидать. И что? Страна была в огне. Дети подвергались групповому изнасилованию. Беда преследовала нашу землю. Рано или поздно все мы получим свое — загава, фур, массалит, — все мы, черные собаки и рабы. Повезет — выживешь. Не повезет — погибнешь. Моей удаче, как видно, пришел конец. Быть по сему. По крайней мере, Господи, дай мне быстро умереть. Господи, пожалуйста, пусть это будет без боли. Пожалуйста, Господи, не дай им мучить мою душу.

Они отвезли меня в дальний конец деревни, в военный лагерь. Мы остановились около трех хижин, обнесенных проволочной оградой. Солдаты выволокли меня и увели в ближайшую хижину, с твердым бетонным полом и голыми кирпичными стенами. Окна были зарешечены и закрыты металлическими ставнями. Единственная лампочка высветила темные пятна на полу. Мне не хотелось думать об их происхождении.

Я вошла в комнату, и сразу же меня начали избивать. Сильно пнули в живот. Когда я согнулась пополам от боли, на меня обрушились дальнейшие пинки и удары — по ногам, плечам и бедрам. Я упала на пол и попыталась закрыть голову руками. Ботинок полетел мне в лицо, и жгучая боль прострелила глазницу. Еще один пинок в голову — этот удар пришелся по пальцам руки, хрустнули сломанные кости.

Скрип подошв по голому бетонному полу. Глухие удары ботинок по мягким частям. Потом тишина. Напрягаюсь в ожидании следующего удара, но его не последовало.

Только тишина. Я лежу, свернувшись клубком на холодном твердом полу. Тишина и звук их напряженного, возбужденного звериного дыхания. Тишина — это на секунду, на минуту, на час? Мне слишком больно, мне не до этого. Почему убийство должно начинаться с такой боли?

— Ты доктор загава! — кричит на меня голос. — Доктор загава! Мы знаем, кто ты!

— Ты говоришь с иностранцами! — кричит другой голос. — Басни им рассказываешь. БАСНИ! Зачем ты им врешь?

Рука хватает меня за волосы, тянет вверх мою голову. Несколько яростных ударов в лицо — голова мотается из стороны в сторону. Солдат скрючивается надо мной, его лицо искажено ненавистью, зловонное дыхание бьет мне в нос. Его мертвенные глаза смотрят в мои, он крутит пальцами мои волосы, все выше и выше вздергивая мою голову от пола.

— Слышь, ты, мы знаем, что ты наболтала иностранцам, — ледяным голосом, исполненным ненависти, скрежещет он. — Ты зачем это сделала? Ты подписала декларацию. Забыла? Ты подписала декларацию — не трепаться. Ты обещала. Ты почему обещание не выполняешь?

— На этот раз мы с тобой разберемся! — голос рядом, опять крик. — На этот раз мы тебе такой урок дадим, нескоро забудешь!

Скрюченный поднимает голову, кривенько улыбается коллеге, Крикуну.

— Зенил хочет с тобой разобраться. Своим фирменным способом. Разрешить ему? Хочешь, я ему разрешу?

— Она рассуждает о групповухе! — снова Крикун. — Грязные разговорчики! О групповухе! Врет иностранцам! Про маленьких девочек… Да что она знает о групповухе! Ничего не знает…

— Зенил хочет быть твоим учителем, — снова Крючок, голос лоснится угрозой. — Он предлагает поучить тебя. Хочешь, он тебя поучит? Хочешь, он тебя научит всему, что знает?

— Мы тебя заставим язык прикусить!

Пинок в поясницу, боль пронизывает позвоночник.

— Язык прикусить! Навсегда!

— У нас власть, мы тебя что угодно делать заставим, — шипит Крючок, его пальцы до сих пор в моих волосах. — Все что угодно, доктор. Все, что захотим. Знаешь ты это?

Я чувствую, что Крючок встает на ноги, отпуская мои волосы. Я валюсь головой на твердый пол. Крючок поворачивается, обращается к третьему, Шоферу, который до сих пор не участвовал в допросе:

— Али, принеси веревку и свяжи ее. Свяжи крепко. Не хочу, чтобы она смылась куда-нибудь, пока мы с ней не разберемся. — Крючок поворачивается ко мне, меряя взглядом. — В арестантскую ее. Дадим ей немного времени подумать. Пусть обдумает свои проступки, прежде чем мы ее накажем.

Шофер и Крикун поднимают меня на ноги и выводят. Пинком открывают дверь другой хижины и бросают меня внутрь. Крикун коленями прижимает меня к полу, Шофер связывает запястья. Он заворачивает мне за спину руки — жгучая боль, словно их вырвали из суставов, — и крепко связывает, настолько крепко, что суставы горят от боли. Теперь я бессильна. Впервые с начала надругательства я заплакала.

— Тряпки принеси, — приказывает Крикун. — Заткнем рот этой черной суке. На кой нам ее тупой вой слушать.

В рот мне впихивают грязный кусок ткани и крепко обвязывают его конец вокруг моей головы. Крикун отпускает меня. Я вижу, как эти двое идут к двери. Крикун оборачивается.

— Уж ты сейчас не убегай, — усмехается он. — Мы вернемся попозже. Будет тебе первый урок. — Он поворачивается к Шоферу и хитровато смотрит на него. — Зенил-Учитель… не просто так у меня кличка такая.

Шофер хихикает. Дверь захлопывается. Скрежет ключа в замке. Хруст удаляющихся ботинок. Тишина. В хижине темно. Непроглядная тьма. Я здесь одна, если не считать мышей и крыс. Я их не вижу, но слышу. Вверху, в стропилах. Скребутся на полу. Они чувствуют запах моей крови и моего страха. Неловким мучительным движением я подаюсь назад, пока не прижимаюсь к стене. Смотрю перед собой. Колочу ногами — смотрите, гады, я все еще в сознании, я жива, я вам еще покажу. Я еще не труп. Вам пока что меня не сожрать.

Я знаю, что вскоре произойдет. Насилие и смерть, насилие и смерть. Смерть я могу принять. Но я не могу принять насилия, не могу допустить, чтобы эти мерзавцы надругались надо мной. Есть ли выход? Найду ли я способ покончить с собой? Должна найти. Должно быть в этой комнате что-нибудь, что поможет мне умереть. Мое тело — сплошные порезы и синяки, и меня мучает боль. Но если я сумею освободиться от этих веревок, то должна найти какой-нибудь способ оборвать жизнь. Если я развяжу веревки, то, возможно, мне удастся повеситься на стропилах.

Я попробую. Я изо всех сил стараюсь освободить кисти рук, кручу руками и напрягаю мышцы, но с каждой попыткой мне становится только больнее. В конце концов я чувствую, что слишком устала. Я лежу, борьба окончена. Я лежу лицом вниз на грязном бетонном полу и плачу. Я плачу и молюсь. Я молюсь, чтобы Бог спас меня от Шофера, Крючка и Крикуна. Молюсь Богу, чтобы дал мне блаженное спасение, чтобы дал мне смерть, чтобы забрал меня из этой жизни, исполненной боли и обиды. Я молюсь о блаженном освобождении.

Боже, освободи меня. Боже, освободи меня. Боже, освободи меня.

В ту ночь они пришли за мной. На улице темно. Я вижу это, когда смутные фигуры открывают дверь. Один из них зажигает фонарь. Но теперь это не просто Крикун, Крючок и Шофер. Это трое незнакомцев в грязной военной форме. Когда они подходят ко мне, я вижу злобу и похоть, горящие в их глазах. Один из них хватает меня за волосы и наваливается на меня, прижимая грудью к полу, выкручивает руки, смеется, прочитав боль и ужас в моем взгляде.

Второй хватает меня за ноги. Я вижу блеск ножа, чувствую, как рвется ткань, когда он начинает разрезать на мне брюки. Но ноги у меня не связаны, они свободны, и я изо всех сил пинаю его, отшвыривая обратно к стене. Раздается крик ярости, искажается небритое, грубое лицо кретина. Он подается вперед и глубоко вонзает лезвие ножа мне в бедро. Я кричу от боли, но ткань, забитая глубоко в горло, душит крики. Я опять пытаюсь лягаться, но третий человек прижимает мою свободную ногу к полу.

— Держи ее за ноги! Держи черную суку за ноги! — призывает человек с ножом, кромсая мои брюки у талии. — Ужас до чего сильная. Вот ведь силища-то.

— И что, втроем не управимся? — кричит тот, кто стоит на коленях.

— Да это уж точно! Тут целый долбаный полк не управится!

Человек на коленях ухмыляется:

— Вот, сука черная, теперь будешь лежать смирно!

Он достает что-то из кармана. Я отчетливо вижу, что это бритва, когда он раскрывает блестящее лезвие, поднося его к свету. Он наклоняется и распарывает на мне блузку. Он улыбается. Медленно, очень медленно он опускает клинок, а затем режет мою обнажившуюся плоть. Я чувствую жгучий удар боли в груди и теплый прилив крови. Он перемещает лезвие и кладет холодную сталь на другую мою грудь. Я закрываю глаза и молюсь, и молюсь, и молюсь, и молюсь.

— Вот так, расслабься, — усмехается он. — Давай, брыкайся, получишь еще. Жаль обе испортить, а? Ложись и получи свое, черная рабыня…

Человек с ножом сейчас верхом на мне. Я напрягаю мышцы и пытаюсь сопротивляться, но эти двое насильно раздвигают мне ноги. Я чувствую жгучую боль, когда человек с ножом входит в меня, разрывает меня.

— Мать честная, да она зашитая! — кричит он. — Реально зашитая! Этих загава делают потуже остальных…

— Ну так распори ее для всех нас, — через плечо говорит тот, что на коленях. Он поворачивается ко мне лицом:

— Ну вот, теперь ты знаешь, что такое групповуха, ты, черная сука. Теперь ты знаешь.

Эти трое по очереди насиловали меня, один за другим. Как только третий управлялся, они начинали снова. Они насиловали меня, прижигали сигаретами и резали ножами до тех пор, пока я не потеряла сознание. Придя в себя, я обнаружила, что осталась в хижине одна. Я свернулась в клубок в углу. Мне хотелось умереть. Больше никто ничего не мог со мной сделать. Моя жизнь кончилась.

На второй день они пришли опять — Шофер и Крикун. Меня насиловали, пока я вновь не потеряла сознание, они насиловали меня, пока все зверские надругательства не слились в одно. На третий день дверь хижины открылась еще раз. Яркий свет хлынул внутрь.

Пожалуйста, Боже, пожалуйста — не надо снова, не надо снова, не надо снова. Вошел Крючок. Он был один. Он прошел туда, где я в позе зародыша свернулась у стены. Он опустился на корточки и молча уставился на меня.

— Знаешь, что мы решили сделать с тобой? — спокойно объявил он. — Мы оставим тебя в живых. Мы не будем тебя убивать. Усекла? Не умирать. Не умирать. Жить.

Я ничего не сказала. Я почти не реагировала. Я была там, где добраться до меня было невозможно. Слова до меня не доходили.

— Знаешь, почему мы оставляем тебя жить? — добавил он. — Мы оставляем тебя жить, потому что знаем, что ты предпочитаешь сдохнуть. Умно, а? Вот ведь какие мы умники, доктор. Может, мы не такие ученые, как ты, зато чертовски умные, согласись!

Я смотрела на него тусклыми, слепыми глазами. Я ничего не видела. Я была далеко, там, куда взял меня мой Бог, в том месте, где они не могли больше добраться до меня. Там я была в безопасности. Это не смерть, не то, о чем я просила, просила и молилась, но примерно то же самое — почти лучшее, что мог Господь сделать для меня в этой ситуации.

Крючок пожал плечами:

— Как бы то ни было, проваливай. Иди. Пока что хватит. Ты узнала, что такое изнасилование, так что иди. Учитель и другие — они тебе показали. Сам-то я, хоть убей, не прикоснулся бы к черной суке вроде тебя. В общем, вали отсюда. Вали и расскажи всему миру. Будешь жить с этим до конца. Вали и рассказывай, кому хочешь, что такое изнасилование.

Некоторое время спустя я оказалась в доме Османа и Муны, понятия не имея, как добралась до них. Увидев меня, Муна поняла, что произошло нечто чудовищное. Моя одежда была изорвана и испачкана, брюки и блузка в кошмарных пятнах, лицо превратилось в кровавое месиво. Она провела меня в хижину и попыталась заставить вымыться, поесть и попить. Я не ела несколько дней, но голода не испытывала. Все, что я могла, — это сидеть, раскачиваясь взад-вперед, и смотреть в огонь, и плакать, плакать.

В конце концов Муне удалось вытянуть из меня правду. Как только я все ей рассказала, она предупредила, чтобы я не возвращалась ни в дом Асии, ни в медпункт. Что, если они поджидают меня там, чтобы снова схватить? По ее мнению, мне нужно было вернуться к себе в деревню — это единственное место, где я могу быть в безопасности. Придется подождать возвращения Османа. Он уехал по делам, но вскоре будет дома. Осман поможет мне сбежать.

Поздно ночью приехал Осман. Муна в двух словах объяснила, что произошло. Осман согласился, что мне нужно исчезнуть. Насильники никогда не забудут и не простят, и это никогда не закончится, пока они сами так не решат. Осман сказал, что он на всю жизнь в долгу передо мной, ведь я спасла его сына, малыша Ибрагима. И он погасит этот долг, спасая мою жизнь. Ему нужно двадцать четыре часа, чтобы подготовить побег. Мы уйдем следующей ночью, а пока мне лучше не покидать дом.

На следующий вечер, когда тьма спустилась на Маджхабад, Осман оседлал своего верблюда. Он поручил Абахеру и Асии уложить в мой зеленый металлический сундучок одежду, одеяло и некоторые другие вещи. Сундучок и дорожные припасы он укрепил на спине верблюда. Осман собирался придерживаться отдаленных пустынных троп и гор, и нам нужно было как-то питаться и устраивать ночлег.

Усевшись на верблюда, он помог мне забраться к себе за спину. Это было трудно и больно, понадобилась помощь Муны и Асии. Даже просто сидеть в жестком седле было мукой. Бог знает, как я переживу путешествие. Но мне было все равно: умру в дороге, значит, быть по сему. Только бы сбежать из Маджхабада, скрыться от мучителей. Шепотом попрощавшись с Муной, мы молча пробрались через спящую деревню в пустыню и саванну.

Всю ту ночь мы ехали, пересекая равнины, пустыню и пересохшие речные русла. Незадолго до рассвета маршрут перешел в гористую местность. Будучи торговцем, Осман знал все тайные дороги. Время от времени мы проезжали мимо спящей деревни, но он обходил ее далеко стороной.

На востоке посветлело, небо пронизали блистающие стальные прутья. Осман стал подыскивать укрытие, и высоко в горах, среди валунов, нашел поросший деревьями клочок земли с открытым видом. Верблюду было где пастись, а мы могли наблюдать за окрестностями, не боясь, что нас заметят. Спешившись, мы укрылись в зарослях. Осман вручил мне ломоть сухого хлеба и фиников и велел поесть. А потом поспать — для путешествия нужны силы. Он будет нести вахту.

Понимая, что Осман прав, я легла и попыталась уснуть. Но меня мучила сильная и жгучая боль в области таза, и я не сомневалась, что это инфекция. Боль усилилась от жесткой тряски на верблюде. Я знала, что Осман опасается преследования и именно поэтому выбирает самые трудные и малолюдные пути. Он был храбрым человеком, и что бы ни случилось, я навсегда останусь у него в долгу. Спала я беспокойно, меня преследовали мрачные кошмары. Я часто просыпалась в слезах.

Через два дня мы добрались до моей деревни. Боль внизу живота усилилась, но заботила меня лишь встреча с семьей. В любом случае физическая боль была несравнима с болью душевной — болью утраты и осквернения. Моя прежняя жизнь, жизнь, о которой я мечтала, — со всем этим было покончено. Скрыть случившееся будет невозможно. И ни один мужчина племени загава не захочет женщину, которую обесчестили арабские солдаты. Образование позволит мне выжить — но что касается мужа, семьи…

Мы не останавливались всю ночь и въехали в деревню на рассвете. Первым человеком, которого я заметила на подходе к дому, была мама. Она подняла взгляд, потом посмотрела еще раз и лишь затем осознала, что это я. Сразу почуяв неладное, она бросилась ко мне навстречу. Я спустилась с верблюда и утонула в ее объятиях. Горе захлестнуло меня; я разрыдалась.

Мама принялась расспрашивать, но я не находила слов. Подошел встревоженный отец и крепко обнял меня. Наконец Осман намекнул, что я очень устала. Он спешил, но мог ненадолго задержаться, чтобы побеседовать с моим отцом. Мама отвела меня в хижину бабули, указала на мою прежнюю кровать и велела отдыхать.

Осман рассказал моему отцу, что я помогала нашим в медпункте и потому очутилась под колпаком у полиции и военных. Меня избивали и допрашивали. Он, Осман, взял на себя ответственность за мой побег и провез меня по малолюдным, неизведанным тропам до нашей деревни. Отец от всего сердца поблагодарил его и сказал, что никогда этого не забудет. Осман ответил, что просто отдал мне долг за спасение сына. Теперь мы в расчете.

Попрощавшись, Осман сел на верблюда и скрылся в саванне. Он не рассказал отцу об изнасиловании, ведь большинство женщин стараются держать такие вещи в секрете. Но я не смогла. Позже тем утром мама зашла поговорить со мной, и я сломалась. Я призналась во всем и попросила ее рассказать отцу — самой мне было слишком неловко. Мама пыталась меня успокоить, но негодовала. Война добралась и до нас. Раньше она была где-то вокруг, но теперь проникла в наш дом.

Чуть позже ко мне в хижину зашел отец. Услышав от мамы о случившемся, он страшно разгневался. Теперь же лицо его было пепельно-серым от шока. Никогда прежде я не видела его ни таким потрясенным, ни таким измученным. Он бережно взял меня за руку и сказал, чтобы я не переживала. Сейчас я дома, в безопасности, и это единственное, что имеет значение. Ничто больше не имело значения. Я была дома, и это заботило его больше всего остального.

Посмотрев мне в глаза, он пообещал найти тех, которые сделали это со мной. Он найдет и убьет их всех. Я чувствовала себя такой виноватой. Я чувствовала, что должна была сопротивляться этим людям до последнего вздоха. Но мысль о том, что я знаю обидчиков в лицо, поддерживала во мне жизнь. Эти лица навсегда отпечатались в моей памяти, и я могла попытаться сама найти и убить их. Я представляла себе, как вонзаю в них нож, и жила этой надеждой.

— А где бабуля? — спросила я отца. Бабушки нигде не было видно, а мне нужна была ее поддержка, сила ее духа.

Отец покачал головой:

— Разве ты не знаешь? Мы передавали через дядю Ахмеда. Бабушки больше нет. Она ушла. Умерла. Бабуля Сумах умерла.

Бабушки не стало буквально за неделю до моего возвращения домой. Отец пытался известить меня через дядю Ахмеда и радиотелефон в Маджхабаде. Родные хотели, чтобы я приехала на похороны, но сообщение не дошло. Смерть была быстрой и безболезненной, сказал отец; похоже на удар. Это случилось ночью, и к утру она перешла на другую сторону. Как раз тогда, когда я больше всего нуждалась в ее силе и боевом духе, бабуля Сумах ушла.

21

Свадьба на расстоянии

В течение многих дней я пряталась от мира в бабушкиной хижине. Я пыталась оплакивать ее, но мое собственное душевное состояние было таково, что сил горевать о ком-то, кроме себя, оставалось мало. И все же мне очень не хватало ее, особенно сейчас. Я не сомневалась — будь бабушка жива, она устроила бы нечто грандиозное, чтобы отомстить за меня. Она стала бы мстить любому арабу, до которого сумела бы дотянуться, не думая о последствиях. Вот такой она была.

Остальные члены моей семьи отреагировали на случившееся по-своему. Мама впала в эмоциональный ступор. Мой «маленький» брат, девятнадцатилетний Омер, расхаживал с видом взбешенным и неистовым. Но что он мог сделать? С кем бы он стал драться? Как он мог нанести ответный удар? Ему и Мо понадобилось бы руководство отца, а тот вынашивал более долгосрочный, взвешенный план. Он надеялся связаться с повстанцами загава.

Именно в день моего возвращения отец решил присоединиться к ним. Теперь ему было ясно, что выбора нет. Нужно бороться или погибнуть. Никто больше не спрячется от правды. Он видел, что они сделали со мной, а от Османа узнал о нападении на деревенскую школу. Отец рассказал о своих планах сыновьям; прозвучало много воинственных речей. При первой же возможности он, Мо и Омер присоединятся к мятежникам.

О том, что случилось со мной, знали только члены моей семьи, и они были полны решимости сохранить все в тайне. Когда у них спрашивали, почему я приехала домой, они отвечали, что в деревне я скрываюсь от войны. Поскольку я не хотела никого видеть, гостям объясняли, что я отдыхаю после долгой и трудной поездки. Я пряталась в хижине бабушки, снедаемая горем. Вакуум глубокой депрессии поглотил меня, и одиночество и тьма охватили мою душу.

Примерно через месяц я начала выходить во двор. Я помогала матери по хозяйству, насколько могла. Я снова почувствовала себя ребенком — ребенком в родном доме, который ведет себя по-детски под защитой семьи. Моей любимой обязанностью была стирка. На корзину одежды уходил целый день, и мне казалось, что с очередной корзиной я заново очищаюсь. Иногда я ловила себя на том, что оттираю, оттираю собственную кожу — словно это могло очистить меня от того, что со мной сделали эти люди.

Отец теперь отсутствовал по нескольку дней подряд, что было непривычно. Открыто никто об этом не говорил, но я предполагала, что он уезжает, чтобы выйти на контакт с повстанцами. У меня все еще не было энергии или желания интересоваться этим. С окружающими я разве что здоровалась. Тихое «Привет, как дела?» — и я принималась за привычные хлопоты.

На самом деле я все еще пряталась: я пряталась от своей семьи, от друзей и от самой жизни. Чем очевиднее становилось, что я больше не хочу быть частью своей семьи, тем сильнее страдали мои родные. Особенно сильно переживал отец.

Через четыре месяца после моего возвращения он пришел ко мне в хижину бабушки. Сев рядом, он взял меня за руку и ласково сказал, что понимает причины моей замкнутости. Я боялась быть отвергнутой теми, кто любил меня, и он знал об этом. Он знал, что я пытаюсь защититься, отвергая их первой. Я пострадала, и ничто не изменит его нежной любви ко мне. Ничто и никогда. И он просто хочет, чтобы я вернулась.

Я нуждаюсь в смысле жизни, сказал отец, в чем-то, что выведет меня из тьмы. Поэтому он взял на себя смелость спросить у родителей моего кузена Шарифа, не согласятся ли они на брак сына со мной. Если я согласна, то и Шариф будет не против. Он сохранил приятные воспоминания обо мне. Мы оба окончили университет, так что это будет союз равных. Шариф — образованный человек либеральных взглядов, глубоко вовлеченный в борьбу нашего народа. Как думаешь, сможешь ты ужиться с ним, спросил отец. Согласна ли на брак? Если да, то предстоят большие хлопоты…

Я обняла отца, уткнувшись головой в его плечо. Он был настолько полон любви ко мне, что пытался вытащить меня из смерти в жизнь. Большинство его отлучек вовсе не были связаны с повстанцами. На самом деле он подыскивал мне партию, человека, способного понять, что я — жертва чудовищного преступления. Того, который не стал бы рассматривать меня как виновницу неописуемо отвратительного действа.

Как это ни ужасно, жертва насилия нередко становится парией в своей общине и даже в собственной семье. И эта мысль преследовала меня. Я спрашивала себя: кому я теперь буду нужна? Я должна была умереть. Я была мертва. По крайней мере душой. Но и брака из благотворительности я тоже не хотела. Лучше уж смерть.

— Ты рассказал ему? — прошептала я. — Ты рассказал ему правду? Он знает? Что он ответил?

— Не сомневайся, — успокоил меня отец. — Не сомневайся. Ты знаешь Шарифа. Он работает для дела, для борьбы. В нашей стране он видел очень много горя. Он понимает, что такое страдание. Он знал, что оно не обойдет стороной и Дарфур, что мы были обречены. Не беспокойся — он может принять тебя такой, какая ты есть.

Он не ответил на мой вопрос — но и сказанного было достаточно. Я надеялась, что отец прав. Надеялась, что Шариф — хороший человек, человек просвещенный, человек, который способен понять, что ни одна женщина на изнасилование не напрашивается. Что он поймет, какую невыразимую боль и шок я пережила, и не останется равнодушным.

— Итак, Ратиби, это значит «да»? — подначил меня отец. — Могу я передать семье Шарифа, что ты согласна?

Я кивнула и слабо, со слезами улыбнулась; при этом по моему лицу словно прошла трещина. Это была моя первая улыбка с тех пор, как те надругались надо мной. Наконец-то отец вызвал у меня улыбку. Я так нежно любила его. Однако имеется небольшое затруднение, продолжил отец. Шарифа сейчас нет в Судане. Он бежал в надежное место, в Англию: службы безопасности следили и за ним. Он и я — мы оба были выжившими, выжившими в безумии и бедствиях, сжигавших нашу страну.

— Ты и сама бунтарка, Ратиби, — сказал отец. — Хочешь не хочешь, а это у тебя в крови. Шариф точно такой же. Вы оба прирожденные бунтари.

Я снова улыбнулась. Опять это имя — Ратиби. Как давно я не слыхала его! Отец угадал, дав мне это прозвище, — оно было воплощением личности, которой я стала. И как же он угадал, когда нарек меня Халимой в честь деревенской знахарки! Оба имени характеризовали меня теперешнюю: врача из племени загава, доктора-бунтарку.

Отец ушел, чтобы сообщить добрую весть родителям Шарифа. Я попыталась представить себе, какой он сейчас. Я помнила его тринадцатилетним деревенским мальчишкой, что когда-то отвез нас домой на старой ослиной повозке. В мыслях у меня был образ человека, за которого я всегда хотела выйти замуж. Но право выбрать мужчину моей мечты у меня отняли насилием, и теперь мне предстояло взять в мужья почти незнакомого человека. Тем не менее новость, преподнесенная отцом, ознаменовала мое перерождение. Я, будто феникс, восставала из пепла разбитых мечтаний.

На следующее утро пришли с визитом мои дядюшки и тетушки — договариваться с отцом о дате специальных чтений из Священного Корана, после чего нас с Шарифом нарекут мужем и женой. Затем состоится скромное торжество — конечно, в отсутствие жениха, но как только он сможет вернуться в Судан, для нас устроят подобающую свадьбу в традициях загава.

День моего бракосочетания прошел без лишнего шума. Я сидела рядом с родными Шарифа, принимая поздравления. Они сказали, что им очень лестна женитьба сына на враче. Такая честь для их семьи! Мать Шарифа подарила мне корову, чтобы я пила молоко и набиралась сил в ожидании его возвращения. Все это разительно отличалось от моей детской мечты о свадьбе. Но мне было все равно; я просто надеялась, что брак с далеким Шарифом сможет внушить мне желание жить дальше.

Я решила положить конец своему затворничеству и вновь заняться делом. В нашей деревне открылся медпункт. Благотворительная организация, которой руководили какие-то хаваджат, устроила в нашей деревне проверку на наличие медицинского оборудования. Все знахарки за несколько дней прошли медицинскую подготовку и получили запас базовых лекарств. Каждый день одна из них должна была работать в медпункте. Платили им из общественного фонда, который учредили деревенские старейшины. Я пошла туда и предложила свои услуги.

Медпункт состоял из соломенного навеса на деревянных подпорках и пары столов. Сооружение примитивное, но цели своей служило хорошо. Знахарки были моими односельчанками, подругами подруг, и за работой я весело болтала и смеялась вместе с ними. Они были рады, что рядом доктор, взявший на себя часть их нагрузки.

Пришла старуха с жалобами на головные боли и слабость. Я проверила ее: опухшие руки и ноги, высокое давление — тревожный признак. В медпункте мы для нее ничего сделать не можем, сказала я. Она должна ехать в больницу, где ей дадут таблетки, чтобы держать давление под контролем.

Старуха уставилась на меня:

— Вот ты и дай мне таблетку, чтобы давление лучше стало! Я видела, как ты дала одну нашему соседу, — а я как же?

— Тебе нужны другие таблетки, — объяснила я. — Таких у нас здесь нет. И анализы надо кое-какие сделать.

Она с отвращением покачала головой:

— Ох уж эта докторша! На что ей ни пожалуйся, хоть на головную боль, она тебе — «в больницу» да «в больницу»…

К нам приходило много беременных, хотевших знать, когда им рожать. Тут я помочь могла. Я ощупывала им живот, прослушивала стетоскопом и высказывала свои соображения. Я любила эту часть работы. Постепенно я все больше успокаивалась. Я помогала своим, я могла смеяться с ними и чувствовать, что я дома. Здесь я была счастлива, мне казалось, что ничто не может навредить мне.

Конечно, в подсознании у меня еще коренились страхи. Я бежала из Маджхабада и, по сути, исчезла. Но узнать, где я скрываюсь, несложно — краткий просмотр больничных записей показал бы, где находится моя деревня. Но я не особенно задумывалась над этим. Я отчаянно пыталась оставить беды и ужасы позади. И именно брак стал для меня залогом прекращения моей добровольной изоляции.

Теперь я знаю, что замужество — это не конец, это просто начало чего-то другого. Но на том этапе моей жизни я ощущала неразрывную связь с нашими традициями, и мне казалось, что ничего не может быть важнее брака. После ужаса и чувства вины за совершенное надо мной надругательство замужество было для меня возрождением к новой жизни. Но в то же время мне казалось, что надо мной висит смертный приговор. Я не знала, известна ли Шарифу вся правда, и боялась, что и эту новую жизнь у меня отнимут.

Некоторое время я колебалась, стоит ли открывать ему мою тайну, понимая, впрочем, что такое скрыть не удастся. В глубине души я знала, что должна рассказать Шарифу обо всем. Я бы дождалась его возвращения в Судан и попросила принять меня такой, какая я есть, — жертва изнасилования, опозоренная женщина, но все равно женщина.

А пока я буду надеяться и молиться о начале совместной жизни здесь, в нашей стране. Я мечтала о семье, о детях, о той самой жизни, которая казалась мне потерянной после случившегося кошмара. Я мечтала о счастье, о любви мужа и детей. Я мечтала о том, как мои родители станут бабушкой и дедушкой, о том, какая это будет радость. Я грезила мечтой, которой помог исполниться мой любящий отец.

Но, увы, вскоре от моей мечты не осталось даже осколков.

22

Дьявольские всадники

Они напали на нашу деревню через пять месяцев после моего возвращения из Маджхабада. Это случилось утром 23 декабря, всего за два дня до праздника, который я теперь знаю и отмечаю, — до Рождества. Я помогала маме готовить асиду. Отец, братья и сестренка сидели рядом, ожидая завтрака, прежде чем отправиться в поля или в школу.

Всматриваясь в кастрюлю, я помешивала кашицу и следила за ее консистенцией. Слишком густо — и она будет прилипать ко дну; слишком жидко — и ее нельзя будет зачерпывать пальцами. Издалека я услышала странный звук — слабое гудение в воздухе. Непонятное «чоп-чоп-чоп» сделалось громче, и я навострила уши. Должно быть, это самолет, но ничего похожего я прежде не слыхала.

Ребятишки высыпали на улицы, возбужденно подпрыгивая и указывая в направлении шума. Я слышала, как они распевают: «Хаваджат! Хаваджат! Хаваджат!» Они хлопали в ладоши и приплясывали под «чоп-чоп-чоп». «Самолет номер три! Самолет номер три! Самолет номер три!» Я улыбнулась при мысли, что дети по-прежнему поют песенки, которые маленькой пела и я. «Самолет номер три! Самолет номер три! Самолет номер три!» Откуда мы это взяли, удивлялась я. И почему мы всегда предполагали, что в самолете полно хаваджат — белых людей?

Я вернулась к кастрюле. Пора было подавать асиду. Передо мной стоял поднос, с которого мы все будем есть кукурузную кашицу. Я видела, что отец поднялся на ноги. Он вглядывался вдаль, прикрывая глаза от восходящего солнца. Странный шум становился все громче — «чоп-чоп-чоп» звучало как будто рядом с деревней.

Я слышала, как дети перекликались: «Самолет с веером! Самолет с веером! Самолет с веером!» Так мы называли вертолеты.

Теперь отец мог разглядеть воздушные суда. В солнечном свете приближалась эскадрилья из пяти вертолетов. Отец силился четче рассмотреть их. Он не был уверен, но ему показалось, что вертолеты окрашены в унылый защитный цвет.

Атмосфера в деревне уже менялась. Люди начали ощущать: что-то не так. Чувствуя растущие напряжение и панику, я подняла взгляд от подноса с завтраком и вскочила на ноги. Мы смотрели на приближавшуюся воздушную армаду, пытаясь точнее определить, куда она направляется.

Внезапно ведущий вертолет снизился над деревней, и череда ярких вспышек и клубов дыма вылетела из-под его коротких прямоугольных крыльев. Через мгновение хижины под ним взорвались, в воздух полетели грязь, солома, ветки и куски окровавленной плоти. Я не могла поверить своим глазам. Я сказала себе, что они сыграли со мной шутку, что такого не может быть. Но если сердцем я отказывалась в это верить, умом понимала, что все вполне реально.

Они напали на деревню! Они напали на деревню! Они напали на деревню!

Люди, осознав, что происходит, встревоженно кричали:

— Кевох! Кевох! — Бегите! Бегите!

— Суф! Суф! — Прячьтесь! Прячьтесь!

На мгновение я застыла от страха, и тут отец схватил меня за плечи.

— Беги! — воскликнул он. — Беги! Забирай братьев и сестру и беги! В лес! Прячьтесь! И не выходите, пока мы не придем за вами. Бегите! Бегите! Нельзя терять ни минуты…

— Я не пойду! — закричал Омер. — Я остаюсь! Я остаюсь, чтобы драться!

— Даже не думай! — загремел отец. — Ты мой сын и сделаешь, как я говорю! Ступай с матерью и сестрами, ты должен защитить их. А теперь — делай, как я говорю! СТУПАЙ!

Глаза Мо и Омера были широко раскрыты от страха, но отец, готовясь встретиться лицом к лицу с врагом, был спокоен и суров. Он казался таким решительным и таким уверенным в себе, когда, сжимая кинжал, приказывал нам спасаться бегством. Страх моих братьев — и особенно Омера — ужаснул меня. Деревня словно превратилась в видение ада, настолько чудовищного, что даже мой воинственный младший брат оцепенел. Но отец — отец был тверд как скала, и это придавало мне силы.

Я в последний раз взглянула ему в лицо, затем отвела глаза, схватила сестру и маму за руки, и мы повернулись и бросились бежать. Выскочив из ворот, мы смешались с толпой, мечущейся по деревне. С дикими криками они бежали — бежали со всех ног. Мои братья бросились за нами, оставив отца, стоявшего твердо и в одиночестве.

Вдали, под прикрытием вертолетов, рванулась вперед туча всадников; паля из ружей, они с воплями ворвались в деревню.

Джанджавиды! Джанджавиды пришли!

Асия, мама и я бежали в толпе деревенских женщин, прижимавших к себе младенцев. Дети постарше посадили на плечи младших братьев и сестер. Все кричали от ужаса и мчались, стараясь обогнать бежавших впереди.

— Бегите! Бегите!

— Бегите! Не дадим джанджавидам схватить нас!

— Не дадим им убить нас!

— Господи, спаси нас! Господи, спаси нас!

Джанджавиды понукали своих лошадей, швыряя в хижины горящие факелы. Сухие соломенные крыши мгновенно вспыхивали. Я то и дело в страхе оглядывалась на ружейные вспышки и пламя, прокатывавшееся по деревне, как волна огненной смерти. До меня доносились звериные вопли дьявольских всадников. Воющая волна зла и ненависти раздирала нашу деревню. Они быстро приближались, и я разбирала отдельные арабские фразы, которые они скандировали, снова, и снова, и снова:

— Мы идем за вами! Чтобы убить вас всех!

— Убить черных рабов! Убить черных рабов!

— Убить черных ослов!

— Убить черных собак!

— Убить черных обезьян!

— Никто не убежит! Мы вас всех убьем!

— Убить их всех! Убить их всех! Убить их всех!

Впереди виднелись кружащие вертолеты, заходящие на следующую атаку. И снова вспышки и дым. Пули и ракеты врезались в бегущих женщин и детей, разрывая их на куски. Омер схватил меня за руку и потащил нас с матерью и сестрой в сторону, прочь с дороги, сулившей лютую расправу.

Мы петляли, уворачивались и мчались вперед, под прикрытие леса, минуя окровавленные груды тел, разорванных в клочья градом снарядов. Некоторые из наших соседей и друзей были еще живы, они с трудом ползли, кричали, протягивая к нам руки и моля о помощи. Но если бы мы остановились, джанджавиды догнали бы нас и все мы погибли бы. И потому мы бежали, обрекая раненых, стариков, неспособных быстро двигаться, и младенцев на чудовищную смерть от руки джанджавидов.

Мама двигалась медленнее, чем мы, и я заметила, что она начала уставать. Она умоляла оставить ее, говоря, что побежит в своем темпе и догонит нас в лесу. Но мы отказались. Вместе с Мо и Омером мы наполовину понесли, наполовину потащили ее вперед. Я взывала к Богу, чтобы он помог всем нам спастись.

Мы бежали и бежали, с каждым шагом отдаляясь от ада. Я была объята ужасом за всех нас, но мыслями то и дело возвращалась в деревню, к отцу. Безоружный, если не считать кинжала, он сделал выбор: принять эту чудовищную бойню. И я знала почему. Те, кто решил остаться и сражаться, хотели помешать джанджавидам догнать женщин и детей — чтобы выиграть для нас время. Они остались, чтобы спасти свои семьи, а не для того, чтобы защищать деревню. Они сделали это, чтобы спасти нас от джанджавидов.

Наконец мы укрылись в глухом лесу, где вертолеты больше не могли охотиться на нас с воздуха. Мы спрятались под деревьями. Куда ни кинь взгляд, были рассеяны группы односельчан. Мо, Омер, Асия, мы с мамой с трудом переводили дух; нам было страшно. Притаившись в полумраке, мы вслушивались в шум бушующей битвы, пытаясь разобраться, сделался ли он ближе и нужно ли нам опять бежать.

Шум вертолетов затих вдали. Из деревни до меня доносились выстрелы, вопли и гулкое эхо взрывов. Вокруг причитали малыши. Плакали и плакали слабенькие голоски. Почему эти люди напали на нас и разрушили нашу деревню, всхлипывали они. Что мы такого им сделали? Отчаявшиеся матери пытались узнать что-нибудь о своих детях. Многие потеряли малышей в безумной суматохе бегства.

Матери начали бить себя и истерически голосить, терзаясь виной за то, что бросили детей. Мы пытались успокоить их: крики могли выдать джанджавидам наше укрытие. Некоторые порывались вернуться и отыскать пропавших родных, но нам пришлось удерживать их, ибо это означало бы верную смерть.

Тянулись страшные часы в этой адской атмосфере; мы ждали. Измученные плачем женщины и дети с отрешенными от потрясения лицами застывшим взглядом смотрели перед собой. Время от времени глухую, жуткую тишину разрывал треск пальбы. С каждым выстрелом дети вскакивали, заходились криком, в ужасе искали глазами врага. Что, если они уже каким-то образом обнаружили нас и все мы погибнем? Но больше всего я думала об оставшемся в деревне отце и молилась Богу, чтобы он защитил его и сохранил ему жизнь.

Где-то за час до заката шум битвы сменился мертвой тишиной. Вдали, там, где горела деревня, поднимался густой столб дыма. Отец велел ждать его, но никто не пришел за нами. Оставалось только надеяться, что он вместе с другими мужчинами занимался ранеными в деревне. Но в таком случае мне, врачу, тоже полагалось быть там. Испуганные глаза встречались с испуганными глазами, когда мы спрашивали себя, как нам лучше поступить: оставаться в лесу или рискнуть вернуться в деревню?

Началось приглушенное, лихорадочное перешептывание. Кто-нибудь что-нибудь слышит? Нет, все тихо. Означало ли это, что враг ушел? Может, да, а может, и нет, кто скажет наверняка? Не исключено, что джанджавиды прячутся, готовясь напасть на нас из засады. Единственный способ выяснить это — пробраться назад в деревню.

Наконец было достигнуто коллективное решение. Медленно, осторожно, каждую минуту замирая и прислушиваясь, мы проделали обратный путь по темнеющему лесу до окраины села.

Когда показались первые хижины, люди не могли дольше сдерживаться. Они бросились к своим домам разыскивать близких. Вместе с мамой, сестрой и братьями я бежала сквозь удушливый дым. Повсюду вокруг нас пылали красные пожары, густо трещало пламя. На каждом шагу я чувствовала запах горения и смерти. Тела были повсюду — адская картина. Каким-то чудом я отыскала дорогу к нашему дому. Изгородь была снесена, повсюду раскиданы наши пожитки. Но меня это не волновало. Меня волновало только одно — мой отец. Мой отец! Где мой отец?

Я бросилась к соседям. А вдруг он там, помогает родственникам Кадиджи? Одна из ее сестер только что родила девочку, и я принимала у нее роды. Распахнув дверь ее хижины, я обнаружила только тело, осевшее на залитый кровью земляной пол. Рядом с мертвой матерью дымился костер, в золе — крошечный обугленный трупик. Джанджавид выстрелил матери в живот и бросил в огонь ее маленькую дочь. Запах в хижине был тошнотворный.

Я отвернулась и опустилась на колени. Подступила дурнота, слизь забила горло. Согнувшись в приступе рвоты, я услышала хор воплей, доносившийся из центра деревни, рыдающее горестное крещендо душераздирающей скорби. Женщины кричали, что они нашли деревенских мужчин! Деревенские мужчины здесь! Вместе с матерью и братьями я бросилась туда, откуда раздавались эти крики. В ночной тьме, опускавшейся на горящую деревню, мы добежали до базарной площади.

Земля была усеяна призрачными телами. Женщины, стоя на коленях, причитали над своими близкими, выкликали имена погибших, горестно бились головами об окровавленную землю. Но среди мертвецов было несколько живых. Я лихорадочно искала, мысли мои метались. Где отец? Где мой отец? Мой отец! Мой отец! Мой отец! Где он? Боже, только бы он был жив. Пусть даже раненый, только бы живой. Только бы он был жив! Только бы он был жив! Только бы он был жив!

Я увидела, как застыл на месте Омер. Лицо его искривилось, ноги подкосились, он схватился руками за голову и начал рвать на себе волосы. Наклонившись, чтобы обнять погибшего, он обвил его руками, прижался лицом к лицу, к волосам, всхлипнул, застонал, задрожал, как раненое животное. И я тоже осела наземь.

Я знала, это был мой отец. Я знала, это был мой отец. Я знала, это было мой отец. Я знала, это был…

Через некоторое время я пришла в себя. Я лежала на спине, рядом была мама. Ее остекленевшее, опустошенное лицо было залито слезами. Я оглянулась на толпу рыдающих женщин и вдруг вспомнила, как Омер низко склонился к погибшему отцу. Мама смотрела на меня потрясенным, потерянным взглядом. Я хотела спросить, но она покачала головой и снова заплакала. И тогда я зашлась в долгом, хриплом вое невыносимой, опустошающей боли. Я никогда не перестану оплакивать моего погибшего отца, неважно, сколько мне суждено прожить.

Многие односельчане были изранены, но остались в живых. Они пострадали от огнестрельного оружия, ножевых ударов, огня, осколков снарядов. Я должна была попытаться помочь им, но в таком состоянии не могла ничего, абсолютно ничего. Уцелевшие женщины и дети, собравшись вместе, называли имена погибших, кричали и рыдали так, что я не вынесла бы этого, не будь всецело поглощена собственной невыразимой утратой.

Мы были горсткой людей, объединенных общим горем и бессильных постичь, что стало с нашей жизнью. Пока мы предавались скорби, мужчины, в том числе и мои братья, отправились осматривать павших, чтобы выяснить, кто мертв, а кому еще можно помочь. Большинство убитых были из числа тех, кто остался сражаться. Другие — старики, дети — оказались недостаточно быстрыми и выносливыми для того, чтобы спастись. Беременных женщин рубили на бегу саблями. Деревенских старейшин сжигали заживо в хижинах. Младенцев бросали в огонь.

Всю эту темную адскую ночь люди собирали мертвецов и к рассвету были готовы к похоронам. Первая из ослиных повозок со скрипом выехала из деревни с грузом застывших окровавленных тел. Я была настолько потрясена, что жила лишь памятью о покойном отце, в памяти всплывало его лицо, он по-прежнему разговаривал со мной, обнимал меня, смеясь и улыбаясь. Пытаясь вернуться в настоящее, я видела только заволакивавшую всё пелену красного тумана. Чтобы вывести меня из ступора, потребовалась новая ужасная встряска.

Одну женщину по ошибке сочли мертвой. Когда повозка двинулась к кладбищу, кто-то заметил, что у нее подергивается рука. Возницу в смятении окликнули, повозка остановилась. Женщину отделили от трупов и положили на землю. Именно вид этой якобы мертвой, но живой женщины вернул меня в чувство. Ее звали Мариам. Она потеряла мужа, отца и двоих детей. Третий ребенок выжил и отчаянно нуждался в матери, ведь у него никого больше не было в этом мире.

Я склонилась над ее распростертым телом, проверила пульс: он был слабым, и она едва дышала. Я осмотрела ее, ища какие-либо телесные повреждения, но ничего не заметила. Вероятно, ее убивали шок и душевные раны. Низко склонившись над ней, я полчаса делала ей искусственное дыхание изо рта в рот, сильно надавливая руками на грудь после каждого вдоха. Малыш держал мать за руку; он хотел, чтобы она жила. Я должна была спасти ее! Хотя бы ради него я должна была…

Внезапно ее глаза открылись. Она смотрела вокруг, словно возвращалась из мертвых. Поняв, что жива, она начала кричать, кричать и кричать, называя имена погибших. Почему смерть не взяла ее, причитала она. Где блаженное освобождение в смерти? Я пыталась втолковать ей, что у нее еще остался один сын, но она была за гранью разумного, там, где никто не мог добраться до нее. Человек, чью жизнь я спасла, желал умереть.

В тот же день в деревне появились трое молодых людей загава в традиционных белых одеждах; головы их были обмотаны белыми платками, не закрывавшими только глаза. У каждого из них был пулемет. Они представились членами Освободительной армии Судана, ОАС — одной из главных повстанческих групп. Услыхав о нападении, они покинули свою секретную базу в горах и приехали для расследования. Впервые боевики показались в деревне не таясь.

Окружив их, мы рассказали о нападении. Деревенские мужчины, и мои братья в том числе, еле сдерживали гневные слезы. Они хотели только одного — сражаться. Все другие интересы исчезли. Мо и Омер были в числе первых добровольцев, и за ними последовали многие другие. Я тоже захотела присоединиться к ним, но получила отказ: женщинам сражаться не позволено. Тогда я предложила себя в качестве врача, но повстанцы ответили, что для меня найдется достаточно работы здесь, с ранеными.

Собравшись всей семьей, мы стали решать, как нам быть дальше. Но там, где должен был быть отец, зияла мучительная пустота. Будучи самой старшей из детей, я знала, что теперь должна взять на себя главенство наряду с мамой. В деревне не осталось ничего, что могло бы удержать нас, утверждала я. Большая часть домашнего скота пропала. Урожай сгорел: джанджавиды превратили нашу прекрасную деревню в залитую кровью, выжженную пустошь. Они проехали по нашим полям, разрушая оросительные каналы. Даже фруктовые деревья почернели от пламени.

Мо и Омер сделали свой выбор. Мятежники уйдут, как только стемнеет, и мои братья отправятся с ними. Они станут убивать арабов и отомстят за смерть нашего отца. Все остальное неважно. Обсуждалось бегство в Чад или в большие города, к родне. Но многие из наших пострадавших односельчан были слишком плохи, чтобы отправиться в путь, и что-то говорило мне: я обязана остаться с ними. Если я не могу сражаться на стороне мятежников, то могу, по крайней мере, использовать свои знания и навыки и попытаться спасти как можно больше жизней здесь, в моей гибнущей деревне.

— Может быть, нам лучше не уезжать, — сказала я маме. — Мы нужны тут, в деревне. Подождем, пока люди не поправятся, и тогда, с Божьей помощью, покинем это место.

Мама покачала головой:

— Надо уходить в Чад. У нас там родные, мы можем пожить у них. Заберем с собой золото и обменяем его, если в пути что-нибудь случится.

— Наше золото еще цело? — спросила я. — Я думала, все разграблено.

— Цело. Бабушка хорошо его припрятала. Можно даже сходить в соседнюю деревню и попросить одолжить нам за плату нескольких верблюдов. Так нам будет проще найти родню.

В Чаде жила вторая жена бабушкиного мужа. С ее детьми, своими единокровными братьями и сестрами, мама никогда не встречалась, но знала, как кого зовут. Если бы на их деревню напали и они пришли бы к нам за помощью, мы приютили бы их, и мама не сомневалась, что они сделают то же самое для нас. Но как нам добраться до Чада? Если по дороге мы столкнемся с джанджавидами, нам конец.

— Это долгий путь, — заметила я. — И на нас могут напасть. Вряд ли дьявольские всадники вернутся в деревню. Им уже незачем возвращаться. Мне кажется, остаться здесь было бы безопаснее.

Мама пожала плечами.

— Рано или поздно нам придется уходить. Тут все пропало и есть нечего. Гиблое место. Какой смысл оставаться?

— А у некоторых вообще ничего нет. Ни дома, ни денег, ни родственников, к которым они могли бы пойти. Не можем мы взять и бросить их. И как же раненые? Мы должны задержаться на некоторое время, помочь им.

В конце концов мы решили остаться. Тогда мои братья будут знать, где нас найти. Как только они пройдут военную подготовку и сделаются солдатами-повстанцами, они сумеют вернуться, чтобы защищать нас, так я рассуждала.

В тот вечер мужчины призывного возраста готовились уходить. Я попрощалась с Мо и Омером, но у меня не было слез, чтобы плакать, и мало сил для настоящей грусти. И вот они ушли.

В нашей умирающей деревне остались лишь старики, женщины и дети.

23

Время страха

Началось время страха. Каждую секунду бодрствования мы старались сохранять бдительность, держа открытыми глаза и навострив уши. И спали мы всегда вполглаза: что, если на нас нападут ночью? Мы жили как загнанные животные и, подобно животным, боялись неба над землей и земли под ногами. И как испуганные животные, мы ходили табуном, будто многочисленность могла обеспечить нам безопасность.

Немало хижин неподалеку от нашей уцелело. Мы с мамой и сестрой переехали в одну из них, остальные заняли наши соседи. Мы объединили скудные припасы и постельные принадлежности. Каждый вечер мы собирали у себя выживших и ужинали одной большой семьей. За едой мы рассказывали свои истории, оплакивали наши ужасные потери. Объединенные скорбью, мы делились друг с другом страданием.

Мариам — женщина, которую я вернула из мертвых, — и ее малыш остались с нами. Каждый вечер она непрерывно плакала, и все плакали вместе с ней. Ее боль заставляла нас вспоминать, вновь и вновь возвращаться в тот ужасный день. Но за это никто ее не корил. Мариам жила внутри своей боли, и мы опасались, что она никогда из нее не выйдет. Ей нужно было выйти — ради сынишки, если не для самой себя.

Что касается меня, я изменилась за одну ночь. До нападения на нашу деревню я все еще была жертвой — женщиной, пытающейся свыкнуться со своим собственным ужасом. Теперь все мои переживания вытеснила жгучая ярость. Я хотела драться. Я жаждала сражаться и убивать арабов — тех, кто сотворил это зло. Тех, кто украл моего отца, моего чудесного, чудесного отца. Тех, кто сжег и осквернил нашу деревню.

Она была полностью разорена. То, что джанджавиды не могли унести с собой, они разгромили, сожгли и истребили. Даже деревенский водяной насос был разбит. Трупы они сбрасывали в колодец, чтобы отравить воду. Нам стало ясно, что это планировалось заранее, чтобы каждый, кому повезло спастись при нападении, немногим позже умер бы от голода или жажды. Они пришли не только убить нас, но уничтожить саму нашу способность жить.

Маленькие дети продолжали спрашивать, почему джанджавиды сделали это, почему они хотели, чтобы мы все умерли. Как отвечать на такие вопросы? Что мы могли сказать? Когда дети спали, мы беседовали. Арабские племена всегда были беднее нас: у них не было поселений, не было хлебов и было мало скота. Так откуда же у них то мощное оружие, с которым они нападали на нас?

Мы знали, что тут не обошлось без правительства. Джанджавидами кто-то руководил.

Если бы они явились лишь для грабежа, зачем было разрушать деревню? Что за выгоду им это принесло? Вероятнее всего, они действовали по приказу свыше. Осознав это, даже самый простодушный крестьянин понял, что арабское правительство решило поддержать своих и стереть нас с лица земли.

Теперь мы знали, где пролегает грань. Знали, что наш злейший враг — правительство. Впрочем, для меня в этом ничего нового не было — я давно это подозревала. Я была свидетельницей насилия над детьми в Маджхабаде. Я видела этот кошмар, и солдаты пришли за мной. Меня заставили раскрыть глаза. Вместе с отцом я выступала против арабского правительства, подавлявшего нас в нашей собственной стране. Но многие деревенские до самого дня нападения жили наивными надеждами.

Целых три недели мы существовали в этом подвешенном состоянии, где-то между жизнью и смертью. Я проводила время, роясь в руинах в поисках еды либо ухаживая за ранеными, кипятила воду и перевязывала раны, используя любые подручные средства. Я собирала лесные растения и приготавливала мази от ожогов по бабушкиным рецептам: сжигала листья в мелкий пепел и смешивала с кунжутным маслом. Я ежедневно смазывала ожоги, и многим это, похоже, помогло.

Некоторые малыши, у которых обгорело все тело и которые просто чудом выжили, мучились от страшных болей. Их бросили в горящие хижины. Каким-то образом они уцелели в аду, но кожа у них покрылась волдырями и отслаивалась, ожоги воспалялись и гноились. Я так много знала и умела, но мало что могла сделать без нужных медикаментов. Это разрывало мне сердце. Смерть была бы для них лучшим выходом, и каждый день она милосердно избавляла кого-нибудь от страданий.

Скверно обстояли дела и с психическими травмами. Я была бессильна их исцелить. Некоторые из женщин не только потеряли всех близких — мужей, детей, родителей, — но и лишились разума. Они бормотали, плакали, громко смеялись. Обхватив себя руками, раскачивались взад и вперед, часами глядя в никуда. Отказывались есть и не отличали дня от ночи. И я ничем не могла помочь им.

Когда я обходила пострадавших, все говорили об одном и том же: что делать, если они нападут опять? Как мы спасемся бегством на этот раз, без защитников? Некоторые подумывали уйти к родственникам в другие деревни, но кто мог поручиться, что эти деревни не постигнет та же участь, что и нашу? Другие планировали отправиться на юг, к Нубийским горам[10], где, как мы надеялись, наши черные африканские братья предложат нам убежище. Может быть, в этих горах мы обретем безопасность?

Или лучше бежать через границу, в Чад?[11] Это земли нашего племени, там живут наши собратья загава. Но что, если граница охраняется? Не схватят ли нас правительственные солдаты или джанджавиды, если мы попытаемся добраться до безопасного места? Или лучше попробовать большие города? Там стычки происходят редко, не исключено, что в городе у нас будет больше шансов.

Деревня вокруг нас умирала. Мы знали, что все кончено. Ей предстояло быть развеянной по пустыне, как мякине по ветру. Люди готовились к такой возможности. Вспоминали, что вон в той сгоревшей хижине жила такая-то семья. Вспоминали, какая чудесная свадьба была во дворе у таких-то. Вспоминали, как в детстве играли на вон том поле, таскали фрукты из вон того сада и заставляли глиняных бойцов сражаться в пыли у этого забора.

Была среди нас пожилая женщина, потерявшая единственное дитя. Муж ее давно умер, и теперь она осталась совсем одна. Она сидела и беспомощно причитала:

— Семьи нет… Никого нет… Все ушли…

Однажды вечером я увидела, что она бродит по пепелищу своей хижины и тоскливо бормочет. Она сочинила плач о гибели деревни.

Всадники взяли молодых

И погубили их.

Всадники взяли стариков

И погубили их.

Всадники взяли женщин

И погубили их.

Всадники взяли детей

И погубили их.

У нас нет дома,

Он погублен.

У нас нет хлебов,

Они погублены.

У нас нет молока,

Оно погублено.

Теперь наши дети пошли воевать.

Они погибнут.

Односельчане собрались вокруг, слушали ее пение и плакали. Допев, старуха сказала, что никогда не покинет деревню. Она умрет здесь. Родных у нее нет, идти некуда. Мы пытались убедить ее придумать что-нибудь и уйти, но она отказалась. К чему ей спасать свою жизнь? Все уходят, с деревней покончено, и она просто хочет умереть. У других дети, ради которых стоило бы жить. А у нее — никого.

Я чувствовала, что роль главы семьи отошла мне. Мама крепилась, но сестричка, Асия, непрерывно плакала. Да, я словно умерла в душе, но я знала, что должна думать, работать головой и прикидывать, как спастись. Время от времени я доходила до той степени отчаяния, когда просто хочется махнуть на все рукой, но держалась.

Я беспрестанно повторяла себе, что сейчас нам нужны не жалобы и слезы, а огонь и ярость бабули Сумах. Я пыталась представить себе, что сделала бы в нынешней ситуации бабушка, настроиться на ее образ мыслей. Как бы она поступила? Я была уверена, что бабуля решила бы переехать. Она вывела бы нас из этого ада туда, где была возможность выжить. Она выбрала бы дорогу в Чад.

Мы переживем это, сказала бы бабушка. Мы загава, мы загава, и мы сильны…

К тому моменту перед нами уже маячил призрак голода, поэтому выбора не оставалось. Пора было уходить.

Обстоятельства решили за нас. Как-то раз, в раскаленный полдень, мы вновь услышали этот ненавистный звук — глухое «чоп-чоп-чоп» лопастей ротора, скребущих воздух. На этот раз никто ни секунды не колебался: все, как один, развернулись и бросились в лес. Грохот взрывов преследовал нас, когда вертолеты начали разносить деревню.

Мы были в ужасе: ведь на этот раз некому было нас прикрыть и спасти от смерти. Но тройка вертолетов, похоже, удовлетворилась тремя ленивыми кругами, взрывая последние остатки деревни и превращая их в огонь, пыль, забвение.

Шум штурмовых вертолетов, паливших по деревне, затих вдали. Сотрясаемые нервной дрожью, мы несколько часов ждали, припав к испещренной тенями земле и напрягая слух в ожидании ужасных джанджавидов, их истошных воплей и стрельбы. Над деревней стелилось покрывало дыма, но было до жути тихо. От этого делалось еще страшней, и мы гадали, не подкрадываются ли они, чтобы наброситься на нас.

С заходом солнца мы пробрались обратно в деревню. Полыхали хижины, уцелевшие при первом нападении, но никаких признаков врага не замечалось, словно вертолеты были посланы с единственной целью: добить деревню и навсегда покончить с нею. В огненном зареве, с легкими, наполненными едким дымом, мы, не теряя друг друга из виду, устроились на ночлег. Теперь стало окончательно ясно: завтра мы уйдем. Завтра мы уйдем. Завтра мы все уйдем, и деревни больше не будет.

На следующий день, рано утром, я решила в последний раз обойти своих пациентов. Я все еще была их лечащим врачом, и это входило в мои обязанности. Уходя, я предупредила маму и сестренку, что мы тронемся в путь сразу же по моем возвращении и они должны быть готовы.

Я обходила пациентов, проверяя увечья, перевязывая ожоги и делая все возможное. У каждого я спрашивала, куда он намерен отправиться, опасаясь, что некоторые из них — особенно дети не осилят дороги. Что еще я могла для них сделать?

К полудню я вернулась, но ни матери, ни сестры дома не обнаружила. Я пошла к соседу, дяде Кадиджи, который, как и мы, собирался уходить. Он был во дворе и набивал вещами старый мешок.

— Дядюшка, а где мои? — спросила я.

Посмотрев на меня, он покачал головой:

— Ушли… Приезжали на машине солдаты — прямо к вашему дому. В форме, с оружием. Задавали твоей матери много вопросов. Спросили, где эта загавская докторша, которая удрала из Маджхабада. Твоя мать сказала им, что у нее нет другой дочери, кроме Асии. Сказала, что не знает, о чем это они.

— Господи… Господи! Но где они сейчас?

— Солдаты велели твоей матери передать тебе сообщение. «Мы знаем, что она твоя дочь. Мы знаем, что ты врешь, — сказали они. — Передай ей от нас — мы ее ищем и скоро найдем. Передай своей дочери, что ей от нас не сбежать. Никогда». Это было предупреждение. И они очень испугались, твоя мать и Асия. Решили, что ждать опасно, и ушли.

— Но куда?

— В Хашму, к вашему дяде Ахмеду. В Чад бы они без тебя не рискнули. Твоя мама сказала, тебе нужно бежать. Но не туда, где тебя могут найти солдаты. Твои сказали, что ты обязательно их найдешь и вы снова будете вместе.

— А мама сказала, куда мне идти? — спросила я в недоумении.

Дядя Кадиджи пожал плечами:

— Откуда ей знать. Куда-нибудь, где безопасно. На юг, в Нубийские горы, подальше, где тебя не выследят и не сцапают. И еще вот что велено тебе передать: «Она знает, где мы спрятали ценности и золото. Пусть возьмет все, пригодится в дороге».

Как в тумане я вернулась на наш двор. Откопала тайник, набила карманы золотом. Положила в черный пластиковый пакет горсть сушеных фиников, запасной тоб и теплое платье. Затем попрощалась с дядей Кадиджи. Бросив последний взгляд на дом моего детства, я повернулась и пошла прочь. В душе я знала, что больше никогда сюда не вернусь.

Я не сказала дяде Кадиджи, куда иду. Я и сама этого не знала, и потом, мне не хотелось оставлять никаких следов для боевиков, вздумай они открыть охоту на меня. Я знала лишь, что иду на юг, что пойду на юг; может быть, попробую добраться до Нубийских гор. Путь предстоит долгий, но выбора у меня нет. Я не могла последовать за семьей: это могло бы навлечь гнев моих преследователей на головы любимых людей. В одиночестве я отправилась на юг, в иссушенную солнцем саванну, в пустыню.

В юности я видела, как правительство пыталось вербовать людей из племени загава для участия в джихаде против «неверующих» юга, включая народ нуба[12]. Я знала, что многие нуба — христиане, а другие — умеренные мусульмане. Теперь же я понимала, что религия в нашей стране роли не играет. Значение имел лишь цвет кожи. Если у человека светлая арабская кожа — он мой враг. Если черная — друг. Я решила искать убежища среди черных африканцев, независимо от их убеждений.

Я шла весь день и всю ночь и молилась Богу, чтобы он вел меня. К утру я знала, что делать. Я почти дошла до железнодорожной линии. Она ведет на юг, в Кордофан, который, в свою очередь, граничит с Нубийскимим горами. Я пройду всю дорогу, ориентируясь по рельсам. Если пройдет поезд, я спрячусь в саванне. Опасность заключалась в том, что на главных остановках в поезд садится полиция с обысками на предмет оружия или другой контрабанды и для проверки документов. Гораздо безопаснее было идти пешком.

Примерно через час после восхода солнца я достигла путей, повернула на юго-восток, и мое путешествие началось. Время от времени я миновала небольшие группы людей. Как и я, они куда-то шли по рельсам. Это была достаточно распространенная практика, верный способ добраться до цели. Не поднимая головы, я шла вперед. К полудню меня одолела жара. Я решила переждать ее и поспать, а ночью двинуться дальше. Станет прохладнее, и я буду меньше бросаться в глаза арабам. Я не забывала, что за мной могут охотиться.

Расстелив накидку, я прилегла под деревом, где собрались путники — тоже чернокожие африканцы, но из племен фур, массалит и некоторых других. Куда я иду, спрашивали они. Я отвечала, что хочу навестить родных в Кордофане.

Закрыв глаза, я попыталась заснуть. До меня долетали обрывки бесед, в которых проскальзывали арабские слова, и я поняла, что речь идет о нападениях на деревни в их районе. Казалось, безумие и убийства царили повсюду.

В сумерках я снова отправилась в путь. Сначала темная железнодорожная линия напугала меня, но вскоре я убедилась, как удобно идти по полированным металлическим рельсам, блестевшим в лунном свете. Я шла и шла, одна в бескрайней пустоте ночной пустыни, сопровождаемая только своими мыслями. Я следовала по вольфрамово-синим, залитым лунным светом рельсам, и на мгновение мне вспомнились более счастливые времена — времена веселья и смеха игры в «лунную кость».

Около полуночи я остановилась, чтобы доесть последние финики. Еды у меня не осталось; придется купить что-нибудь с лотков, растянувшихся вдоль дороги. Я шла, пока не заметила, что на востоке засиял рассвет. Я все еще была в силах двигаться и потому решила идти, пока не доберусь до города Эд-Даэйн[13]. Окрестные племена были кордофани, черные африканцы, и я чувствовала, что среди них буду в безопасности.

К восходу солнца я добралась до станции Эд-Даэйн и огляделась. Толпы людей, скучившись, спали на земле — мужчины, женщины, дети. Все ли они, как и я, были беженцами? Я положила под голову свой пакет, завернулась в накидку и уснула.

Через несколько часов я проснулась — солнце поднялось уже высоко. Какая-то женщина разжигала угольную печку, приступая к торговле кофе. Видя, что я одна, она предложила мне чашку. Он был горячим, черным, сладким и чрезвычайно бодрящим.

— Далеко идешь, сестрица? — спросила она. Я стряхнула с себя остатки сна.

— Толком и не знаю. Куда отсюда можно добраться?

Торговка махнула рукой себе за спину:

— Вон оттуда грузовики выезжают куда угодно. Можешь добраться даже до Хартума — хотя вряд ли захочешь.

— Я думала дальше, в Кордофан — может быть, в район Нуба.

Она кивнула:

— Тогда садись на грузовик до Хартума, а по пути пересядешь на остановке. Так проще всего.

Я поблагодарила женщину за ее доброту и стала ждать на стоянке грузовиков, пока водитель, чернокожий африканец слегка за сорок, и его молодой помощник прогревали двигатель. Я сказала, что хотела бы билет в кабину. Есть ли свободные места? Есть, подтвердил водитель. Но ему было любопытно, кто я такая — молодая, хорошо одетая женщина, путешествующая в одиночку и так далеко, за много-много миль от дома. Особенный интерес вызвало то, что весь мой багаж состоял из полупустого запыленного пластикового пакета.

— Так ты что же, значит, одна? — спросил он.

— Одна.

— И куда же ты направляешься, сестрица? В Хартум?

Я ответила, что еду до Хартума, поскольку волновалась, что он не согласится взять меня, если узнает, что я собиралась пересаживаться на другой грузовик.

— Далековато, — широко улыбнулся водитель. У него была располагающая улыбка. — Дорого встанет. Я просто предупреждаю. Не хочу, чтобы ты подумала, что я тебя прокатиться беру или что.

Мы договорились о цене, я заплатила ему, и вскоре грузовик тронулся в путь. Время от времени водитель останавливался, чтобы подобрать пассажиров. Задняя часть машины была нагружена лесом, так что водитель подбирал столько людей, сколько вмещалось. С обезоруживающей откровенностью он объяснил, что чем больше пассажиров провезет, тем больше заработает. Без этого маленького приработка ему не свести концы с концами: жена, дети, а жизнь дорогая. Деньги за школу плати, за школьную форму плати, жена слишком много спускает на тряпки… В считаные минуты он, казалось, поведал мне историю своей жизни.

Водитель мельком взглянул на меня:

— Так что ты теперь все обо мне знаешь, а насчет тебя как? Откуда ты и почему едешь в Хартум?

— Я загава, — ответила я. А потом немного слукавила: — У меня родня в Хартуме.

— Так ты загава? А где все твои? Не очень-то хорошо отрываться так далеко от дома, да еще в одиночку.

— Не страшно. Я много поездила.

— А почему? Это по делам или как?

Вопросы сыпались и сыпались, пока, наконец, я не решила рассказать ему часть правды в надежде, что он уймется:

— Слушай, я не хочу все объяснять, ладно? Я просто уезжаю. Мне нужно уехать. Если можешь мне помочь, отлично. Если нет, выхожу на следующей остановке и пересаживаюсь в другой грузовик.

— Что ты, что ты! — возразил водитель, отрывая руки от руля и взволнованно жестикулируя. — Я рад помочь. Я рад. И за поездку ты заплатила… Ты из Дарфура? В этом все дело?

— Да, из Дарфура. И там сейчас дела обстоят неважно. И мне просто нужно уехать, вот и все.

— Да я рад помочь, сестрица, — повторил он. — Меня зовут Абдул Расул. Мне можно доверять… У меня дети почти твоего возраста. Ты похожа на мою дочку. Когда нужна помощь, нужно ведь кому-то доверять, верно?

Я взглянула на Абдула. У него было круглое добродушное лицо. Инстинкт подсказал: доверься ему. Но самое главное — нечто в нем напоминало мне отца. Нечто теплое, открытое и располагающее. Его даже звали так же. Во время перехода по пустыне я молила Бога указать мне путь.

Возможно, этот человек, Абдул, был ответом на мои молитвы.

Часть четвертая

ПУСТЫНЯ БЕЗ ВОЗВРАТА

24

Бегство из Дарфура

Весь день мы ехали по пустынным ухабистым дорогам. Незадолго до наступления темноты из-под машины раздался неприятный металлический треск, и мы остановились. Выйдя из кабины, Абдул проверил днище грузовика. Известие оказалось скверным. Дорога была неровной, груз — тяжелым, и механизм, приводивший в движение колеса, не выдержал. Нам оставалось только ждать другого грузовика и просить забрать деталь в ближайший город для починки.

По счастливой случайности другой грузовик не заставил себя ждать. Пассажиры перекочевали в него, и молодой помощник, прихватив металлическую ось, отбыл вместе с ними — отдать деталь в ремонт. Решив всецело довериться Абдулу, я осталась с ним и его искалеченным грузовиком. Поломка произошла посреди саванны, поэтому он предложил мне спать в кабине, а сам улегся на земле. Там теплее, сказал он, и я буду чувствовать себя в большей безопасности.

— Знаешь, вся моя жизнь — сплошная цепь неудач, — сказала я. — А теперь еще и это. Зачем ты только согласился взять меня!

Абдул усмехнулся:

— Ах, да не волнуйся ты. У нас вечно проблемы с этой развалюхой. Разберемся. Мы всегда разбираемся.

На следующее утро мы уселись под деревом. Абдул заварил чай на угольной печурке, которую всегда возил с собой. У него имелись жестяной чайник, стаканы, банка с сахаром и свежая мята. Мы можем застрять тут на какое-то время, предупредил он, когда мы потягивали восхитительный мятный чай. Надо придумать историю, на случай, если у кого-то возникнут вопросы.

Мужчина и женщина, путешествующие вместе, не родственники и не супруги, — это сразу вызовет подозрение. Мы должны представляться мужем и женой, предложил Абдул. Я знала, что он прав. Если кто-нибудь спросит, я — миссис Расул.

В тот день я окончательно прониклась симпатией к Абдулу. Он и вправду оказался добрым человеком: сходил в ближайшую деревню за едой, разогрел ее на своей печке и настоял на том, чтобы я поела, поскольку путь мне предстоял долгий. Усадил меня в кабину, чтобы я послушала музыку по радио. Он убеждал меня не застревать в прошлом, а научиться вновь испытывать счастье. Он смешил меня забавными историями. И постепенно я начала больше рассказывать о себе.

Он не верил, что я просто пытаюсь спастись от войны. Что я натворила, спрашивал он. От чего я бежала? Убила кого-нибудь? Я сказала, что скрываюсь от военных, агентов безопасности. За мной охотятся. Если найдут, убьют. Я не хотела вдаваться в подробности. Все это было слишком ужасным и слишком личным.

— Ты уверена, что они охотятся за тобой? — спросил Абдул.

Я кивнула. Я была уверена.

— Тогда придется тебе уехать из страны. Останешься в Судане, тебя найдут. Опасность будет всегда.

Я пожала плечами:

— Знаю. Но куда я пойду?

Абдул посмотрел на меня:

— Слушай, я должен задать тебе этот вопрос, но помогаю я тебе не поэтому. Понимаешь?

Я сказала, что понимаю.

— Ну вот и славно. У тебя есть деньги? Я знаю людей, которые могут вывезти тебя из Судана. Но заломят немало. Потому и спрашиваю.

Отчасти я боялась быть откровенной с Абдулом. Что, если он ограбит меня? Выдаст правительству? После всего, что я видела и испытала, мне было трудно кому-либо доверять.

— И куда меня могут отправить? — спросила я, пытаясь обойти денежный вопрос. — В какую страну?

— Честно говоря, не знаю. Это не мне решать. Существуют агенты, которые ведают такими вещами. Они всё устраивают. Но, разумеется, не за просто так.

— Сколько?

Абдул пожал плечами:

— Точно не знаю. Недешево. Поди, миллионы суданских фунтов. Так что вопрос в том, есть ли у тебя такие деньги…

— А как это организовать?

На мгновение он задумался.

— Можешь поехать в Хартум, поживешь у нас. У меня жена и четверо детей. Ты по виду не шибко от нас отличаешься — скажем, что ты наша родственница. А когда мы все подготовим, уедешь из страны.

На починку грузовика ушло четыре дня, и к тому времени я решила поехать с Абдулом в Хартум. Я пыталась рассуждать рационально, но в конце концов все свелось к чувствам. Абдул напоминал мне отца, и я чувствовала, что могу довериться ему. Он станет моим советчиком. Когда мы снова отправились в путь, я молилась и надеялась, что не ошибаюсь.

Через день мы добрались до Хости[14], откуда шла гладкая асфальтированная дорога до Хартума. К вечеру мы достигли окраины города. Мне было неспокойно: находясь в розыске, я возвращалась в столицу, в сердце арабского режима, который желал моей смерти. Мы направились прямиком к дому Абдула, одноэтажному бетонному зданию, во дворе которого он припарковал грузовик. Дети с радостными криками выбежали ему навстречу:

— Папа! Папа! Папа! Папа вернулся!

Затем они заметили меня.

— Кто это? — с любопытством стали спрашивать они. — Кто там такой у папы в кабине?

Вышла жена Абдула — высокая, стройная и очень красивая. Она еще больше удивилась при виде меня, хотя изо всех сил старалась этого не показывать. Малайка — так ее звали — пригласила меня в дом выпить чаю. Вскоре они с мужем, извинившись, исчезли в спальне. Я догадалась, что Абдул хотел наедине объяснить ей, кто я такая и почему здесь.

Конечно, любопытные дети тут же окружили меня. Я изо всех сил старалась улыбаться и отвечать на все их вопросы и одновременно осматривалась. Помимо кухни-столовой — хорошо оборудованной, с электрической плитой, холодильником и телевизором — и хозяйской спальни имелась всего лишь одна комната: детская. Дом казался очень тесным, но уютным — жилище счастливой семьи, где царит дух благополучия.

Выйдя из спальни, Малайка с широкой улыбкой обняла меня. Извинившись за отсутствие комнаты для гостей, она указала на детскую и предложила разделить кровать с их старшей дочерью. Остальные дети лягут на второй.

Кто-то из детей позвал соседских ребятишек, и они прибежали посмотреть на гостью. Вопросы посыпались с удвоенной силой. Малайка поспешно объяснила, что я ее младшая сестра, которая приехала присматривать за детьми.

После обеда я помогала хозяйским ребятишкам с уроками. Проверяя задачки, правописание и грамматику, я заметила, что Малайка внимательно приглядывается ко мне. Как только дети были уложены, Абдул, Малайка и я сели смотреть телевизор. Транслировалась только какая-то спортивная программа. Абдул сидел как приклеенный, но нам с Малайкой было скучно. Она повернулась ко мне; я поняла, что ей хочется поболтать.

— Ты такая умная, — заметила она. — Я видела тебя с детьми… Где ты всему этому научилась? В университете?

— Не совсем, — ответила я. — Просто я хорошо успевала в школе.

— Так ты работала учительницей? Я ведь вижу, что ты образованная. Одной школы для этого мало.

Я покачала головой:

— Нет, я не учительница. Просто у меня способности к математике. Передались от бабушки.

Малайка улыбнулась:

— Я знаю, что ты образованная. Почему такой образованный человек, как ты, должен бежать?

— Ну, иногда приходится скрываться от неприятностей…

Она взволнованно схватила меня за руку:

— Ты бежишь от семьи, да? Тебя пытались выдать за какого-нибудь мерзкого старика? Расскажи!

— Нет, тут другое. Мне нужно уехать из Судана, вот и все.

Разочарованная, Малайка отодвинулась. Я не винила ее за любопытство. Я понимала, что ей хотелось подружиться. Ей хотелось привнести в свою жизнь немного ярких красок; история женщины в бегах как нельзя лучше могла послужить этой цели. Но я не собиралась раскрывать ей душу. Ее мужу я рассказала ровно столько, сколько сочла нужным. Больше всего я опасалась, что, если открою им всю правду, они так перепугаются, что сдадут меня властям. Может быть, Абдул хороший и храбрый человек, но его жену я знала недостаточно и не могла судить о ней.

Я прожила у них в доме восемь недель, почти не выходя за дверь, боясь показаться на людях. Абдул говорил: чем меньше народу знает, что я здесь, тем лучше. Время я проводила, помогая Малайке с уборкой и присматривая за пятилетней малышкой Мэйэ. Я чувствовала, что Малайке нравится мое общество. Я вела себя дружелюбно, не сидела сложа руки, и ей было с кем поговорить. Но мне это претило. Мне было скучно и одиноко, и я жила в неопределенности. И каждый день мне приходилось преодолевать страх.

Через день Малайка выходила за покупками. Оставаясь в доме одна, я возвращалась мыслями к семье, погибшему отцу и нашей оскверненной деревне. Я думала о матери и сестре. Где-то они теперь? Насколько там безопасно? Я думала о братьях, которые сражались на стороне повстанцев. Наша семья была разрознена и разбросана по всему Судану, и мы ничего не знали друг о друге. Как же дошло до такого, спрашивала я себя. Как это могло случиться?

Вернувшись, Малайка заставала меня в слезах. Она обнимала меня и просила рассказать, в чем дело, умоляла открыться ей, относиться к ней как к сестре. Но я не могла. Они с мужем были добры ко мне, но я опасалась, что, услышав о войне, пытках, изнасиловании, о том, что меня ищут полиция и солдаты, они отвернутся от меня. Я не могла пойти на такой риск и потому позволяла Малайке пребывать в убеждении, что бегу от принудительного брака.

Месяца через два после того, как я поселилась у них, Абдул привел домой человека лет тридцати, арабской внешности — того самого агента, которому предстояло организовать мой побег. С самого начала он инстинктивно не понравился мне. Он сказал, что его услуги обойдутся мне в восемь миллионов суданских фунтов. Я ответила, что у меня есть только два миллиона наличными, но имеется кое-какое золото. При упоминании о золоте его глаза загорелись. Он с радостью продаст для меня мое золото, сказал он, а затем посмотрим, сколько наберется.

Я знала, что он взялся за это дело только из-за денег. Но чего мне было ожидать — еще одного хорошего человека? Такого, как Абдул? Я показала агенту наши семейные драгоценности. Золото бабушки, золото мамы, моей сестры и мое собственное. Большой бабушкин браслет и три ее кольца с рубинами. Ее великолепную агади — традиционную загавскую цепь, древнее золото нашего племени. Агент созерцал сокровища, жадно потирая руки.

Ему нужно все это, сказал он. Все это. И даже тогда еще может оказаться недостаточно. На мгновение я заупрямилась. Так много воспоминаний, так много семейного было связано с этой сверкающей красотой. Но потом я подумала: для чего мне драгоценности здесь, в Судане, где я нахожусь на положении смертницы? Мне захотелось оставить себе только одно крупное кольцо, которое особенно любила бабуля Сумах. Возьмите всё, сказала я, но кольцо я не отдам. Но мне нужно все это, ответил агент. В конце концов я сдалась, рассталась даже с четырьмя прелестными браслетами — отцовским подарком к свадьбе.

После этого я каждый день спрашивала Абдула, куда запропастился этот агент. Ничто не мешало ему удрать со всем моим добром, и тогда со мной было бы покончено. Но Абдул сказал, что беспокоиться не нужно: ему известно, где живет этот человек, просто так он исчезнуть не может. Абдул пообещал, что не подведет меня. Я должна сохранять спокойствие и доверять ему.

Агент появился через месяц. Для побега все готово, заявил он. Завтра он заедет за мной и отвезет в аэропорт. Я спросила его, куда меня отправляют. В безопасное место, туда, где хорошие люди помогут мне, — вот и все, что он счел нужным объяснить. Мы полетим вместе, выдавая себя за мужа и жену. Моя роль заключается в том, чтобы следовать за ним и делать в точности так, как он скажет. И было одно условие: не задавать вопросов, никогда. Ничего не поделаешь, таковы правила.

Я предполагала, что он не хотел сообщать мне лишнего, чтобы я не проболталась на допросе, если нас схватят. Я даже его полного имени не знала.

Теперь, перед отъездом, мне было радостно и страшно одновременно. Я продолжала ломать голову над тем, куда я направляюсь и что будет, когда я туда доберусь. А что, если этот агент просто бросит меня на полпути? Но беспокоиться поздно. Теперь все в руках Господних. Если Господу будет угодно, все пройдет благополучно.

В ту ночь я не могла заснуть. Сколько бы я ни молила Бога заглушить мои страхи, разум кипел от тревожных мыслей. Схватят меня, или мой отъезд будет завершением ужасного путешествия? Вернусь ли я когда-нибудь домой? Увижусь ли снова с родными? Но как я с ними увижусь, если буду далеко, в чужой стране?

На следующее утро Малайка дала мне небольшой саквояж, в который я уложила свои нехитрые пожитки: запасной тоб, дорожную накидку, шаль и зубную щетку. У меня не осталось ничего на память о доме — ни камешка, ни ветки, ни даже песчинки. Только воспоминания. Малайка пожелала мне удачи. Она улыбалась. Она никогда не забудет меня, сказала она, и, может быть, однажды я расскажу ей всю правду о себе. Абдул же вновь заверил меня, что беспокоиться не нужно. Все будет хорошо, он нисколько в этом не сомневается.

В три часа явился мой агент на машине. За рулем сидел его водитель. Он указал мне на заднее сиденье, сел рядом, и мы в молчании поехали по городу. Я нервничала, старалась вжаться в сиденье, чтобы меня не заметили снаружи. Но агент велел мне сесть прямо и вести себя естественно. Потом я заподозрила, что он везет меня прямо в полицию. А что? Это было бы куда проще, чем куда-то лететь. Я знала, что почувствую себя в безопасности, только оказавшись на борту самолета.

Когда мы подъезжали к аэропорту, агент снова принялся наставлять меня: «Делай, что велю, не говори ни слова, и никаких шагов без моего разрешения. Веди себя, как я сказал, и мы будем в порядке». Но если я забуду его наставления и выкину какой-нибудь фортель, меня сцапают. «Помни, мы с тобой супруги». Я всегда должна быть послушной и идти на несколько шагов позади него, как подобает благовоспитанной мусульманской жене.

В аэропорту водитель остановился и взглянул в зеркало заднего вида.

— Ты когда обратно?

Агент пожал плечами:

— Пока не знаю. Мне там особо делать нечего, только вот с этой разобраться. Так что завтра, если все пройдет нормально.

— Мне тебя забрать?

— Да, в обычное время. Если что, позвоню.

В зоне вылета была давка. По мере того как пассажиры проходили регистрацию, толпа рассасывалась. Агент намеренно задержался и прошел на паспортный контроль, когда там никого не осталось. Обменявшись рукопожатием с чиновником в униформе, он протянул оба паспорта. Я стояла позади, как послушная жена. Чиновник взглянул на меня, потом понимающе улыбнулся агенту. Они обменялись несколькими фразами, затем наши паспорта были проштампованы, и нас без проволочек пропустили.

— Всего хорошего и доброго пути, — сказал чиновник моему агенту. — Скоро увидимся, да?

Тот улыбнулся:

— Конечно. И спасибо.

Мы подошли к следующей группе чиновников. На этот раз, прежде чем пропустить, у нас проверили сумки. Мы пересекли аэропорт, спустились по ступенькам, на перроне вместе с остальными пассажирами подождали появления автобуса. Короткая поездка через перрон, и нас доставили к самолету. Он стоял на взлетной полосе, приземистый и ослепительный.

Возле него я увидела группу белых людей в элегантных синих униформах. Одна женщина, провожая нас в самолет, приветливо улыбнулась агенту. Затаив дыхание я поднималась по ступенькам. Мельком оглянувшись, шагнула в самолет. Я была в безопасности. Я в безопасности. Я в безопасности. Я в целости и сохранности в этой машине, которая унесет меня в безопасное место.

Итак, я на пути из Судана туда, где охотники не смогут найти меня. Одному Господу ведомо, в какую страну я направляюсь, но это еще предстоит узнать. Сейчас важнее то, что я улетаю из страны — страны, которая пожирает мою отчизну. Я откидываюсь на спинку сиденья и чувствую, как усталость волной накрывает меня. Я так устала. Так устала. Так устала. Я никогда не чувствовала такой усталости…

Когда самолет взмыл в небо, я должна была бы испугаться, ведь прежде мне не доводилось летать. Но после того, что я пережила, мне все было безразлично. Что могло тронуть меня? Что могло по-настоящему ранить или испугать меня? Если бы мы взорвались, превратились в огненный шар, что бы я потеряла? Я столько раз просила о смерти, а смерть не смогла найти меня. Чего мне бояться, если она отыщет меня теперь?

Я видала самолеты только с земли, а теперь проносилась по небу высоко над нею. Мы поднимались выше и выше, и я увидела облака, проплывавшие в иллюминаторе. Я вглядывалась прямо в середину пухлой белой гряды. Мы были окружены облаками, и мне стало интересно, что удерживает нас в воздухе. На мгновение меня охватил трепет перед всей этой магией. А небо в мягком безмолвии проносилось мимо окна.

Я разглядывала пассажиров: вдруг что-то подскажет мне, куда я направляюсь? Большинство было в традиционных одеяниях арабов Персидского залива, поэтому я не исключала, что лечу в одну из этих стран. В какую же из них? Я пыталась вспомнить школьные уроки географии. В Дубай? В Саудовскую Аравию? В один из карликовых Арабских Эмиратов? Женщина в элегантной синей униформе подошла к нам: белоснежные волосы, в глазах улыбка.

— Чай, мадам? Кофе? — спросила она. — Может быть, газированной воды?

Я покачала головой:

— Нет, спасибо.

Я была слишком взволнована и слишком измучена, чтобы думать о питье или еде. И потом, у меня не было денег, ведь агент забрал всё подчистую, а я предполагала, что придется платить. Агент попросил чай, и когда дама наклонилась ко мне, я уловила аромат напитка. Пахло восхитительно. Я заметила, что денег она не спрашивает, и передумала.

— Прошу прощения, — сказала я. — Я все-таки хотела бы чаю.

Через два часа мы начали спуск. За время полета солнце зашло, и я почувствовала, как самолет несется к земле через темнеющее небо. Интересно, куда мы садимся? В какой стране я должна попытаться обрести новый дом? И как я там выживу? С легким стуком мы приземлились на посадочную полосу и вырулили к зданию аэропорта. Вместе с другими пассажирами я поднялась на ноги, но почувствовала, как чья-то ладонь сжимает мою руку. Это был агент. Жестом приказав мне сесть, он покачал головой:

— Еще рано. Будет второй рейс. Жди на борту.

Целый час мы сидели на взлетной полосе. Агент спал. Самолет заполняли люди, по большей части арабы Персидского залива, но были и европейцы. Белый мужчина средних лет, приветливо улыбнувшись, занял место рядом со мной. Тронув его руку, я спросила, как долго нам лететь. Шесть часов, сказал он. Через шесть часов мы будем в Лондоне.

Так вот куда я направлялась! Я направлялась в Лондон, в Англию, страну, о которой узнала в школьные годы.

Я направлялась в страну хаваджат — белого человека.

25

Приют отчаяния

Я проснулась рано утром. Стюардесса подала мне пластиковый поднос с завтраком. Мой агент сказал, что я собираюсь в страну, где мне помогут, и я задавалась вопросом, все ли англичане так любезны и приветливы, как сотрудники авиакомпании. Стянув крышку из фольги, я принялась изучать завтрак. Уж наверняка там не асида!

Агент гонял еду по тарелке.

— Свинина! — пробормотал он. — Ты едешь туда, где любят есть свиней. Имей в виду.

С этими словами он отпихнул свой поднос и уставился в окно. Вывезти меня из Судана оказалось несложно, но хотелось бы знать, как агент намерен ввезти меня в Англию? У него два паспорта, так что в одном, по-видимому, значится имя его «жены», то есть мое. Мне не удалось внимательно изучить паспорт, а задавать вопросы агент мне запретил. Но в Хартуме он сфотографировал меня — для документов, по его словам, — так что, надо полагать, в этом паспорте и вправду мое настоящее фото.

Я опять встревожилась. Допустим, агент доставил меня в Англию — как мне действовать дальше? Следуй за мной, и я отвезу тебя в безопасное место — вот все, что я от него услышала. На минуту я задумалась о своем муже, Шарифе. Удастся ли мне разыскать его? Насколько я знала, он все еще в Англии, но мы с ним не связывались уже несколько месяцев. Я решила, что сперва надо попасть в Англию. Это будет означать, что я вырвалась из Судана и наконец-то в безопасности. Шариф, новая жизнь, мое будущее — все это может подождать.

Пока самолет рассекал рассветное небо, я неотрывно смотрела на то, что предположительно было Лондоном. Я видела внизу мерцающие огни, но их скрывало нечто вроде лежащих на земле облаков. Мы приземлились так гладко, что я практически не почувствовала встряски, и это поразило меня. Я изумилась: как такое возможно? Ведь самолет только что упал с неба! Я схватила свой саквояж и встала, чтобы проследовать за агентом к выходу. Мы смешались с толпой, которая вливалась в здание, и по коридорам прошли к ряду стоек, у которых остановились.

Я увидела две очереди: одна — для тех, у кого были паспорта пурпурного цвета, вторая — для всех остальных. Большинство обладателей пурпурных паспортов были хаваджат, поэтому я предположила, что это очередь для британцев, и удивилась, когда к ней присоединился мой агент. Я подошла к нему, и мы стали медленно продвигаться вперед, пока не дошли до стойки. Чиновник протянул руку и взял у агента оба паспорта. Он затолкал их в какой-то прибор, потом несколько секунд разглядывал, взглянул на агента, на меня и пропустил нас.

Мне просто не верилось. Как агенту это удалось? Как он доставил нас в Англию, затесавшись в британскую очередь? У нас не было багажа, так что агент торопливо провел меня через терминал в уличный холод. Снаружи с трудом пробивалось слабое солнце, но здание терминала окутывал густой туман, который я видела из самолета. Бусинки влаги покрывали всё: окна автомобилей, одежду людей, даже их волосы. И было ужасно холодно.

Я вытащила из чемоданчика накидку и набросила ее на плечи, но это не помогло мне согреться. Мы встали в очередь, и перед нами остановился черный автомобиль. Желтый свет сверху освещал английское слово TAXI. Мой английский был довольно примитивным, школьным; я только время от времени освежала его британскими телепрограммами. Слово taxi я узнала из одной из них. Мой агент через открытое окно поговорил с водителем, затем жестом велел сесть в машину.

— Ну, я свою работу сделал, — заявил он. — Этот человек отвезет тебя в безопасное место. Я ему заплатил, так что он тебя доставит куда надо, а я пошел. Счастливо тебе.

С этими словами он повернулся и был таков.

Такси отъехало от аэропорта. Я попыталась расслабиться — по крайней мере, в машине было тепло — и принялась рассматривать город. Ну да, всё как на картинках в учебнике. Но я ни капли не доверяла своему агенту. Таксист, белый человек, казался вполне дружелюбным; я наклонилась вперед и постучала по стеклу.

— Это Лондон? — спросила я. — Это правда Лондон?

Он глянул на меня в зеркальце:

— Правда, дорогуша. Дождливый, туманный старый городишко Лондон. Вот ведь дыра, а?

Мы ехали, ехали целую вечность по этому бесконечному городу. Мне не верилось, что города бывают такими огромными. Столько домов, и машин, и людей, и уходящих в небо башен — всё как в учебнике. Наконец таксист съехал на обочину. Он указал мне на двоих мужчин в темной униформе:

— Полиция. Скажи им, что тебе нужно убежище, дорогуша, хорошо? Убежище.

— Убежещ, — попыталась произнести я. — Убежещ… А что это?

— Об этом не беспокойся, дорогуша. Просто скажи, и все. Ступай. Давай-давай.

Попетляв по оживленной дороге, я подошла к полицейским. Я очень нервничала: мое знакомство с полицией в Судане нельзя было назвать приятным.

— Доброе утро. Убежещ… Вы знаете убежищ?

Ближайший полицейский улыбнулся:

— Недавно здесь, красавица? В первый раз?

Я кивнула:

— Я из аэропорта.

— Убежище ищешь, верно?

— Да. Убежище.

— Ладно, идем.

Он привел меня к серому бетонному административному зданию. На улице стояли две очереди, и он указал мне на одну из них. Люди самых разных национальностей переговаривались на самых разных языках. Учительница английского говорила, что в Лондоне можно найти представителей всех народов мира, и это оказалось не шуткой. Было еще рано, но очередь уже впечатляла. Многие были с чемоданами.

Чернокожий человек улыбнулся мне из очереди:

— Сомали?

Я покачала головой:

— Судан.

Я откопала в сумке шаль: было так холодно, что меня начало трясти. Человек средних лет, добродушный с виду, контролировал проход у дверей здания. Он подошел ко мне.

— Откуда? — поинтересовался он. — Судан? Дарфур?

Я кивнула.

— Дарфур.

Он сочувственно улыбнулся.

— Ты в порядке?

Я покачала головой:

— Замерзаю.

— Я так и думал. — Он снял с себя большую черную куртку и вручил мне: — Вот, примерь. Давай, давай, кутайся. Я-то к холоду привычный.

— Спасибо. Очень любезно… — застенчиво улыбнулась я.

— Пойдем-ка внутрь, пока ты насмерть не простыла.

Он провел меня вне очереди, вручил номерок и указал на боковую комнату.

— Жди здесь, — сказал он. — Я найду кого-нибудь, чтобы тебя приняли. Жди здесь, хорошо?

Я снова кивнула. Я была уже почти счастлива: этот человек был так добр ко мне. Свернувшись в кресле, я попыталась согреться. Меня стало клонить в сон. Подошли две женщины индийской наружности и спросили, не голодна ли я. Застенчивость помешала мне ответить утвердительно, поэтому я сказала, что просто устала. Они велели мне подождать, пока не выкликнут мой номер. Я задремала, но внезапно проснулась: из главного зала раздался крик. Выглянув через стеклянную дверь, я заметила сомалийца, который приветствовал меня в очереди. Двое полицейских выволакивали его из здания, подхватив с обеих сторон.

— Нет, братья мои! Нет! — кричал сомалиец. — Не убивайте меня! Не уводите меня! Не забирайте меня!

Я была потрясена и растеряна. Что же такого он натворил, что с ним так обращаются?

Три часа спустя на экране появился мой номер. Мне указали на застекленное окошечко, и я присела напротив него. Рядом со мной села женщина арабской внешности; представившись моей переводчицей, она пояснила, что мне предстоит беседа с человеком в окошечке. Я должна буду отвечать на все его вопросы.

В окошечке появился молодой белый весьма неординарной наружности: тучный, с какими-то вздыбленными колючками вместо волос. Я никогда прежде не видела ничего подобного. Почему этот человек делает себя похожим на шайтана, поразилась я. Лицо его под колючками тоже не особенно лучилось дружелюбием.

— Отвечайте только на то, что я спрошу, — приказал Колючка. — И говорите правду. Солжете — попадете в тюрьму. Ясно?

— Да.

Мне снова стало не по себе.

— Как вас зовут?

Я ответила.

— Как вы сюда попали?

Я рассказала ему о двух своих перелетах.

— Как называлась авиакомпания?

Не знаю, сказала я.

— Разумеется, знаете, — возразил он. — Так как?

— Я была с агентом. Он привез меня. Я понятия не имею…

— Да ладно! Хотите сказать, что не видели названия на борту самолета? Или внутри?

Я кивнула:

— Да. Не видела.

— Я вам не верю! Ни капли я вам не верю!

Я недоуменно взглянула на арабскую переводчицу:

— Почему он так сердится? Зачем мне что-то выдумывать?

— Что она говорит? — спросил из-за стекла Колючка.

— Она просто проверяет, поняла ли вопрос, — солгала арабская дама и обратилась ко мне: — Смотри, он начинает выходить из себя, поэтому постарайся вспомнить. Что было в салоне? Буквы? Числа? Фотографии? Хоть что-нибудь?

На мгновение я задумалась. На обертках от завтрака были какие-то буквы, но мне не пришло в голову их рассматривать.

Я покачала головой.

— Я не помню. Не помню. Простите.

Колючка, побагровев, посмотрел на часы и объявил, что идет пить чай, а когда вернется, желал бы получить кое-какие ответы. Переводчица сказала, что ей пора, ее смена закончилась.

Я сидела и ждала. Прибыла другая переводчица. Она назвалась Алисией и сообщила, что приехала из Ливана. Вернулся Колючка, и я с облегчением увидела, что он немного успокоился.

— Итак, давайте начнем с самого начала. Откуда конкретно вы родом?

Я сказала, из какой я деревни и какие большие города расположены поблизости. Он сверился с картой. Затем потребовал перечислить школы, в которых я училась. Я ответила и на это.

— Почему вы приехали в Великобританию?

— В нашем регионе идет война. У меня были неприятности с правительством. Меня хотели убить. Моя деревня подверглась нападению, и моя семья тоже. Мне пришлось бежать из страны.

— Вы замужем? — спросил он. — Дети есть?

— Я замужем. Но у нас пока нет детей.

— Где ваше свидетельство о браке?

— Я не знаю. Возможно, оно было у моего отца, но он погиб.

— Послушайте, так вы замужем или нет? — снова сердитый взгляд. — Без свидетельства брак недействителен.

— Да, я замужем.

— Ну, без свидетельства вы не можете доказать, что замужем. Где ваш муж?

— Я думаю, что он здесь, в Англии. Но я не уверена.

Колючка недоверчиво уставился на меня:

— Хорошо, давайте разберемся. Вы утверждаете, что состоите в браке, но свидетельства у вас нет. Вы утверждаете, что у вас есть муж, но не знаете, где он. Может быть, он в Англии, может быть, нет. Так это?

— Да, так.

— Это ваш муж заплатил агенту, чтобы он привез вас сюда?

— Нет. Я продала фамильное золото, чтобы заплатить агенту. Даже кольца моей бабушки.

— Ну да, разумеется, — он закатил глаза. — Так где же ваш муж? В какой европейской стране он находится?

— Я уже сказала вам, что не знаю. Вероятно, в Англии, но точно сказать не могу.

— Не знаете, в какой стране находится ваш муж? Это невозможно.

Я молчала. Я пыталась помочь ему разобраться. Я говорила правду. Чего же еще он от меня хотел? Он велел назвать полное имя Шарифа, дату и место его рождения. Затем взглянул на меня:

— Итак, он ваш единственный муж или есть другие?

— Почему он задает мне такой вопрос? — поинтересовалась я у переводчицы. — Здесь, в Англии, у женщин много мужей?

Она пожала плечами:

— Не обращай внимания. Они тут всегда так.

— Ну спроси его за меня, сколько у него жен. Ни одной, могу поспорить. Кто захочет замуж за такого ужасного человека?

Переводчица сдержала смех.

— Что она говорит? — требовательно спросил Колючка. — Что она говорит?

— Она говорит, что у нее только один муж, — слукавила переводчица. — Только один.

Колючка отправил меня на «следующий этап». У меня взяли отпечатки пальцев. Затем сфотографировали и выдали карточку — удостоверение личности со снимком, после чего вернули все к той же стойке. Подошел третий переводчик. На сей раз это был немолодой, седеющий чернокожий мужчина в элегантной куртке и галстуке, с теплым, приветливым лицом. Я сразу определила, что он из Судана.

В ожидании Колючки он рассказал мне, что прибыл из Кордофана — области, которую я прошла пешком, убегая из Дарфура. Его дочь даже училась в том же университете, что и я. Вернулся Колючка. Было видно, что ему уже не до меня, он явно торопился домой. Он сообщил, где я могу переночевать, и снабдил меня картой.

— Тут помечено. Видите? Если заблудитесь, спросите. Кто-нибудь вам покажет, куда идти.

Я в замешательстве уставилась на карту. В деревне у нас, разумеется, никаких карт не было, и я понятия не имела, как ими пользоваться.

— Но я ничего не знаю в этом огромном городе. Как я найду дорогу?

— Я же вам говорю — просто сверяйтесь с картой и спрашивайте. Вперед! Идите и ищите дорогу.

— Но если бы вы приехали в мою страну и я сказала вам — идите и найдите какое-то место в Хартуме, вы бы заблудились. Вот и со мной здесь то же самое.

Колючка вздохнул:

— Слушайте, уже поздно. Мы закрываемся. Я за вас больше не отвечаю. Я уже сказал — вам пора идти.

Переводчик успокаивающе накрыл ладонью мою руку:

— Не беспокойся. Подожди меня снаружи. Я тебе помогу.

Когда мы вышли, было уже девять часов. Старик провел меня к другому зданию, в нескольких шагах.

— Эти люди организуют для тебя какое-нибудь пристанище, — сказал он. — Я сам приехал сюда как беженец, так что знаю.

Я улыбнулась ему:

— Спасибо. Вы так добры…

— Вот, — он вручил мне десятифунтовую банкноту. — Возьми это. Тут немного, но больше не могу. По крайней мере, хоть что-то…

Той ночью меня отправили в приют для беженцев в Кройдоне. Кроме меня в комнате были еще две женщины — из Эритреи[15] и из Буркина-Фасо[16]. Эритрейка Сара, будучи на поздних сроках беременности, заняла нижнюю койку, мне же досталась верхняя. В приюте царила ужасающая атмосфера безысходности. Я чувствовала боль, неустроенность и жгучее разочарование, господствующие в этих стенах. В ту ночь я лежала без сна, думая о доме, о любви и тепле моей семьи, и плакала.

Первые впечатления не обманули меня: это место поистине оказалось юдолью отчаяния. Я быстро выучила правила. Каждое утро мы должны были расписываться в журнале регистрации, чтобы засвидетельствовать свое присутствие. Затем вставали в очередь за завтраком, состоявшим из чая и хлеба. Помимо нашей комнатушки и столовой, пропахшей кулинарным жиром, в приюте имелась еще приемная с двумя телевизорами. Особо заняться было нечем, и единственным способом скоротать время был сон.

Если ты один раз пропускал запись в журнале, тебе выносили предупреждение. Если дважды, тебе угрожали, что выставят на улицу. По крайней мере, теоретически. На практике это не работало. В приюте жил один иракский писатель, потерявший всю семью. Тихий безумец, он по-прежнему был одержим работой и каждое утро, встав спозаранку, расписывался в журнале за всех. Мы вовсе не возражали: он мастерски копировал чужие подписи.

Моя соседка по комнате, эритрейка Сара, быстро взяла меня под свою опеку. В ее стране шла война, и женщины были вынуждены сражаться. Сара бежала из страны, оставив четверых детей и мужа. Я не могла поверить, когда она сказала, что живет в приюте почти год. Министерство внутренних дел потеряло ее дело, и ей пришлось заново подавать заявление о предоставлении убежища. За этот долгий срок Сара сделалась экспертом по всем вопросам приютской жизни, и новоприбывшие обращались к ней за советами.

Я не умела пользоваться стиральной машиной; Сара показала мне, как положить в нее одежду, как потом ее высушить. У меня не было аппетита, и я часто пропускала завтраки и обеды. Но Сара пыталась убедить меня есть хотя бы понемногу. Мне не хотелось общаться с другими — многие казались мне такими потерянными. Даже после всего, через что я прошла, я сохранила чувство собственного достоинства, гордость за свою индивидуальность. А некоторые здесь без видимых причин затевали потасовки. У других случались нервные срывы, и они катались по полу в коридоре и кричали.

Этих людей сломили всевозможные ужасы, которые они пережили в своих странах. Одной женщине из Ирака пришлось бросить десятилетнюю дочь. Всякий раз, думая об этом, она впадала в истерику. Ночи напролет она кричала и причитала, и ее вопли эхом разносились по коридорам. Это было невыносимо. Ее крики могли свести с ума кого угодно, если слушать их, лежа без сна. Я знала, что она страдает, я видела это в ее глазах. Но ведь и мы все страдали.

Каждый день персоналу приюта приходилось звонить в полицию, чтобы та усмирила или забрала кого-то. У всех имелись проблемы, и никто не был одинок в своих страданиях. Я знала, что эти люди прошли через ад, но не хотела уподобляться им. Не хотела дойти до такого, стать одной из них. Уцелев в пекле Дарфура, пережив бегство от преследователей, я не хотела, чтобы это место доконало меня.

Но получалось у меня не очень хорошо. Без физической нагрузки, питаясь кое-как, я заболела. И все же болезнь пожирала мой разум и сердце в такой же степени, как и тело. Я погрузилась в депрессию, в глубокую депрессию, я испытывала неслыханное доселе одиночество. Члены моей семьи либо погибли, либо были разбросаны по долам и весям. Моя деревня была уничтожена. Еще немного, и мое племя будет стерто с лица земли. Для чего мне оставалось жить?

Четыре месяца я прожила в приюте, но они показались мне целой жизнью. Я спрашивала себя, зачем я здесь. Для всего этого? Для этого ужасного подвешенного состояния, этого сумасшедшего дома, этой нереальности? Возможно, мне следовало попытать счастья в Судане. Здесь я была жива. Я спасла свою жизнь. Но помимо этого — что у меня оставалось? Я знала, что мне нужно, просто необходимо выбраться отсюда.

Сара известила сотрудников общежития о моем нездоровье, и они отправили меня к местному терапевту. Немолодой англичанин выслушал меня с искренним состраданием. Как медик, я чувствовала, что могу доверять ему, и в силу возраста он стал для меня кем-то вроде отцовской фигуры. Я рассказала ему все. Я рассказала ему о своем разочаровании и депрессии. Я тоже была врачом. Я хотела что-то делать, вносить свой вклад, чувствовать, что у меня есть для чего жить. Я не хотела сидеть сложа руки, без дела в этом приюте отчаяния.

Терапевт очень сочувствовал мне, но ничем помочь не мог. Он прописал мне антидепрессанты и отправил в больницу: после всего пережитого мне нужно было пройти полный медицинский осмотр, правильно питаться и поправляться. Оказалось, что у меня сильная инфекция уха — из-за того, что солдаты в Маджхабаде били меня по голове. Нашлись и другие осложнения.

Пролежав в больнице три недели, я снова окрепла. Но предлога, чтобы держать меня там дольше, не было, и в конце концов мне пришлось вернуться в приют, где я изнывала от тоски. Сара сказала, что если я действительно хочу выбраться отсюда, мне понадобится адвокат. Зачем, спросила я. Разве я что-нибудь натворила? Для чего мне адвокат? Сара объяснила, что адвокат будет защищать мое дело в Министерстве внутренних дел, и все пойдет быстрее.

Она отвела меня в адвокатскую контору, где мне назначили юриста, пожилую англичанку. Я должна была повторить ей всю свою историю, чтобы она могла оформить свидетельские показания и обсудить мой случай с Министерством внутренних дел. Когда мы закончили, она просмотрела свои заметки и, взглянув на меня, улыбнулась:

— Такие убедительные доказательства — редкий случай. Вы из Дарфура и чудом выжили после всего этого. Вам немедленно должно быть предоставлено убежище.

Настроение у меня улучшилось. Может быть, все изменится.

Через две недели Сара родила прекрасную девочку, которую назвала Ташаной, и ей с младенцем выделили собственную комнату. Ее подруга нашла на улице старый телевизор и притащила его в приют. Мы установили его в комнате Сары, и он заработал. Теперь у нас появился маленький оазис спокойствия, где мы собирались без посторонних, смотрели передачи и болтали.

В течение нескольких недель это делало жизнь чуть более сносной. Но так продолжаться не могло.

26

Лондон, любовь, жизнь

Каждое утро обитатели приюта проверяли, не появилась ли на доске объявлений новая информация о предоставлении жилья. Вам могли выделить где-нибудь комнату или квартиру, что позволяло по крайней мере выбраться из приюта отчаяния, и вот две недели спустя в списке кандидатов на переселение оказалось имя Сары. Я очень обрадовалась за нее и малышку, но в то же время мне было грустно, поскольку это означало потерю близкой подруги и наставницы — не говоря уже о комнате, которую мы превратили в свою отдушину.

Услыхав новость, Сара расплакалась. Вереница людей, в том числе и персонал приюта, потянулась к ней с поздравлениями. Сара пробыла здесь так долго, что все знали и любили ее. Но как только они с маленькой Ташаной уехали, настроение у меня снова упало. Я отправилась повидать моего доброго врача, и он договорился, чтобы меня приняли в Медицинском фонде помощи жертвам пыток. Он был уверен, что там смогут мне помочь.

На обратном пути из офиса врача я задержалась в небольшом парке. Стоял солнечный день, парк был красивый, вход бесплатный. Я лежала на траве, смотрела в небо, думая о доме, и меня сморил сон. А когда я проснулась, почти рядом со мной на траве сидели мужчина и женщина. Они обнимались и непрерывно целовались, теребя друг на друге одежду.

Сперва я не могла даже смотреть на них, затем не могла оторвать от них глаз. Я удивлялась, отчего они не делают этого в уединении собственного дома. Неужели не стесняются? Что же это за страна, где люди так ведут себя на публике? Многие здешние традиции и привычки казались мне странными. Я их просто не понимала.

* * *

Женщина, принявшая меня в Медицинском фонде, была очень любезна и приветлива. Мне пришлось рассказать ей свою историю в мельчайших подробностях. Она спросила, нельзя ли взглянуть на шрамы, и я показала, где солдаты резали и прижигали меня. Эта женщина приняла все так близко к сердцу, что осмотр не смутил меня. Она сказала, что займется моим делом. Я должна приходить к ней каждую неделю. Мы будем обсуждать мои проблемы, и она попытается помочь мне.

Она заверила меня, что я могу рассказывать ей все, что захочу. Что же касается практической стороны вещей, она поговорит с моим врачом об антидепрессантах, которые мне назначили, и подыщет университетские курсы — чтобы я снова начала бывать на людях. Мне необходимо общение, мне нужно опять работать головой. Нужно восстановить уверенность в себе, найти смысл жизни. Разумеется, я понимала, что она права, но если бы все было так просто.

Я записалась на курсы английского языка в местном колледже неподалеку от приюта. Дважды в неделю ходила в Медицинский фонд. И время от времени встречалась со своим адвокатом. Всякий раз Лондон поражал меня: до чего же странное место! Никто никогда не здоровался. Казалось, люди не общаются даже с соседями и вместо лиц у них застывшие маски. Ничего похожего на спонтанное тепло, к которому я привыкла у себя в деревне.

Всякий раз, сбиваясь с пути, а это случалось нередко, я старалась обратиться к пожилому человеку, который помог бы мне найти дорогу. У пожилых, по крайней мере, обычно находилось для этого время. Молодые же вечно куда-то спешили — бежали, бежали, бежали. Старики весьма охотно останавливались поговорить. Я поняла, что многие из них одиноки — даже более одиноки, нежели я. У меня здесь не было семьи, но я могла поболтать с соседями в приюте.

Однажды я набрела на пожилую даму, сидевшую на скамейке в парке. Мы разговорились, и она рассказала мне о себе. Она жила одна в большом доме. У нее было четверо детей, но они выросли и разъехались. Время от времени они звонили, но приезжали только на Рождество и в дни рождения. Я сказала ей, что наша традиция не позволяет оставлять родителей жить в старости одних. Мать носила тебя девять месяцев и с младенческих лет растила тебя. Отец защищал тебя. Нужно дорожить ими и уважать их преклонный возраст. Когда я закончила, у пожилой дамы стояли слезы в глазах.

Через четыре месяца жизни в приюте я наконец увидела свое имя в списке подлежавших переселению. Меня отправляли в Ньюкасл — мне объяснили, что это город на севере Англии, — а перед этим из приюта отчаяния перевели во временное общежитие в Хрустальном дворце[17]. Но в запланированный день я никуда не поехала из-за желудочной инфекции. Я по-прежнему неправильно питалась, и теперь меня непрерывно рвало.

В общежитии я провела две недели. В будни там было пустынно, поскольку всех развозили по различным местам назначения. В выходные же приют бурлил — поступала новая партия беженцев на распределение. Кроме меня там оставалась только одна девушка, которая, как и я, была слишком больна для дальнего переезда. Мы с ней окрестили это место «Призрачный приют».

В конце второй недели привезли очередную партию. Среди новоприбывших оказался человек, в котором я признала загава. Мы разговорились; его история была душераздирающей. При каждой возможности я пыталась выяснить что-нибудь о Шарифе, но пока безуспешно. Я спросила этого человека, не слыхал ли он о мужчине из племени загава, которого разыскивает его жена-врач.

Он сказал, что ничего такого не слышал, но предложил позвонить в группу поддержки общины загава в Ковентри. Они могли что-то знать.

Я сообщила ему свое полное имя и имя Шарифа. Он позвонил, обменялся с кем-то парой реплик, и его лицо расплылось в широкой улыбке. Кивнув мне, он снова улыбнулся и нацарапал что-то на листке бумаги. Это был номер мобильного телефона Шарифа. Группа в Ковентри знала все о нем и обо мне. Они просто не могли выяснить, где я нахожусь и как свести нас.

Дрожащей рукой и с трепещущим сердцем я набрала номер Шарифа и услышала его голос.

— Алло. Алло.

— Шариф? Шариф? Это ты? Это я, Халима. Это твоя… твоя жена.

Мне было так странно произносить это слово — «жена». Я не чувствовала, что и вправду замужем. Я знала, что замужем, но до сих пор этот факт никак не влиял на мою жизнь.

— Ого! Халима! С приездом. С приездом. Когда ты приехала? Как ты меня нашла? Я так счастлив — я искал тебя повсюду.

— Рада тебя слышать, — застенчиво сказала я. — Где ты?

— Это место называется Саутгемптон[18], — засмеялся он. — А где оно, неважно. Сама скоро увидишь. А ты сейчас где? Я к тебе приеду!

Шариф пообещал, что отправится в Лондон следующим утром. Мы встретимся в приюте и проведем день в городе. И если нам повезет, этот день на исходе сентября даже будет солнечным.

Утром я стояла у входа в приют, с волнением ожидая встречи с мужем. Ясное синее небо над головой казалось знаком, что мои молитвы о хорошем дне услышаны. Но мне было тревожно, так тревожно. Интересно, он знает? Знает ли Шариф? Увидит ли он меня насквозь, заметит ли шрамы, оставленные насильниками? Почувствует ли мой страх, мой стыд, мое ощущение вины?

Завидев человека, направляющегося к приюту, я мгновенно поняла, что это он. Но теперь кузен мало походил на деревенского подростка, которого я помнила с детства. Теперь это был высокий, темнокожий, поразительно красивый мужчина в элегантной дубленке, темных брюках и темных ботинках. Застенчиво улыбаясь, мы поздоровались.

В красном лондонском автобусе он умчал меня на Шепердз Буш Маркет[19]. Это место встречи для суданцев всех племен, сказал мне Шариф, и там можно найти настоящую суданскую еду. По пути мы обсуждали последние новости из дома. Я спросила Шарифа, не слышал ли он чего-нибудь о моей семье, но он покачал головой: нет, ничего. Однако он считал, что беспокоиться не нужно: мои родные наверняка в безопасности в лагерях для беженцев в Чаде.

Шепердз Буш Маркет — это бесконечные ряды киосков и лавок, скучившихся в проходах под арками железнодорожной линии. Многолюдный и сумбурный, он сразу же напомнил мне о базарах на родине. Мы остановились у одной палатки, и Шариф принес мне предоплаченный мобильный телефон, чтобы мы всегда оставались на связи. Затем мы нашли лоток, где продавался фуль — тушеная фасоль со свежими помидорами и кунжутным маслом, — который я так любила с детства.

Поедая его, мы бродили по рынку. Мне не верилось, что я наконец-то рядом с мужем. Шариф говорил негромко, и с его красивого лица почти не сходила застенчивая полуулыбка. Он рассказал, что усердно учится, чтобы завершить высшее образование. Его учеба в Хартуме оборвалась так внезапно, когда ему пришлось бежать из страны. По ночам он работал охранником и делил маленькую квартирку в Саутгемптоне с тремя друзьями-загава. Там было тесно, но это был его дом.

— Почему бы тебе не переехать ко мне? — предложил Шариф. — Саутгемптон — славное место. Нам придется жить вместе с друзьями, но все мы загава, так что разберемся.

— Но где мы будем спать? — спросила я.

Прекрасная идея, но выполнимо ли все это?

— Не волнуйся. Я уже поговорил с ребятами. Они отдадут нам спальню, а сами переберутся в гостиную. Говорю же тебе: разберемся.

Мне не удалось выбраться из приюта так быстро, как хотелось, но через неделю после визита Шарифа я переехала к нему. Квартирка с единственной спальней была очень маленькой, но меня это не смущало. По крайней мере, я сбежала из приюта отчаяния.

Шариф, казалось, был знаком со всеми и каждым загава в Саутгемптоне, и поток гостей не иссякал. Они понимали, что все тут ново для меня: и Англия, и сообщество, и Шариф. Ко мне относились так, словно я только что вышла замуж. Я получила множество прекрасных свадебных подарков: новое платье, красивые украшения, кухонные принадлежности.

Я была счастлива снова жить среди народа загава. Теснота не смущала меня: квартира со всеми ее обитателями была крошечной копией деревни. Одни работали по ночам, другие днем, так что у нас выработалась система посменного использования спальных мест. Но мы всегда старались хотя бы раз в день есть всей «семьей». Пища готовилась на всех, и во время трапезы продукты складывались в общий котел. У Шарифа и его друзей даже одежда, казалось, была общей. Мы словно принесли деревенские традиции в наш английский дом.

Но самым большим облегчением для меня стал выход из системы, избавление от угроз, правил и предписаний. Мне все еще приходилось ездить в Лондон к адвокату и в Медицинский фонд, но по крайней мере теперь я была независима и свободна. Здоровье и настроение у меня улучшились чрезвычайно, и постепенно я набралась храбрости рассказать Шарифу о том, что со мной случилось. Мысль о том, что наша счастливая новая жизнь будет построена на лжи, была невыносима. Шариф — мой муж, и он должен знать.

Я рассказала ему о своем аресте в Хашме. Рассказала об изнасиловании школьниц в Маджхабаде. Мало-помалу поведала и о прочих страшных испытаниях, выпавших на мою долю. Шариф слушал молча, с болью в глазах. Наконец он узнал все. Я видела, что он разгневан, но не на меня: Шариф сгорал от ненависти к тем, кто сделал это со мной, и мгновенной его реакцией было найти и убить их всех.

Он сказал, что видел очень много горя в Судане, особенно во время поездок на юг страны, и понял, на какие нечеловеческие поступки в отношении женщин и даже маленьких детей способны мужчины. Как очень и очень многие в Судане, я стала жертвой чудовищного преступления. Шариф успокоил меня: мне не за что винить себя и нечего стыдиться. Те, кто творят такое, хуже зверей. Его единственным желанием была месть.

После того как я открыла свои тайны Шарифу, настала его очередь признаться мне в своих «неудачах» и «нестабильности». Он сказал мне, что квартира, в которой мы живем, взята в краткосрочную аренду. Нас могли выставить в любой момент. Но хуже всего было то, что его иск о предоставлении убежища в Великобритании увяз на полпути, и Шариф не имел представления о точном положении дел. Загавская гордость мешала ему отдаться на милость системы пособий, поэтому он пытался зарабатывать на жизнь и усердно учиться, чтобы получить степень, — все одновременно.

Шариф был полон решимости работать и не опускать головы, но многие искатели политического убежища просто злоупотребляли системой. Хуже всех были сомалийцы: казалось, они знали все возможные и невозможные хитрости. Им выделяли квартиру, они сдавали ее в аренду и жили с родственниками. Они обманывали систему, привозя в Лондон целые семьи и сочиняя небылицы о насилии в своей стране. Им все было нипочем.

Нам будет трудно нормально устроиться здесь, в Британии, сказал Шариф, но он обещает, что мы справимся. Откровенно говоря, выбора у нас не было. Это было жизненно важно, тем более что я ждала ребенка.

Конечно, физическая близость поначалу давалась мне нелегко. После того кошмара, что я претерпела от Крючка, Крикуна и Шофера, я не знала, смогу ли когда-нибудь доверять мужчине. Но с Шарифом мне невероятно повезло. Настоящее благословение свыше! Ему каким-то образом удалось совмещать силу и повадки воина загава с мягкостью и деликатностью. И поскольку он сам страдал и видел много горя, он сумел проявить ко мне терпение и понимание.

Со временем я стала чувствовать себя хорошо с ним и спокойнее воспринимать близость.

В начале января мой живот сделался уже довольно заметен. Мы с Шарифом были так счастливы. В нашей культуре брак без детей ничего не значит. Вынужденные уехать за много тысяч миль от дома, Шариф и я не имели ни единого близкого человека, кроме друг друга, но теперь ждали появления третьего члена нашего «клана» — если все будет в порядке.

В конце января в загавское сообщество в Саутгемптоне явились две представительницы организации «Иджис Траст»: они собирали доказательства военных преступлений в Дарфуре. Особенно они были заинтересованы в общении с женщинами. Один друг-загава привел их к нам. Готова ли я рассказать свою историю, спросил он. Анонимно. Шестеро загавских мужчин уже говорили с ними, но не женщины загава, которых в эмигрантском сообществе вообще было очень мало.

Но была ли я готова стать той, что нарушит молчание?

27

Нарушая молчание

Сначала я колебалась — ведь мы с Шарифом договорились, что кошмар, случившийся со мной, останется нашей и только нашей тайной. Я позвонила Шарифу, чтобы посоветоваться. Он сказал, что если это произойдет неофициально и если я не против, то нужно действовать. Я спросила женщин, для чего они намерены использовать информацию, и они ответили, что передадут ее правительствам могущественных держав, чтобы изобличить чудовищное насилие в Дарфуре. И свидетельство женщины чрезвычайно важно.

На минуту я задумалась о своем отце. Я знала, чего он ждал бы от меня в подобной ситуации. Чтобы я была храброй, как моя тезка Долли Ратиби, и выступила с заявлением. Я рассказала женщинам свою историю, опустив только самое страшное, самое личное. Они не допытывались. Я рассказала им о нападениях на деревни, о том, что я видела и как спаслась. Как только я начала говорить, мне стало легче. Приятно было сознавать, что мои слова могут возыметь эффект. Возможно, это придавало некий смысл всему, что я выстрадала.

После разговора с этими женщинами жизнь быстро вернулась в свою колею. Конечно, у меня была масса дел, например подготовка к появлению ребенка. Я была убеждена, что у нас родится девочка, ходила по магазинам и покупала девчоночьи одежки, розовенькие и в цветочек. Но с увеличением срока беременности я начала все чаще чувствовать ужасную слабость и усталость.

Меня положили в больницу и после различных анализов поставили диагноз: хроническая анемия. Обнаружилось кровотечение в матке, и это было очень серьезно. Будучи беременной, я постоянно теряла кровь. Меня направили в Лондон к специалисту, но даже там не смогли разобраться, что именно не так. Мне приходилось то и дело возвращаться к этому специалисту, однако в глубине души я по-прежнему чувствовала, что все будет в порядке. И тут грянул гром.

Это произошло в начале мая, я была на седьмом месяце беременности, все еще слаба. Кровотечения не прекращались, но ребенка, по крайней мере, я не потеряла. Мне позвонила мой адвокат. Она даже не знала, как сообщить мне дурную новость: мое ходатайство о предоставлении убежища отклонено. Она не могла объяснить толком почему, но мне нужно было ехать в Лондон, чтобы немедленно подготовить обжалование. У нас было на это пять дней. Если мы не успеем подать апелляцию, сказала она, меня депортируют. Меня отправят обратно в Судан.

Не могу описать, что я чувствовала в этот момент. А физически мне было так плохо, что поездки автобусом в Лондон я бы не осилила. Беременность сделала меня сверхвосприимчивой к запахам, и одна только мысль о нескольких часах в битком набитом душном автобусе была невыносима. Поэтому Шариф раскошелился на железнодорожный билет, хотя мы с трудом могли себе такое позволить, и я отправилась в Лондон.

Сидя в поезде, я созерцала прелестную сельскую местность Англии. Весенние цветы пробивались сквозь траву, на деревьях наливались почки, но в сердце моем была зима. Прошел почти год с тех пор, как я подала заявление о предоставлении убежища. Для чего был нужен этот год? Для этого? Для того, чтобы мне сказали, что моя история не соответствует действительности, и отправили меня назад в Судан? Моя деревня разрушена, отец убит, а семья разбросана бог знает где. Моих соотечественников травили, как диких зверей, и я сама бежала от тех, кто охотился на меня.

И тем не менее меня должны отправить обратно в Судан?

Интересно, что такого записал обо мне этот человек с колючими волосами в тот день, когда я прибыла в Лондон? Как он должен был преподнести факты, чтобы они послужили основанием для подобного решения?

По прибытии к адвокату мне зачитали отказ. Насколько я могла понять, главный аргумент был таков: возвращение в Хартум опасности для меня не представляет. В Хартуме нет военных действий, так о какой опасности может идти речь?

Как они могли говорить такие вещи? Они вообще читали мое дело? Безумие! Злобное безумие!

Мне назначили нового адвоката, который специализировался на запросах политического убежища. С этим дружелюбным молодым англичанином по имени Альберт Харвуд мы встретились в заваленном бумагами, тесном офисе. Нам пришлось подготовить совершенно новое свидетельское заявление для моей апелляции. Я была вынуждена повторить свою историю, на этот раз добавив новые факты: то, как я разыскала мужа, мою беременность, разговор с «Иджис Траст». Альберт все записал, и по мере того, как продвигалась наша работа, мое доверие к нему росло. Похоже, дело и вправду не оставило его равнодушным. Он сказал мне, что беспокоиться не нужно. Как только мы подадим апелляцию, я окажусь в безопасности — тогда моя депортация в Судан будет незаконной.

Закончив разговор с Альбертом, я пошла к своему врачу. Он осмотрел меня и велел немедленно возвращаться в больницу. Я была так слаба, что сомневалась, что меня выпустят до родов. Ввиду экстренной ситуации врач намеревался устроить меня в Лондоне.

Конечно же, мне сказали, что я должна остаться в больнице. Срок был уже около тридцати семи недель, и вскоре предстояла искусственная стимуляция родов. Я провела там несколько дней, томясь от скуки, тоски и одиночества. Я хотела родить в Саутгемптоне, чтобы Шариф и мои друзья были рядом, и сказала своему консультанту, что хочу домой. Она умоляла меня остаться. Еще одна неделя здорового питания, восстановления сил, и мы проведем стимуляцию, обещала она. Я согласилась.

В день стимуляции Шариф приехал в Лондон. Сразу стало ясно, что роды будут трудными. У меня началось сильное кровотечение, и акушерка-австралийка нажала аварийную кнопку. Прибежала команда врачей. Они проверили меня ультразвуком, и оказалось, что ребенок облеплен плацентой. Мне предстояло кесарево сечение. Шариф надел медицинский халат, чтобы сопровождать меня в операционную. Но совершенно внезапно ребенок пошел, и в палате поднялся неописуемый переполох.

Мой ребенок родился естественным путем, но я об этом уже не знала. Некоторое время спустя я очнулась в странном, темном месте. Меня окружали огни, попискивавшие и вспыхивавшие с каждым ударом моего сердца. И было холодно, так холодно. Мне казалось, что я мертва. Надо мной возникло белое лицо, плавающее среди моря тусклых огней. Это была медсестра.

Я в отделении интенсивной терапии, объяснила она. Тело мое было все в бинтах, в каждой руке — игла от капельницы.

— Как вы себя чувствуете? — спросила медсестра.

Я попыталась улыбнуться:

— Нормально… Где мой ребенок?

Она глазами указала на что-то возле моей кровати. Я искоса взглянула туда. Рядом со мной была прозрачная пластиковая тележка, а в ней — крошечный живой сверток, из которого торчали малюсенькие руки и ноги. Пух черных как смоль кудряшек. Плотно закрытые глаза. Мой ребенок.

— Могу я ее подержать?

Медсестра покачала головой:

— Вы слишком слабы. Может быть, завтра. И кстати, это не «она». Это он. У вас прекрасный мальчик.

Она подтолкнула кроватку ближе. Я с восторгом смотрела на крошечное сморщенное личико. Он чуть-чуть приоткрыл глаза и мигнул в тусклом свете. На мгновение его взгляд встретился с моим, и, клянусь, он улыбнулся. Мой маленький мальчик улыбнулся мне.

— Он в безопасности? — прошептала я. — Его не украдут? Я не могу следить за ним и защищать его…

Медсестра улыбнулась.

— Не волнуйтесь. Вот смотрите, я прикреплю к нему звоночек, так что если кто-нибудь возьмет его, вы узнаете, хорошо?

Медсестра наклонилась над кроваткой и прикрепила что-то к его крошечной лодыжке. Я решила, что сейчас он в безопасности, и начала напевать ему — ласково, тихо, еле слышно нашептывать колыбельную, песенку, которую пели мне отец и мать, когда я была совсем маленькой…

* * *

Прошло много дней, прежде чем нам с малышом разрешили вернуться домой. Шариф и его друзья забрали нас и отвезли обратно в Саутгемптон. Пора было совершать церемонию имянаречения. Разумеется, поскольку он был нашим первенцем, его назвали Мохаммедом. У меня не было одежды для мальчика, так что в первый день мы с Шарифом нарядили сына как девочку.

Все наши посетители восклицали: «О, какая хорошенькая малышка!»

Пришлось объяснить им, что «ее» зовут Мохаммед, и все встало на свои места! После имянаречения Шариф и наши соквартиранты переехали к друзьям. Я осталась с ордой загавских женщин. Они готовили для меня, купали и одевали Мохаммеда, а я отдыхала и набиралась сил. Каждый день Шариф навещал меня. Так продолжалось положенные сорок дней, и к исходу этого срока я в значительной степени оправилась.

Некоторое время Шариф, Мо и я жили жизнью счастливой семьи, хотя и сознавали, что над нами нависает тень.

За это время нам предоставили жилье в Лондоне — крошечную квартиру в викторианском здании, поделенном на дюжину одинаковых клетушек. Состояла она из единственной комнаты с раскладной кроватью, встроенной кухни и душевой кабинки. Несмотря на безнадежную тесноту, эта квартирка стала нам домом.

Наконец мое обращение о предоставлении убежища было услышано, и я получила ответ из Министерства внутренних дел. Я не могла набраться смелости вскрыть конверт и отнесла его своему адвокату. Мне в любом случае было нужно, чтобы он прочел письмо, потому что я не понимала сложного юридического жаргона. Я вручила письмо Альберту, и он с улыбкой вскрыл его, не сомневаясь, что ответ будет благоприятным. Но как только он прочел вслух несколько строк, улыбка сбежала с его лица.

Он не мог в это поверить. Он был ошеломлен. Мою апелляцию отклонили. В общем и целом в письме говорилось, что война в Дарфуре не коснулась народа загава, что возвращение в Хартум не представляет для меня опасности. Пока я беседовала с «Иджис Траст», в Судане объявили свободу слова, так что проблем из-за этого у меня не возникнет. Письмо завершалось заявлением, что нам обоим, Шарифу и мне, отказано в убежище в Великобритании. В очередной раз мы оказались в списке подлежащих немедленной депортации в Судан.

Дочитав письмо, Альберт просто остолбенел. На его лице было написано полнейшее недоумение. Я же ощущала огромную пустоту. Какой смысл продолжать, думала я. Зачем все это тянуть?

Но разгневанный Альберт не позволил мне опустить руки. Мы подадим еще одну апелляцию, сказал он. Мы обратимся в Верховный суд. Если понадобится, дойдем до Палаты лордов, но не сдадимся.

Альберт приступил к подготовке второй апелляции, а мы с малышом Мо и Шарифом вернулись в нашу лондонскую квартирку. Я пала духом, мне было очень плохо. И еще я была испугана. Все, чего я хотела, — остаться здесь, в покое и безопасности. Я хотела вернуть чувство собственного достоинства, хотела внести вклад в это общество. Я была квалифицированным врачом и знала, что этой стране нужны врачи. Но вместо этого Министерство внутренних дел заставляло нас жить на подачки, утверждая, что моя история была сплошной ложью.

Раз в неделю я была вынуждена ходить в миграционный центр. Там я расписывалась за всю семью, и у меня брали отпечатки пальцев. Центр походил на тюрьму. Именно здесь просителей убежища хватали охранники. Их бросали в камеры, расположенные прямо в том же здании, а оттуда доставляли в аэропорт и депортировали назад в страны, из которых они бежали. Находиться в этом помещении было невыносимо тошно, и всякий раз меня охватывал ужас, что с малышом Мо и мной случится то же самое.

Люди из «Иджис Траст» обратились ко мне во второй раз. Мое первое свидетельство возымело громадный эффект, сказали они. И вот теперь они организовывали Всеобщий день Дарфура — всемирную кампанию с общественным резонансом. Никто точно не знал, сколько человек убито в Дарфуре, но в сообщениях упоминались сотни тысяч. Цифры ошеломляли. Всякий раз, когда я думала об этом, в воображении вставала родина, залитая кровью, полыхающая пламенем. Миллионы и миллионы бежали в Чад, в лагеря для беженцев, но даже такой лагерь становился местом безысходных страданий. Одному Богу было ведомо, где находилась моя семья.

Сотрудники «Иджис» спросили меня, готова ли я выступить публично, в средствах массовой информации. Я обещала подумать. На душе у меня было неспокойно. Я уже беседовала с прессой в Судане, и вот куда меня это завело. А что, если у меня опять будут неприятности, если я выступлю здесь, в Англии?

Я встретилась с пресс-секретарем «Иджис» Дэвидом Брауном в лондонском кафе. Он сказал мне, что основная тема Всеобщего дня — насилие над женщинами. Вот почему мое выступление так важно — мир должен узнать правду. Браун договорился об интервью с Би-би-си.

Я обдумала его слова. В тот момент я была разгневана. Я гневалась из-за того, что кошмар в Дарфуре продолжался, гневалась на британское правительство. Трижды чиновники отказались верить моей истории, по сути, обвинили во лжи — однажды, в Министерстве внутренних дел, прямо в глаза и дважды в письменной форме. В холодном слепом неведенье они намеревались отправить меня, Шарифа и малыша Мо в Судан. Дэвид прав, решила я: мир должен узнать.

Я поняла силу Би-би-си. Я знала охват их аудитории. Я вспомнила, как отец настраивал свое маленькое радио на их волну. Не нужно было и гадать, каких действий он ожидал бы от меня в сложившихся обстоятельствах, — это было очевидно. Я сказала Дэвиду, что выступлю на Би-би-си. Да что там, я готова говорить с любой прессой и с любыми СМИ, которые захотят меня выслушать. И плевать мне на то, кто что подумает, и на стыд мне плевать.

Но я хотела быть уверена в одном:

— Если я поговорю с прессой, со мной не расправятся? У меня не будет неприятностей? Я ничем не рискую? Я боюсь за Мо…

Дэвид улыбнулся:

— Это не Судан. Здесь свободная пресса. Никто не сумеет сделать с вами ничего дурного. Вы можете говорить все что угодно.

* * *

Получив добро, Би-би-си сняла интервью со мной для «Ньюснайт»[20], своей главной программы новостей. Примерно в то же время я беседовала с журналистами из «Сандэй Телеграф»[21]и «Индепендент»[22]. «Сандэй Телеграф» опубликовала мою историю с заголовком: «Тони Блэр признает, что Дарфур — это трагедия. Так почему же он отсылает жертву группового изнасилования назад, к агрессорам?»

Приливная волна гласности, хлынувшая за публикацией и трансляцией этих первых историй, накрыла меня с головой. «Чаннел 4 Ньюс»[23] выпустил продолжительный доклад об одном из орудий войны — насилии над женщиной. Арабский канал новостей пригласил меня выступить в прямом эфире. «Аль-Арабия»[24] сделала репортаж на основании моей истории. Американские телеканалы тоже обратили на меня внимание, и вскоре непрерывный поток журналистов и съемочных групп сновал взад-вперед в нашей крошечной квартирке.

Вот что я сказала СМИ о том, что происходило в Дарфуре.

Погибают невинные. Некоторым нечего есть, нечего пить. У людей нет крыши над головой, они живут на улицах, в саванне. Они блуждают в пустыне, умирают от голода и жажды, умирают из-за войны. Почему? Что они сделали? Ничего. Людям нельзя забывать о гуманности. Если бы с вами случилось то же самое, смирились бы вы? Если бы это случилось с вашей семьей, смирились бы вы?

Где мусульманский мир? Где мир арабов? Где люди всего мира? Как мусульмане без причины могут убивать других мусульман? Это запрещено Господом. Бог сказал: «Не отнимай жизнь без основания и права на это». Но преступления совершаются без права, без основания, люди без причины убивают невинных.

Дарфур не изолирован от мира; Судан не изолирован от мира; но те, кто может остановить то, что происходит, просто стоят и смотрят. Люди не должны смотреть на это с политической точки зрения, потому что жертвы — невинные люди. Они умирают не по своей вине. Что они сделали? Они ничем такого не заслужили.

Я одна из выживших, одна из сбежавших. Возможно, Господь избрал меня, чтобы донести сообщение до всего остального мира, чтобы предупредить мир о том, что гибнут невинные люди, чтобы мир мог защитить их, помочь им.

Я стала олицетворением скорби Дарфура — газеты всего мира осуждали насилие над суданскими женщинами, публикуя на всю полосу афиши с моей фотографией. Дошло до того, что я уже не понимала, кто и откуда все эти журналисты.

В конце концов силы мои иссякли. Я сказала Дэвиду, что пора все это прекращать. Я была измотана. Мы с Шарифом и Мо нуждались в личном пространстве, чтобы снова жить как нормальная семья. Дэвид ответил, что понимает меня. В любом случае я сделала более чем достаточно. Я действительно нарушила молчание.

Ко всему прочему у нас были проблемы с соседями. В верхнем пролете нашей коммунальной лестницы жили сестры из Ирака, которые повадились приставать к журналистам, хныча, что у них только одна комната.

— Вы зайдите, посмотрите! — вопили они. — Мистер Би-би-си, смотрите, что дает нам ваше британское правительство! Разве тут можно жить? Это сущий ад! Собака, и та побрезгует…

— У вас есть комната, — выговаривала я им, когда журналисты уходили. — Здесь можно жить. Имейте уважение. Перестаньте ныть.

Но они не прекращали канючить и жаловаться всем, кто соглашался слушать. В итоге им дали жилье получше. Вот так работала система. Если вы роптали и действовали хитростью, она реагировала. Если вы вели себя скромно и почтительно, как мы, то оказывались в тупике.

Возмутительный пример этого принципа я получила прямо в нашем доме. Напротив нас жили миловидная белокурая албанка Замира и ее маленькая дочка. Мы обе водили своих малышей в ясли, созданные на общественных началах. Это было замечательное место: воспитательницы и другие матери очень хорошо относились к нам с сыном, и все мы, представительницы различных рас и религий, отлично ладили. Мне там действительно очень нравилось, и Мо тоже.

Замира, тихая и порядочная, никогда ни на что не жаловалась. И в отличие от иракских сестер, не пыталась унижать нас за то, что мы черные африканцы; сестры же такой возможности не упускали.

И вот однажды она вернулась из миграционного центра, и на ней лица не было. Подъехал автомобиль. Замира стала метаться по квартире, в спешке собирая вещи. Я встретила ее у входа, и она вдруг сунула мне в руки какие-то игрушки своей дочки. Вид у нее был совершенно убитый, и я заметила непроглядную тоску в ее обычно жизнерадостном взгляде.

— Для Мо! — сказала она, тяжело дыша. — Возьми!

— Но что…

Прежде чем я успела спросить, в чем дело, она торопливо уселась в машину и уехала. Ее дочка была пристегнута на заднем сиденье. Больше я их никогда не видела. О том, что случилось, я узнала от другой соседки, британки Фрэнсис. В миграционном центре Замиру схватили и собирались немедленно выслать, но ненадолго освободили, чтобы она забрала свою девочку, за которой присматривала подруга.

Когда мы с Мо в следующий раз пришли в ясли и меня принялись расспрашивать о Замире и ее дочери, я растерялась. Я не знала, что ответить. Мы были единственные просители убежища в этой группе — что я могла ответить? Что их правительство пыталось отправить Замиру обратно в страну, из которой она бежала? Что она была перепугана? Что она вновь подалась в бега? И я сказала, что не знаю, что случилось с моей приятельницей и ее дочкой.

Яслями заведовала Саманта, красивая чернокожая женщина с роскошными волосами до пояса. Мы подружились, она стала заходить ко мне. В конце концов я рассказала ей о себе. Саманта слушала, обливаясь слезами. Я так тебе сочувствую, сказала она. Отчего бы тебе не заняться какой-нибудь волонтерской деятельностью? Выходить, общаться с людьми. Но я ответила, что должна оставаться дома и присматривать за сыном. Мне было так трудно доверять людям, и я ни за что не оставила бы Мо на попечение других.

Я не могла надышаться на малыша Мо. Он был моей жизнью. Именно он дал мне желание жить.

Дэвид уговаривал меня подумать над предложением Джеймса Смита, его начальника в Центре Холокоста[25], где расположен «Иджис Траст». Джеймс — мой коллега, врач — предлагал мне выступить перед медицинскими работниками с рассказом о пережитом в Дарфуре. Это пошло бы на пользу и мне, и делу.

Мне никогда прежде не приходилось выступать на публике, поэтому я нервничала, тем более что говорить предстояло о кромешном мраке, которого я хлебнула с лихвой. Но я хотела больше узнать о Центре и об умерщвлении миллионов невинных людей во время Второй мировой войны.

Центр Холокоста в Ноттингеме — первый в Британии Мемориально-просветительский центр Холокоста. Меня воодушевлял тот факт, что выжившие после геноцида в Боснии и Руанде выступали там до меня, и я рассчитывала на сочувствие и солидарность моих коллег.

Июньским утром я села в поезд. Центр Холокоста расположен на двух акрах прекрасных садов. После красоты и умиротворения этих садов фотографии, развешенные на стенах выставочного зала, повергли меня в шок.

Рассматривая снимки неописуемых ужасов и массовых убийств времен Второй мировой войны, я снова оказалась в аду Дарфура. Тьма, из которой я бежала, вновь поглотила меня. Я опять погрузилась в страдания своего народа и в свою личную трагедию. Подступили слезы, и я не могла их сдержать.

И в то же время я испытывала странное удовлетворение, даже счастье. Да, сказала я себе, наконец-то нашлись люди, которые расследуют геноцид и выступают против него, чтобы никто никогда не мог забыть о смерти невинных на моей родине, в Дарфуре.

В лекционном зале было тихо, лица слушателей тонули во тьме. Оказавшись перед аудиторией, я ужасно робела, опасаясь, что не сумею найти слов. Но мгновение спустя зазвучал мой голос, рассказывавший о счастливом детстве в Дарфуре.

Я хотела передать обыденность всего этого — возможно, в каком-то смысле мое детство немногим отличалось от детства тех, кто меня слушал. Я хотела, чтобы они поняли, сколько любви и смеха было в жизни моей дружной семьи, моего деревенского племени. Поняли, что было раздавлено и осквернено, когда кошмар объял Дарфур.

Я говорила негромко, моя уверенность возрастала, по мере того как исчезала скованность. Но перейдя к рассказу об ужасах, свидетельницей которых была, и о том, что постигло меня лично, я почувствовала, что голос мой дрожит и вот-вот сорвется. Однако я постаралась сдержать поток эмоций, угрожавший сокрушить меня, и продолжила.

Когда я закончила, в лекционном зале воцарилась мертвая тишина. А потом мои сотоварищи встали и принялись аплодировать мне. Из последовавших вопросов я поняла, что они глубоко тронуты. То, что подобное может случиться с коллегой-врачом — просто из-за его стремления помочь больным и раненым в родной стране, — потрясло их до глубины души.

28

Воля к жизни

Близился первый день рождения малыша Мо, а насчет моего заявления о предоставлении убежища до сих пор не было ничего слышно. Я спрашивала, могу ли работать врачом или хотя бы медсестрой, но мне отвечали, что просители убежища права на работу не имеют. Шариф и я пытались подыскать квартиру побольше, но вскоре осознали, что, если мне не позволят работать, мы не сможем платить за аренду. Нам до смерти хотелось съехать оттуда; просто не верилось, как можно жить так, как некоторые соседи.

У загава есть поговорка: «Ближайший сосед лучше, чем дальний родственник». Это означает, что в повседневной жизни соседи порой оказываются важнее семьи. Но здесь все было иначе. Многие из наших соседей были просто тихим ужасом.

У одной из соседок было девять детей, большинство — от разных отцов. Вся семья, очевидно, жила на пособие. Дети-подростки болтались туда-сюда в любое время дня и ночи, на всю мощь запускали музыку, ссорились и дрались. Возвращаясь однажды домой, я увидела, что улица оцеплена полицией. Оказалось, что соседские дети похитили в парке мальчика и держат его у себя в квартире в заложниках. Это был поистине сумасшедший дом, и я не хотела жить рядом с такими людьми.

Ситуация с другой соседкой, Фрэнсис, была и вовсе уму непостижимой. Вскоре после того как мы переехали, я обнаружила ее распростертой на коврике у двери. Я остановилась, чтобы помочь ей, и волоком втащила внутрь. От нее несло алкоголем. Должно быть, она прониклась моей готовностью помочь, поскольку повадилась заходить к нам. Ей было одиноко, хотелось с кем-то поговорить, а наши традиции не позволяют отказывать в гостеприимстве.

Мы впускали ее, готовили для нее еду. Она излила нам душу, поведав историю своей жизни. Словами не передать, до чего я была потрясена! Оказывается, отец ее дочки — лучший друг ее сына. Четыре года назад у нее были муж, двое детей и хорошая работа. А потом она влюбилась в этого друга своего двадцатилетнего сына. У них завязался роман, она забеременела, муж развелся с ней и выставил на улицу. Он получил опеку над обоими своими детьми, а она оказалась безработной и бездомной. Фрэнсис начала пить, и ее разместили здесь, с дочерью, прижитой от лучшего друга ее сына.

Все это она рассказала мне откровенно, не стесняясь Шарифа. Для нас такое поведение немыслимо. Мы живем на разных планетах, сказала я ей. Я сказала ей, что она сама себя ввергла в геенну огненную. Как она могла пойти на такое? Рассудка лишилась? Для британцев это в порядке вещей, ответила она. У женатых вполне могут быть романы на стороне. Я не знала, верить ей или нет.

Фрэнсис продолжала заглядывать к нам. Мы не могли не впускать ее, хотя в половине случаев она была мертвецки пьяна. Отчасти я беспокоилась за нее и хотела помочь. Мы готовили ей что-нибудь поесть, пытались утешать. В конце концов Шариф врезал в нашу дверь стеклянный глазок. Всякий раз, когда она приходила, а у меня не было сил общаться с ней, я просто не открывала. Мне было неловко нарушать наши обычаи, но я не могла позволить ей вторгаться в нашу жизнь.

Однажды утром Шариф вышел купить хлеба к завтраку — накануне вечером заходила Фрэнсис и съела все, что у нас нашлось. Его не было целую вечность, и я не понимала, что могло его задержать. Выйдя вынести мусор, я увидела по ту сторону улицы двух полицейских. Они разговаривали с Шарифом. Меня охватила паника, когда ближайший к нему достал из кармана что-то блестящее. Через мгновение он приковал себя наручниками к моему мужу.

Господи, что происходит? Куда они его забирают? Куда они забирают его?

Я бросилась через дорогу.

— Что происходит? Что вы делаете?

Полицейский взглянул на меня:

— Извини, дорогуша, но нам приказали взять его… А ты вообще-то кто?

— Это мой муж… Но почему вы забираете его? За что?

Другой полицейский вытащил блокнот и ручку:

— Прежде всего, дорогуша, нам нужно знать твое полное имя и дату рождения.

Я ответила, и он связался с кем-то по радио, чтобы проверить мои слова. Затем мне объяснили, что везут Шарифа в полицейский участок. Министерство внутренних дел внесло его в список намеченных для немедленной депортации в Судан.

— Послушай, дорогуша, я знаю, это тяжело для тебя, — добавил полицейский. — Но и нам это нелегко. Мы просто делаем свою работу.

Шарифа затолкали в подъехавшую машину. Полицейский набросал адрес участка и вручил его мне со словами:

— Принеси ему какие-нибудь вещи. Смену одежды, типа того.

Шариф смотрел на меня в окно уезжавшей машины. Я осознала, что нам даже не дали попрощаться.

Страх когтями разрывал мне сердце. Они взяли Шарифа. Они взяли его! Конечно, именно это сейчас произошло! Господи, что же мне делать? Кто может помочь ему сейчас? Я подумала о Саманте, воспитательнице ясельной группы. Наверняка она поможет. Я попыталась дозвониться до нее, но она не отвечала. Моя паника росла. Я стояла в одиночестве на улице, оставив в квартире малыша Мо, а Шарифа отправляли назад, в Судан.

Что делать?

И тут я вспомнила о Дэвиде из «Иджис Траст». Я с мобильника позвонила на его мобильный телефон, но Дэвид долго не отвечал, и я решила, что он не хочет со мной разговаривать. Услыхав наконец его голос, я разрыдалась.

— Они взяли Шарифа! — причитала я. — Его взяли и высылают обратно…

— Кто его взял? — спросил Дэвид. — И почему?

— Полиция. Забрали только что. Не знаю почему. Собираются депортировать…

— Хорошо, послушайте, вам известно, где они его держат?

Я сообщила Дэвиду адрес полицейского участка.

— Так, мы вот что сделаем. Прежде всего позвоните своему адвокату и спросите, может ли он каким-то образом остановить депортацию. Хорошо?

— Да, я попробую.

— Я свяжусь с прессой. Если я направлю к вам журналистов, вы пойдете с ними в участок?

— Конечно. Все что угодно. Нужно остановить высылку.

— Хорошо, я перезвоню, как только появятся какие-то новости.

Телефон отключился. Я бросилась наверх, чтобы успокоить маленького Мо. Я слышала с улицы его плач и благодарила Бога, что наш сын не знал, что происходит с его отцом. Мо — вылитая копия Шарифа, и они были так близки. Для загава Шариф был весьма раскрепощенным. Гордый отец, он повсюду носил малыша Мо на руках. Обычно мужчины нашего племени возлагают всю эту «возню с детишками» на мать.

Дэвид перезвонил почти сразу. Ему не удалось подключить Би-би-си, но он связался с «Чаннел 4 Ньюс», и ко мне уже выехали съемочная группа и репортер. Он не обещал, что давление со стороны СМИ заставит Министерство внутренних дел остановить депортацию, но надеялся на это.

Я заметалась, собирая вещи для Мо и себя. Теперь я была в гневе. Во мне вспыхнул неистовый дух бабули Сумах.

Прибыла та же команда «Чаннел 4», что брала у меня интервью. Мы направились в полицейский участок, где оператор установил оборудование на улице — камера смотрела прямо в дверной проем. Ведущая приготовилась к съемке. Все вместе мы вошли с включенной камерой. Я увидела Шарифа, сидящего в смежной комнате, и указала на него ведущей.

Она подошла к столу и представилась. К ее воротнику был прикреплен микрофон, и звук записывался на наружную камеру. Ведущая потребовала разрешения поговорить с Шарифом и попросила об интервью с представителем полиции, который мог бы объяснить, почему человека депортируют в страну, где его жизнь будет в опасности.

— Они уехали из Дарфура из-за войны, — сказала она. — Полагаю, вы в курсе, что там происходит? Несколько сотен тысяч убитых, в основном женщины и дети. Миллионы беженцев… Не самое подходящее место, чтобы отправлять туда кого бы то ни было…

Представитель полиции ответил, что они всего лишь выполняют инструкции, и показал нам факс из Министерства внутренних дел. В нем Шарифу предписывалось отправляться в миграционный центр, откуда его депортируют. Полицейский добавил, что не видит проблемы в интервью, ведь, строго говоря, Шариф не арестован. Моему мужу позволили выйти на улицу, где он несколько минут обсуждал с репортером страшную перспективу быть отправленным обратно в Судан. Затем говорила я — о психологической травме и боли, которые вызвало бы насильственное разлучение нашей семьи.

В конце концов полицейские сказали, что в миграционный центр Шариф может отправиться самостоятельно. Команде «Чаннел 4 Ньюс» требовалось срочно вернуться в студию, чтобы подготовить вечерний эфир. То, что они делают с вами, возмутительно, сказала ведущая; история должна вызвать огромный резонанс. Что касается Шарифа, он знал, как поступить. У него не было иного выхода — только исчезнуть. Он поспешно попрощался со мной там же, на улице, крепко обнял малыша Мо и скрылся в толпе.

Тем же вечером я поговорила с Дэвидом. Оказалось, что по всей стране идут массовые аресты. В десятках мест дарфурцев задерживали для депортации в Судан. Но наибольшее беспокойство вызывала легальная подоплека всего этого. Палата лордов собиралась заслушать дело, где оспаривалось, что возвращение в Хартум не представляет для дарфурцев опасности. Ожидалось, что Министерство внутренних дел проиграет, и перед этим оно, похоже, пыталось депортировать как можно больше наших.

Единственная причина, по которой Шарифу удалось сбежать, заключалась в том, что я была известной фигурой в СМИ; это давало нам некоторые привилегии. Несмотря на это, охота на моего мужа не прекращалась. Через неделю за ним опять явились. В шесть утра меня разбудили удары в дверь. Открыв, я обнаружила толпу полицейских в униформе и штатском. Офицеры в штатском предъявили мне удостоверения личности. Через мою голову они заглядывали в комнату; я знала, что они ищут Шарифа.

— Что вам нужно? — спросила я.

— Кто здесь с вами? — ответил вопросом на вопрос один из них.

— Мой сын. Больше никого.

Я широко распахнула дверь, чтобы они могли видеть комнату. Сотрудница полиции в форме сделала пару шагов внутрь и заметила малыша Мо, крепко спавшего на кровати. Должно быть, Мо почувствовал ее взгляд; он проснулся и заплакал.

— Извините, — сказала женщина. — Ребенок… Вы не возражаете, если я проверю другие комнаты?

Я пожала плечами:

— Других комнат нет. Но проверяйте.

Она заглянула в кухню и душ. Тем временем офицеры в штатском начали стучать в двери других квартир. Я слышала, как они спрашивают, не здесь ли «Мустафа». Мне было глубоко безразлично, действительно ли они перепутали имя Шарифа или просто натужно острят.

— Вы знаете, где ваш муж? — спросила сотрудница полиции.

Я покачала головой:

— Нет, не знаю. И его зовут Шариф. Шариф. Не Мустафа.

— Не представляете, где он может быть?

— В последний раз я видела его, когда его послали в миграционный центр.

— И вы не знаете, где он сейчас?

— Не знаю. Хотела бы знать. Шариф — мой муж, отец моего ребенка.

Перед тем как они ушли, сотрудница полиции еще раз попросила прощения за беспокойство. Я знала, что она просто делает свою работу. Она старалась обращаться со мной любезно, с уважением. Здешние полицейские вообще казались милейшими людьми по сравнению с насильниками и убийцами, с которыми я столкнулась в Судане.

На следующее утро я отправилась на ГМТВ[26]. Я говорила о методах, с помощью которых моих соотечественников отправляли обратно в Судан, где их ждали арест, пытки и даже нечто худшее. Я знаю, что с ними произойдет, когда они попадут в руки властей, утверждала я. Посмотрите, что произошло со мной.

* * *

Шариф по-прежнему скрывался. Я регулярно беседовала с Дэвидом, и он сказал мне, что ситуация ухудшается. В некоторых случаях аресту подвергались целые семьи, всем им угрожала депортация. Кое-кого уже выслали. Дэвид вышел на след двух дарфурских мужчин, высланных в Хартум, где они были арестованы и подвергнуты пыткам. Ему удалось вывезти их из Судана в безопасное место. Он записал их страшные рассказы, видел шрамы — доказательства пыток. Эти сведения он передавал в зарубежные СМИ, однако Министерство внутренних дел не оставляло попыток депортировать людей.

Я была в гневе, и мой гнев не убывал. Шариф был в гневе, и гнев его усиливался день ото дня. Я звонила ему по мобильному телефону. Он признался, что дошел до того, что уже хочет, чтобы его депортировали. Он ненавидел эту страну и то, что она делала с нами, с ним. Я возразила, что он не вправе покинуть нас с Мо. Либо мы все уедем и встретимся с ужасом лицом к лицу, либо мы все останемся. Но один он туда не вернется.

Шариф скрывался два месяца, а затем Палата лордов вынесла решение. Министерство внутренних дел проиграло. Лорды сочли, что Хартум не безопасен для беженцев из Дарфура, что депортации нужно прекратить. Я позвонила Шарифу и сообщила ему новости. По крайней мере, сейчас ему ничего не грозило. Он мог вернуться к нам. Мог вернуться ко мне и малышу Мо. Пока, по крайней мере, мы снова могли стать семьей.

Я усадила Мо на колени, покачивая и напевая ему песенку. Ту, что пели мне родители, когда я была совсем маленькой.

Иди ко мне, любовь моя.

У меня есть песня для тебя.

Иди ко мне, любовь моя.

У меня есть мечта для тебя.

Эпилог

Каждую ночь, закончив работу над этой книгой, я ложилась спать в своей однокомнатной лондонской квартирке и видела во сне погибших. Я видела поля, усеянные детскими трупами. Жертв изнасилования. Сгоревшие деревни. Бойню. Мертвые тела родных и близких.

В одну из самых мрачных минут я пришла к выводу, что умершим жизнь, возможно, выдала более счастливую карту — ибо уцелевшим приходится жить с воспоминаниями и болью каждый день, всю оставшуюся жизнь. Ежедневно они ощущают темную пустоту там, где прежде жили их возлюбленные отцы, братья, матери, дети.

Мои собственные шрамы столь глубоки, что на заживление уйдет много лет.

Однажды, когда я работала над рукописью, над домом начал кружить полицейский вертолет — снова, и снова, и снова. Очевидно, он выслеживал «веселого ездока»[27]. Непрерывное «чук-чук-чук» ротора лопастей.

Я закрыла уши руками и съежилась в кресле. Паника нарастала. «Это у меня в голове… в голове… Глубоко в голове…» — повторяла я себе.

Я снова очутилась в том страшном дне, когда на мою деревню налетели штурмовые вертолеты, за которыми последовали смертоносные банды джанджавидов.

Для многих жертв конфликта в Дарфуре исцеление от душевных и физических ран затянется на всю жизнь. Если исцеление вообще возможно.

* * *

Прошло почти шесть лет[28] с начала конфликта в Дарфуре. В результате него погибли около четырехсот тысяч человек. Более двух с половиной миллионов были загнаны в огромные лагеря для беженцев — места, где царят хаос и безнадежность.

Снова и снова мир настораживают тревожные события: массовые убийства, насилие, чудовищные злодеяния.

Слово «геноцид» на слуху, фраза «никогда больше» неоднократно слетает с уст мировых лидеров. Но что на самом деле сделано, чтобы остановить бойню?

Нельзя недооценивать ситуацию в Дарфуре — она была и остается серьезной. Ниже приведены цитаты из весьма авторитетных источников 2007–2008 годов.

Координатор ООН по гуманитарным вопросам в Судане Мануэль Аранда да Сильва — о Дарфуре:

«Ситуация хуже, чем когда-либо… Насилие и угрозы волонтерам не ослабевают».

Саймон Криттл из Всемирной продовольственной программы ООН сообщал: «Гуманитарная ситуация в Дарфуре остается абсолютно критической. В любое время мы можем столкнуться с катастрофой, если ситуация с безопасностью еще ухудшится».

Представитель организации «Медсан Сан Фронтьер»[29] («Врачи без границ»), насчитывавшей в Дарфуре более двух тысяч сотрудников, заявил: «Работникам организации чрезвычайно трудно перемещаться за пределами лагеря, а это значит, что проводить ознакомительные миссии в районах, где есть в этом необходимость, весьма затруднительно. Ситуация весьма скверная, и улучшения не видно».

«Дэниш Чёрч Эйд»[30] пришла к следующему выводу: «Мы продолжаем работать в Дарфуре, несмотря на ухудшение ситуации с безопасностью… В суданской провинции Западный Дарфур положение дел ухудшается день ото дня».

Представитель Оксфам[31] Алан Макдоналд признал, что в Дарфуре, бесспорно, сейчас опаснее, чем когда бы то ни было. «Где бы мы ни работали, в последние три месяца отмечались случаи нарушения безопасности. Если ситуация будет ухудшаться, нам, безусловно, придется решать, сможем ли мы оставаться там вообще».

Мэтью Конвей, официальный представитель ООН в Чаде от Управления Верховного комиссара по делам беженцев, заявил о гуманитарном кризисе: «Масштаб неправдоподобный. Полное запустение и разрушение. И зловоние, боже мой, какое зловоние». Комментируя насилие на этнической почве, Конвей заметил: «Мы наблюдаем нечто весьма схожее с тем, что видели в Руанде во время геноцида 1994 года».

Заместитель министра ООН по гуманитарным вопросам Ян Эгеланд на брифинге в Совете безопасности ООН констатировал: «Вся наша гуманитарная операция в Дарфуре — единственный спасательный круг для более чем трех миллионов человек — в настоящее время в опасности. Нам нужны немедленные действия на политическом фронте во избежание гуманитарной катастрофы с массовой гибелью людей… Короче говоря, в Дарфуре мы можем прийти к техногенной катастрофе беспрецедентного масштаба».

Действия, предпринятые на политическом уровне, заключаются в предоставлении полномочий миротворческим силам Организации Объединенных Наций. Совместная миссия ООН и Африканского союза в Дарфуре (ЮНАМИД)[32] требует около двадцати шести тысяч военнослужащих для введения в регион с целью прекращения конфликта.

Теоретически ЮНАМИД начала действовать в декабре 2007 года, но реализовать планы на практике отнюдь не легко. Вооруженные силы остаются хронически недоукомплектованными, плохо обеспеченными ресурсами и военной техникой (то есть вертолетами), необходимыми для применения в таком отдаленном и сложном регионе.

ЮНАМИД настолько дискредитирована, что собственный заместитель секретаря ООН для проведения миротворческих операций Жан-Мари Геэнно заметил, что миссия провалилась еще до ее начала.

«Должны ли мы приступить к введению военных сил, которые ничего не изменят? — спросил Геэнно. — Сил, не способных защитить самих себя? Ведь это несет в себе риск унижения Совета безопасности и Организации Объединенных Наций и риск трагической неудачи для жителей Дарфура».

В начале 2008 года, когда в этом регионе должен был находиться мощный контингент миротворческих войск ЮНАМИД, Жан-Мари Геэнно подчеркнул, что уровень опасности там достиг беспрецедентного уровня.

В то время как миротворцы не могут закрепиться на местности, гуманитарный кризис не ослабевает. В 2007 году около трехсот тысяч недавно перемещенных лиц хлынули в уже и так хронически переполненные лагеря для беженцев, в результате чего число ВПЛ[33] и беженцев в общей сложности дошло до двух миллионов шестисот тысяч человек.

В декабре 2007 года ООН выпустила серьезный доклад с предупреждением о том, какой эффект производит отсрочка действий миротворческих сил ЮНАМИД в зоне конфликта. «В результате жители Дарфура начинают терять надежду, что может пагубно влиять на их здоровье наряду с прочим… Эти люди уже годами находятся в лагерях, и энергия, которой они обладали несколько лет назад, надежда на то, что ситуация скоро изменится к лучшему и они смогут вернуться домой, — все это исчезло».

Кто же в ответе за продолжение дарфурского кризиса?

С одной стороны, международному сообществу не удалось мобилизовать эффективные и мощные миротворческие силы — вооруженные, укомплектованные и уполномоченные остановить жестокий геноцидальный конфликт.

С другой стороны, правительство Хартума — Национальный исламский фронт (недавно переименовавший себя в Национальный конгресс[34]) — делает все возможное, чтобы помешать международному сообществу прекратить дарфурский «геноцид путем истощения». В числе прочего правительство неоднократно пренебрегало резолюциями Совета безопасности ООН, призывающими положить конец убийствам.

В январе 2008 года вооруженные проправительственные силы Судана преднамеренно напали на транспортную колонну ЮНАМИД. Это нападение было задумано для того, чтобы потрясти и запугать едва зарождающиеся миротворческие силы, одновременно давая понять международному сообществу, что хартумские власти намереваются и впредь безнаказанно действовать в Дарфуре.

Препятствуя миротворцам, Хартум публично бросал вызов усилиям международного сообщества положить конец страданиям простых людей. Каким образом ему удается неприкрыто игнорировать мнение всего мира и, неоднократно пренебрегая резолюциями ООН, демонстративно идти вразрез с жесткой позицией Соединенных Штатов, в частности, в отношении Дарфура?

Ответ тут кроется главным образом в Китае. Бесспорная поддержка суданского режима Китаем, уже привычно закрывающим глаза на длинный перечень чудовищных бесчинств, принимает мощные экономические, военные и дипломатические формы.

Китай неоднократно воздерживался от выполнения ряда резолюций Совета безопасности ООН по Дарфуру, тормозил процесс или в значительной степени снижал его эффективность — и всякий раз в пользу хартумского режима.

Китай фактически уполномочил Хартум бросить вызов международному сообществу. Для чего это понадобилось Китаю? Ответ — нефть. Китай — нетто-импортер нефти, и его потребность в энергии постоянно возрастает. А его крупнейший и единственный заморский поставщик — Судан, добывающий около пятисот тысяч баррелей нефти в день. К тому же сегодня Китай — еще и крупнейший суданский инвестор.

Теплые отношения Китая с Хартумом внушают еще большее опасение потому, что львиная доля нефтедолларов, которые Китай платит Судану за нефть, возвращается в Китай в виде закупок оружия. В период роста добычи нефти в Судане Китай стал ведущим поставщиком оружия для режима, обеспечивая его танками, артиллерией и самолетами, с помощью которых Дарфуру был нанесен такой ущерб.

Несмотря на эмбарго ООН на поставки оружия в Дарфур, группа экспертов ООН по Дарфуру неоднократно обнаруживала, что Хартум полностью игнорирует его. Правозащитная группа «Амнести Интернешнл»[35] сообщила, что среди оружия, доставленного в Дарфур, имеются оружие и боеприпасы китайского производства.

Хартум настолько уверен в своем праве ни во что не ставить международное сообщество, что фактически рассмеялся в лицо Объединенным Нациям и Международному уголовному суду (МУС) в Гааге. В марте 2005 года ООН передала дело о военных преступлениях в Дарфуре на рассмотрение МУС.

Весной 2007 года МУС выпустил свои первые обвинительные заключения, инкриминировав лидеру ополчения «Джанджавид» Али Кушайбу и государственному чиновнику Ахмеду Харуну широкий спектр преступлений против человечности. Хартум не только отказался выдать обоих по предъявленному обвинению, но отнесся к нему с шокирующим презрением, повысив Харуна в чине.

Главный прокурор МУС Луис Морено-Окампо неоднократно требовал передать Ахмеда Харуна для проведения над ним суда. «Когда, наконец, наступит подходящее время, чтобы арестовать Харуна? Сколько еще женщин, девушек надо изнасиловать? Сколько еще человек нужно убить? На карту поставлена жизнь и смерть двух с половиной миллионов человек».

В 2008 году исполняется шестьдесят лет оригинальной Конвенции о геноциде[36], долгожданному международному соглашению, в соответствии с которым геноцид был объявлен вне закона как преступление против человечности. Тогда представители некоторых государств подписали соглашение искоренить его раз и навсегда.

Вот ключевая фраза Конвенции:

«Договаривающиеся стороны подтверждают, что геноцид, независимо от того, совершается ли он в мирное или военное время, является преступлением, которое нарушает нормы международного права и против которого они обязуются принимать меры предупреждения и карать за его совершение»[37].

Судьба населения Дарфура теперь зависит от успеха миротворческой миссии ЮНАМИД и ее способности обеспечить агентствам помощи возможность продолжать заботиться о нескольких миллионах вынужденных переселенцев и беженцев. Пора бы тезису «принимать меры предупреждения и карать» воплотиться в реальность.

* * *

На момент написания этой книги я не смогла разыскать родных или связаться с ними. Я буду продолжать поиски.

Халима Башир

Лондон, февраль 2008 года.

В мае 2008 года Халима выиграла дело и вместе со своей семьей получила политическое убежище и статус беженца в Великобритании.

Глоссарий

Арабско-русский

ангрэб — похоронное ложе

асида — кукурузное пюре

батания — покрывало

бхириш — белая погребальная пелена

дамирга — каша из твердых сортов пшеницы

имма — тюрбан

кисра — блины из муки сорго

мехия — исламский тотем, приготовленный факиром для питья

муслайя — мусульманский молитвенный коврик

нефир — чрезвычайное положение

факир — мусульманский святой человек и целитель

фустан — школьная форма у девочек

хаваджат — белый человек

халяль — разрешенное

харам — запрещенное

хариба — огонь

хиджаб — исламский тотем, приготовленный факиром для ношения

шахид — мученик

Загава-русский

абба — отец

абу — бабушка

агади — золотое ожерелье загава

агадим — возможно, мифическое существо, похожее на волка

арао — арабский враг

араб хагарин — «арабы относятся к нам как к животным»

баа — дом

беери — традиционная прическа загавских женщин

бирги — растение, используемое в медицине

эйя — мама

гарагариба — шпатель для приготовления кисра

горо — сорговое пиво

гори — частокол для скота

губор — саранча

гумбор — традиционная прическа женщин племени фур

джахуб кадай — пугало

джини — деревня

зит каркар — масло для волос

кавал — темный пряный порошок из ферментированного растения

Кейох адум джагхи гого кей — «Выходите играть в лунную кость»

коии — количество питьевой воды

либа — пудинг из козьего молока, изготовленный из молозива

моллета — салат из листовых растений

мусарран — высушенные кишки животного

насарра — иностранцы

орва — дрова

пирги — лекарственное дерево

синья нее — время, когда кто-то знает, что он умрет

тагро — сосуд из тыквы

тайри — женщина, совершающая обрезание

тибри — золото, денежные сбережения

фангассо — сладкие жареные пончики

фуль — тушеная фасоль

херди — лошади

хири карда — пастух

хьяр — леопард

Благодарности

Особую благодарность я выражаю моему замечательному литературному агенту Фелисити Брайан и всему персоналу ее агентства, а также моим британским издателям — Джудит Лонгман и всей команде «Ходдера»[38]: вы сразу поняли, что о моей истории умолчать нельзя. Отдельное спасибо немецким издателям — Каролин Грэл и Хансу Петеру Убляйсу и всем сотрудникам «Друмер Кнаур»[39] — за самоотдачу и безграничный энтузиазм. Благодарю также итальянского издателя Энрико Ракка из «Шперлинг энд Купфер»[40] и его коллег из Канады и Америки: Дженнифер Ламберт из «Харпер Коллинз»[41] и Мелоди Гай из «Рэндом Хаус»[42]. Большое спасибо и Эндрю Нюрнбергу из «Эндрю Нюрнберг Ассошиэйтс»[43], Джорджу Лукасу из «Инквелл»[44], Ванессе Мэтьюз из «Энн МакДермид Ассошиэйтс Лтд.»[45].

Я безмерно признательна за чтение и комментирование черновиков этой книги Алану и Фрэн Траффордам, Адриану Эйкресу, Еве Льюис и Кристине Мейджер, чьи отзывы и советы высоко ценю.

Дэвиду Брауну и всем сотрудникам «Иджис Траст»[46]я благодарна за неустанную защиту жертв геноцида независимо от расы, цвета кожи или вероисповедания.

Спасибо Луиз Ролан-Гослен и всем сотрудникам «Вэйджинг Пис»[47] за работу в Дарфуре и за использование детских рисунков.

Баронессе Кэролайн Кокс[48] — за поддержку в моей борьбе за статус действительного беженца.

Всем моим адвокатам из «Уайт Райлэнд энд Ко» — за отличную работу.

И безмерная признательность моему мужу за то, что он всегда со мной, в горе и радости, навеки.

Всю прибыль от продажи книг авторы передают в «Иджис Траст» (www.aegistrust.org).

Aegis Trust[49]

«Иджис Траст» — одна из ведущих неправительственных организаций (НПО), работающих над предотвращением геноцида во всем мире. Основана в 2000 году при Центре Холокоста, который был создан в 1995 году.

«Иджис Траст» координирует Общепартийную парламентскую группу по предупреждению геноцида и несет ответственность за Мемориальный центр Кигали в Руанде, который хранит память о геноциде 1994 года и играет жизненно важную роль в просвещении нового поколения относительно опасностей конфликтов на этнической почве.

С 2004 года «Иджис» находится в авангарде кампании против кризиса в Дарфуре. Она успешно провела кампанию по передаче Дарфура в Международный уголовный суд, помогла организовать глобальные демонстрации «День Дарфура» и продолжает работать над прекращением высылки выживших дарфурцев, которым, так же как Халиме Башир, было отказано в политическом убежище. В 2007 году организация спасла двух дарфурцев из Хартума, которые подверглись пыткам после высылки их из Великобритании.

«Иджис» отвечает за инициативу «Фонд для Дарфура», запущенную в декабре 2007 года для оказания поддержки в регионе Дарфур выжившим в результате систематических изнасилований, пыток и массовых злодеяний, а также для содействия нуждающимся потерпевшим за пределами Дарфура, например в Великобритании.

Для получения дополнительной информации посетите www.fund4darfur.org

Чтобы больше узнать об «Иджис Траст», предложить поддержку или принять участие в ее кампаниях, посетите www.aegistrust.org

Waging peace[50]

В начале 2007 года сотрудница «Вэйджин Пис» брала интервью у беженцев, которые перешли через границу из Судана в соседний Чад. Некоторые женщины посоветовали ей поговорить с детьми. После разговора о том, кем они хотят стать, когда вырастут, она раздала им карандаши и бумагу и попросила нарисовать свои самые яркие воспоминания.

В то время как некоторые дети рисовали довоенные школы и деревни, большинство из них изображали разрушение домов, убийство семьи и соседей и бегство оставшихся в живых.

То, что они нарисовали, противоречило всем опровержениям суданского правительства своей сопричастности, поскольку танки, самолеты и вертолеты с суданскими флагами, бесчинствовавшие в деревнях и городах, присутствовали на многих из пятисот рисунков, собранных «Вэйджин Пис». Некоторым из детей было не больше шести лет, когда ополченцы-джанджавиды и правительственные войска ворвались в их деревни, разрушая дома, убивая и насилуя.

Рисунки были привезены назад в Лондон, где появились на первой странице газеты «Индепендент», а также в ряде других европейских изданий. «Вэйджин Пис» предоставила их Международному уголовному суду, где они будут использоваться в качестве контекстных доказательств, помогая присяжным понять, как опустошил дарфурский конфликт сотни и тысячи детских душ.

Это всего лишь один из аспектов работы «Вэйджин Пис». Организация продолжает проводить исследования на местах, лоббировать международные агентства и информировать общественность о конфликте. «Вэйджин Пис» финансируется за счет пожертвований, поэтому может выжить только благодаря щедрости тех, кто предан делу окончания геноцида в Дарфуре.

Если вы хотите пожертвовать или узнать больше о «Вэйджин Пис», добро пожаловать на сайт www. wagingpeace.info

Примечания

1

Факир соединяет в одном своем лице духовного пастыря, учителя, судью и врача. Он — всеобщий поверенный и неизменный участник всех, как крупных, так и мельчайших, событий жизни каждого члена своей общины. (Здесь и далее, за исключением оговоренных случаев, прим. перевод.).

2

Долли Ратиби (1928–2004) — южноафриканская певица и актриса.

3

Марра — потухший вулкан на плато Дарфур на западе Судана, наивысшая гора страны. Находится в федеральных штатах Северный Дарфур и Южный Дарфур между городом Эль-Фашер и границей с Чадом.

4

Ризейгат — кочевое бедуинское племя баггара в регионе Дарфур. Язык — чадский диалект арабского.

5

Хамар — сообщество, населяющее юго-западную Эфиопию. Занимаются в основном скотоводством.

6

Таиша — одно из племен баккара, из клана арабов-бедуинов, которые перешли через Синайский полуостров из Аравии.

7

Funk (англ.) — одно из основных течений афроамериканской музыки.

8

Джон Гаранг де Мабиор (1945–2005) — вице-президент Судана, лидер Народной армии освобождения Судана (SPLA).

9

Длинное платье, стандартная школьная форма для девочек.

10

Нубийские горы — горная система в Южном Кордофане (одна из провинций на юге Судана).

11

Республика Чад на востоке граничит с Суданом; загава — доминирующая этническая группа в Чаде.

12

Нуба, или горные нубийцы («люди холмов») — общее название народностей, проживающих на границе Судана и Южного Судана в Нубийских горах в провинции Южный Кордофан.

13

Город на юго-западе Судана в штате Южный Дарфур.

14

Один из крупнейших городов Судана (к югу от Хартума).

15

Государство в Восточной Африке на побережье Красного моря в районе Африканского Рога. В 1998–2000 гг. возник эритрейско-эфиопский конфликт, что привело к оттоку беженцев в европейские страны.

16

Государство в Западной Африке. 16 сентября 2015 года в стране произошел путч, закончившийся 23 сентября.

17

Crystal Palace — район в южном Лондоне, названный так из-за находившегося там до 30 ноября 1936 года стеклянного выставочного зала.

18

Крупнейший город графства Хэмпшир.

19

Уличный рынок в одноименном районе западного Лондона.

20

Newsnight («Ночные новости») — программа текущих событий, предоставляющая «всестороннее расследование и анализ историй, стоящих за заголовками дня».

21

The Sunday Telegraph («Воскресный телеграф») — британская широкоформатная газета.

22

The Independent («Независимая») — британская ежедневная газета.

23

Channel 4 News («Четвертый канал новостей») — главная новостная программа британского Четвертого телеканала.

24

Al Arabi(у)а — новостной телеканал на арабском языке.

25

Бет Шалом — «Дом мира» (ивр.) — мемориальный центр Холокоста недалеко от Лакстона в Ноттингемшире. Открыт в 1995 году. Это единственный в Англии музей Холокоста, хотя в лондонском Имперском военном музее есть постоянная экспозиция. Центр был основан братьями Джеймсом и Стивеном Смитами после визита в Израиль в 1991 году.

26

Good Morning Television («Утреннее телевидение») — бывшая телевизионная франшиза британской сети ITV.

27

Joy rider (англ.) — человек, угнавший чужую машину с целью покататься.

28

Книга закончена в 2008 году.

29

Médecins Sans Frontières (фр.) — частная международная неправительственная организация по оказанию помощи жертвам войн, эпидемий, природных катаклизмов и т. п.

30

DanChurchAid («Датская церковная помощь») — гуманитарная неправительственная организация, цель которой — оказание поддержки беднейшему населению мира. Основанная в 1922 году, она опирается на датскую национальную евангелическо-лютеранскую церковь.

31

Oxfam (Oxford + famine (англ.) — «Оксфорд» + «голод») — конфедерация из двадцати независимых благотворительных организаций, занимающихся борьбой с бедностью во всем мире. Основана в 1942 году в Оксфорде.

32

UNAMID — совместная миротворческая миссия Африканского союза и Организации Объединенных Наций, утвержденная резолюцией 1768 Совета безопасности Организации Объединенных Наций 31 июля 2007 г. с целью стабилизации ситуации в суданском регионе Дарфур.

33

Внутренне перемещенных лиц.

34

Национальный конгресс — правящая политическая партия в Судане, возглавляемая президентом Судана Омаром аль-Баширом. В идеологии партии переплетаются исламизм, арабский национализм, панарабизм, популизм и консерватизм.

35

Amnesty International («Международная амнистия») — неправительственная организация с главным офисом в Лондоне, занимающаяся вопросами прав человека. Насчитывает более семи миллионов членов и сторонников по всему миру. Заявленная миссия организации заключается в проведении кампании за «мир, в котором каждый человек пользуется всеми правами человека, закрепленными во Всеобщей декларации прав человека и других международных документах по правам человека».

36

Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него была принята резолюцией 260 (III) Генеральной ассамблеи ООН от 9 декабря 1948 года в Париже. Конвенция вступила в силу 12 января 1951 года.

37

Статья I Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него.

38

Имеется в виду лондонское издательство Hodder & Stoughton.

39

Droemer Knaur — издательская группа со штаб-квартирой в Мюнхене.

40

Sperling & Kupfer — издательство, основанное в 1895 году в Штутгарте Генрихом Отто Шперлингом. Имеется в виду филиал издательства в Венеции.

41

HarperCollins Publishers LLC — одна из крупнейших издательских компаний в мире, входит в «большую пятерку» английских издательств. Штаб-квартира компании находится в Нью-Йорке.

42

Random House — крупнейшее в мире издательство книг в мягкой обложке.

43

Эндрю Нюрнберг — весьма влиятельный британский литературный агент в международных изданиях. В 1977 году он основал Andrew Nurnberg Associates, которая работает с писателями всего мира.

44

Inkwell Management — одно из ведущих мировых литературных агентств. Находится в Нью-Йорке.

45

Anne McDermid Associates Ltd. — канадское литературное агентство.

46

Aegis Trust — британская неправительственная организация, основанная в 2000 году.

47

Waging Peace — организация, борющаяся с нарушениями прав человека в Судане.

48

Каролина (Кэролайн) Энн Кокс, баронесса Кокс Куинсберийская (Caroline Ann Сох, Baroness Сох of Queensbury, 1937 г. р.) — член и бывшая вице-спикер британской Палаты лордов, социолог и известная правозащитница.

49

«Иджис Траст» — фонд помощи (англ.).

50

«Вэйджин Пис» («нести мир», по аналогии с «вести войну», англ.) — организация, борющаяся с нарушениями прав человека в Судане. Названа по первой части девиза Картер-центра — фонда, основанного бывшим президентом США Джимми Картером и его женой Розалин: «Вести мир. Бороться с болезнями. Строить надежду».

Content

Халима Башир
Дэмьен Луис
СЛЕЗЫ ПУСТЫНИ

От автора

Часть первая ДИТЯ ПУСТЫНИ

1 Имянаречение

2 Путешествие бабули в Затерянную долину

3 Лунно-костяное безумие

4 Мо, Омер и я

5 Время обрезания

Часть вторая ШКОЛА В ПУСТЫНЕ

6 Школьные дни

7 Бойцовская школа

8 Бабушка восстает

9 Покушение на белую ресницу

10 Влюбленные родственники

11 Мечта сбывается

Часть третья ПУСТЫНЯ В ОГНЕ

12 Медицинская школа

13 Университет джихада

14 Слухи о войне

15 Знахарка

16 Реанимация и интенсивная терапия

17 Направление в Маджхабад

18 Доктор-бунтарка

19 Черные псы и рабы

20 Они приходят за мной

21 Свадьба на расстоянии

22 Дьявольские всадники

23 Время страха

Часть четвертая ПУСТЫНЯ БЕЗ ВОЗВРАТА

24 Бегство из Дарфура

25 Приют отчаяния

26 Лондон, любовь, жизнь

27 Нарушая молчание

28 Воля к жизни

Эпилог

Глоссарий

Благодарности

Aegis Trust

Waging peace

Примечания