Свенья Ларк

Враг един. Книга первая. Слуга отречения

А ты скажи мне, на каком языке изъясняется ветер? Какой национальности гроза? Где родина дождя? Какого цвета молния? Куда уходит гром, когда замирает? Вы должны владеть всеми наречиями, парни, во всех оттенках и разновидностях, чтобы, когда понадобится, усмирить огни святого Эльма и шары голубого огня, что рыскают по земле точно шипящие кошки. (…) Некоторые люди притягивают молнию, впитывают её, как песок впитывает влагу. Некоторые люди заряжены отрицательно, другие положительно. Некоторые светятся в темноте. Некоторые гасят пламя…

Рэй Брэдбери

«Что-то страшное грядёт»

С огромной нежностью и бесконечной благодарностью к авторам посвящаю эту историю героям одной из самых любимых сказок моего далёкого детства

© Свенья Ларк, 2021

Пролог

– В Утрехте семь часов тридцать минут, а следующие полчаса вы проведёте со мной, Эммой ван дер Берг, и, конечно же, с признанными классиками мировой рок-музыки. Я надеюсь, что композиция, которую вы услышите сразу же после выпуска новостей, поднимет нам настроение в эту дождливую осеннюю погоду. Желаю всем отличного начала рабочего дня…

Тесс поправила в правом ухе белый наушник гарнитуры, чуть убавила звук радио и в очередной раз глянула на экран мобильного. Уже семь тридцать две. Завтракать, видимо, придётся за рулём. Да сколько можно стоять в этой очереди? В конце концов, неужели нельзя немного быстрее разливать в стаканчики этот чёртов капучино?!

– Ма-а-а! Купи мне тоже… конвертик с шоколадом… – заканючил сидящий в коляске Леви.

– У тебя же аллергия на шоколад, мышонок, забыл? Тебе нельзя.

– Ну тогда с яблоком…

– С яблоком куплю, – покорно пообещала Тесс, взъерошив сыну льняные вихры.

Семь тридцать пять. Если она не застрянет в пробке за Центральным вокзалом, есть маленький шанс, что ребёнок вовремя попадёт в садик, а она ещё успеет на совещание.

У противоположного конца прилавка замер, остекленевшими глазами глядя на нацарапанное мелом на чёрной доске меню, низенький полноватый мужчина в полицейской форме. Он выглядел бледным и каким-то страшно измученным; под запавшими глазами наметились тёмные круги. «Наверное, с ночной смены», – сочувственно подумала Тесс.

Семь тридцать восемь.

– …число жертв землетрясения в Индонезии достигло восьмидесяти человек, сообщает пресс-служба, – размеренно бормотало радио в ухе. – Президент страны выразил жертвам…

За спиной монотонно пиликали сканеры на кассах и слышался равномерный, похожий на пчелиное жужжание гул людских голосов. Запах кофе щекотал ноздри.

– Ма-ам… смотри, – Леви снова задёргал её за платье. – Дядя ряженый!

Тесс посмотрела туда, куда указывала маленькая детская рука, и невольно вздрогнула. Прямо позади полицейского, положив руку тому на плечо, стоял высокий, затянутый в чёрное человек в уродливой карнавальной маске, изображающей какую-то краснолицую тварь с круглыми, обведёнными толстой тёмной каймой глазами, широким, в пол-лица, носом, кустистыми чёрными бровями и оскаленными острыми зубами. «Ах да, точно, через месяц же Хэллоуин», – вспомнила Тесс, нервно теребя в кармане ключи от машины. Хотя это, конечно, всё равно не причина пугать невыспавшихся людей в супермаркетах с утра пораньше. Да и выспавшихся тоже не стоило бы…

Ну да мало ли на свете фриков – в конце концов, у нас ведь свободная страна.

– …сухогруза, затонувшего вчера вечером у побережья Туниса. Продолжается операция по спасению двадцати одного члена экипажа, двое из них являются гражданами Нидерландов, четверо найдены погибшими. Следите за развитием событий в трансляции на нашем сайте. А теперь к другим новостям Нидерландов и мира…

Семь сорок одна.

Из азиатской закусочной по соседству с пекарней тянуло горячим пряным паром; Тесс видела, как лбы поваров, суетящихся на открытой кухне, блестят от пота. Очередь как будто бы даже не уменьшалась, и она со вздохом стянула с себя шарф и расстегнула пальто.

– Чёрт, да долго ты там ещё будешь копаться, а?! – неожиданно визгливо заорал полицейский. – Ты что, специально надо мной издеваешься?!

Этот вопль заставил Тесс дёрнуться от неожиданности, и тут же она увидела, как продавщица, веснушчатая девушка в круглых блестящих очках и белом кружевном фартучке, побледнела и судорожно шарахнулась от прилавка назад.

– Пожалуйста… пожалуйста, успокойтесь, – залепетала она вдруг, выставляя перед собой ладони с тонкими наманикюренными пальчиками. – Мы сейчас… сейчас…

«Вот ведь пугливая пошла молодёжь», – успела с неудовольствием сказать себе Тесс. Какая уж тут борьба за женские права, если ты в восемнадцать (или сколько ей там?) лет не можешь поставить на место зарвавшегося покупателя? Да и мужик тоже хорош – видно, что устал, но и срывать злость на ком попало… это уже ни в какие ворота. А ещё полицейский.

«Сейчас я ему всё выскажу», – решительно подумала Тесс, оборачиваясь.

…и с изумлением заметила, что мужчина вытягивает из прицепленной к поясу кобуры пистолет.

Сонная, медленно соображающая поутру очередь, как в замедленном кадре, качнулась от него в сторону.

– Суки… какие же вы все суки, а… ненавижу… – невнятно забормотал полицейский, с громким щелчком снимая пистолет с предохранителя и внезапно с силой закусывая губу.

Тесс показалось, что она будто со стороны услышала свой собственный вскрик.

Первые две пули попали девчонке за прилавком прямо в грудь. Та отлетела к стене, со звоном сбивая на пол расставленные на столе кофейники; на белом фартуке расплылось огромное красное пятно. Вокруг пронзительно закричали на разные голоса, какая-то женщина позади Тесс судорожно выкрикнула: «Позовите охрану!»

Ещё одна пуля вдребезги разнесла стекло прилавка. Во все стороны полетели осколки; стоящий рядом с Тесс парень в длинном красном шарфе развернулся и побежал к выходу, а полицейский начал с двух рук стрелять ему вслед.

На несколько безмерно долгих мгновений Тесс замерла на месте как статуя, не в силах заставить себя двинуться с места. Ей почему-то казалось, что стоит совершить хоть одно лишнее движение… всего только одно движение… и тогда…

Расширенные от ужаса глаза остановились на человеке в карнавальной маске… и Тесс померещилось, что она видит, как маска подёргивается мутной белесой рябью и потом растворяется, словно смытая водой, обнажая вполне человеческие черты: узкие восточные глаза, прищуренные и пронзительно-чёрные, кривоватый нос и жёсткие бледные губы.

Мужчина стоял в шаге от неё, держа руки скрещенными на груди. Казалось, его совсем не тревожит происходящее и не пугают выстрелы. На какой-то миг он встретился с Тесс взглядом и едва заметно нахмурил густые тёмные брови – ив тот же момент она увидела, как полицейский неправдоподобно медленно наводит дуло пистолета на неё.

Женщина задохнулась от нахлынувшей паники, наконец стряхивая с себя смертельную оторопь, выхватила из коляски ревущего сына и бросилась вместе с ним на пол, прикрывая ребёнка своим телом…

Часть первая

Лунный ребёнок

Глава 1

Когда электричка тронулась, Тимка уже почти перестал плакать. Он всё-таки не был идиотом и вполне отдавал себе отчёт в том, что плачущий тринадцатилетний подросток при полном отсутствии каких-либо взрослых поблизости наверняка может вызвать вопросы у особенно заботливых окружающих, – а посторонние вопросы Тимке сейчас нужны были меньше всего на свете.

А если сидеть вот так, без особенных эмоций на лице, и спокойно рассматривать носки своих кроссовок, то никто, наверное, и не станет обращать на него специального внимания. А в крайнем случае всегда можно сказать, что его мама, например, просто выглянула в соседний вагон посмотреть расписание… или, например, вышла в тамбур поговорить по телефону о чём-нибудь, не вполне предназначенном для детских ушей, – такое ведь тоже иногда случается в жизни, верно?

Вот если бы только это действительно было правдой…

Электричка миновала Толмачёво, потом Мшинскую. Вагон мерно потряхивало. Внезапно Тимке показалось, что сидящая напротив него женщина в зелёном клеёнчатом пальто и с большой клетчатой сумкой на плече, до того мирно покусывавшая дужку очков над кроссвордом-судоку, вдруг поднимает на него взгляд и вот-вот к нему обратится. Тогда Тимка стремительно вскочил со своего места, без единого слова дёрнул дверь, на мгновение впустив внутрь вагона какофонию колёсного грохота, и почти бегом ринулся вперёд. Дойдя до самого конца поезда, где почти не было людей, он снова сел на жёсткое, обитое малиновым дерматином сидение и стал, не отрываясь, остановившимися глазами смотреть в окно. За запылённым стеклом мелькали ажурные силуэты берёз и тоненьких осин, усыпанных подсвеченной солнцем золотистой листвой, – печальные и скоротечные картинки ранней осени. Потом поезд помчался через чернолесье, и в щель приоткрытого окна над головой потянуло запахом мокрой хвои.

Рассеянно провожая взглядом проплывающие мимо железнодорожные столбы, Тимка подумал, что эта поездка вполне может удостоиться номинации на звание самого отчаянного поступка в его пока ещё не очень долгой сознательной жизни. Не то чтобы среди номинантов на это звание совсем не имелось никаких других эпизодов – Тимке вообще казалось, что он последние три года живёт какой-то очень странной, вывернутой наизнанку жизнью, в которой порой совершенно невозможно отличить правильное от неправильного. Но вот так в одиночку сорваться из города, не имея абсолютно никакой конкретной цели, – это был уже, пожалуй, переход на какой-то новый уровень.

Просто… он не мог ни единой минуты находиться там, в тёткиной квартире. Вот просто физически не мог, и всё.

Тот факт, что тётка (Тимка никогда, даже про себя, не называл её по имени, потому что сводная сестра его мамы по странному капризу судьбы носила то же имя, что и мама, и думать об этом Тимке было невыносимо противно) никогда не бывала довольна ни его внешним видом, ни оценками, наверное, не являлся сам по себе такой уж страшной бедой. То, что она иногда встречала Тимку из школы и специально, явно получая от процесса немалое удовольствие, громко отчитывала его на виду у одноклассников, называя тупым и малахольным, тоже было, в общем-то, терпимо.

Гораздо хуже было то, что тётка постоянно требовала от него быть вежливым, не перечить старшим и, самое главное, не ввязываться в драки с ровесниками («Смотри мне, если вылетишь из школы, там и до полиции недалеко!»). Наверное, именно поэтому, когда в этом году его выбрало своей жертвой ещё несколько человек, примкнувших к компании Серого, Тимка с самого начала старался просто терпеть и не обращать на них внимания. Иногда его обливали водой из поломойного ведра или выкидывали шапку в унитаз, иногда вытряхивали вещи из рюкзака на пол и заставляли ползать на карачках по всему классу, собирая их, иногда окружали толпой на перемене и харкали в лицо. И все смеялись; один раз даже физрук повеселился вместе со всеми, когда его во время игры в пионербол отправили на пол подставленной подножкой.

И совсем уже фигово было, что Серый, по праву сынка какого-то там, как выражалась тётка, «оч-чень серьёзного человека», ходивший в вечных любимчиках у директрисы, наслаждался в своей жизни, по сути, полной безнаказанностью. Более того, каким-то образом он умудрялся каждый раз выворачивать всё так, что в любой ситуации выглядел как первая жертва. Однажды Тимке пришлось перед всем классом просить у него прощения за то, что он толкнул Серого в коридоре, а этот амбал смотрел на него в упор и издевательски лыбился.

Тимка и правда очень старался делать вид, что у него всё в порядке. Раз или два он даже пробовал отбиваться, но любая попытка постоять за себя, когда Серый или кто-то из его компании лезли к нему в столовой или в раздевалке, всякий раз оборачивались вызовами к директору и страшными скандалами дома, если вовсе не ремнём. Во время этих скандалов всегда надо было стоять, вытянувшись в струнку, и молчать, виновато опустив голову, а потом обязательно ещё и извиниться первому, чтобы тётка наконец оставила его в покое и отпустила в свою комнату.

Сегодня он впервые в жизни крикнул ей в ответ «дура!» и в наказание был на полчаса выставлен на лестницу босиком и в одних трусах («Я из тебя воспитаю приличного человека, тварь неблагодарная!»). Когда тётка наконец впустила его обратно, Тимка стащил из тумбочки в коридоре ключи от дачи, а потом натянул куртку с кроссовками, незаметно прокрался мимо двери кухни, из-за которой слышались взлаивания очередных телевизионных дебатов, и на цыпочках вышел из квартиры.

Потому что он просто больше не мог.

* * *

– …и вовсе даже не «какая-то там барахолка», а антикварный рынок, – в который раз повторила Верена, прижимая смартфон к уху и роясь в рюкзаке в поисках кошелька. Вечно в этом бардаке ничего не найти. – Ну ма-ам, сама подумай, где ещё искать подарок человеку, который ни разу в жизни не был в Европе? А Анжелика сама не своя от всякой винтажной бижутерии, где ж я её ещё найду в таком количестве, не в молле же… да продезинфицирую я всё!

Верена немного кривила душой. Она была практически уверена, что её австралийская подруга по переписке будет прыгать до потолка, получив в подарок даже банальную сувенирную бутылку «Берлинского воздуха» в форме Бранденбургских ворот. На самом деле Верена просто любила барахолки. Было что-то удивительно приятное в том, чтобы в воскресенье после репетиции пройтись вдоль шумных торговых рядов, трогая и разглядывая старинные и не очень фарфоровые сервизы и медные статуэтки, ящики с книгами и выцветшими от времени журналами, древние лампы и вычурную деревянную мебель. «Всё такое разное, и так быстро меняется, а на одну человеческую жизнь приходится так мало интересного», – думала Верена. И так жаль временами, что нельзя жить вечно. Ну или не вечно, ну хотя бы пару столетий – Верене в её двадцать лет это тоже казалось весьма солидным сроком.

На набережной напротив Музейного острова яблоку было негде упасть. Над головой плыло звонкое, гудящее многоязычное разноголосье; пёстрый народ, обрадованный хорошей погодой, вовсю щеголял в рваных джинсах и коротких майках. Верена смотрела на них с некоторым скепсисом: папина немецкая кровь в ней иногда требовала относиться к одежде проще, но мамина французская время от времени призывала тренировать вкус, что бы это ни значило.

В безоблачном небе, синем и пронзительном, висело ослепительно-яркое солнце, и его лучи отражались от отполированного за множество лет диабаза под ногами и окрашивали начинающую желтеть листву деревьев и растянутые вдоль берега Шпрее белые тенты в золотистые празднично-карнавальные тона. Сладкий и терпкий, пахнущий сыростью и опавшими листьями холодный осенний воздух, казалось, можно было разливать по бокалам и пить, как шампанское.

У прилавка с украшениями галдела толпа китайских туристов. Самый спокойный из них, кажется, это был гид, пытался что-то втолковать продавцу на ломаном английском, на что тот с завидным упорством отвечал на смеси польского с немецким.

«А ещё было бы здорово, если бы люди понимали друг друга без переводчика, – продолжала фантазировать Верена, перебирая почерневшие от времени серебряные цепочки. – Вот эта уже ни на что не годится, а вот под ту, если почистить, конечно, вполне можно подобрать какую-нибудь винтажную под-ве-соч-ку… Скольких проблем избежало бы человечество, если бы люди имели возможность просто понимать друг друга, и всё. В непонятном ведь всегда ищешь подвох…»

Верена взяла в руки тяжёлую бархатную шкатулку с ладонь величиной. На крышке красовался какой-то хитрый полустёршийся вензель. Кто-то там фон кто-то там… «Вот в такой штуке точно можно дарить винтажные погремушки», – мелькнуло в голове. Верена заглянула внутрь. На атласной подложке лежали два тонких золотых кольца. А может, и не золотых…

– Слушай, а это вообще серьги или браслеты? Почему такие тонкие?

– Понятия не имею, красавица, – улыбнулся ей молодой, турецкого вида парень, стоящий за прилавком, скучающе засунув руки в карманы джинсов. – Я в женских побрякушках не очень разбираюсь. Но у серёг должна быть застёжка, так? А эти сплошные… И на руку по размеру как раз подходят, – он покрутил кольцо на пальце. – Тебе пойдут. Скидку сделаю. А? Всем за двадцать отдаю, а тебе за десять. А? Возьмёшь?

Верена демонстративно задумалась. Медленно, выдерживая паузу, обвела взглядом нарядные, умытые полуденным светом фасады домов на набережной и увенчанный гигантским тёмным куполом монолит музея Боде на противоположном берегу – он ей всегда казался похожим на сказочную крепость из какого-то мультфильма.

– А может, и возьму. За пять.

– За восемь.

– Семь!

– Договорились…

Необыкновенно довольная в равной степени и покупкой, и собственным умением торговаться, Верена засунула приобретение в карман и, насвистывая, направилась в сторону вокзала.

* * *

Тимка спустился на платформу и, перебравшись через железнодорожные пути, шагнул на узкую, посыпанную гравием дорожку. Солнце потихоньку опускалось за горизонт, и воздух постепенно становился всё прохладнее. Под ногами жадно чавкала налипающая на кроссовки грязь.

На территории садоводства не было ни души, только ветер со свистом носил тучи жёлто-красных, похожих на обрывки цветной бумаги листьев по выложенным деревянными досками тропинкам между домами.

Какие-то чёрные птички с одинаковыми жёлтенькими клювами, сидящие на клёне у самого дома, перекликались между собой тонкими переливающимися трелями; на козырьке над крыльцом курлыкали голуби.

С трудом открывая тяжёлую деревянную входную дверь, Тимка автоматически бросил взгляд в маленькое, покрытое чёрными точками старое зеркало, в незапамятные времена зачем-то привинченное проволокой к столбику крыльца. Глаза всё ещё были покрасневшими, под ними наметились едва заметные голубоватые тени.

Если тётка сразу не хватится ключей, может, и не поймёт, что он здесь.

Сбежавший из собственного дома.

Мама бы никогда такого не допустила. И папа тоже.

Но их было не вернуть…

Тимке хотелось есть, поэтому первым делом он стал шарить по дому в поисках ключа от кладовой. Он точно знал, что тётка имела привычку закупать тушёнку и всякие запаянные компоты на дачу ящиками, чтобы потом не таскать с собой тяжёлые сумки каждые выходные.

Дом внутри пах застоявшейся сыростью и затхлостью. Деревянные половицы с раскиданными по ним пёстрыми тряпочными ковриками отчаянно скрипели даже от лёгких шагов.

«Где же он может быть», – думал Тимка, один за другим обыскивая ящики громоздкого, с толстыми, словно бочонки, ножками-тумбами, письменного стола в жилой комнате. Он как раз выгребал из глубокого пыльного нижнего ящика ворох каких-то журналов со смятыми выцветшими обложками и вырванными страницами – кажется, мама использовала их исключительно в качестве подстилок, когда пересаживала цветы, – как вдруг увидел на самом его дне большой нераспечатанный конверт из мягкой жёлтой бумаги. Тимка взял конверт в руки и переместил его под зелёный жестяной колпак настольной лампы.

Отправитель: Константин Зиновьев. Синяя наклейка «avia». Тимка взглянул на штамп…

Письмо пришло по адресу через два месяца после того, как было отправлено.

Спустя две недели после возвращения папы из своей трёхмесячной командировки в Мексику.

И через четыре дня после аварии.

Его просто никто уже не успел прочесть…

Совершенно забыв о том, что он здесь искал, и чувствуя, как озябшие пальцы внезапно начинают предательски дрожать, Тимка, торопясь, вскрыл конверт зубами. На полированную поверхность стола выпали большая, размером с тетрадный лист, глянцевая открытка с кактусами на фоне заката и два тонких золотистых кольца в запаянном целлофановом пакетике. На оборотной стороне открытки знакомым крупным папиным почерком было размашисто выведено:

«Ангелочек! Скучаю по тебе страшно – скатываюсь в банальности, так что уже, можно сказать, ночами пишу письма пером при свете свечи. Совсем скоро домой. Не могу, прямо дни уже считаю. Поцелуй от меня Тимофея крепко-крепко. Твой Ко.

Р. S. Нашёл тебе браслетики на местном развале, ты вроде такое любишь. Продавщица клялась, что это традиционное украшение ацтеков. По легенде, их надо надевать сразу на обе руки, чтобы с тобой пребывала гармония стихий. Мне, правда, показалось, что эта легенда – сплошной экспромт, но с другой стороны – если поверить, получается очень романтично, правда?»

Тимка перечитал текст ещё три или четыре раза, осторожно сжимая открытку в пальцах. Потом он тихонько всхлипнул и, закусив губу, разорвал целлофан, вытащил браслеты и нацепил их себе на оба запястья. Он понимал, что ведёт себя как полный идиот, примеряя женские украшения, но… в конце концов, его ведь никто сейчас не видит. И кто знает, может быть, действительно сработает какая-нибудь магия, и родители ему хотя бы приснятся?

Тимка додумывал эту мысль, уже забираясь на свою скрипучую тахту в углу комнаты и укрываясь старым синим стёганым одеялом.

* * *

Верена села за стол, сгребла в сторону кучу карандашных набросков с неопределённо-крылатыми светящимися существами для очередного конкурса фэнтези-рисунка, несколько многоэтажных стопок разнообразных распечаток, долженствующих означать прилежную подготовку к написанию курсовой по социологии («Успе-ет-ся», – мысленно строго сказала им Верена), десяток тетрадей, пару кофейных чашек, зарядку от ноутбука и весь прочий хлам, который обычно пылится на рабочем месте у любого нормального человека, и положила открытую шкатулку перед собой.

Из кухни тянуло жареным мясом и оливковым маслом и слышалась музыка – наверное, соседка Луиза опять готовила себе что-нибудь итальянское.

…дарить или не дарить?

Верена задумчиво посмотрела в окно – на вытянутую колонну телебашни и зелёный купол Берлинского собора, виднеющийся вдалеке. С семнадцатого этажа было видно, как стремительно ползут по небу и стягиваются в одно большое облако маленькие пушистые клочки небесной ваты. Потом на землю легла густая прохладная тень, и в стекло тут же застучались мелкие капельки дождя.

– Может быть, всё-таки не дарить? А? Как думаешь? – спросила она у устроившегося на наличнике дрозда. Птица посмотрела на неё блестящим чёрным глазом и спорхнула прочь, вниз. Хорошо им, крылатым, можно никогда не бояться высоты.

Верена повертела один из браслетов в пальцах. С одной стороны, для подарка как-то дёшево. Это ведь явно не золото и даже не серебро. Может быть, мельхиор?

А с другой стороны…

Верена нацепила один из браслетов на правое запястье.

С другой стороны, если, например, надеть индийское платье с такими вот штуками поверх рукавов, может получиться очень даже оригинальненько… Может быть, даже как-нибудь пригодится для выступления. Она нацепила второй браслет на левую руку и подошла к зеркалу. Оценивающе посмотрела на себя и пригладила ладонями светлые волосы, шкодливо улыбнувшись своему отражению. «Нет, не отдам», – решила Верена. Потом включила накинутую на зеркало бумажную гирлянду и сделала пару движений из классического танца Одисси, сложив перед собой ладони.

…и внезапно поняла, что не может их расцепить.

– Что за…

Запястья неожиданно начало жечь, и Верене показалось, что два браслета притягиваются друг к другу, как намагниченные. Она с усилием развела руки в стороны и с ужасом почувствовала, как тонкие золотистые кольца всё больше сжимаются, сдавливают руки, а потом… как будто всасываются под кожу…

– А-а! – вскрикнула Верена, тряся руками.

Больно. Больно…

– А-а-а! – она упала на четвереньки.

– Эй, что случилось? – раздался голос Луизы в коридоре. В дверь начали стучать, потом она приоткрылась, и в проёме показалась смуглая кудрявая темноволосая голова.

– Что за кричание? Для тебя всё в порядке? – обеспокоенно спросила Луиза, как всегда путая немецкие слова с итальянскими.

Верена сделала глубокий вдох и поняла, что боль отхлынула – так же стремительно, как и навалилась.

– Ничего… у меня… у меня всё в порядке, – медленно ответила она, запинаясь.

Широко распахнув глаза, Верена смотрела на свои руки и ошарашенно трясла головой. Вокруг обоих запястий виднелись две тонких, очень чётких, как татуировки, розовых полоски.

И больше ничего.

Глава 2

Наводка была так себе – это Кейр понял почти сразу. Замок не поддался ни с первой, ни со второй попытки, и тогда его пришлось, чтобы не терять драгоценных минут, просто выломать вместе с круглой золотистой ручкой и целым куском белой дверной панели. Треск дерева показался в первый момент оглушительно громким, и Кейр сквозь зубы чертыхнулся, хотя и проверял накануне, что все квартиры на этом этаже в будние дни пусты как минимум до полудня.

Гостиная. Стеклянный плафон над дверью в виде пронзённого стрелой сердца. Серые стены, фоторепродукция с Эмпайр Стейт Билдинг в рамке у окна, низенький полукруглый диван в углу, на барной стойке валяется старый выпуск «Нью-Йорк Таймс». В окне, наполовину скрытая желтеющими кленовыми кронами, виднеется красная кирпичная стена противоположного дома с окнами-арками; на лакированных половицах лежат два косых пыльных прямоугольника солнечного света.

Кейр торопливо скинул на пол диванные подушки. Где же эта долбаная хипстерша может хранить свои бирюльки, а?

Если ему не удастся ничего найти, ему крышка. Ему просто нечем больше расплачиваться с Бугром. А тот поставил его на счётчик и совершенно точно больше не станет долго ждать.

Спальня… Резкий запах то ли освежителя воздуха, то ли каких-то мерзких приторных духов, бьющий в ноздри. Дурацкий трёхногий пуфик, укрытый розовым ковриком из искусственного меха. Перевернуть пуфик. По нулям.

Руки мерзко влажнели под резиновыми перчатками.

За входной дверью в коридоре отчётливо заскрипели деревянные половицы.

– Барбара? – раздался дрожащий старческий голос с лестницы.

«Если что, я его вырублю, – подумал Кейр. – Прости, не обижайся, дедуля, но лучше не лезь, не лезь…»

– Барбара, ты дома? У тебя тут дверь…

Шкаф. Вытряхнуть постельное бельё. Пусто, везде пусто… Чёрт!!

– Алло, полиция? – спустя ещё примерно минуту донеслось с лестничной площадки. Дедуля умненький, дедуля боится лезть на рожон. Вот и славно. – У меня тут, кажется, соседку ограбили… да… нет, не заходил… адрес, да, записывайте…

Кейр высыпал на лимонно-жёлтый в чёрную крапинку ковёр (и как только у этой бабы глаза не вытекают каждый день на такое смотреть?!) содержимое ящика прикроватной тумбочки. Какие-то флакончики, блокнотики, пачка тонких сигарет, губная помада, вышитый бабочками кожаный очечник… ярко-красный, очень реалистично выполненный вибратор. Тьфу ты, блин…

Морщась от боли, он наклонился и пошарил вытянутой ладонью за серой коробкой кондиционера под окном. Ничего…

После последней встречи с «байк-клубом» у Кейра болели все рёбра и он через раз мочился кровью. В следующий раз, если он не принесёт Бугру капусту, тот его просто прикончит, в этом нет уже никаких сомнений. Он так и сказал тогда, отвешивая распластанному на асфальте Кейру последний пинок по почкам: «Не найдёшь, тогда уж мне самому придётся навестить тебя и твою семью… и боюсь, что это будет последняя наша встреча…» А затянутые в кожу амбалы из его стаи стояли вокруг и любовались зрелищем.

И эти грёбаные суки действительно знали, где он живёт.

Назад в гостиную. Снова исцарапанная деревянная стойка с развешанными над ней бокалами. Белый кухонный кафель в мелкий бежевый цветочек. Магнит-открывашка на холодильнике в виде Суперволка – ха, он тоже эти комиксы собирал в детстве.

Где, где, где?!

Серые кухонные шкафчики. Бутылочка пива с маленькой пятиконечной алой звёздочкой на этикетке, стыдливо припрятанная за горой разноцветных пластиковых коробок (Кейр мгновение помедлил, а потом сунул бутылку за пазуху). Множество жестяных ящичков на верхней полке. На пол, всё на пол. Кофе, соль, мука, рис… пусто… сахарница…

Тяжёлая банка в виде белого фарфорового слоника с загнутым вверх хоботом рухнула вниз, треснув острым краем как раз по косточке на ступне. Кейр тихо взвыл, хрипло выматерился, глянул на пол…

Да-а-а! Вот оно!

Ему показалось, что с улицы слышатся звуки сирен. Проклятье!!

Позавчера он официально стал совершеннолетним, а значит, рассчитывать на поблажки от правосудия больше не приходилось.

Кейр присел на корточки и стал лихорадочно собирать с пола и распихивать по карманам бесконечные цепочки, колечки с цветными камешками, пару тонких золотистых браслетиков – может быть, действительно золото? – какие-то серьги, тоже с камешками…

На лестнице послышался тяжёлый топот ног.

Дурацкие браслеты никак не влезали в карман джинсов, и тогда Кейр, снова чертыхнувшись, нацепил их себе на запястья и бросился к окну. Выход на пожарную лестницу… чёрт, заперто… Он содрал с крючка рядом с газовой колонкой белое кухонное полотенце с жёлтыми мишками и намотал его на руку. Удар, ещё удар, звон разбитого стекла, задвижка. Готово! Спускаться вниз пролёт за пролётом показалось слишком долгим, и Кейр прыгнул на подвесную лестницу вдоль перил. Высоты бояться было некогда, и он пополз вниз, быстро-быстро, как обезьяна, перебирая руками и ногами.

До земли оставался какой-то один этаж, когда кисти обеих рук на холодных как лёд ржавых скобах внезапно свело какой-то сумасшедшей по силе судорогой. У Кейра закружилась голова, сознание резко поплыло, перед глазами закрутились огненные шутихи. Он зажмурился и резко сделал пару глубоких вдохов-выдохов, пытаясь прогнать дурноту – да что же с ним такое? чёрт, нельзя медлить! – но пальцы всё равно ослабли, неумолимо делаясь какими-то ватными. Кейр чуть было не сорвался, но в последний момент умудрился-таки снова перехватить скобу скрещенными руками и безуспешно попытался расслабить сведённые мышцы. Ничего не получилось: тело только окатило жаркой дрожью, словно водой из горячего душа, а потом его ладони всё-таки разжались.

На счастье, Кейр грохнулся не на брусчатку, а на газон, причём довольно удачно, лишь в кровь разодрав себе оба колена и больно треснувшись головой о край пожарного гидранта. Почти не замечая боли, он сейчас же вскочил и бегом кинулся прочь из двора.

Оказавшись на улице, Кейр заставил себя перейти на быстрый шаг и миновал в таком темпе ещё пару кварталов, дисциплинированно останавливаясь перед каждым пешеходным светофором, если на том мигала светящаяся красная ладошка. Всё, теперь его точно никто не схватит с поличным. Он давний житель Бруклина и вполне законопослушный гражданин, просто выходил до ближайшего магазинчика за сигаретами, а теперь вот гуляет, наслаждается погодкой, а что, ребята?

Погодка, кстати, и правда была что надо. Сентябрьское солнце припекало макушку почти что по-летнему; наполненный ароматом кленовых листьев густой прохладный воздух обжигал горло, но казался почти сладким, как родниковая вода.

Разгорячённые щёки пылали от быстрой ходьбы. Кейр остановился под тёмно-синим тентом напротив маленькой стеклянной витрины, переводя дух. За стеклом в полумраке смутно виднелись ряды включённых стиральных машинок; к дереву напротив был прикован ржавый остов велосипеда со снятыми колёсами. На улице не было ни души.

Ладоням было жарко, и Кейр только тут вспомнил, что на них всё ещё надеты резиновые перчатки. Парень стянул их с рук, небрежно закинул в стоящий около двери зелёный мусорный бак на коротких ножках…

…и вдруг осознал, что руки у него совершенно чёрные, а пальцы вытянуты, как у обезьяны, и покрыты чёрной блестящей шерстью.

Совершенно рефлекторно Кейр зажмурился и потёр руками глаза. И понял, что прикасается пальцами к какой-то… звериной морде. «Да что. Со мной. Нахрен. Такое?!!»

Дыхание вдруг резко застряло в груди, как будто горло заткнули пробкой. Кейр рвано выдохнул и словно бы со стороны услышал, как из полуоткрытой звериной пасти вдруг вырывается какой-то хриплый, полный ужаса полустон-полувой. Почти захлебнувшись этим непроизвольным мучительным звуком, парень снова посмотрел на свои руки, потом на ноги – нечеловеческие, босые, с широкими ступнями и тонкими блестящими когтями на кончиках пальцев. Откуда-то из желудка поднялась стремительная, как тошнота, неуправляемая паника.

Кейр перевёл взгляд на своё отражение в витрине прачечной… и увидел стоящую на задних лапах покрытую чёрной короткой шерстью тварь, вроде бы похожую на орангутанга – но то ли с волчьей, то ли с медвежьей клыкастой башкой на толстой шее.

Чувствуя, что начинает дрожать, Кейр медленно протянул руку к стеклу.

И жуткая тварь, глядящая на него из отражения, сделала то же самое.

* * *

– Привези мне бумеранг, – сказала Грета и щелчком отправила в переполненную пристенную пепельницу, сделанную из засыпанной песком старой жестяной раковины, остатки самокрутки. Грета была из тех гурманов, которые предпочитали курить исключительно на свежем воздухе, особенно когда в помещении уже хоть топор вешай. – Я читала, что там продаются настоящие бумеранги ручной работы. Которые аборигены вырезают.

– Ни за что не поверю, – сморщила тонкий носик Айминь, в четвёртый раз пытаясь вслепую превратить воронье гнездо на растрёпанной после танцев голове во что-нибудь, хотя бы отдалённо напоминающее причёску. – Спорим, что у них там тоже всё китайское?

– Сознайся, экономишь иногда на подарках малозначительным знакомым, а? – хихикнула Верена и пихнула Айминь в плечо, с наслаждением втягивая в себя благоухающий недавно прошедшим дождём ночной воздух. Несмотря на плывущие в нём тонкие табачные струйки, после почти шести часов на провонявшем потом и дымом танцполе это казалось необыкновенно изысканным удовольствием.

– Вот тебе смешно, – укоризненно сказала Айминь, скептически разглядывая себя в зеркале карманной косметички. – А для меня в путешествиях чуть ли не самая главная проблема – найти какой-нибудь сувенир, не отштампованный у меня же дома за ближайшим углом.

Верена снова хихикнула, стянула с себя серую ветровку с вышитым на левой стороне груди логотипом в виде отпечатка волчьей лапы и завязала её рукава себе вокруг пояса. Осенняя ночь радовала теплом – должно быть, последний или предпоследний раз в этом году.

«Когда я вернусь от папы, наверное, будут уже вовсю опадать листья, – подумала Верена. – И дни будут становиться всё короче, и останется только терпеливо ждать открытия первых рождественских ярмарок, которые хоть как-то разгонят зимнюю тоску. А вот у них там, в южном полушарии, сейчас вроде бы должен быть почти апрель…»

Из-за мятой исцарапанной железной двери клуба, сверху донизу изрисованной цветными маркерами и исклеенной многочисленными агитационными наклейками (кажется, здесь отметились все – от защитников животных до борцов с мировой закулисой), доносились монотонные гудящие басы. На ровным слоем покрывающих асфальт лужах подрагивали в такт с этими басами цветные блики от развешанных над головой мигающих гирлянд. В ушах всё ещё немного звенело от музыки.

Грета убрала в карман куртки тонкую золотистую зажигалку и глянула на часы:

– Ну что же, если тебе повезёт быстро добраться, пару-тройку часов сможешь, может быть, даже поспать до самолёта, – она ехидно улыбнулась Верене ярко накрашенными губами.

– Ай, да брось ты, – поморщилась та. – По дороге высплюсь. Сутки лёту, мама моя. Что там ещё делать-то? И добираться мне отсюда ровно десять минут по прямой ветке, так что через полчаса буду уже спать как младенчик, даже не сомневайся…

Девушки обнялись, похлопав друг друга по спине.

В голове у Верены чуть гудело после нескольких бокалов вина с минералкой, но в целом она чувствовала себя прекрасно. Улица в этот час уже затихала, но из кальянной напротив всё ещё доносилась негромкая музыка. Около турецкой закусочной – видимо, из тех, что работают до последнего гостя, – дразняще пахло кебабами и пиццей. Круглосуточные магазинчики призывно мерцали пёстрыми витринными табличками. Мимо Верены прокатил сосредоточенно-насупленный велосипедист в шлеме, раскрашенном под скорлупу кокосового ореха, и с пластиковой красной корзинкой из какого-то супермаркета, прикрученной скотчем к багажнику. В чернильно-синем небе над головой, словно наклеенная светодиодная аппликация, светила луна.

«Надо будет засунуть в чемодан бутылку шнапса для папы с Алексом, – напомнила себе Верена, сворачивая на широкую, утопающую в тени аллею. – Чтобы им там, хи-хи, не так скучно было корпеть над своими мозгодробительными биологическими проектами. Как всё-таки удобно, что подземка работает по ночам», – подумала она, рассеянно разглядывая слабо подсвеченную лепку на стенах домов. Ждать ночного автобуса и ехать криулями через полгорода было бы однозначно намного менее увлекательно. Вот если бы ещё везде светили нормальные фонари, как в Париже, а не эти энергосберегающие недоразумения… Верена внимательно посмотрела себе под ноги. В этой части Кройцберга жители, судя по всему, исторически считали себя выше того, чтобы убирать за братьями своими меньшими…

Внезапно слева от неё раздался протяжный трудноопределимый звук, напоминающий то ли скрип, то ли всхрап. В воздухе как будто бы что-то изменилось, и Верене почудилась смутная, гудящая вибрация вокруг себя – так бывает, если вывернуть на полную громкость работающие колонки аудиосистемы, отключенные от компьютера. Верена вздрогнула: ей померещилось, что между стволами разлапистых платанов стремительно проскользнула большая серая тень, а потом серо-синие сумерки совсем рядом на мгновение обрели… отчётливую форму какого-то существа.

Оно походило на гигантскую ростовую куклу, только вот там, где у таких кукол обычно бывают пришиты глаза, виднелись две широкие круглые дыры, сияющие ярким лимонно-жёлтым светом, как фонарики. Существо с хрипом вздёрнуло вверх длинные когтистые лапы, и Верене показалось, что окружившая её вибрация складывается в какие-то едва различимые, растянутые слова – нечто вроде «смотри-и-и» или «бери-и-и»… И в следующий же момент странная фигура исчезла, а прямо перед лицом Верены, окатив её волной вонючего спёртого воздуха, снова мелькнула огромная тёмная тень. В лунном свете Верена успела различить широкие перепончатые крылья, покрытую чёрными наростами страшную морду, как у бультерьера, и жёлтые, влажно поблёскивающие вытянутые клыки. Верена судорожно отмахнулась от твари руками, хватая ртом воздух, и чуть было не упала на траву.

…вокруг было темно и тихо. Едва слышно шуршали перебираемые ветром листья под ногами, на виднеющейся впереди за деревьями улице сердито просигналило проехавшее мимо жёлтое такси.

Верена потёрла руками лицо и нерешительно огляделась. «Мама моя, я что, травки в клубе надышалась, – мелькнуло в голове. – Говорят, что пассивных курильщиков тоже с неё иногда ведёт… Ладно, сейчас мимо автобусной остановки, налево – и под голубенькую арку подземки. Надо всё-таки постараться поспать сегодня», – подумала Верена, отчаянно пытаясь не обращать внимания на неясную, давящую тревогу, отчего-то занозой засевшую в груди.

– Э-эй… А куда это мы торопимся, такие кра… красивые? – неожиданно раздался прямо у неё за спиной нетвёрдый мужской голос с абсолютно неопределимым акцентом. Пахнуло сладковатым марихуанным дымком. – Может быть, тебя, это… проводить куда? Хочешь, провожу?

– Слушай, отвали, а? – Верена выругалась про себя и, не оборачиваясь, ускорила шаг, пытаясь быстрее дойти до светящейся в темноте остановки.

– Вот вообще не пытаешься быть вежливой, да? Что ж вы, бабы, сучки-то такие все? – Верена почувствовала, как чужая рука схватила её за локоть и резко дёрнула назад.

Вот чёрт.

– Эй, руки убрал! Пусти, я сказала! – Верена попыталась вырваться, но хватка на её руке неожиданно окрепла.

– Нет, ты мне скажи… Почему. Нахрен. Вы. Все. Такие сучки? – невидимый в темноте парень притянул её к себе за локти, дыша в затылок перегаром, и Верена почувствовала мерзкий холодок нахлынувшего испуга. У неё почему-то резко свело запястья.

– Отпусти!! – девушка с силой треснула каблуком ботинка по невидимой в темноте ступне, одновременно пытаясь свести руки на груди и двинуть парня локтем под дых.

И вдруг она почувствовала, как её тело волной окатывает обжигающим жаром – словно поток горячей воды заструился сверху вниз по коже, и почти сразу же Верена услышала оглушительный болезненный вопль за своей спиной. Сжимающие её локти пальцы исчезли. Вокруг почему-то сделалось очень светло; Верена бегом бросилась вперёд, но услышала за спиной отчаянно подвывающий, почти скулящий голос и всё-таки замерла, оборачиваясь.

Здоровенный плечистый чернобородый парень отчаянно тряс руками в воздухе, глядя на неё с выражением какого-то потустороннего ужаса на лице. Потом он попятился, запинаясь, и вдруг резко развернулся на пятках и кинулся прочь. Почему-то Верена очень хорошо видела всё это, как будто пространство вокруг неё осветили прожектором. В лучах непонятно откуда взявшегося света она могла отчётливо разглядеть деревянную лавочку под кустом сирени, огромные липы по сторонам аллеи, покрытую лужами и усыпанную окурками песчаную дорожку под своими ногами…

Руки жгло, словно Верена только что по локоть засовывала их в кипящую воду.

И вдруг она увидела свои ладони.

Постепенно затухая, от них распространялся ровный, огненнолучистый, очень, очень яркий золотистый свет.

* * *

Тимка проснулся от холода. Отсыревшая постель совершенно не грела, наоборот – сухая одежда, в которой он лёг под одеяло, пропиталась влажным, несвежим и нежилым душком и теперь, неприятно холодя, липла к телу.

Он встал, с пронзительным скрипом распахнул дверцу старого рассохшегося шкафа, порылся на полках и натянул на себя вылинялый свитер с оленями, а поверх него – синтепоновую куртку с оторванным карманом. В таком виде Тимка попытался было снова лечь, но сон, конечно, больше не шёл.

Тогда он снова встал, ёжась, слез с продавленной тахты, сунул ноги в кроссовки и прошлёпал в прихожую-кухню. Пошарил в застеленном белой клеёнкой пристенном шкафчике, вытащил старую электроплитку, вставил вилку в розетку и выкрутил выключатель на максимум. «Хорошо хоть, электричество есть в доме, а ведь могли бы и отключить», – подумал Тимка, держа озябшие пальцы над маленьким раскаляющимся диском и стуча зубами. Запястья болели, кисти рук словно бы свело от холода. А может быть, они просто затекли во сне…

Тимке хотелось есть, а есть в доме было нечего – только в ящике кухонного стола среди алюминиевых ножей и вилок нашёлся прошлогодний батончик мюсли с истёкшим сроком годности, и мальчик со вздохом надорвал упаковку, откусил маленький кусочек и уставился в окно.

За мутноватым стеклом, покрытым ажурной филигранью первой осенней изморози, виднелся занимающийся рассвет над одинаковыми тёмными крышами дачного поселка – пока ещё очень-очень ранний, тусклый, серовато-розовый, без единого солнечного луча. «Интересно, который сейчас час – во сколько вообще начинает светать в сентябре?» Тимка не помнил. Пластмассовые часы на стене кухни остановились, а мобильник он специально оставил дома.

Дома…

Мальчик некоторое время бессмысленно рассматривал узор на пожелтевшей тюлевой занавеске, обводя пальцами вышитых на ней то ли змеек, то ли ящериц с короткими перепончатыми лапами. В детстве он сочинял сказки про эти картинки. Про смелых ящерок в услужении у хозяйки Медной горы.

Тогда он ещё приезжал сюда с родителями. Совсем малышом, первоклашкой. Уже шесть лет назад.

Так давно.

Тимка отпер входную дверь и вышел на крыльцо.

Холодный утренний воздух был напоен терпкой сыростью ранней осени. Дома вокруг стояли угрюмо-серые, тоскливые и неуютные, будто вымершие. Земля местами была покрыта тонкой блестящей ледяной корочкой – ночью, видимо, были заморозки. На пожелтевшей траве перед домом лежало плотное покрывало белесого ледяного тумана, и вместе с этим туманом землю укрывала глубокая-глубокая тишина. Вот так бы, наверное, и выглядел мир совсем без людей…

«А ведь ещё вчера было так ясно и тепло», – подумал Тимка. И к кому ему теперь идти? Домой он не вернётся, это точно. Вот не вернётся, и всё. Дудки.

По запястьям наконец-то перестали бегать противные колюшки, и Тимка почувствовал, как холод понемногу его отпускает.

– Куда же мне пойти, а? – спросил он вслух.

– Куда захочешь… – вдруг раздался за его спиной негромкий женский голос.

Мальчик вздрогнул и обернулся. На серых рассохшихся досках крыльца стояла женщина. Очень… очень странная женщина. Она выглядела на фоне их дачного домика так же неуместно, как могла бы выглядеть картина из Эрмитажа на стене его увешанной плакатами девятиметровки в тёткиной двухкомнатной квартире.

Женщина как будто сошла с иллюстрации к какой-то старинной книжке – лучшего сравнения Тимка не мог подобрать. Её длинное, глухое чёрное бархатное платье с меховой оторочкой было перевязано широким пурпурным кушаком, вышитым золотыми нитями. Вытянутые концы тёмно-красных замшевых туфель загибались вверх. Лёгкое серебристое покрывало прятало густые тёмные волосы, прижатое сверху тяжёлым бронзовым венчиком в виде множества переплетающихся маленьких змеек с изумрудными глазами. «Настоящая Серпентина», – подумал Тимка. Как в сказке про золотой горшок.

Женщина смотрела на него и улыбалась.

– Тебе теперь всё можно, – тихо повторила она. – Всё, что тебе захочется.

Сначала Тимке отчего-то показалась, что женщина сказала это по-испански – Тимка второй год учил в школе испанский язык и мог уже иногда разбирать на нём простые фразы. Секундой позже он понял, что все слова были произнесены по-русски. Тимка просто слышал каждое слово как будто бы за мгновение до того, как женщина открывала рот.

Он тряхнул головой, но странное ощущение не исчезало.

«Да я же просто ещё сплю», – дошло до него вдруг. В самом деле, это же только во сне можно засомневаться, на каком именно языке к тебе обращаются. Тем более что кроме русского, Тимка никаких языков никогда больше и не знал…

– Бывают такие сны, – на пробу сказал он, просто чтобы услышать собственный голос. – Когда я вроде бы уже проснулся и встал, а потом вижу в окне вместо парковки с тёткиной машиной всякие пейзажи. Очень необычные и яркие, совсем как ты сейчас. Но я всегда понимаю, что сплю.

Тимка действительно всегда это понимал. Он научился этому ещё в детском садике, когда не мог уснуть в тихий час – вроде бы спать, а вроде бы бодрствовать, видеть цветные сны и наблюдать за ними со стороны, или пытаться ими управлять. Это была очень интересная игра. Он всегда её любил.

Женщина покачала головой, и маленькие зелёные камни в её венце заискрились:

– Даже не знаю, Тим… Мне уже очень давно не снились сны.

Тимка провёл пальцем по перилам крыльца. Ну конечно же он спит. Вот и перила – они кажутся тёплыми, как будто нагретыми солнцем. А ведь на улице – раннее пасмурное осеннее утро. Значит, он на самом деле спит сейчас внутри дома, пригревшись в тепле, а всё это ему просто мерещится.

– Ты знаешь моё имя, а я не знаю твоего, – сказал он. – Но это ничего, я понимаю, что во сне всегда так бывает.

Женщина снова улыбнулась:

– Ты можешь называть меня Милис, – сказала она. – Донья Ми лис…

– Хочу этот сон подольше. Знаешь, они всегда так быстро кончаются, как только понял, что спишь, – пожаловался ей Тимка. – А там надо будет опять думать, что делать дальше. Куда деваться. А может быть, она сама за мной приедет и разбудит. Не дура же. Наверняка сообразит, что я здесь. А я не хочу.

– Ты всегда можешь изменить свой облик, – прозвучал в его ушах мелодичный голос. – Как захочешь. Ты хотел бы?

– А как это делается? – спросил Тимка.

Женщина шагнула ближе, взяла его руки в свои и крест-накрест приложила к его груди:

– …вот так. Сожми кулаки, Тим. Покажи мне зверя.

Сперва Тимка не почувствовал ничего особенного, но уже спустя несколько секунд у него вдруг отчего-то резко зазвенело в ушах. По напряжённым рукам от ладоней к плечам прошла волна мелкой вибрации, и тут Тимка ощутил, как всё его тело внезапно окутало жаром; запястья заболели, как будто их накрепко перетянули верёвкой.

И в следующий момент… что-то изменилось.

Крошечные колюшки защекотали сначала лицо, а потом и всё туловище; ледяной воздух вокруг сделался каким-то густым, одновременно сладким и терпким. Тимка рефлекторно сделал глубокий вдох и вдруг понял, что туман, лежащий на земле, словно проникает внутрь его тела, растворяется там, и от этого ощущения ему вдруг делается очень легко, будто он потерял часть собственного веса. Так легко, легко и беззаботно…

– Какой славный… – нежно сказала женщина. – Я буду звать тебя Аспид.

Преисполнившись какого-то странного волнения, Тимка обернулся к зеркалу, висящему на столбике крыльца.

С отражения на него большими синими глазами с широким вытянутым зрачком и подвижными разделёнными веками глядело… больше всего это существо напоминало ящерицу с продолговатой мордой, покрытой мелкой серебристо-серой чешуёй, но с почти человеческими губами и с маленькими заострёнными ушками. На груди у существа Тимка разглядел едва заметный узор в виде тёмных поперечных полосок. Он не мог видеть себя целиком, но сразу же посмотрел на свои руки – непривычно мускулистые и гибкие, оканчивающиеся крупными лапами с маленькими перепонками у основания пальцев и короткими загнутыми когтями.

Тимке не было ни страшно, ни странно – но так ведь оно всегда и бывает во сне.

– Откуда взялся этот облик? – только и спросил он.

– Из твоего подсознания, – ответила донья Милис. – Ты теперь не человек, материальное не властно над тобой… Как и над всеми нами.

– А кто вы такие?

– Мы – власть, мой мальчик. Мы хотим восстановить справедливость в мире, чтобы каждый в нём получил то, чего он на самом деле заслуживает. – Она взяла его руку, нет, его лапу в свою горячую узкую ладонь с длинными пальцами, унизанными старинными тяжёлыми перстнями. – Показать тебе, на что ты способен?

Глава 3

– Первый день у антиподов, и уже с открытыми плечами? Сме-е-лый малыш, – хмыкнул Алекс. – На, держи, – он порылся в карманах и протянул ей тюбик солнцезащитного крема.

– Да брось ты! – возмутилась Верена. – На дворе семнадцать градусов, и дождь вот-вот начнётся. И вообще это бе-е-е…

Они сидели под большим белым тентом, раскинутым над столиками университетского кафетерия, из приоткрытой двери которого слабо тянуло сладковатым запахом свежеиспечённого хлеба. Кругом галдели студенты, видимо, все поголовно совмещающие поглощение тостов с веджимайтом и крабовых палочек во фритюре с какими-то ужасно увлекательными научными дискуссиями. Влажная тропическая духота ранней весны, всего за сутки сменившая хрустальную берлинскую осень, всё ещё казалась Верене страшно непривычной, а краски вокруг – необычно яркими, как будто всему миру вокруг прибавили контрастности. В кронах деревьев над головой, каждое из которых состояло, как казалось, из нескольких плотно переплетённых стволов, раздавалось звонко-щёлкающее птичье чириканье.

– Над нами озоновая дыра. Практически открытый космос, – пояснил папа, поднося к губам кофейную чашку.

– Вот-вот. Когда мы месяц назад приехали из России, мой коллега в первый же день заработал ожоги на плечах, как от утюга, – наставительно заметил Алекс, с наслаждением откусывая от большого сэндвича с авокадо. – В такую же самую погоду. Здесь тебе не Европа. Так что лучше не ерепенься-ка ты и слушай старших.

– Не такой уж ты и старший, – из чистого упрямства проворчала Верена, показывая Алексу язык. Ей наконец-то опять было легко. В самолёте её всё ещё потряхивало от воспоминаний о предыдущей ночи, но после пересадки в Сингапуре всё вокруг разом сделалось таким чужим, необычным и занятным, что тревога почти полностью отступила, смытая волной новых впечатлений.

– Я-то? Да я тебя первый раз увидел, когда ты ещё говорить не умела. Когда это было, ты не помнишь, Пауль?

– Через две недели после того, как мы с тобой познакомились, господин Дворянов, – улыбнулся папа. – После симпозиума во Франкфурте.

Это была правда. Верена знала Алекса, сколько вообще себя помнила – папа регулярно приглашал его на семейные юбилеи и дни рождения, а один раз они все вместе встречали Рождество в Париже. Алекс постоянно устраивал Верене какие-нибудь сюрпризы, причём совершенно невозможно было заранее угадать, что ему придёт в голову в очередной раз. В семь лет он подарил ей, отчаянно мечтавшей тогда о каком-нибудь домашнем животном, енота на один день. Енота принесли из местного контактного зоопарка, и он за пару часов успел обгрызть мамины выходные туфли, содрать в гостиной обои со стены и в мелкие клочки растерзать папину энциклопедию по генетике, которая очень неудачно лежала на нижней полке шкафа. Верена и енот были в восторге, папа в ужасе, вечером довольного зверя увезли обратно в зоопарк, а мама ещё месяц отказывалась разговаривать с Алексом. Был он тогда, наверное, немногим старше, чем Верена сейчас. А кажется, что совсем не изменился…

Внезапно резким порывом налетел ветер, сбросил со стола салфетницу и опрокинул солонку. Алекс нагнулся, поднимая салфетницу с земли, потом отряхнул руки, и к его ногам тут же подошла крупная длинношеяя птица на тонких вытянутых лапах и стала тыкаться в пол кафетерия большим изогнутым клювом в поисках крошек.

– Красивый какой, – сказала Верена.

– Это ибис, – ответил Алекс. – Они здесь в Австралии вместо голубей. Хотя голуби вроде бы тоже есть.

– И как тебе тут в целом? – спросил папа, протирая салфеткой очки. – Ещё не скучаешь по снегу и свекольным салатам?

– Да мы же только на проект, – отмахнулся Алекс и убрал со лба влажную от пота каштановую прядь. – Не успеем соскучиться. А вообще здесь интересно.

Алекс говорил по-немецки удивительно свободно, совсем без акцента. Иногда Верена с завистью думала, что ей, кроме двух языков, которые она знала с рождения, так никогда и не удастся выучить ещё хоть один настолько же прилично.

Внезапно Верене показалось, что с неба послышалось низкое прерывистое жужжание. Усиливающийся ветер сорвал с головы белую, купленную накануне в кингсфордовском аэропорту кепку с вышитым на ней подмигивающим кенгуру и стремительно понёс её куда-то в сторону университетского парка.

– Ну ничего себе у вас тут погоды, – начала было Верена, поднимаясь, но следующий порыв ветра уже чуть не сбил её с ног.

Алекс бросил короткий взгляд на небо и, внезапно посерьезнев, коротко бросил папе: «Пауль, иди-ка в здание, забери дочь…» Папа что-то ответил, вставая, но Верена уже не расслышала его слов за нарастающим гулом, которым наполнился вдруг воздух. И тут она увидела, как подхватывает и уносит в небо, словно воздушный шарик, большой цветной зонтик с лужайки.

И дальше всё стало происходить очень быстро.

Одновременно послышались громкий треск справа и оглушительный звон где-то над головой, а потом крики «Осторожнее! Стёкла!» Ветер взвыл особенно сильно; Верена повернула голову и увидела, как медленно накреняется, заваливаясь вбок, высокое, с гладким серым стволом и множеством мощных, в руку толщиной, ветвей, дерево на лужайке напротив. Она успела заметить, как молодая девушка в красной бейсболке, чудом вынырнув из-под пушистой кроны, пригибаясь к земле и подволакивая левую ногу, бегом кидается к зданию кафетерия.

А потом началось что-то совсем странное.

Перед глазами у Верены всё поплыло, предметы внезапно начали двоиться. Страшный ветер с рёвом гнул деревья, вокруг слышались панические крики, но на их фоне она различала и ещё какие-то голоса. Низкие, жужжащие, они гудели меж её висков и совсем не напоминали человеческие.

«За горло его…» – «Бе-е-ей!» – «Уничтожьте их!» – «Все-ех…»

Папа куда-то пропал, Алекс тоже. Верена в панике прислонилась спиной к стене кафе, не решаясь оторваться от неё и сделать хоть пару шагов вперёд, сквозь бушующий ураган ко входу в здание, где толпились люди. И снова пронзительный хрип-вопль «Убе-е-ей!» прозвучал как будто бы прямо над её головой.

Верена посмотрела в небо – и оторопела от ужаса.

В воздухе стаей роились существа, при одном взгляде на которых начинали подкашиваться колени. Это были не животные – не бывает таких животных! – а какие-то гигантские химеры, монстры, порождение чьего-то ночного кошмара. Зубастые, с длинными лягушачьими языками рыбы, которым зачем-то приделали крылья; длинные и толстые, как водопроводные трубы, змеи с шипастыми перепончатыми хвостами; чёрные, покрытые шерстью то ли жуки, то ли ежи с фасеточными глазами и множеством многопалых изогнутых когтистых конечностей. Что-то вроде гигантских мух, но с длинными заострёнными жалами и блестящими, как у жаб, телами; голые уродливые вроде бы птицы, но с вытянутыми, закрученными внутрь скорпионьими хвостами.

Вот один, состоящий, кажется, из одних только белых костей и с тяжёлыми вывернутыми рогами, оседлал уличный фонарь и стал швырять сверху осколки, метя в бегущего по земле, прикрывающего голову человека. Другой, напоминающий огромного краба с множеством мелких паучьих глаз, прыгнул сверху на парусом натянувшийся тент над столиками и острыми клешнями начал рвать его на мелкие кусочки. Вот ещё одна тварь, похожая на богомола-переростка с толстой дубиной в коротких хитиновых лапах, соскочила с дерева и с размаху ударила дубиной по затылку молодого парня, который на карачках пытался отползти за угол здания.

И посреди всего этого Верена вдруг увидела Алекса.

Мужчина стоял на поляне перед кафетерием, поразительно спокойный на фоне окружающего их хаоса. Он стоял к ней спиной, и Верена попыталась крикнуть ему что-то или позвать на помощь – но тут совершенно отчётливо увидела, как линии его фигуры плывут и стираются, превращаются в яркое рыжее пятно, которое приобретало явственные формы то ли лисицы, то ли собаки с длинной вытянутой мордой и оскаленными клыками. И этот странный зверь стремительно прыгает в небо, одного за другим начинает рвать монстров зубами и когтями, а те кидаются от него врассыпную, и он догоняет, раздаёт удары направо и налево мощными лапами, а потом опять, и опять…

А ветер всё усиливался. И внезапно прямо перед Вереной, в каком-то шаге, словно бы из-под земли, вынырнул ещё один монстр – жуткая смесь летучей мыши и бультерьера, со светящимися жёлтыми глазами, торчащими из пасти лезвиями клыков и страшными когтями на огромных, в несколько метров шириной, перепончатых крыльях.

«…я же уже видела её! Только не при солнечном свете…» – окатило вдруг Верену внезапное озарение. Чудовище распахнуло зубастую пасть, страшно взревело и сцапало её длинными чёрными когтями за шкирку, резко потянув вверх. Верена открыла было рот для крика, но захлебнулась в бешеном ветре, а в следующий миг почувствовала, как отрывается от земли, – и тут руки её, которыми она нелепо молотила в воздухе, словно бы обретя свой собственный разум, будто вспомнив что-то, сжались в кулаки и крест-накрест легли на грудь. Тело окутало волной сухого жара, как в сауне, тварь заверещала, разжимая когти, и Верена ничком рухнула на землю вниз лицом…

Верена лежала в номере отеля с холодным полотенцем на лбу; её всё ещё била мелкая дрожь. Кондиционер в комнате уже час как был выкручен на семнадцать градусов, но Верена всё равно чувствовала, как лихорадочно горят её щёки. Над кроватью вполголоса бормотал включённый телевизор.

– Между двенадцатью и тринадцатью часами в Ньюкасле неожиданно поднялся сильнейший шквальный ветер. На стройке во дворе дома по Оксфорд-стрит ветром сорвана кровля с нескольких зданий и опрокинут строительный кран, есть пострадавшие. Сильно искрят провода в районе Бельмонта, загорелась электропроводка. Разбиты все стёкла в кафетерии университетского кампуса, девять человек находятся в госпитале с повреждениями разной степени тяжести. Возможно возникновение дальнейших чрезвычайных ситуаций, связанных с обрывом линий связи и электропередачи, падением слабо закреплённых конструкций, нарушением работы транспорта и дорожных служб, увеличением количества аварий на дорогах…

– Слава богу, что ты не пострадала, – сказал папа, убавляя звук. – Никогда ещё не видел здесь таких штормов. Да ещё так внезапно… Врач сказал, что с тобой ничего серьёзного, только пара ушибов, но давай ты всё-таки переночуешь сегодня у меня, хорошо?

– Конечно, пап, спасибо, – медленно сказала Верена и снова закрыла глаза. Девушка чувствовала, что у неё совершенно нет сил произнести ещё хотя бы слово. «Ничего серьёзного, – медленно повторяла она про себя. – Ничего серьёзного…»

Что с ней происходит?

Купленные и исчезнувшие браслеты. Свет, распространяющийся от её рук. Шторм. Шквальный ветер. Пикирующие с неба монстры. Огромная летучая мышь с крысиной мордой и жуткими перепончатыми крыльями.

Та же самая, что и тогда, в парке.

…может быть, она просто сходит с ума?

* * *

Донья Милис скрестила руки на груди, и Тим увидел, как плавно меняется её лицо, превращаясь в совсем иное – нечеловеческое, пепельно-белое, словно бы вырезанное из мрамора, почти безгубое, с неестественно узким треугольным подбородком и огромными зелёными глазами с тонким узким зрачком. Кожа женщины сделалась перламутрово-серой и очень похожей на змеиную, а её длинные, до пола, волосы стали отливать малахитовой зеленью и заплелись во множество гибких, как хлысты, кос, каждая из которых оканчивалась острым чёрным жалом.

– Делай как я, малыш Ас-спид, – произнесло это странное существо, далеко выпуская узкий длинный раздвоенный чёрный язык. Затем женщина, не оборачиваясь, спустилась с крыльца, вытянула вверх скрещенные ладони и плавно развела их в стороны, и Тим, не отрывая от неё взгляда, словно загипнотизированный, повторил за ней эти движения. По телу женщины пробежалась рябь, вновь исказившая и размывшая очертания её фигуры, словно отражения в бегущей воде, – ив следующее мгновение на её месте с шумом распахнул крылья огромный дракон, тёмно-зелёный, с переливчатым, словно ожерелье, перламутровым узором на гибкой длинной шее и со множеством тонких, увенчанных чёрными блестящими шипами хвостов.

А потом они взлетели.

Это было очень странное ощущение. Тима потянуло вверх, как воздушный шарик – сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее, но при этом он совершенно не ощущал сопротивления воздуха вокруг. Как на аттракционах, стремительно ухнуло вниз крыльцо, на котором он только что стоял; Тим увидел, как россыпь серых рубероидных крыш быстро-быстро удаляется, превращается в крошечное тёмное пятнышко, которое миг спустя невозможно различить среди других чёрных, тёмно-зелёных и коричневых пятен, лоскутным покрывалом лежащих на земле.

И совсем не было страха – только учащённое дыхание и сердце, бьющееся где-то в горле. «Почему же нет страха, – подумал Тим, – я же всегда боялся высоты». «Потому что тебя держат не крылья, а весь мир», – услышал он где-то в голове голос доньи Милис.

Тим уже очень давно не летал во сне, но помнил, что раньше ему никогда не удавалось увидеть в сновидениях собственное тело. Сейчас он мог отчётливо разглядеть, что тело его уже даже близко не напоминает человеческое. Он будто бы даже не летел, а словно бежал вверх по воздуху на четырёх мощных, покрытых изумрудной чешуёй коротких лапах – а может быть, плыл, а может, просто позволял потокам тёплого ветра нести себя вслед за доньей Милис. Каким-то образом Тим понимал, что та держит его; странная, не физическая, но тем не менее хорошо ощутимая сила не давала ему ни отдалиться от зелёного дракона, ни потерять высоту.

Стремительный полёт длился совсем недолго – максимум пару минут, как показалось Тиму. Он ещё успел заметить, как далеко внизу проползает, оставляя за собой ровный, проведённый как по линейке белый след, маленький белый самолётик – но миг спустя тот тоже перестал быть различимым с высоты. «Неужели же мы настолько далеко от земли», – подумал Тим. Он посмотрел вверх и увидел, как в чёрно-фиолетовом небе над головой слабо мерцают звёзды, а когда снова опустил взгляд, то сумел разглядеть лишь смутно виднеющиеся сквозь облака очертания каких-то кусочков земли на фоне мерцающей, как гигантское зеркало, воды. Белесая вата затянула было эти кусочки окончательно, но уже в следующий момент небо снова сделалось ясным, а потом резко потемнело, пересыпанное звёздами, и над горизонтом справа блеснула луна, а внизу опять раскинулась бесконечная водная гладь. И Тим каким-то шестым чувством понял, что под ними океан.

Драконья фигура перед ним начала снижаться и внезапно ушла в крутое пике, но и спуск, стремительный и захватывающий дух, как на американских горках, длился не более нескольких мгновений. Потом дракон без брызг ушёл в чёрную воду, и Тим последовал за ним, словно его тянуло на буксире.

Тим не ощущал никакого страха. Это странное полузвериное тело явно существовало по каким-то своим собственным законам, далёким от человеческих законов биологии и физики, и ему вовсе не нужен был воздух. Вода лишь окатила его едва заметной прохладой; перепадов давления не ощущалось совсем.

Путь с залитой лунным светом поверхности в глубину тоже был неправдоподобно быстр. По мере погружения Тима всё больше окутывало холодом, вокруг сделалось было совсем темно – но зрение тут же изменилось, и мир вокруг него стал зеленовато-серебристым, как если бы Тим смотрел на освещённый луной пейзаж сквозь толстое бутылочное стекло. Вот вроде бы прямо перед ним мелькнула стая то ли акул, то ли вовсе китов, но тут же исчезла, оставшись далеко наверху. Потом Тим успел увидеть какого-то гигантского краба, а может быть, осьминога со светящимися тусклым фиолетовым светом щупальцами, медленно ползущего по вершине гигантской подводной горы – и снова помчался вниз, вниз, вниз… пока он не разглядел под собой, наконец, голое каменистое дно. В мерцающей изумрудной мгле виднелись силуэты гигантских безглазых рыб с головами как у ящериц и пастями в половину их размера. На дне суетливо копошились какие-то полупрозрачные существа, похожие на фосфоресцирующих жуков.

Стремительный драконий силуэт перед ним, распространяющий ровный зелёный свет, плавно нырнул в широкую щель между двумя лежащими на дне огромными чёрными валунами, и Тим почувствовал, как его тоже затягивает в этот длинный глубокий подводный лаз, словно в гигантскую воронку.

Неожиданно перед глазами полыхнула яркая бело-розовая вспышка, сознание на миг померкло – и внезапно Тим понял, что уже никуда не плывёт, а сидит на коленях посреди небольшого, освещённого то ли лампадками, то ли какими-то светящимися самоцветами каменного зала, опираясь ладонями – звериными перепончатыми лапами – о гладкий блестящий пол и тяжело дыша.

– Ну, вот ты и дома, Аспид, – услышал он глухой женский голос над собой. – Добро пожаловать в Цитадель…

* * *

Наверное, сейчас Кейру уже можно и даже нужно было двигаться в сторону дома. Можно, наверное, даже пешочком, вниз по Пятой Авеню, и потом через мост обратно в Бруклин – часа через три он будет на месте, заодно и голову проветрит. Всё ведь в порядке, верно? Полиция явно его потеряла. Отпечатков своих он нигде не оставлял. Да и делать ночью в Центральном парке, по-хорошему, совершенно нечего. Только драки с каким-нибудь отморозком ему сегодня ещё не хватало для полного счастья…

Но Кейр не мог заставить себя подняться со скамейки. Ноги дрожали.

И руки тоже.

По правде говоря, Кейр вообще плохо соображал, как он очутился на этой скамейке, и это его немного пугало. Тот дом был на Бруклинских высотах. До Центрального парка ехать, конечно, всего полчаса… Но ведь он же не спускался в сабвей, верно? Он совершенно точно не спускался в сабвей.

Парень ещё помнил, как сломя голову в панике бежал сначала, расталкивая прохожих и распугивая гуляющие парочки, будто бы по набережной. Как минимум, там рядом точно была вода – много воды, пронзительно-синей, как и небо над ней, и ещё он точно видел пирсы с пришвартованными белыми теплоходами, маленькую зелёную фигурку статуи Свободы вдалеке и ослепительно сверкающие на солнце силуэты небоскрёбов на противоположном берегу. Потом Кейр вроде бы оказался на кладбище святого Михаила – по крайней мере, ему какое-то время казалось, что он стоит напротив мемориала погибшим полицейским и тупо перечитывает имена на чёрных мраморных обелисках, а в воздухе раздаются звуки колокола. Ещё спустя какое-то время он внезапно понял, что уже, оказывается, наискосок перебегает Парк Авеню прямо под железнодорожными путями, над головой страшно грохочет и громыхает, а напротив него в это время с жутким скрипом тормозит чей-то минивэн… Но все эти воспоминания были начисто лишены всякой конкретики, как будто Кейр пытался вспомнить какой-то кошмарный сон. Это же всё было днём, днём, чёрт побери! А сейчас он сидит на скамейке в Центральном парке под старым фонарём на берегу водохранилища, и небо над ним густо усыпано звёздами.

Вокруг было сумрачно и тихо. Водная гладь казалась совсем чёрной и неподвижной; только изредка лёгкий ветерок пускал по ней слабую рябь и пригоршнями сыпал в воду опавшие листья. Над землёй ползли струйки сероватого тумана; в прозрачном ночном воздухе веяло покоем и осенью.

Кейр, не удержавшись, снова пощупал своё лицо, потом посмотрел на руки. Нет, всё в порядке. Всё в совершеннейшем порядке.

Он вдруг вспомнил, что за пазухой у него всё ещё лежит бутылочка пива, захваченная из той злополучной квартиры. Ну вот и ладненько. Вокруг ни души, вряд ли кто докопается – хочется надеяться, что лимит на общение с полицией у него на сегодня исчерпан. В конце концов, если уж в такой ситуации отказываться от выпивки, то на кой её вообще люди делают…

В дурку отчаянно не хотелось. Чёрт, он ведь и колёса никогда не пробовал, и даже травку не курил без повода! Откуда взялась вся эта чертовщина? Что у неё там, галлюциногены какие-то были распылены в воздухе, в этой квартире? В качестве защиты от взлома, например. А что, вариант ничем себе не хуже других…

Не успел Кейр додумать эту мысль, как ему показалось, что яркий серпик месяца в небе на миг заслонила огромная чёрная тень. Пару секунд спустя что-то, судя по грохоту, огромное обрушилось с высоты прямо на мусорные баки неподалёку от Кейра и стало там топтаться, шумно дыша и причмокивая. Потом всё затихло, а минуту спустя Кейр увидел, что к нему приближается массивная, на несколько голов выше его ростом, фигура, принадлежащая… во всяком случае, явно не человеку. В оранжевом свете фонаря можно было отчётливо разглядеть огромную вытянутую морду, покрытую то ли коростой, то ли чешуёй, широкие перепончатые уши и гигантские клыки. И это было не животное! По крайней мере, оно передвигалось на двух ногах, если эти тумбы, оставляющие глубокие вдавленные следы на земле, можно было, конечно, назвать ногами. Скорее, всё-таки «конечностями».

В любой другой момент Кейр бы, наверное, испугался этого существа до мокрых штанов. Но вот сейчас он был уже настолько уверен, что у него случился очередной глюк, что… нет, ну в самом деле, нельзя же при виде каждого встречного чудовища пугаться до истерики?!

«Может быть, это у меня сотрясение», – подумал Кейр. Он ведь вроде бы ударился сегодня головой, когда падал. Бывают от сотрясений глюки или нет? Алкоголь, наверное, в таких случаях точно запрещён…

Кейр обречённо сделал ещё один глоток.

С хрустом сминая ветки, монстр подошёл ближе и стал смотреть на него сверху вниз пылающими, как фонари, жёлтыми глазами без зрачков, явно рассчитывая на какой-то эффект.

– Слушай, может, сгинешь, ага? Пожалуйста, – уныло попросил его Кейр. – Ну реально, без тебя тошно.

Кейр зажмурился, с силой потёр глаза руками и потом снова их открыл. Глюк не сгинул. Он остался стоять на месте, громко всхрапывая и внимательно обнюхивая зажатую в правой лапе почерневшую банановую кожуру. Потом отправил кожуру в пасть, тут же проглотил её и смачно рыгнул.

– Кто-то ведь, даже когда напивается, видит розовых слонов, так? Ну а мне-то за что на трезвую… ну… почти трезвую голову сегодня весь этот треш? А? – обречённо спросил Кейр в пространство. – Может быть, ты, это… сделаешься хоть, там… э-э-э, не знаю, длинноногой цыпочкой с большой попой? Нет? Не хочешь? – без особой надежды добавил он.

– Хр-р. Я думал, это будет сложнее, – монстр вдруг разразился жутким скрипучим кашлем и выплюнул на траву мятую пластиковую упаковку из-под такое.

«Час от часу не легче, – грустно подумал Кейр, – оно ещё и говорящее».

С другой стороны, надо всегда оставаться оптимистом. Теперь у него есть собеседник.

– Что… будет сложнее? – он приподнял полупустую бутылку. – Твоё здоровье, кстати… ну и всё там такое прочее.

– Заговорить с тобой… хр-р… будет сложнее. Обычно людишки меня боятся. И правильно делают. Хе-хе, – он оскалил пасть, в которой меж четырёх рядов острых акульих зубов трепетал большой чёрный язык.

– А чего мне тебя бояться, – Кейр легкомысленно отмахнулся бутылкой. – Ты ж не коп…

– Я не коп, я Вельз. Так меня называют, – объяснил монстр. Хрипящий голос его плыл и иногда как-то неестественно замедлялся, растягивая слова. – Меня… хр-р… прислали тебя забрать.

– К-куда забрать? – Кейр икнул. Предположения все до единого были совершенно… не воодушевляющие.

– Ты не бойся, – успокоительно сказал монстр, поднимая с земли толстый сук и начиная ковырять им в зубах. – Ты ведь уже принимал сегодня зверя… хр-р… верно?

– Я уже сам не понимаю, что я сегодня… мать его… принимал, ага? – устало ответил Кейр. – Ну вот что ты ко мне привязался, а? На кой чёрт я тебе сдался?

– Это так называется. Принять зверя. Выпустить зверя. Отпустить зверя, – терпеливо объяснил Вельз. – Или выйти из зверя. Ты надел браслеты. Потом сложил руки, вот так, – монстр скрестил на груди толстые лапы, больше похожие на слоновьи ноги, но с мощными чёрными когтями.

– Какие, мать его, браслеты? – Кейр покосился на свои руки. Потёр друг о друга озябшие ладони. На запястьях голубели синяки, но они там держались уже неделю после последнего визита в семьдесят третий полицейский участок в Бруклине, так что сверхъестественного в этом не было абсолютно ничего.

И вдруг он вспомнил.

Точно… ведь действительно были же браслеты! Два тоненьких золотистых браслетика, которые он никак не мог запихнуть в карман, так что пришлось нацепить их на себя… а потом уже началась вся эта ахинея. Кстати, а куда они подевались теперь, интересно? Или это тоже был глюк?

Кейр аккуратно отставил в сторону пустую бутылку.

И скрестил руки на груди.

И ничего, конечно же, не произошло.

– Теперь сожми кулаки и подумай о звере, – хрипло велел Вельз.

Подумать… о звере?

…мощные, покрытые шерстью лапы и широкие ступни с блестящими короткими когтями. Глядящая на него из отражения жуткая лобастая башка, похожая разом на волчью и на медвежью…

Кейра внезапно начало знобить. В запястьях отчаянно забилась кровь, как будто их туго-натуго перетянули леской. По всему телу прошла вибрирующая тонкая дрожь, и он вдруг понял, что ему делается тепло, очень тепло, как будто бы он сейчас лежит, раскинувшись голышом на деревянном помосте с видом на океан где-нибудь на Брайтоне (можно подумать, он действительно делал это когда-то!), и нежится в лучах жаркого летнего солнца…

Твою мать, что за бред?!

Кейр заставил себя открыть глаза, отвлекаясь от жаркой, сладко-терпкой неги, окутавшей сознание. Центральный парк вокруг внезапно перестал быть тёмным. Листья деревьев замерцали сдержанным теплом, и земля под ногами вдруг тоже сделалась тёплой, пульсирующей и живой. Он бросил взгляд на монстра – нет, тот совсем не изменился. Стоял рядом, грыз зажатый в лапах сук, смотрел на него, моргая жёлтыми глазами, и молчал.

И мозг работал очень чётко, несмотря на выпитый только что алкоголь.

Кейр сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и осторожно посмотрел на свои руки.

Покрытые чёрной шерстью руки с длинными обезьяньими пальцами.

Потом он прикоснулся пальцами к лицу.

…чёрт побери, если это всё глюк – то какой-то страшно последовательный глюк.

И тут монстр снова заговорил. Голос его тоже как будто изменился, речь стала гораздо ровнее:

– Ты теперь тули-па. Тули-па – это твой зверь… хр-р-р… его сила. Его ярость. В человеческом теле ты тоже тули-па, но сил у тебя меньше. Хе-хе.

– О-ши-зеть, твою мать… – прошептал Кейр. – Я теперь что, получается… типа, избранный? Типа, как Нео, и всё такое? Вау…

– Меня прислали Правители. Они тебе обо всём расскажут, я, хр-р-р… неважный рассказчик. Хе-хе.

Нет… Даже если это был и глюк, то эта ночь определённо стоила того, чтобы досмотреть этот глюк до конца.

– И-и-и как же мы попадем к этим твоим… Правителям?

– Нашим, – поправил Вельз. – Нашим Правителям. Мы полетим. А потом нырнём, – флегматично добавил он. – В общем, ты всё… хр-р… увидишь сам.

Вельз свёл перед собой уродливые лапы, и в следующий момент в высоту взвилась, раскинув гигантские перепончатые крылья, чудовищная тварь, похожая на крысу, собаку и летучую мышь одновременно. Но дальнейшие слова Кейр услышал не с неба, а будто бы внутри своей головы.

– Сейчас ты – за мной. Не бойся. Это называется «скачок». Это проще, чем тебе кажется.

…и это действительно оказалось совсем не сложно.

Глава 4

– Откуда всё-таки здесь свет? – спросил Тим. – И воздух? Это, наверное, какие-нибудь особенные водоросли, да? Или подводные светлячки?

– Не так просто, Аспид, – не оборачиваясь, ответила донья Милис, шагавшая впереди него по гулкому каменному тоннелю с неровными стенами. Пол под ногами светился ровным зеленовато-белым фосфоресцирующим светом. Откуда-то сверху едва слышно доносилось журчание бегущей воды. – Владетель создал всё это для нас, ещё привязанных к человеческим телам, изменяя материю.

«Изменяя материю», – повторил про себя Тим, на ходу проводя пальцами-когтями по неровной поверхности стены. Стена, как и всё вокруг, была вполне осязаемой, прохладной, немного скользкой и чуть шершавой на ощупь. Местами на ней проступали золотистые пятна, состоящие словно бы из множества блестящих застывших пузырьков – наверное, грибов, подумал почему-то Тим… а может быть, это просто были такие камни.

Меняющаяся материя – действительно, ничего особенного. В конце концов, если подобные трюки можно проделывать с собственным телом, что уж там можно говорить о неодушевлённых предметах…

Сон был на редкость ярким.

Тим честно попытался представить себе, что он действительно находится сейчас где-то на дне океана. Интересно, кстати, какого именно океана, мелькнуло в голове; может быть, Атлантика – ведь над другими океанами не могло сейчас ещё быть ночи? Или могло? Нет, человеческое воображение явно пасовало, и, наверное, винить его в этом было нельзя. Впрочем, по сравнению с тем фактом, что он научился превращаться в гигантскую летающую ящерицу и успел уже даже познакомиться с себе подобными, существование подземных – или подокеанных – хорошо освещённых пещер, пригодных для жизни, выглядело совершенным пустяком.

Они прошли в широкую, переливающуюся серебристыми искрами каменную арку и внезапно оказались в небольшом круглом зальчике с гладким, как стекло, мерцающим тусклыми жёлтыми и зелёными огнями и оттого будто бы мозаичным полом. Как ни странно, здесь совсем не чувствовалось холода; воздух был сухим и тёплым, как в метро – не живым, но и не мёртвым, и слабо пах морской солью. Сухое тепло распространялось из тёмных стенных ниш, прикрытых местами хитросплетениями толстых, похожих на гигантские серые канаты лиан, которые тянулись с далёкого потолка и временами начинали извиваться в воздухе, как живые. Золотисто-белый свет вокруг был странно похож на дневной, но это светились сами камни, части стен и высоких неровных сводов.

Посреди зала неуверенно переминалось с ноги на ногу странное существо, больше всего похожее на гигантскую чёрную обезьяну с волчьей головой.

– Это Тим, – сказала существу донья Милис. – Твой новый соратник из внешнего мира.

«Вот тут бы мне проснуться», – подумал Тим. Его отчего-то кольнула смутная тревога.

Странный зверь тем временем подошёл ближе и внимательно уставился на Тима блестящими чёрными глазами с явной смесью опаски и интереса. Потом он вытянул мохнатую лапу и несильно ткнул его длинным пальцем в грудь. Тим дёрнулся от неожиданности, и тогда полуволк, вполне внятно пробормотав человеческим голосом что-то вроде «Чёрт, ну да…», скрестил руки на груди и старательно зажмурился – и Тим, разом вспомнив, как он сейчас выглядит, поспешно сделал то же самое. Когда окатившая его дрожь наконец отступила, Тим открыл глаза и первым делом посмотрел на свои ладони. Потом он осторожно поднял взгляд и увидел, что перед ним стоит высокий темноволосый парень в подвёрнутых рваных чёрных джинсах и кожаной косухе поверх выпущенной из-под ремня белой футболки. Парень настороженно ощупывал своё лицо.

На вид он был явно старше Тима, но совсем взрослым тоже не выглядел. Белые кроссовки, почему-то с разноцветными шнурками, массивная серебряная цепь на шее, измазанные гелем волосы и поблёскивающая в левом ухе маленькая серьга придавали ему вид то ли рокерский, то ли криминальный.

– Офонареть, – пробормотал парень, останавливая на лице Тима растерянный взгляд тёмно-серых глаз. – Вот уж убрало, так убрало.

– Да не то слово, – неожиданно в тон ему совершенно искренне поддакнул Тим.

Пару секунд парень продолжал смотреть на него со странно пытливым выражением, будто бы опасаясь, что Тим сейчас растворится в воздухе.

– Ну, значит, это… здорово, бро, – проговорил он наконец. – Тимоти, да?

– Тимофей.

– Странное имя. Или это, типа, погоняло?

– Имя как имя, – пожал плечами Тим. – А твоё…

– Кейр, – парень зачем-то выставил перед собой сжатый кулак, как раз когда Тим попытался протянуть вперёд руку для пожатия.

Они одинаково недоуменно уставились друг на друга.

– Ты чего… – выпалил Тим. – …не из России?

– …ты не из Америки? – с оттенком нервозности спросил Кейр одновременно с ним.

Повисла пауза.

– Твою ж мать, – с чувством произнёс наконец Кейр. – Это же всё эти их штучки, да? Нам обоим кажется, что мы говорим на одном языке, так, да? – спросил он, оборачиваясь к донье Милис, которая всё это время насмешливо наблюдала за ними.

– Вы теперь тули-па. Привыкайте, что мир для вас един, юные воины, – ответила она, улыбаясь. – И война тоже едина.

* * *

– Тебе придётся мне что-то рассказать! – Верена с грохотом захлопнула за собой дверь пустой аудитории и прижалась к ней спиной. В её голосе слышались еле сдерживаемые слёзы.

Алекс закрыл ноутбук и поднялся из-за преподавательского стола.

– О чём ты, малыш? – он выглядел искренне обеспокоенным. – Я не понимаю…

– Понимаешь! – упрямо возразила Верена. – Это был не смерч! И не шквальный ветер! И я видела… видела тебя… там…

Голос у неё срывался.

– Верена… хорошая моя девочка, пожалуйста, успокойся, – мужчина подошёл к ней, обнял, погладил по голове. – Ты просто переволновалась в последние дни, вот и всё.

– Не ври! Не смей мне врать! – всхлипнула Верена, уткнувшись носом в его плечо. – Ты будешь говорить, что у меня крыша поехала, да? Когда меня держал этот… с жуткими когтями… я уже видела его до этого, понимаешь?

– Кого ты видела?

– Монстра! Страшного монстра с мордой, как у крысы, и крыльями, как у нетопыря! Я видела его морду за секунду до того, как на меня попытались напасть в том парке, понимаешь… я…

Рука Алекса замерла на секунду и снова пришла в движение.

– Ш-ш-ш… всё будет хорошо… Давай сделаем так: сейчас ты успокоишься и расскажешь мне, с чего всё началось, а потом мы вместе решим, как лучше поступить, ладно? – он протянул Верене носовой платок.

– С клуба! Нет… не знаю… ещё раньше. Ко мне пытались пристать, когда я возвращалась домой после вечеринки, а потом он испугался и сбежал… он мне ничего не сделал, я… я даже родителям не говорила… скажешь, у меня просто стресс, да? – Верена внезапно заговорила сбивчиво и торопливо, чуть задыхаясь: – Ну скажи мне, пожалуйста, скажи, что это всё бред, и я вот прямо сейчас пойду и запишусь на приём к психиатру, пусть посадят на таблетки, не знаю, должны же быть какие-нибудь таблетки, которые останавливают галлюцинации… но я же видела тебя там…

Она обессиленно опустилась на пол, закрывая руками лицо.

– Ну всё, всё… вставай. Ну-ка, дай руку, – Алекс присел на корточки, крепко сжал её дрожащую ладонь… и вдруг замолчал.

Верена непонимающе подняла на него покрасневшие глаза, потом смущённо шмыгнула носом, поднимаясь.

– Прости, прости меня, пожалуйста… – проговорила она, делая глубокий вдох. – Я просто долбанутая истеричка, мне так стыдно… наверное, просто слишком много всего навалилось и…

– Верена. Послушай меня внимательно, – неожиданно странным голосом произнёс Алекс.

Верена вопросительно взглянула на него.

– Ты сейчас… просто внимательно послушаешь, что я тебе скажу… и ответишь на мой вопрос, хорошо? – повторил он.

Слова мужчины долетали до неё словно с секундной задержкой, как во время разговора по сети с плохим соединением. Верена неуверенно кивнула.

– Скажи мне… когда ты сделала себе эти… татуировки на запястьях? – проговорил Алекс тем же непривычно чужим, будто бы прерывающимся тоном.

– Это… не татуировки… это… я не знаю, как это получилось, и… почему ты говоришь со мной по-русски? Я же не…

– Как ты понимаешь… на каком языке я с тобой сейчас говорю? – тихо спросил Алекс.

– Но я… я же не знаю… не знаю всех этих слов, – растерянно пробормотала Верена, глядя в пол. По правде говоря, она сама уже с трудом соображала, что городит. – «Skazhi»… «sdelala»…

– Посмотри на меня, Верена, – попросил вдруг Алекс.

Верена подняла глаза, и Алекс медленно свёл на груди руки со скрещенными кулаками.

– Что ты видишь?

От его ладоней распространялось едва заметное золотистое свечение. Потом на руках вдруг коротко вспыхнули две тонкие линии, и Верена увидела, как черты лица у Алекса поплыли, сделались зыбкими и нечёткими, а потом на мгновение словно бы перегруппировались, и лицо стало похоже на лисью морду с мерцающими, изумруднозелёными глазами…

– То существо… опять… – завороженно прошептала Верена, не отрывая от него взгляда.

Алекс опустил руки и глубоко вздохнул. На неё снова смотрел человек.

– Пойдём-ка прогуляемся немного по воздуху, – предложил он. – Мне кажется… Похоже, это будет долгий разговор.

* * *

Кейр стоял рядом с худощавым мальчишкой в красном потёртом свитере с оленями («Ти-мо-фей», – покосившись на того, ещё раз старательно повторил парень про себя) на выстланном жёстким чёрным мхом уступе огромной каменной скалы. Под уступом в широкой расселине виднелась серебристая, теряющаяся в темноте поверхность необъятного подземного озера, по которой скользили существа, напоминающие огромных золотистых водомерок со светящимися фасеточными глазами и длинными жалами, толстыми, как журавлиные клювы. Впрочем, может быть, при желании эти жутковатые твари могли бы напомнить ему и ещё что-нибудь знакомое, но Кейр чувствовал, что у него с каждой минутой остаётся всё меньше сил на игру в ассоциации.

С невидимого свода с равномерным звоном одна за другой падали в воду тяжёлые, крупные, ртутно блестящие капли. Снизу поднималась прохлада, наполненная странным острым ароматом, похожим на мятный, от которого немели губы и едва заметно леденило горло при дыхании.

– Сегун и я рады принять вас в нашу семью, юные воины, – сказала донья Милис.

Стоящий рядом с ней коренастый мужчина прищурил узкие чёрные глаза; ощущая на себе его спокойный взгляд, Кейр неожиданно испытал такое чувство, как будто бы ему чем-то очень холодным, как металлическое лезвие, вдруг провели по позвоночнику. Парень заметил, что его понемногу начинает познабливать, а щёки и лоб – гореть, как от высокой температуры.

Правитель казался ему словно бы сошедшим с афиши какого-то исторического фильма: толстая чёрная коса, перехваченная высоко на затылке длинным кожаным шнурком, белая накидка с жёсткими широкими плечами поверх просторного тёмно-синего тяжёлого шёлкового кимоно, два меча в узорчатых ножнах, остриями вверх заткнутые за широкий пояс. Кейр пригляделся к нему внимательнее и, внезапно содрогнувшись, понял, что различает, как на человеческое лицо Сегуна будто бы наслаивается ещё одно лицо – похожее на цветную маску с байкерской татуировки, но не застывшее, а отчётливо подвижное, тёмно-малиновое, будто бы налитое кровью, с расплывающимися, словно нарисованными чёрной тушью толстыми линиями вокруг глаз, широкой зубастой пастью и раздутыми ноздрями.

– Подойдите сюда, – негромко велел им Правитель.

Парни, переглянувшись, неуверенно приблизились.

Кейру вдруг почудилось, что над его головой в голых ветвях растущего прямо из пола огромного каменного дерева с опаловым стволом закопошились какие-то тусклые, почти неразличимые чернильные тени – закопошились с едва слышными, но разносимыми повсюду звонким эхом хрустом и шорохами. Усилием воли стараясь сдержать очередной волной пробегающий по спине озноб, он задрал голову вверх и успел заметить, как одна из этих теней вдруг сорвалась с высоты, стремительно мелькнула в воздухе, обдав резким запахом будто бы дыма, как от горящей спички, на миг ажурной змейкой обвилась вокруг шеи Сегуна, так же плавно соскользнула вниз по его рукаву и исчезла в глубокой широкой трещине между камнями. Правитель проводил её взглядом и чуть улыбнулся Кейру тонкими бледными губами:

– Отныне вы наша кровь и наши ученики, молодые тули-па, – его второе лицо-маска, наплывающее на первое, обнажило короткие острые клыки. – Вам дарована великая сила и право распоряжаться ей, чтобы вместе с нами стать хозяевами этого мира.

– Сп-пасибо, – еле слышно пробормотал переминающийся с ноги на ногу по правую руку от Кейра Тим.

– Ты чем-то смущён, малыш Аспид? – мягко спросила его Правительница.

– Меня… не оставляет ощущение, что я во сне, – ответил тот, не поднимая глаз.

– Меня тоже, – неуверенно фыркнул Кейр, отчаянно силясь избавиться от навалившегося на него тягостного оцепенения. – Во сне или в мультике.

Донья Милис окинула их долгим задумчивым взглядом и неожиданно рассмеялась, поворачиваясь к Сегуну:

– Вот видишь, кобэсими, к чему приводит избыток торжественных речей? Мальчики только-только впервые приняли зверя, дай же им немного опомниться. Я всё понимаю, – негромко продолжила она, обращаясь к ним обоим. – Нелегко обретать подлинное видение, и вам ещё немало предстоит узнать. Но у вас всё получится, я обещаю.

– А сегодня им предстоит сделать ещё кое-что… – Сегун поднял взгляд на неровную, покрытую извилистыми трещинами скальную стену со множеством ниш, тянущуюся высоко вверх и усыпанную искрящимися прозрачными кристаллами.

К одной из этих ниш, освещённой тревожно мерцающим розоватым светом, вела широкая изогнутая лестница с выщербленными ступенями, по которой тонкими струйками стекал вниз густой бело-фиолетовый туман. Донья Милис вытянула в сторону тонкую изящную руку; пара туманных нитей дымом поднялась в воздух и поползла по её ладони, словно втягиваясь в кончики пальцев, и Правительница согласно наклонила голову:

– Да… он ждёт.

Кейр снова на мгновение ощутил смутное, тянущее беспокойство – как во сне, когда перед тобой вдруг обрывается тропинка, но ты всё равно по инерции шагаешь во тьму, а сон при этом ещё и не думает кончаться. Глюк или не глюк, а ему ведь, кажется, больше уже не удастся очнуться от этого глюка по собственной воле…

– Идите за мной, – донья Милис положила горячие ладони им на плечи. – Мы должны представить вас Владетелю…

* * *

Верена спустилась вслед за Алексом в нижнюю рекреацию, залитую ослепительным солнечным светом. Алекс купил в кафетерии два ломтя бананового хлеба, молча протянул один Верене, и она послушно откусила кусок. Потом они вышли на улицу и пошли вглубь университетского парка по узкой, засыпанной ярко-жёлтым песком дорожке.

Молчание затягивалось, и Верена честно пыталась ни о чём не думать. Когда с тобой за такой короткий срок случается разом столько всего странного и иногда страшного, то иногда хочется некоторое время просто… просто ни о чём таком не размышлять. Вот, например, стоит дерево с ветками до земли и иголками, как у сосны, но в ладонь длиной – интересно, как оно называется? Алекс не скажет, наверное. Он же совсем недавно из России.

Или…

– Алекс, а ты… ты вообще человек? – наконец решилась спросить Верена. Ситуация, да и сам вопрос, были насколько бредовыми, что она произнесла это почти на автомате, даже не успев привычно сравнить себя с персонажем из какого-нибудь сериала.

– И да, и нет, – ответил Алекс, жуя. – Больше да, чем нет. По крайней мере, я на это надеюсь… Слушай, давай-ка присядем вон туда на скамейку.

Они сели. Алекс отломил от хлеба тёмную корочку и стал задумчиво крошить её и бросать крошки вездесущим ибисам. Один из них приковылял совсем близко и любопытно ткнул тонким длинным клювом её босые пальцы. Верена поджала ногу.

– Ты… так и собираешься молчать?

– Нет-нет… прости. Просто собираюсь с мыслями. Это всё действительно трудно объяснить, – признался Алекс.

– А ты попробуй…

– Это просто будет звучать для тебя как что-то… да ладно, чёрт с ним. Думаю, ты сейчас уже не будешь особенно придирчива к словам. Главное, что это всё началось бесконечно давно и страшно далеко отсюда.

Глава 5

– Лучше не отпускайте зверя, пока вы внутри, – посоветовала донья Милис. – Потом, может быть… но в первый раз вам иначе будет тяжело, – она подтолкнула их вперёд, к затянутой светящейся розоватой туманной пеленой нише.

– Многообещающее начало, – тихонько шепнул Кейр, повернув к Тиму гротескную, словно карнавальная маска, волчью морду.

Тим видел, что парню здорово не по себе. Он и сам отчаянно робел, и ему очень хотелось сейчас тоже отпустить какой-нибудь скептический комментарий – вот только, как назло, ничего не приходило в голову.

Оба неуверенно шагнули вперёд.

Первым, что почувствовал Тим, было странное онемение во всём теле. Они оказались в облаке смутно струящегося розового света, в котором было почти невозможно различить очертания стен небольшого зала. Впереди, над небольшим каменным возвышением в центре, висело в воздухе… нечто.

Больше всего это походило на гигантскую шаровую молнию, какой её изображают в фильмах. Сгусток белого огня с крошечными аметистовыми прожилками, живой, пульсирующий и распространяющий попеременно волны тепла и холода. Он делался всё ярче и крупнее и внезапно ослепительно вспыхнул. Глаза резануло неожиданной болью, и Тим зажмурился, но это совершенно не помогло, и тогда он прикрыл их перепончатыми лапами. Он слышал, как рядом, пробормотав какое-то ругательство, упал на карачки Кейр.

«БЛИЖЕ».

Голос прозвучал так громко, что заложило уши, и в то же время Тим понимал, что он раздаётся не снаружи, а будто бы прямо внутри черепной коробки. Он шагнул вперёд, не управляя больше своим телом.

«БЛИЖЕ, ЮНЫЕ ВОИНЫ».

Все кости пронзило невыносимой, гудящей вибрацией, как в трансформаторной будке. В грудь, казалось, закачали кубометр лишнего воздуха, лёгкие разрывало от боли, но он не мог выдохнуть, только судорожно открывал рот, словно рыба, выброшенная на берег. Шею пережало невидимой удавкой; Тим схватился за горло и упал ничком. Ему казалось, что от камня пышет жаром, как от раскалённой сковородки.

«Я знал, что ждать придётся долго, – звучал голос. – Пока первый не пришёл ко мне с гор вашего северного материка…»

Перед глазами стремительно замелькали рваные, перепутанные картинки, как во сне; Тим не успевал их осознавать. Ослепительно-белые заснеженные вершины, короткий меч в чьей-то исполосованной шрамами руке, какие-то поваленные ветром шатры посреди степи, и наползающая на них огромная чёрная тень, конская грива, развевающаяся по ветру и вдруг заливаемая кровью… Тим был в сознании, но мыслей не было. Он казался себе прозрачным, почти невидимым, почти растворившимся. Чувствовал, что острые лезвия розового света, которого он больше не видел, препарируют его, как лабораторную лягушку, вытаскивают мозг, заполняют внутренности.

«Нас было мало. Нас станет больше. Ваша сила – наша сила. Ваша сила – мир к вашим ногам. Поможет нам уничтожить. Убрать с дороги самозванцев. Позор нашей расы. Ваш долг…»

Внезапно Тим всем окостеневшим, словно бы закованным в раскалённую стеклянную глыбу телом (муха в янтаре, – мелькнуло и пропало, – просто муха в расплавленном… – дыша-а-ать…) ощутил стук собственного сердца. Он тоже был пронизан этой странной, глубокой вибрацией и в ритме с ней то ускорялся, то замирал… замедлялся… замедлялся…

«Готовы ли вы служить, молодые тули-па?»

Онемевшие губы приоткрылись. Из горла вырвался хрип.

«Готов ли ты…»

– Я готов, Владетель…

* * *

– …наше солнце умирало, – задумчиво говорил Алекс. – То есть… ну да, пускай это было и медленно, но наши учёные уже понимали, что ещё пару десятков поколений спустя мы окажемся на грани катастрофы. Это… это просто было ясно как день. И это было очень страшно. Всем было страшно. Ты же наверняка видела такие фильмы, да? Вы ведь все это очень любите – бояться заранее, живописать, как оно может быть страшно…

Верена не смотрела на него. Она остановилась взглядом на кривой, с желтоватыми листьями пальме, растущей около скамейки на аккуратно подстриженном газоне, и не сводила с неё глаз. Было невероятно дико оттого, что Алекс, тот самый, что ещё учил её в три года ездить на велосипеде… что голос, который она помнила с далёкого детства, сейчас произносит такие бредовые вещи. А самое главное – оттого, что она вынуждена в них теперь верить.

А какие у неё ещё есть варианты?..

– Мы… А вы… те, про кого ты говоришь «мы»… кто это?

Алекс повертел в руках хлебную упаковку и с хрустом сложил её пополам, а потом ещё раз пополам.

– Мы… чёрт, как бы это всё получше описать… – проговорил он после паузы, глядя на свои руки. – Мы не гуманоиды, но да, мы тоже смертны. Были смертны… Естественно, мы искали секрет бессмертия, бросив на это весь потенциал науки, который у нас был. Речь шла о… о превращении сознания в волновую структуру, о слиянии этих структур, совмещении их с другими материальными и нематериальными объектами. Это в самом деле очень трудно объяснить простыми словами, но в действительности это, конечно, голая физика и ничего больше. В основе материального и нематериального лежат определённые волновые матрицы, большинство из них не бинарны, а это значит, если использовать теорему простейших частиц…

– Алекс, я не понимаю ни слова, – нервно перебила его Верена.

– Ну да, конечно, – усмехнулся мужчина, рассеянно проводя пальцем по острому длинному листу разлапистого куста, на толстом вытянутом стебле которого виднелся крошечный неспелый ананасик. – Прости меня. Конечно, незачем увлекаться… В любом случае, мы добились частичного успеха. Группа учёных сумела объединить свои сознания и стабилизировать их в плазменном облаке. Практически они действительно сделались бессмертны, но, как это всегда бывает, эксперимент имел неожиданные последствия для тули-па.

– Тули… что? – переспросила Верена.

– «Тули-па», – грустно повторил Алекс. – Так называется… вернее, так назывался наш народ. До Открытия… Ты понимаешь, всё дело в том, что, соединённые в плазме, эти их сознания превратились в единое, совершенно новое, а смена материальной формы парадоксальным образом сменила этому сознанию этические установки. И это было… – Алекс нахмурился. – Речь шла сначала о массовом совершенствовании нас, тули-па, об уничтожении всех, кто не желал или не мог согласиться на трансформ – в вашей истории такой подход, кажется, называли евгеникой. Са-Пи, Разумный плазмоид, объявил себя символом и целью, знаком величия целой расы. И за ним пошли многие… в самом деле очень многие из нас. Они меняли внешность до неузнаваемости, экспериментировали с собой и с другими – очень часто даже насильно, не спрашивая согласия… Экспериментировали сначала с теми, кто в нашем обществе оказался беззащитен – ну, вроде ваших бездомных… или очень старых. Потом пошли дальше. Отбирали детей у родителей, чтобы…

Верене показалось, что голос его чуть охрип. Алекс кашлянул и на несколько секунд снова замолчал, невидящими глазами глядя на опустившуюся на спинку скамейки крупную бабочку с длинным чёрным в красную полоску тельцем и большими серыми крыльями с ярко-жёлтой каймой. Потом он опять развернул упаковку, старательно разгладил её на колене и стал медленно рвать на мелкие кусочки.

– В общем, это уже история, давно канувшая в века, – продолжил Алекс пару секунд спустя уже нормальным тоном, в котором неожиданно послышались хорошо знакомые Верене лекторские нотки. – Но… понимаешь, проблема-то была в том, что эти… экспериментаторы на первых порах были слишком успешны. Они назвали себя новой расой, а всех, кто не хотел причислять себя к ней, объявили отступниками. Знакомый сценарий, правда?

– Наверное… – Верена чуть растерянно пожала плечами, не отводя глаз от бледных, желтовато-зелёных, похожих издалека на комки застывшей пены крон деревьев, виднеющихся в глубине парка. Она сейчас просто не могла смотреть Алексу в глаза.

– Знакомый, – убеждённо повторил мужчина. – Знакомый, вневременной и вечный. Наш мир разделился надвое, началась война, в которую оказалась втянута сотня с лишним поколений. На самом деле так очень часто бывает на грани гибели, ведь к гибели… к ней просто невозможно быть готовым. Особенно если гибнет целая планета. И, когда гибель пришла, мы тоже всё ещё не были к ней готовы, конечно.

Алекс снова ненадолго замолчал, зажмурившись и подставляя лицо солнцу, свет которого пробивался сквозь густую листву над головой.

– Эти кольца из реодия были последней попыткой сохранить остатки нашей цивилизации, – произнёс он, не открывая глаз. – Каждое из них настраивалось на определённую информационную волну и забрасывалось зондами через известные нам червячные переходы на те планеты, где, как мы предполагали, тоже могла существовать разумная жизнь. При волновом контакте с разумом реодий активировал канал, и разумный получал способности тули-па. Способности… и иногда, очень редко – память.

– Значит, эти браслеты с барахолки у музея Боде… – медленно проговорила Верена.

Алекс кивнул, перебирая пальцами острые стебли растущей около скамейки длинной пожелтевшей травы:

– Кольца были заброшены на Землю десятки тысяч лет назад, и теперь какие-то из них наверняка могут оказаться в музеях… в антикварных лавках… или, может быть, найтись на каких-нибудь археологических раскопках… Мы пытаемся отыскать их, но они ведь не подают никаких сигналов, пока не активированы. Это даже не иголка в стоге сена, это песчинки, крошечные песчинки в океане…

– Как же вы этого не предусмотрели? – недоверчиво спросила Верена.

– Пойми, это был жест отчаяния, сплошная теория, поэтому мы вообще очень многого не учли, – Алекс сложил руки на груди, глядя перед собой. – Мы не учли, например, что матрица может посчитать разумными некоторых ваших животных – просто потому, что в нашем мире не существовало ничего подобного. Мы не учли, что Плазмоид переживёт катастрофу и сохранит при этом осознанность.

– Подожди… подожди минутку… ты опять говоришь «мы»…

Алекс улыбнулся, впервые с начала разговора посмотрев ей в глаза.

– Я и мои друзья называем себя ни-шуур. Это означает «рождённые заново». Мы любим этот мир как свою новую родину и поклялись защищать его и его жителей. Но вот тули-па… Знаешь, мы всегда боялись, что их окажется слишком много в числе уцелевших. Долгие века они почти не показывались нам, и крупные столкновения наши на вашей земле тоже были очень редки. Кое-что, конечно, осталось в ваших легендах… на старинных гравюрах… Понимаешь, многие вообще не видят нас после окончательного перехода. Это связано с волновыми искажениями… они зачастую влияют на функционирование зрительных нервов у человека, – Алекс прервал себя, виновато улыбнувшись. – Прости, я не хочу опять вдаваться в детали.

– Но что им надо… этим… тули-па? Чего они хотят?

В кустах позади Верены внезапно раздалось невнятное шуршание, и мгновением позже прямо из-за её спины, заставив девушку вздрогнуть от неожиданности, вспорхнула какая-то птица, больше всего похожая на мелкого коршуна с опрятной белой грудкой.

Алекс едва заметно покачал головой.

– Это хороший вопрос, Верена, – медленно произнёс он, запуская пальцы обеих рук себе в волосы. – Очень хороший вопрос. Они хотят этот мир. Хотят сделать его своим, понимаешь? Ведь нашего мира больше нет… Им мало просто жить среди людей, как ни-шуур… Конечно, это всё не так просто. На Земле сейчас почти восемь миллиардов людей. Поэтому пока они ещё бьют точечно… расшатывают равновесие потихоньку. Последний их масштабный проект стартовал почти сотню лет назад… к счастью, нам удалось предотвратить катастрофу, но очень многих мы потеряли тогда… С тех пор они старались в основном действовать изнутри, чужими руками. Это вообще их любимый метод, – в голосе Алекса послышалось презрение. – Но вот то, что произошло вчера, – это уже объявление войны. Объявление новой войны или продолжение старой…

– То есть… теперь тули-па бросают вам вызов?

– Да. И нам придётся его принять.

* * *

Когда они вышли на плато, было раннее утро. Впереди, далеко внизу, раскинулся неспокойный океан, тёмно-сизый под первыми робкими солнечными лучами. Под ногами поскрипывал растрескавшийся песчаник с пробивающимися из трещин мелкими острыми травинками. Каждая песчинка на земле отбрасывала в сторону длинную острую тень. Тимку слегка знобило – то ли оттого, что его заправленная в джинсы рубашка совершенно не спасала от пробирающего утреннего бриза, то ли от слишком стремительного скачка.

Он, конечно, всё ещё не умел перемещаться сам, поэтому сегодня донья Милис просто взяла его за руку и коротко приказала: «Прими зверя, Аспид». А дальше всё было совсем как на компьютерных картах или в программе-навигаторе… только наяву. Они плавно и стремительно поднялись вверх, снова сквозь бесконечную толщу воды к мерцающей поверхности и дальше, в небо, так высоко, что Тим мог увидеть, как изгибается вдали линия горизонта. И снова, как во сне, не было холода и не закладывало уши от скорости перемещения, которая, должно быть, была чудовищно высока – только всё удалялся и удалялся раскинувшийся внизу бесконечный океан…

– Ты хоть понял, где мы? – шепнул он Кейру.

– Мне кажется, где-то в Южной Америке, бро, – также шёпотом ответил тот. – Я заметил по очертаниям континентов сверху, это же вроде как на карте, ага?

Рассветное небо светилось бледно-розовым, далеко вверху по нему были размазаны едва заметные полоски белых облаков, и Тим внезапно вспомнил, как они ныряли сквозь них, спускаясь, как всё его тело на мгновение окутала мутная водная взвесь, а потом он увидел, как приближается земля внизу, серая и коричневая, похожая с такой высоты на смятую упаковочную бумагу.

– А может быть, я всё-таки сплю, – еле слышно пробормотал Тим себе под нос.

Но Кейр услышал и тут же больно вывернул ему ухо.

– Эй! Пусти, урод! – возмутился Тим.

– Чувствуешь, ага? А?! Спишь, типа? Ну?! Соберись, твою мать…

…сначала Тиму показалось, что в небе появились две яркие, постепенно увеличивающиеся точки, и только когда они приблизились, он различил очертания огромных, широко раскинутых крыльев – у одной из фигур они на солнце отливали тёмным серебром, у другой медью.

Тули-па опустились на землю, пропахав её мощными, каждый в хороший кулак толщиной, когтями, и принимая зверя так стремительно, что у Тима зарябило в глазах. В человеческих фигурах они были похожи на две ожившие статуи, смутно вызывая в памяти иллюстрации к каким-то египетским легендам. Сидящие на мощных шеях огромные птичьи головы с широкими острыми клювами, похожими на орлиные, но с по-человечески узкими, поблёскивающими красным глазами – и с вытянутым, как у змеи, зрачком. Мускулистые руки, покрытые то ли жёстким оперением, то ли гибкой стальной чешуёй. Почти человеческие запястья и лодыжки, но с заострёнными, многосуставчатыми, отливающими на солнце сталью когтями вместо пальцев. Впрочем, это зрелище продлилось совсем недолго.

Оба тули-па – Тим успел прозвать их про себя «Стальным» и «Медным» – сделали по несколько шагов вперёд, одновременно и плавно опустились перед Сегуном и доньей Милис на одно колено и преклонили головы, касаясь земли правой ладонью-лапой, а потом скрещивая руки на груди. Снова мгновенная рябь будто бы раскалённого воздуха окутала две массивные фигуры – и вот уже перед Правителями склонились двое рослых мужчин.

Тима поразил тот факт, что оба они оказались одеты в совершенно обыкновенные джинсы и футболки – после экстравагантных нарядов Правителей и полного отсутствия вообще каких-либо нарядов на половине свиты Вельза он уже как-то отвык от мысли о том, что тули-па могут быть иногда и не чужды человеческой моде.

– Рад видеть тебя, Тео, рад видеть тебя, Вильф, – низким голосом нараспев сказал Сегун. – И очень рад представить вас вашим соратникам… которые пока не успели вас узнать, ибо миссия ваша была далеко.

– Рады видеть и знать, что дело тули-па продолжает жить, – явно ритуальной фразой ответил поджарый, крепко сбитый белокожий блондин с грубоватым обветренным лицом, которого Сегун назвал Тео, поднимаясь с колен.

– А это, значит, новые солдаты тули-па? – насмешливо протянул второй, с хищными заострёнными чертами лица и густыми рыжими кудрями, спадающими на плечи. – Как-то жидковато для воинов, как я посмотрю.

– А не придержать ли тебе длинный свой язык, пока я его… хр-р… тебе не вырвал? – угрожающе пророкотал Вельз, до этого момента молча топтавшийся за спинами у Правителей.

– О-о, это звучит очень страшно, жуткий монстр, – рыжий Вильф демонстративно взялся за сердце. – Интересно, а как на деле?

– Я не собираюсь с тобой драться, если мы на одной стороне, – злобно процедил Вельз, оглядываясь на Правителей.

– Да ну? А если я хочу посмотреть, на что ты способен, а, толстое брюхо? – задорно улыбнулся медноволосый.

– На что Я способен? Да ты… Ты… Человечишка! – это было явно первое оскорбление, пришедшее Вельзу на ум. – Человечишка, считающий себя тули-па! Я… хр-р… в отличие от тебя, уже давно забыл, каково это, пребывать в жалком человеческом теле!

– Нет, ну ты только посмотри, Тео, а ведь он всерьёз считает, что это заслу-уга…

Блондин по имени Тео рассмеялся – негромко, но очень обидно.

– А ты спроси его, Вильф, на каком человеческом языке он прежде говорил, пока не разучился возвращаться из зверя, – вполголоса посоветовал он, сложив руки на груди. – Такой оригинальный облик… что-нибудь африканское, надо полагать. Как ты думаешь?

– Не уверен, что хочу знать его прежнюю расу, Тео, – протянул Вильф. – Думаю, мне вполне достаточно того факта, что я здесь, в кругу соратников, где ещё никто не принял зверя, вдруг вижу перед собой довольно уродливую помесь крысы с летучей мышью… с обвислыми ушами и смердящей пастью…

– Да ты… у-у-убью! – взревел Вельз, бросаясь вперёд.

– Ну наконец-то, – отозвался Вильф.

Он не принимал ни одной из знакомых Тиму боевых стоек, только весь как-то подобрался и будто бы перетёк в сторону, освобождая Вельзу дорогу. Тот затормозил на полпути – что было, по совести говоря, довольно непросто, потому что весил он в своём двуногом обличье не меньше полутонны, – и попытался сцапать противника за загривок, но опять потерпел неудачу.

Первые пару минут медноволосый не покидал человеческого облика, но быстрота и текучесть его плавных, почти танцевальных движений говорили о том, что он чувствует себя вполне уверенно, даже не принимая зверя. Он явно использовал «стяжку» – одну из техник тули-па, меняющих материю, но делал это так стремительно, что за ним практически невозможно было уследить. Временами он оказывался у Вельза за спиной, каждый раз успевая нанести несколько кручёных ударов ногой под мощные узловатые колени, прежде чем зайти с другой стороны и на несколько мгновений остановиться, дразня и вновь провоцируя на атаку.

– Ну всё, ты допрыгался, урод! – монстр сгрёб его за грудки, притягивая к страшной, усыпанной крупными зубами морде и метя чёрными истрескавшимися когтями в шею.

– …нет, ну очень вонючая пасть, – поморщился тот и, сложив пальцы на правой руке в сложную фигуру, молниеносно метнул ладонь вперёд.

Пальцы чуть ли не до середины фаланги погрузились в мерцающую жёлтым глазницу. Монстр хрипло взвыл, разжимая когти и почти мгновенно перекидываясь, и рванул в высоту, и Вильф тут же вскинул вверх скрещенные запястья и свечой ушёл в небо вслед за противником.

– Приятно видеть, когда твои воины сохраняют боевой дух, – задумчиво произнесла донья Милис, наблюдая за двумя мечущимися между облаками стремительными силуэтами.

– Я думаю, это… вряд ли займёт много времени, – негромко заметил Тео, запрокинув голову и приложив руку козырьком к глазам.

Тим тоже посмотрел вверх. Видно было, как одна тёмная тень рванула в сторону, а потом косо пошла вниз, превращаясь в покрытую кровавыми кляксами фигуру гигантского животного с перепончатыми крыльями. Не успела фигура эта вновь коснуться земли, как сверху на неё рухнула вторая тень, бордово-медная, почти сразу же исчезнувшая в ряби перевоплощения.

– Ну что, как мы себя чувствуем? – получеловек-полуптица с перепачканным кровью хищным клювом и распоротой правой щекой устроился на своём противнике верхом, с видимым наслаждением запуская длинные стальные пальцы-когти тому глубоко в брюшину. Вельз пронзительно заскулил, судорожно колотя перепончатыми крыльями по земле. – Ну-ну, хватит хныкать. Забыл, что можешь регенерировать, да? М-м? И совсем-совсем некому тебе напомнить, так, бедняжка? А ты при этом ещё надеешься справиться хоть с одним ни-шуур?

Тим невольно опустил голову. Не то чтобы он как-то особенно симпатизировал Вельзу, но от вида того, как тот сейчас, глухо подвывая, корчится на земле, словно раздавленная лягушка, и как поднимающийся Вильф с тускло светящимися рубинами глаз длинным острым языком медленно слизывает кровь с когтей, прежде чем скрестить на груди жилистые лапы и отпустить наконец зверя, мальчишке делалось не по себе.

– Спасибо за зрелище, тэнгу, – одобрительно произнёс Сегун, и рыжеголовый, собирающий волосы на затылке в хвост, довольно заулыбался. – Ну же, хватит валяться, Вельз, не позорь меня. Настоящий воин не должен испытывать жалости не только к другим, но и к самому себе, – наставительно завершил он.

И донья Милис кивнула, соглашаясь.

Глава 6

Гайд-парк в восемь утра был немноголюден – большинство жителей Сиднея, видимо, либо всё ещё сладко спали, либо, что вероятнее, уже разъехались по своим офисным небоскрёбам. В прохладном сыром воздухе чувствовался тонкий запах незнакомых тропических цветов и – совсем немного – океанской соли. На соседней поляне какая-то девушка в купальнике, расстелив под собой ядовито-розовый полосатый пластиковый коврик, занималась йогой. Ещё две женщины в длинных шёлковых платьях и нарядных, расшитых цветастыми

узорами мусульманских платках сидели на скамейке в тени большого древовидного папоротника и с аппетитом ели деревянными вилками из одной огромной пластиковой миски какой-то салат, усыпанный крупными розовыми осьминожками.

Верена миновала их и пошла дальше, в густые заросли буйной пышной зелени с редкими проблесками солнечного света. Ей навстречу, сосредоточенно глядя перед собой, прошагал мускулистый, сплошь покрытый разноцветными татуировками парень, волокущий на себе тяжёлую доску для серфинга в блестящей картонной упаковке.

Вроде бы это должно быть здесь…

В цветущем кустарнике рядом с Вереной раскинулась сеточка необычно густой серовато-белой паутины. «Хочется надеяться, что в ней не водится никого чересчур ядовитого», – подумала девушка, набирая в оба кулака по пригоршне мелких желтоватых хлопьев из принесённого с собой большого бумажного пакета. Потом она встала под раскидистым мелколистным деревом, изогнутые угловатые ветви которого спускались до самой земли, раскинула руки в стороны и стала ждать.

Верена успела досчитать про себя до тридцати, когда над её головой послышалось шумное слитное хлопанье нескольких крыльев. Первый какаду, когтистый и тяжёлый, словно курица, опустился Верене на правую руку и тут же потянулся головой к её пригоршне. Девушка поднесла к широкому тёмному клюву вторую ладонь, и птица, тряхнув белоснежным хохолком, хрипло завопила, выражая, видимо, свою признательность. Второй попугай спикировал с ветвей прямиком ей на кепку и попытался примоститься там, распахивая крылья для равновесия и дисциплинированно ожидая своей очереди за завтраком. Верена засмеялась, пытаясь не шевелить головой, вытянула свободной ладонью из кармана платья мобильник и начала делать снимки с руки.

– Так и знал, что найду тебя здесь, – неожиданно раздалось у неё за спиной. – Папа рассказал, да? Он и меня сюда приводил…

Верена вздрогнула от неожиданности, расслабляя руки, и оба какаду, оскорблённо закричав, стремительно взмыли вверх, сели на ближайшую ветку и стали заинтересованно наблюдать за девушкой с высоты круглыми внимательными глазами.

– Извини, малыш… – Алекс чуть виновато улыбнулся. – Я не хотел тебя пугать. Просто решил, что, раз уж всё так получилось, нелишним будет тебе познакомиться ещё кое с кем из нас, – продолжил он, слегка разводя руками. – Это Навид, – Алекс кивнул на стоящего рядом с собой смуглого невысокого крепыша с широкими скулами, прямым носом и чёрной как смоль густой кудрявой шевелюрой, в которой проглядывала ранняя седина, и тот поднёс раскрытую ладонь к сердцу, чуть наклонив голову. – А это Искра…

– …или можно звать просто Дианой, – добавила стройная, спортивного вида женщина лет тридцати пяти с забранными на затылке в куцый хвостик светлыми, выгоревшими на солнце волосами. Её лицо с тонкими правильными чертами было розовато-бледным, того самого едва уловимого оттенка, по которому, как однажды объяснял Верене папа, всегда можно отличить людей, живущих в Австралии уже не первый десяток лет, – к ним уже больше не липнет никакой загар.

Оба улыбнулись Верене и, коротко переглянувшись, ненадолго скрестили на груди запястья.

В этот раз девушке не удалось разглядеть никакого явного перевоплощения – просто на одну картинку наложилась на несколько мгновений иная, совсем как те странные невесомые снежинки, которые иногда начинают плавать перед глазами, когда некоторое время смотришь на слишком яркий свет. Сквозь усыпанное бледными веснушками лицо женщины проступила крупная длинная звериная морда с острыми клыками, покрытая короткой блестящей жёсткой шерстью, как у кошки или у барсука. «Росомаха, – подумалось Верене, – вот кого она мне напоминает больше всего. Лесную росомаху…»

Звериная личина мужчины была похожа на полупризрачную то ли пуму, то ли пантеру, но с капюшоном, как у кобры, и со странно раскосыми широкими чёрными глазами, в которых практически невозможно было различить зрачки. Верена успела заметить, что грудь и плечи у этого существа покрыты тонкими узорчатыми хитиновыми пластинками с короткими шипами.

Женщина, назвавшая себя Дианой, первой опустила руки и снова улыбнулась; на щеках её обозначались маленькие ямочки.

– Мы очень рады познакомиться с тобой, Верена, – тепло сказала она. – Хаук мне столько про тебя рассказывал…

– Хаук? – растерянно переспросила та, переводя взгляд на Алекса. Диана невозмутимо кивнула:

– Так его зовут. Для своих. Хаук, любимец валькирий, – в её голосе послышалось лёгкое ехидство.

– Да ну тебя, – Алекс махнул на неё рукой. – Не путай ребёнка…

– Я-то раньше думала, что я уж точно своя… – пробормотала Верена себе под нос.

– Ну вот теперь ты, считай, совсем своя, – усмехнулся Алекс.

Какаду, видимо, наскучило ждать, и он снова безо всякого страха спорхнул с ветки Верене на плечо и разразился долгим протяжным воплем.

– На соседний пруд иногда прилетают даже пеликаны, – негромко заметила Диана, тоже зачерпывая из стоящего на земле пакета пригоршню корма и подставляя ладонь под большой изогнутый клюв. – Вообще-то они живут не здесь, а в местном зоопарке, но они всегда возвращаются туда по вечерам, поэтому их не сажают под сетку.

– А ещё можно сделать вот так, – неожиданно сказал Навид и коротко просвистел какую-то простенькую мелодию, глядя на соседнее дерево – явно мёртвое, очень высокое, с голыми белёсыми разлапистыми толстыми ветвями, увешанными непонятными экзотическими тёмными продолговатыми фруктами, каждый в пару ладоней длиной.

Внезапно один из фруктов стремительно сорвался с ветки, распахнул широкие кожистые крылья (Верена ахнула от неожиданности, невольно вскидывая в воздух ладони) и стремительно спланировал прямо на Навида, цепляясь когтями за его пёструю гавайскую рубашку. Мужчина достал из кармана маленький банан, надорвал кожуру и стал отщипывать от него кусочки, протягивая их остромордому зверьку на кончике пальца.

– Я жил в Таиланде пару десятков лет и научился этому трюку от одного приятеля, который разводил летучих лис, – с ухмылкой пояснил он, явно удовлетворённый произведённым впечатлением.

– Наверное, ты хорошо говоришь по-тайски? – с ноткой зависти протянула Верена, наблюдая за крыланом, который, блестя круглыми чёрными глазками и высунув маленький треугольный розовый язык на вытянутой мордочке, старательно упихивал угощение себе за щёки тонкими серыми коготками и выглядел очень довольным жизнью.

– Хаук разве ещё не объяснял тебе? Воля тули-па даёт тебе возможность понимать и быть при желании понятой на любом языке. Я, например, говорю с тобой сейчас на фарси, – Навид снова ухмыльнулся, закинул себе в рот остатки банана и снял с ворота рубашки огромные тёмные очки, неловко водружая их себе на нос. – Просто воля тули-па ориентируется сразу на код намерения, а не на акустический код.

– Ну не мучай ты человека терминами, – укоризненно проворчал Алекс, закатывая глаза.

– Хаук самый старший из нас, – пояснил Навид, растягиваясь на траве и закладывая руки под голову. – Считает, что это даёт ему право командовать.

– Не право, а обязанность, – парировал Алекс. И продолжил, обращаясь к Верене: – Способность понимать языки не всегда проявляется сразу. Обычно её осознаёшь тем позже, чем больше языков ты уже знаешь к моменту активации. Это связано с работой глубинных отделов памяти… Я думаю, если бы ты изначально говорила только на немецком, ты бы почувствовала неладное ещё в самолёте. Конечно, чтобы начать отделять свой слух от воли тули-па, необходимы определённые навыки…

– Тебе вообще ещё многому нужно будет научиться, хорошая моя, – вполголоса произнесла Диана, облокачиваясь спиной о мелкое деревце с мясистыми, крупными, пожелтевшими по краям листьями и доставая из кармана джинсов сигареты. – И лучше бы научиться поскорей…

Навид легонько щёлкнул по носу всё ещё сидящего у него на животе крылана – тот то ли тоненько гавкнул, то ли щёлкнул, как сверчок, и немедленно вспорхнул в высоту – и хмуро вздохнул, поворачивая голову к Алексу:

– Ты видел запись, Хаук?

Алекс помрачнел:

– Да… И ещё четыре случая по всему свету.

– Каких случая? – непонимающе переспросила Верена.

– Амок… – болезненно поморщился Алекс. – Стрельба. Сорок с лишним жертв. Две школы, супермаркет и церковь. Всё позавчера, всё в одно и то же время. Как раз тогда, когда они напали и на нас.

– Это всё… это всё тоже делают они?

– Это и ещё многое другое, – мрачно подтвердила Диана и щелчком стряхнула в урну сигаретный пепел, глядя на виднеющиеся сквозь деревья верхушки небоскрёбов и чуть щуря глаза от порывов тёплого влажноватого ветра. – Они сильны… сильнее, чем нам бы того хотелось.

– И это всегда те же самые… монстры?

– Если бы, – Навид отрицательно цокнул языком и угрюмо потёр растопыренной пятернёй щетинистый подбородок. – Монстры, особенно те, что пониже, – это так… насекомые. Некоторые из них даже разговаривать не умеют. С ними обычно не слишком сложно справиться. Правда, они очень любят нападать стаями. Берут количеством. Все эти массовые аварии, бедствия, затонувшие лайнеры… пожары в запертых зданиях… вот такие вот ураганы. Их цель – массовая паника, чтобы люди либо давили друг друга, либо просто потихоньку разучались сочувствовать… в конечном счёте тоже бы потом давили друг друга. Монстры просто готовят подходящую почву для тех, кто повыше.

– А те…

– А те уже занимаются людьми, Верена. – Диана затушила сигарету, по-турецки присела на испещрённую солнечными пятнами траву и задумчиво переплела длинные пальцы с коротко обстриженными ногтями. – Там, конечно, всё уже сложнее… намного сложнее. Человек – существо мыслящее… зачастую очень нестабильное эмоционально, ужасно восприимчивое к внушению, но всё-таки, всё-таки… мыслящее. Так что существует очень много разных техник… множество уровней. Ну… Например, когда пилот специально разбивает самолёт с пассажирами. Когда люди вдруг решают торговать людьми… Или когда один человек начинает зверски убивать других, сам не понимая – зачем, просто потому что ему доставляет удовольствие сам процесс убийства… а ему потом ещё до самой смерти пишут письма какие-нибудь влюблённые девчонки… Понимаешь? Когда иррациональная жестокость возводится в абсолют, бесчеловечность превращается в высшую доблесть, когда любой намёк на сопереживание начинает считаться признаком слабости…

– Ты забыла ещё добавить «постыдной», Диана, – саркастически вставил Навид, многозначительно воздевая вверх указательный палец. – «Постыдной слабости». Тули-па это так называют.

– Господи, да зачем же им всё это? – неуверенно спросила Верена.

– Это просто их мир, малыш… их природа, – Алекс устало вздохнул, наморщив лоб. – Их идеология, если хочешь. Тули-па… у них кастовое сознание, понимаешь? Кастовое сознание, культ силы… культ насилия. Это всегда было основой их порядка, порядка Са-Пи, который мы отказались принимать тогда на Погибшей Планете. Поэтому им нужно, чтобы люди… те, кто из них выживет, конечно… стали их рабами. Чтобы они тоже приняли эти законы и не знали никаких иных.

– Мы не всегда успеваем за ними, – печально подтвердил Навид. – Нас слишком мало, и мы не знаем, сколько их. Мы не знаем даже, сколько нас самих на самом деле, слишком со многими утеряна связь. И так удача шанс на миллиард, что Хаук оказался знаком с тобой… – он замолчал, машинально провожая взглядом толстого длиннолапого паука с чёрными, испещрёнными золотистыми, будто бы светящимися на солнце, крапинками лапами, который деловито полз мимо них по выложенной блёклым красным кирпичом парковой дорожке. – Каждый раз, когда нам удаётся предотвратить беду, никто не замечает этого, зато каждый раз, когда беда случается, её обсуждает весь мир, и у любого, абсолютно любого мерзавца обязательно находятся свои последователи…

Верена опустила глаза на пересыпанные песком и усеянные большими ярко-оранжевыми пятиугольными колокольчиками крупнолистные кустики у себя под ногами.

– Больше всего на свете мне бы сейчас хотелось, чтобы я никогда… никогда не видела… не находила бы эти браслеты… и никогда бы ни о чём этом не знала… – еле слышно произнесла она, сглотнув.

– Верена… Это судьба, – грустно сказал Алекс. – Быть может, если бы у тебя был выбор, как в кино, ты бы и попросила себе синюю таблетку вместо красной. Но мы не в кино, к сожалению. То, что случилось, не обратить вспять…

– Я должна научиться управлять этим всем, – сказала Верена, без особого успеха пытаясь заставить свой голос звучать твёрдо. – Должна научиться хотя бы защищаться от этих тварей. Я же с ума сойду иначе, каждую ночь видя в кошмарах тот день и зная, что всё это в любой момент может повториться… со мной или… или ещё с кем-то…

Девушка оборвала себя на середине фразы и ненадолго отвернулась; ей не хотелось, чтобы кто-нибудь заметил невольные слёзы, неожиданно выступившие у неё на глазах.

Наступило неловкое молчание. Навид бросил на Верену короткий взгляд из-под солнечных очков, сосредоточенно почесал в затылке и вопросительно посмотрел на Алекса

– Полина, наверное, смогла бы ей помочь, – задумчиво сказала Диана.

– Пуля? – всплеснул руками Алекс. – Да ты рехнулась… Девчонке двадцать лет! Она же не выдержит!

– Алекс… как ты не понимаешь? – Верена резко повернулась к нему, невольно впиваясь ногтями в ладони и до боли сжимая побелевшие от напряжения кулаки. – Я же теперь… уже даже не совсем я! Я не могу быть не с вами, я должна научиться пользоваться тем, что получила!

– Хаук, а сколько лет было тебе, когда ты впервые принял зверя? – иронично спросил вдруг Навид, поднимаясь с земли и отряхивая мусор с широких коричневых бриждей.

– Это было девять веков назад! На вражеском драккаре! И у меня не было выбора!

– А ты всё ещё хочешь убедить себя в том, что у неё выбор есть?

Повисла пауза. Алекс некоторое время молчал, мрачно наблюдая, как крупные, словно в рекламе акварельных красок, сине-зелёные попугайчики с ярко-оражевыми грудками, жёлтыми кривыми клювиками и очень длинными хвостами, звонко попискивая, целеустремлённо рвут в клочья опрокинувшийся на землю пакет с птичьим кормом.

– Да… Вы все правы, конечно. Я противоречу сам себе, – вздохнул он наконец.

– А эта… Полина… она далеко? – спросила Верена.

– Последние лет тридцать – на соседнем полушарии, – хмыкнул Алекс. – Санкт-Петербург.

– Но… – неуверенно начала девушка. – Я же никогда не была в России… И туда ведь, наверное, нужна виза?

Её собеседники дружно рассмеялись.

– Ты ни-шуур, – мягко произнесла Диана, беря Верену за руки. – Мир теперь един для тебя.

– Мир един, и враг един, – кивнул Алекс. – Ты привыкнешь, малыш. Не сразу, но привыкнешь. И, кстати, если хочешь, можешь выкинуть свой крем от солнца. Ожоги тебе теперь тоже больше не грозят…

* * *

– В Цитадели не нужны ни еда, ни сон, – сказала донья Милис, опуская ладонь Тима в огромную плоскую перламутровую чашу, наполненную переливающейся радужной взвесью с чернильными прожилками. – Сила Владетеля поддерживает волю тули-па… материя обновляется каждый миг. С опытом ты научишься не теряться во времени. Но, если тебе начнёт казаться, что ты всё-таки теряешься…

Похожие на ощупь на струйки тёплого водяного пара тонкие чёрные и цветные нити, вспугнутые пальцами Тима, слились вокруг его руки в затейливый узор, а потом медленно вытянулись в воздух и превратились в огромный, туманный, подсвеченный с одной стороны шар, на котором постепенно сделались различимы расплывчатые – они словно формировались из ничего по мере того, как Тим смотрел на них, но всё равно отчётливо узнаваемые очертания континентов. Шар распространял лёгкий запах озона.

Тим потянулся к нему рукой – там, где ему чудились знакомые очертания берегов Европы… полоска Балтики… и внезапно увидел – не глазами, совсем нет, а как будто в воображении, как когда вспоминаешь только что посмотренный фильм: яркое солнце, резкие тени от светло-зелёной решётки перил на мосту через Лугу, блеск изморози на листьях берёз, растущих вдоль набережной, Воскресенский собор в клетке уродливых строительных лесов…

– У нас там, значит, утро… – пробормотал он. – Серый сейчас, небось…

…курит со своей бандой за углом школы, ждёт, когда Тимка пройдёт мимо – а другой дороги там нет, потому что открыт только один вход, – чтобы как следует наподдать ему под зад грязным ботинком, а остальные будут в это время заливисто ржать, как лошади…

– Кто такой этот Серый? Твой друг?

Тим криво улыбнулся.

– Ни разу нет. Я у них так… вечная груша для битья.

– Люди – мерзкие твари, – сказала донья Милис. – Ими надо управлять, держа в бесконечном страхе, как в клетке на цепи. Только тогда они не смогут причинить тебе вреда.

Тим задумчиво опустил глаза на превратившиеся в камень водоросли, которые странными искрящимися фантасмогоричными скульптурами змеились вдоль тёмных стен.

– Знаешь, у меня ведь когда-то тоже был сын. Чуть помладше тебя… – продолжила донья Милис негромко.

– Был? А где… то есть… что с ним произошло?

– С тех пор прошло столько веков, что это уже совсем неважно, мой мальчик, – с оттенком грусти произнесла Правительница. – Грех мой в том, что я слишком рано приняла зверя и слишком поздно стала тули-па. И пусть совершён тот был по постыдной слабости и неведению – как говорилось тогда, imperitia pro culpa habetur… неведение никогда не оправдывает вины. Но Владетель милостив и иногда дозволяет нам искупить эту вину, если видит искренность. А он всегда её видит, – она улыбнулась. – Тебе повезло намного больше, чем мне, малыш Аспид. Тебе уже не смогут пустить пыль в глаза всякие болтуны… вечно пытающиеся выдать мечтаемое за неизменное…

Откинув за спину ажурную зеленоватую вуаль с высокой шляпы-геннина, донья Милис прошлась меж неровных гематитово-глянцевых каменных колонн, которые тянулись из пола к далёким сводам, выложенным, как мозаикой, затейливыми узорами из соляных кристаллов.

– Впрочем, – продолжила она, остановившись перед гладкой слюдяной пластиной, бесконечным серым зеркалом застывшей на стене. – Вполне возможно, что кто-то из них действительно просто заблуждается. В конце концов все мы заблуждаемся временами, – голос Правительницы сделался задумчив. – Вот только иногда понимаешь это, когда уже стало слишком поздно. Когда под твоими ногами уже развели костёр…

Из-за резной каменной арки в глубине зала, от которой тянуло едва уловимым запахом йода и ржавого железа, послышался неразборчивый шум, похожий на лай и совиное уханье одновременно. Тим помнил, что эта арка вела в бесконечный лабиринт соединённых между собой гулких, залитых чёрной водой базальтовых пещер. Под сводами этих пещер неизменно носились и дрались стаи гигантских страшноватых тварей, подопечных Вельза – многоногие пауки со стрекозиными крыльями и клювами-ножницами, гуттаперчевые, словно вовсе не имеющие костей, раздутые жабы, усыпанные цветастыми шипами, а иногда какие-то совсем уж странные создания, вроде здоровенных, покрытых шерстью раков с множеством мелких светящихся глаз, пучками тонких перепутанных щупалец вместо ног и раздвоенными хвостами.

– А почему ни-шуур вообще против… нас? – спросил Тим. – Если они тоже были рождены тули-па?

Уханье неожиданно сменилось громким стрекотанием, а затем – пронзительным коротким визгом, и за аркой снова стало тихо. Правительница едва заметно поморщилась.

– Десятки тысячелетий назад ни-шуур оказались в меньшинстве и потеряли власть на Погибшей Планете, – тихо сказала она, поворачиваясь к Тиму. – А вместе с властью они потеряли и свою суть. Свой стержень. Ты представляешь, каково это, Аспид? Никто из них никогда не признается себе в этом, но никто никогда себе этого и не простит. И все они до единого теперь ненавидят нас за это.

Донья Милис проследила тонкими пальцами изгиб гигантской окаменелой раковины, вросшей в камень стены.

– Среди ни-шуур есть прекрасные воины, но тем они опаснее, – медленно проговорила она. – Ведь они предали свой народ, а значит, они сами себя приговорили к уничтожению… Ну да хватит об этом. Позови ко мне Тео и Вильфа, малыш. Если я правильно чувствую, ты найдёшь их в боевой зале.

Тим кивнул и неловко приопустился на одно колено, коснувшись ладонью тёплого каменного пола. Потом он встал и направился к выходу, но вдруг обернулся:

– Правительница…

– Да, Аспид?

– Значит, ты тоже когда-то… была ни-шуур?

Донья Милис покачала головой:

– Я совершила непростительную ошибку, мальчик мой. Но это было давно. По человеческим меркам – очень, очень давно.

* * *

Они нападали сообща: пять или шесть отвратительных тварей, каждая размером с крупную собаку. Вонючие, сочащиеся чёрным слепые глазницы, раззявленные пасти с несколькими рядами длинных зубов, острые шипы стальных когтей на скользких белёсых лапах.

Слепые глаза…

Нет! Не вглядываться. Теперь отследить кинестетику, так, вроде бы? Двигаются уверенно, теряют связь с жертвой, начиная с расстояния три, пять… восемь шагов. Они что, ориентируются на запах? Или на тепло?

Верена скрещивает ладони, резко выдыхает, и запястья обливает светом и пронзает болью, но больше ничего не происходит. Она всё ещё заперта в своём слабом, уязвимом, беззащитном человеческом теле.

Слепые глаза… мерзкие, полуразложившиеся, пустые глазницы, взгляд на которые парализует тело и волю, а тем временем внутри – не в горле даже, а гораздо глубже, где-то в животе, – зарождается отчаянный крик-вой. Вопль ужаса.

Стоп! Стоп, чёрт подери, стоп! Сохранять контроль… Действовать. Снова скрестить руки на груди, и – вдох и выдох, только ни в коем случае не зажмуриваться. «Ну же! Переход!»

Сердце колотится, кажется, прямо в горле. Тварь, словно что-то почувствовав, рывками приближается и…

«Не получается… не могу… ПОМОГИТЕ!!»

Она захрипела, выгибаясь на белой кушетке, и внезапно услышала звук собственного бешено колотящегося сердца. Мягкие резиновые фиксаторы, перехлестнувшие лодыжки и запястья, послушно ослабли, и Верена, всё ещё полулёжа на горячей, жёсткой, пахнущей нагретым пластиком поверхности, судорожно распахнула глаза, ощущая, как предательски ломит всё тело.

– Руки свело… – выдохнула она.

– Последствия сопровождающих выходы конвульсий… ничего не поделаешь, это обычная вещь после тренингов, – проворчала Пуля, снимая с её груди и висков электроды. – Ну всё-всё, уже всё прошло. Здесь у нас всё профессионально, никто тебе не даст заработать в этом кресле инфаркт, не дай бог, не переживай.

Верена потёрла горящие запястья и несколько раз с силой зажмурилась, пытаясь прогнать полчища мелких сверкающих искорок, мельтешащих перед глазами. Алекс объяснял, конечно, что ей будет непросто. Она знала, на что шла… то есть, наверное, ей просто казалось, что она знает, на что идёт. Потому что теперь, после каждой новой попытки, упрямо смаргивая неудержимо собирающиеся в глазах слёзы, Верена снова и снова осознавала, какой же она всё это время на самом деле была маленькой, глупой и самонадеянной девчонкой.

Девчонкой, которую непонятно за что вдруг выдернули из нормальной, привычной, беззаботной жизни и зашвырнули прямиком в какой-то третьесортный мистический триллер.

Разве что только лаборатория здесь не очень ассоциировалась с мистическими сериалами, которые Верена так любила раньше – в той самой, немыслимо привлекательной сейчас обычной жизни – смотреть по вечерам, забравшись в постель с ноутбуком, бутылкой колы и пачкой печенья.

Из современного в комнате только и было, что эта высокая кушетка, обтянутая белым пористым полупрозрачным пластиком и напоминающая зубоврачебное кресло с кучей прицепленных к нему разноцветных проводов, компьютерных мониторов и ещё каких-то странных ветвящихся штук, похожих на антенны.

Стены комнаты были до половины выкрашены бледно-жёлтой краской, жирно поблёскивающей в бледном свете жужжащих газовых потолочных трубок, а над краской и ещё дальше, на потолке, виднелась только истрескавшаяся посеревшая меловая побелка. На рыжем тусклом линолеуме с потёртым узором можно было разглядеть продранную дыру в углу, в том месте, где линолеума касались длинные ножки белого металлического шкафа со стеклянными дверцами, сплошь заставленного какими-то флакончиками и запаянными ампулами. Стены были во множестве увешаны чёрно-белыми распечатками непонятных таблиц и диаграмм, испещрённых рукописными пометками по-русски и по-английски; на чёрной двери – непривычно тяжёлой, металлической, снабжённой множеством мощных блестящих замков, – был небрежно приклеен скотчем одинокий глянцевый календарь с изображением разведённых мостов на фоне бледно-розового заката. В воздухе витал еле заметный запах дезинфекции.

– У меня ведь снова ничего не получилось… – еле слышно произнесла Верена, не поднимаясь с кресла.

– И не могло получиться, – строго ответила Пуля и присела рядом с ней на низенький чёрный крутящийся табурет с дребезжащими металлическими колёсиками. – Потому что ты опять забыла обо всём, что я тебе говорила…

В этом здании Пулю все называли «Полиной» и неизменно прибавляли к имени совершенно, на взгляд Верены, невыговариваемое «Ген-надь-ев-на». Лицо у Пули было бледным, с глубоко посаженными пронзительными синими глазами и жёсткими складками около губ; густые седые волосы она стригла коротким ёжиком. На вид этой женщине можно было дать лет шестьдесят, а уж сколько ей там могло быть на самом деле, Верена пока не хотела даже задумываться. После вскользь и с потрясающей небрежностью брошенной Алексом накануне фразы про «девять веков назад» девушка вообще не была уверена, что уже морально готова узнавать подробности жизни других его старых приятелей.

– Запомни наконец: материальное не первично, – в очередной раз повторила Пуля, и Верена подумала, что за последние несколько часов она успела услышать эту фразу уже столько раз, что, кажется, смогла бы сейчас без ошибок воспроизвести её на русском даже без этих своих странных способностей, которые Алекс называл «волей тули-па». – Облик агрессора меняется, когда он реагирует на твой страх, подстраивается под него. Значит, агрессор чувствует изменения внутренней структуры твоего волнового поля. Не визуализируй. Это блокирует твой волновой фон, неужели ты не чувствуешь? Переход, знаешь ли, должен ощущаться как действие, полностью подконтрольное тебе, а не как какое-нибудь там… не знаю… чихание, – Пуля фыркнула. – Смотри ещё раз.

Она медленно встала, набрала в грудь воздуха и затем резко свела ладони на груди. Голубоватыми ниточками вспыхнули два едва заметных шрама на широких запястьях, потом Верену на миг ослепила короткая белая вспышка – и вот уже перед ней на покрытых мягким пушистым оперением ногах стояло существо, напоминавшее огромную полярную сову с круглым лицом, большими и внимательными синими глазами, тёмными кустистыми бровями и коротким клювом. Широкие опахала гигантских бахромчатых серых перьев на её руках-крыльях были слегка закруглены на концах и загибались к телу, и по ним были разбросаны многочисленные чёрные пятна, полосочки и пестринки. Верена не удержалась и, вытянув руку, осторожно провела кончиками пальцев по краешку тёплого пульсирующего крыла.

– Давай, теперь ты, – странным глухим голосом сказала ей сова. – Поднимайся. Вдох. Руки. Резкий выдох, от горла к животу, так. Кулаки сожми. И-и-и…

Верена послушно свела на груди кулаки и осознала, как её ладони уже почти привычно окатывает жаром и как этот жар постепенно распространяется всё дальше, накрывая сознание невыносимо сладкой тягучей волной. Тогда она медленно развела руки в стороны и всем телом ощутила, как за её плечами – тоже медленно, неохотно, с огромным трудом – разворачиваются тяжёлые светящиеся крылья. Чувство было такое, как будто она держит в каждой ладони по пятикилограммовой гире; несколько секунд спустя девушка обессиленно уронила руки вниз, успев увидеть, как стремительно затухает окутавшее её туловище мерцающее сияние.

– Ну вот видишь… – сова вновь свела на груди руки, и воздушная волна, поднятая огромными пушистыми перьями, сорвала с коричневой книжной полки около стены и расшвыряла по комнате толстую пачку каких-то компьютерных снимков. Крылатая фигура на мгновение пропала в мутном дымчатом облачке, и в следующий момент Пуля со вздохом опустилась на табурет, растирая запястья.

– Я всё ещё не могу поверить, что это происходит со мной наяву, – беспомощно призналась Верена, отводя глаза. – Это всё так дико, так нереально и…

– Понимаю… – хмуро кивнула Пуля. – Да чего уж тут не понять. Но, знаешь ли, к сожалению или к счастью, этот мир устроен так, что в нём нет ничего, во что нельзя было бы рано или поздно поверить. Всё зависит от обстоятельств, – она неторопливо поднялась и стала собирать по полу разбросанные распечатки. – Алексей… Хаук рассказывал мне, как тебе досталось. Мне немного жаль тебя, но, с другой стороны, может быть, тебе как раз будет проще… Знаешь, я стала ни-шуур и впервые приняла зверя в сорок пять лет. Страшно много времени и не один бой понадобились, чтобы обрести подлинное видение и привыкнуть к единому миру…

– А почему страшно много?

– Просто потому что это было страшное время, Верочка, – женщина аккуратно сложила бумаги на письменный стол, потом подошла к окну и отодвинула тяжёлую жёлтую штору, со скрипом распахивая деревянные створки, и в помещение тут же ворвался поток сырого холодного уличного воздуха, брызги осеннего дождя и автомобильный гул. – Очень, очень страшное время. Я думала, что схожу с ума от голода, и, если бы не Алексей… кто знает, как всё сложилось бы, – Пуля усмехнулась. – Я думала сначала, что он ангел, наш викинг… Ну что, ты отдохнула? Тогда пробуем ещё разок. Ложись…

Глава 7

В этом богом забытом райончике на севере Квинса, рядом с бухтой Флашинг, Кейр, кажется, не бывал раньше вообще никогда. Местный сброд обычно без затей называл это место Свалкой, и, судя по непередаваемым ароматам, которые иногда доносил до его обострённого нюха осенний ветерок, где-то неподалёку в самом деле находился мусорный полигон, а может быть, даже целая фабрика по переработке отходов: смердело горелой пластмассой, аммиаком, гниющими досками и ещё чем-то основательно протухшим.

Кейр присел на низкое бетонное ограждение рядом с сетчатым забором, за которым виднелись как попало сваленные друг на друга остовы ржавых разбитых автомобилей и груды невостребованных деталей. Улица перед ним вместо асфальта была покрыта ровным слоем липкой чёрной пластилиновой грязи; по противоположной её стороне тянулся бесконечный ряд наглухо задраенных и покрытых граффити то ли гаражей, то ли ремонтных цехов.

«Ну что ж, – хмыкнул про себя Кейр, разглядывая припаркованный в конце улицы рядом с высоченной горой битого щебня трейлер-мусоровоз (старый добрый Кенворт с двумя выгнутыми рогами-трубами и мощным бампером, красивый, как моделька), – по крайней мере, когда назначаешь рандеву в подобных местах, трупы, в случае чего, не приходится далеко таскать».

…а вот и они…

Десяток затянутых в кожу фигур на чёрных блестящих Харлеях показался из-за угла, с рёвом разбрасывая в стороны раскисшую землю и разбрызгивая лужи. Минуту спустя мотоциклисты дружно спешились и неторопливо приблизились к Кейру.

– Н-ну-с… Принёс, дристун? – с оттяжечкой произнёс Бугор, широко расставляя ноги в тяжёлых гриндерсах, угрожающе сводя к переносице пшеничные брови и картинно вытаскивая из мятой пачки сигарету.

Кейр смотрел ему в глаза и улыбался.

– Чего лыбишься, сука… – ожидаемо донеслось до него через пару мгновений. – Тебе кажется, что я сказал что-то смешное?

Над головой с утробным гудением проплыл садящийся самолёт с красным обрезанным треугольником на синем фоне, виднеющимся на хвосте, – так низко, что казалось, если постараться, можно разглядеть лица пассажиров в иллюминаторах. Кейр проводил самолёт глазами, прищурившись на послеполуденное солнце, потом снова перевёл взгляд на Бугра и пожал плечами.

– Нет… так, типа… просто я страшно рад тебя видеть, – он шутливо развёл руками. – Ты даже представить себе не можешь, как рад.

– Он чего, под дозой? – неуверенно предположил стоящий рядом с Бугром амбал в красной бандане и огромных, на пол-лица, тёмных очках.

– Наверное, Кривой тебе в прошлый раз хорошо мозги отшиб, раз ты уже соскучился, – Бугор раздражённо бросил так и не раскуренную сигарету в покрытую бензиновыми пятнами лужу. – Ну-ка, парни… объясните мальчику ещё разок, как надо разговаривать со старшими.

Бугай в красной бандане длинно сплюнул в сторону, сунул руку в карман кожаных штанов, явно нашаривая кастет, и двинулся вперёд. Ещё двое держались у него за спиной. Кейр молча наблюдал за ними, не двигаясь с места. И улыбался.

– Не слышал, сука, чего у тебя босс спрашивает…

Волосатая, покрытая татуировками пятерня потянулась к его плечу, и тогда Кейр коротко, не меняя позы и даже почти не замахиваясь, ударил мужчину кулаком в челюсть. Голова того рывком откинулась назад, и он рухнул навзничь, отлетев шагов на пять в сторону и пропахав спиной жидкую грязь. Два верзилы, стоящие позади, буквально на полсекунды замерли от неожиданности, и этого времени Кейру хватило, чтобы, спрыгнув с ограждения, подцепить обоих за воротники чёрных косух и с размаху приложить лбами о ближайшую стену – на кирпичах осталось два длинных тёмно-коричневых следа.

– Ты знаешь… Майки, – с удовольствием произнёс Кейр, оборачиваясь. – Я решил так. Пошёл. Ты. В задницу.

И шагнул навстречу остальным.

Это оказалось много проще, чем он себе представлял. Кейр не принимал зверя, но любой, даже несильный его удар ощущался так, как будто он бьёт не людей, а каких-то кукол, манекенов, соломенные чучела. А сам он был для них неуязвим, неуязвим и силён, словно герой долбаного боевика – вот только тут всё было взаправду.

И это был непередаваемый кайф.

Кто-то попытался броситься на него сзади и накинуть на горло цепь нунчака; Кейр без труда перехватил цепь рукой, дёргая на себя и вниз – и тело позади него стремительно взлетело в воздух, приземлившись в полный строительных отходов контейнер неподалёку, и больше уже не двигалось. Ещё двое кинулись к нему сразу с двух сторон, хватая за руки, а Бугор с лицом, красным от ярости, нацелился ножом в живот – Кейр легонько встряхнул плечами, чуть разведя локти, а потом резко наклонился вперёд, и оба амбала кувырком опрокинулись прямо на своего босса, сбивая его с ног. Кейр поднял одно из тел в воздух, держа за яйца, и мощным пинком в живот отправил его на кучу покрышек, сваленных на другой стороне улицы.

До первой крови? Не бить лежачих? Да идите вы все!

Краем глаза Кейр видел, как кто-то из оставшихся парней в панике развернулся и пустился наутёк. Бугор, отползая на спине в сторону и не сводя с него глаз, медленно потянул из-за пазухи ствол, и тогда Кейр, криво ухмыльнувшись, наконец скрестил на груди сжатые кулаки. Лёгкая привычная дрожь пробежалась по телу, и почти сразу же он почувствовал едва заметный толчок в левое плечо. Звук выстрела показался очень тихим, будто бы донёсшимся из телевизора с убавленным звуком.

Глаза Бугра расширились от ужаса. Оскалив клыки, Кейр сделал шаг вперёд, с силой пнул его по рёбрам и тут же наступил тяжёлой, покрытой тёмной шерстью лапой на грудь, пришпиливая к земле и распарывая когтями края косухи.

Бугор лежал в луже крови, своей и чужой, закрываясь вымазанными в грязи руками и уже даже не думая сопротивляться; губы его судорожно дёргались, в устремлённом на Кейра взгляде сквозило безумие:

– Не надо… П-по… пожалуйста… – тряским голосом забормотал он, отчаянно выставляя перед собой ладони.

Неожиданно Кейру пришла в голову мысль, показавшаяся ему чрезвычайно удачной.

– Завтра. В шесть вечера. Причал Норт-Бротер Айленд, – раздельно произнёс он; нога надавила мужчине на грудь чуть сильнее, и тот захрипел. – И ты возьмёшь всех своих ребят. А не придёшь… – с наслаждением докончил Кейр. – …тогда уж мне самому придётся навестить тебя и твою семью… и боюсь, что это будет последняя наша встреча.

* * *

Наблюдать за этой парой во время спарринга Тиму всегда было жутковато. Для разогрева ли, или из следования какой-то давней привычке, они всегда начинали в человеческом облике – босые, раздетые по пояс. Тим никогда не считал себя экспертом по боевым искусствам, но готов был поклясться, что в их движениях, практически неуловимых для непривычного глаза, угадывались одновременно техники целого десятка разных восточных школ. Раз за разом они оборонялись и перекатывались по полу или исчезали в тумане стяжки, пытаясь застать противника врасплох, ставили блоки, не давая один другому скрестить запястья в позе силы, но рано или поздно всегда принимали зверя и продолжали уже как тули-па – сперва кружась в бешеном, завораживающем танце на полу, потом переходя в нападение, швыряя друг друга о стены с силой, от которой у смертного давно уже лопнул бы позвоночник.

Вот Тео бросает Вильфа на пол, выворачивает ему руку и хватает за загривок, с размаху прикладывая головой о камень. Пытается наступить страшной когтистой лапой на горло, но стремительная верчёная подсечка тут же опрокидывает его навзничь – и вот уже оба почти одновременно отталкиваются от земли и уносятся вверх, на лету меняя форму, раскидывая стальные шестиметровые крылья, с которых сыплются искры. Два монстра, медный и серебристый, со сверкающими рубиновыми глазами, рвут друг друга когтями и клювами, кувыркаются, сцепившись лапами, на головокружительной высоте под сводами боевого зала, наносят друг другу сокрушительные удары мощными крыльями, с грохотом кроша и сбивая на пол многовековые сталактиты. Потом один за другим опять пикируют вниз, вновь принимая антропоморфный вид, – ив следующий момент Тео уже пригвождает Вильфа к стене крючковатыми изогнутыми когтями, берёт за горло и медленно приподнимает в воздух мощной вытянутой лапой.

Вильф с усилием сводит руки на груди, две тонких линии на покрытых красными перьями-чешуёй запястьях на миг ярко вспыхивают – и формы начинают течь, как отражения в кривом зеркале, и Тим чувствует, как от этого зрелища делается физически больно глазам. Через мгновение Вильф уже снова в человеческом облике, на две головы ниже стоящего рядом с ним птицеголового монстра, рыжие кудри разметались по плечам. Не ослабляя хватки, Тео подступает к нему совсем близко и на миг замирает со вскинутой лапой. Глаза над тёмным кривоватым клювом ослепительно ярко мерцают алым, и кончики скрюченных когтей-пальцев заостряются, делаются пурпурно-белыми и тоже начинают светиться, распространяя запахи окалины и раскалённого металла.

Вильф хрипло дышит, застывшая улыбка-оскал отдаёт обжигающим безумием:

– Ну же. Давай…

И в тот же миг стальные когти впиваются ему в голую грудь, вспарывают кожу и медленно проезжаются вниз по животу, оставляя окровавленные, глубоко обугленные борозды, а Вильф шумно вздыхает, сдавленно стонет и с шипением выпускает воздух сквозь плотно сомкнутые зубы. Взгляд его, на мгновение затянувшийся какой-то полупьяной поволокой, внезапно останавливается на лице Тима – и тут же яснеет, мгновенно снова становясь хищным и внимательным.

– А, малыш Аспид…

Тима мутит от запаха палёного мяса, желудок скручивается в узел. Тео тоже поворачивает к нему уже почти человеческое лицо и улыбается, одновременно вопросительно и как-то плотоядно:

– Здравствуй, юный воин… Пришёл что-то сказать нам?

* * *

– Мне кажется, у меня никогда ничего не выйдет… – вздохнула Верена.

Воздух в маленьком заасфальтированном дворе-колодце был пропитан сыростью, сигаретным дымом из вентиляционной вытяжки и чем-то неуловимо металлическим. Ладони Верены, всё ещё взмокшие после тренинга, отчаянно стыли на холодном ветру, костяшки пальцев уже противно покраснели. Девушка засунула плотно сжатые кулаки в карманы ветровки, но и они продувались насквозь.

– Выйдет. Тебе мешает страх, – Пуля приложила пластиковую белую карточку к пискнувшим металлическим воротцам под низкой дворовой аркой, и они вышли на набережную узкого тёмного канала, вода в котором суетливо отражала пёстрые огоньки готовящегося к ночи города. – А страх боя, как и страх смерти, не существует сам по себе, он делится на множество мелких составляющих. Все самые главные барьеры так или иначе связаны с человеческим телом. Обычно это страх боли, непоправимого телесного ущерба, или страх насилия, унижения. Ну, это всё и для людей не секрет. И морфотренинги мы успешно используем для подготовки обычных солдат…

Она сочувственно посмотрела на Верену, на ходу пошарила в сумке и протянула ей толстые кожаные перчатки:

– На-ка вот, надень, а то цыпки на руках будут… Ты сейчас учишься только обороняться, не поддаваться панике в случае нападения, чтобы ты смогла вовремя защитить себя и других. Ничего невыполнимого тут нет. В конце концов все мы просто люди, получившие силу. И тули-па – тоже просто люди. Или, как минимум, бывшие люди…

– Но… ведь их война началась ещё за пределами Земли… – неуверенно начала Верена. – Я имею в виду, у кого-то же есть память тули-па. Алекс мне…

– Это всё фантазии, Верочка, и больше ничего, – неожиданно ворчливо перебила её Пуля. – Им всем просто так кажется. На самом деле силы эти от нашего хранителя и от его вечного врага… – женщина подняла глаза на луковичные купола нарядного, как рождественский пряник, ярко освещённого прожекторами собора на другом берегу канала. – Но ты этого, конечно, пока не поймёшь… маленькая слишком. Да и, в конце концов, знаешь ли… каждый в этом мире может верить во что он хочет. Самое главное – находиться на правильной стороне…

Далеко впереди из-под тяжёлого одеяла туч ещё робко выглядывала тусклая пепельно-розовая полоска отгорающего заката, но серебристые сумерки понемногу опускались на город, и Верена чувствовала, как вокруг постепенно делается всё холодней. Идущие им навстречу торопливые прохожие чуть сутулились от порывов ветра. Откуда-то из-под облаков вдруг начали падать редкие, почти невидимые полупрозрачные снежинки, иногда легонько покалывающие лицо; касаясь чёрного асфальта, снежинки тут же таяли и пропадали на нём без следа.

– Но, Полина… если ты считаешь, что тули-па тоже люди, как они вообще оказались не на нашей… не на человеческой стороне? – Верена без особого успеха попыталась забрать под шапку безнадёжно растрёпанные волосы. – Получается, их принуждает… ну, этот, которому они там все подчиняются? Так?

– Ну, дорогая моя, это только убить, знаешь ли, можно всегда, а вот принудить – далеко не всегда, – отозвалась Пуля. – Принудить вообще можно только к действию. К решению стать кем-то принудить просто невозможно. Не существует такого закона. Да и нет у них вовсе такой цели, Верочка, – принуждать. Остановись-ка на секундочку…

Полина притормозила около знака пешеходного перехода, окаймлённого яркой жёлтой рамкой, привычно скрестила и тут же развела в стороны ладони, и Верена вдруг почувствовала, как её окатывает тёплая воздушная волна и как ветер вокруг них внезапно ослабевает.

– Это же этот, как его… кокон, да? – спросила она.

– Он самый, – кивнула Пуля. – Ты училась строить его для защиты при падении, но, как видишь, в такую погоду это тоже иногда далеко не самая плохая техника…

Они перешли через мост, и Верена зашагала вслед за Пулей по гранитному тротуару вдоль канала, такому узкому, что идти по нему было проще всего гуськом. Вода в канале, переливающаяся тёмно-синими льдистыми бликами, казалась сумрачной и угрюмой. По правую руку от Верены возвышался огромный величественный строгий собор с зеленоватым куполом. Укутанный в серо-голубую прозрачную вуаль из света прожекторов под бархатно-белым, низко нависшим небом, он отчётливо напоминал ей сейчас какой-то призрак, невесомую, но вместе с тем очень прочную фата-моргану, которая, вполне может быть, просто растает к утру вместе с холодным туманом, таким же серовато-голубым, как лучи этой подсветки.

Верена тряхнула головой и невольно потёрла пальцами виски. «Наверное, это всё последствия слишком частого погружения в мор-фопространство, – вздохнула она про себя. – Или, может быть, последствия слишком стремительных и слишком неправдоподобных перемещений в пространстве реальном. Человеческая психика ведь как-то должна реагировать на такие внезапные перегрузки, верно?»

Девушка никак не могла избавиться от ощущения, что она сейчас находится во сне; весь этот шумный, гудящий, многолюдный город, мерцающий цветными рекламами и время от времени окатывающий её брызгами воды с высоких карнизов, казался в сумерках каким-то неотчётливым, зыбким и странно похожим на мираж. Её непреодолимо тянуло разглядывать человеческие силуэты в смутных тенях, качающихся вокруг уличных фонарей. Вот они, кажется, внимательно смотрят сверху жёлтыми зрачками далёких окон в старых мансардах, крадутся рядом… того и гляди, не станет вокруг прохожих – и услышишь эхо чужих шагов вместе с собственными, или увидишь на стене противоположного дома две тени вместо одной и будешь отчаянно убеждать себя в том, что это всего лишь фокусы освещения…

Верена снова ощутила, как у неё мучительно заныли запястья. Кто его знает, что ещё может оказаться реальным в этом ставшим вдруг донельзя непрочном мире…

– Так вот, Верочка, – продолжила Пуля, поворачиваясь к Верене, когда они снова смогли идти бок о бок. – Тебе ведь не покажется странным, что ни одна армия мира, если начнётся война, не предпочтёт тех, кого загнали туда силой, тем, кто пошёл на неё осознанно? Так вот и тули-па по большему счёту неинтересны принуждённые. Так что решения человек всегда принимает сам… Но ведь никто и никогда не в силах всю жизнь принимать только верные решения, пойми. Жизнь так непрозрачна иногда, а человек, знаешь ли, – это всего лишь человек…

Сумерки постепенно делались всё гуще, укрывая блестящую от луж улицу тонким покрывалом, которое у самой земли ловили и держали на себе цветные огоньки высоких изогнутых фонарей и автомобильных фар. Они перешли через узкий пешеходный мостик с ажурными перилами, который с двух сторон охраняли фигуры гигантских чёрных грифонов с мощными лапами и словно бы светящимися, переливающимися в тусклом вечернем свете позолоченными крыльями. Верена поймала себя на мысли о том, что, если она сейчас вдруг увидит, как все четыре крылатых силуэта разом отрываются от земли и стремительно взмывают в небо, она, наверное, почти не удивится этому.

– …а тули-па между тем вовсе не дураки, знаешь ли, – задумчиво продолжала Пуля, неторопливо шагая по звонким тротуарным плиткам. – Они предлагают лишь то, чего человеку больше всего не хватает, когда ему страшно или плохо… когда он ослаб, когда опустил забрало. Ничего не требуют… Сначала. Сперва. То есть даже не предлагают, нет. Как можно предлагать человеку самое себя? Может быть, просто показывают. Показывают одну из дорог. Может быть, приглашают.

– Приглашают воевать против человечества? – недоверчиво спросила Верена.

– Ты знаешь, существует одна такая история, – задумчиво сказала Пуля. – Может быть, она тебе даже знакома. Про человека, который жил в этом вот городе, – как раз, кстати, где-то здесь недалеко и жил, где мы с тобой сейчас идём… И этот человек всех окружающих пытался делить на дрожащих тварей и на имеющих право убивать. Так вот, понимаешь ли, тули-па считают себя такими имеющими право. Они не относят себя к человечеству. Оттого и действительно перестают быть людьми иногда – иногда даже в прямом смысле слова, физически. – Пуля остановилась перед входом в один из домов, коснулась магнитным ключом исцарапанного домофонного замка и со скрежетом толкнула тяжёлую железную дверь. – Это ведь многим кажется страшно заманчивым, знаешь ли – считать, что все остальные, кроме тебя, не достойны… ничего. Они же все искренне верят в то, чем живут, понимаешь? Для них просто нет… не существует другой реальности.

– Значит… – задумчиво сказала Верена, всё выше и выше поднимаясь вслед за спутницей по гулкой каменной лестнице с выложенными мозаикой пролётами и рассеянно ведя пальцами по узорчатым чугунным прутьям тяжёлых перил. – Значит, если мне в жизни пока всего хватает, то…

– То им нечего тебе предложить, – кивнула Пуля; её голос неожиданно отразился эхом от холодных тёмно-серых стен. – До поры до времени нечего… Но тебе только двадцать лет, Верочка. Жизнь очень, очень изменчива, а ты теперь бессмертна – помни об этом всегда. Главное, никогда не забывай о том, кто ты есть. Осторожно, береги макушку, здесь низкая дверь…

Пуля, подсвечивая себе мобильным, провела её через тёмный, заваленный старым тряпьём и какими-то досками и припахивающий затхлостью чердак, и Верена вслед за ней осторожно выбралась через слуховое окно на плоскую серебристую крышу.

Снизу доносился приглушённый шум автомобилей, тени которых растворялись в бархатисто светящейся вечерней дымке, помигивая на прощание красными фарами тормозных огней. Щурясь от вновь беспощадно треплющего волосы сырого ветра, девушка замерла и заворожённо обвела взглядом бесконечные тёмно-красные и серые крыши с россыпями широких печных труб, золотисто мерцающую в вечернем сумраке исполинскую темную громаду собора с фигурами каменных ангелов, окруживших его высокую колоннаду, призрачный, ажурно-зелёный, с высокими узкими окнами купол другого собора, мимо которого они только что шли, и похожие на гигантских кузнечиков строительные краны у самого горизонта, там, где валил в небо дым от выглядящих отсюда совсем крошечными заводских труб…

Темнеющее небо над головой казалось совсем близким, и когда Верена запрокинула голову, она почувствовала, что у неё закружилась голова. Пуля взяла её за руку, и на девушку вновь накатил непреодолимо щемящий трепет от осознания того, что сейчас она опять сможет окунуться в эту пушистую небесную перину, хранящую в себе весь собранный за день солнечный свет, и почувствовать ладонями прикосновение чего-то мягкого и бархатистого, и дышащего, и холодного…

– Покажешь мне, где у вас сейчас народу поменьше, ладно? – Пуля усмехнулась. – И у нас здесь, да и у вас там тоже, знаешь ли, городских сумасшедших и так хватает, не стоит нам с тобой лишний раз смущать людей, ведь верно?

* * *

Вильф сидел на каменном полу, обняв колени. Он давно уже понял, что Владетелю глубоко безразличны любые человеческие выражения почтения. Впрочем, скорее всего, понимал это и Тео, который стоял сейчас за его спиной – пятки вместе, носки врозь, плечи привычно развернуты, как у военного на смотре. Понимал, наверное, даже Сегун, замерший напротив них на коленях в классической позе сэй-дза: бёдра покоятся на внутренних сторонах голеней, ягодицы – на пятках, кисти рук сложены на бёдрах ладонями вниз.

Привычки, простые и пустые человеческие привычки. Такое глупое и такое человеческое… и всё равно не отпускающее даже столетия спустя.

Вильф почувствовал, как, отзываясь на его мысль, по телу прокатилась мгновенная волна чужого тепла-одобрения.

В общении с Владетелем не может быть лжи. Сознание пронизано ровной розово-белой дымкой, ничего не скрыть, не утаить. Глаза закрыты: взгляд на висящий в центре зала сверкающий шар одинаково слепит и человеческие, и привычные к быстрой регенерации птичьи глаза тули-па.

Вильф еле заметно улыбнулся, чувствуя, как иголочки дрожащей вокруг силы покалывают губы и запястья и как тихонько стучит в висках. Здесь, внутри сгустка пульсирующей плазменной энергии, способной за доли секунды превратить в пепел – в молекулы пепла, – и человека, и тули-па, если того захочется Владетелю, он ощущал себя всегда удивительно покойно и легко, словно младенец в утробе.

«Ещё одна новая активация… недавно… молодая… одна. Центр Европы. Она теперь с Хауком. Потеряна… Ещё один воин потерян…»

«Как это случилось, Владетель?»

К мысленному общению сперва бывает непросто привыкнуть. Чужие мысли тянутся сквозь собственный разум цветными пульсирующими потоками, речь Владетеля – сгустками звенящего жара.

Перед закрытыми глазами плывёт, постепенно делаясь всё чётче, короткий образ-картинка: бьющееся в когтях гигантской летучей мыши женское тело; вот женщина начинает задыхаться, и вдруг, неожиданно – принимает позу силы, превращается в ослепительно-яркий, почти неразличимый светящийся белый силуэт. Когти разжимаются, выпуская её, и женщина ничком падает на землю.

«Удивительно… – волна тёмно-презрительного. Сегун. – Иногда мне кажется, что эта компания способна испортить всё что угодно. Какая у них была задача?»

«Посеять панику. Вызвать Хаука. Скрывал свою сущность, – отрывисто-красное. Тео. Кажется, тот говорит вслух. – Сделать так, чтобы остальные обнаружили себя…»

Вильф чувствует, как раздражение Владетеля окатывает его обжигающим потоком.

«Хаук наверняка уже был – беседовал с ней. Теперь – опасна. Ликвидировать. Уничтожить, пока не пришла к силе…»

«Может быть, нам ещё удастся её уговорить? – мысленно спрашивает Вильф. – Найти… убедительные доводы?»

Ему кажется, что в окутывающем его облаке чужого огромного сознания мелькает искра насмешливого.

«Становишься жалостлив, воин?»

«Мы… ещё не сильны… Нас не так много», – Вильф жмурится, запрокидывая голову, подставляя лицо и ладони жгуче-колким розовым лучам.

«Это разумно, – чувствует он тёмно-бордовый поток мыслей Тео вдоль собственного загривка. – Уничтожить мы всегда успеем. Позвольте, Владетель…»

Глава 8

– Как здесь всё изуродовали, – с ноткой грусти произнёс Тео. – Камня на камне не осталось.

– Империи строятся и рушатся, – пожал плечами Вильф. – На западе кое-что сохранилось. Видно сверху, когда летишь.

Они стояли у пустого оконного проёма заброшенной одиннадцатиэтажки и смотрели на город. От облезлых бетонных стен тянуло плесенью и застарелой промозглой сыростью, но тела тули-па были нечувствительны к холоду.

Снаружи полыхал закат. По светящемуся ало-золотому небу плыли тёмные иссиня-серые облака, похожие на кусочки цветной ваты. Огромный шар тянущейся в небо телебашни пылал и переливался в лучах вечернего солнца, словно диковинное магическое украшение. Слева от башни, за нагромождением сероватых блочных коробок, виднелись крошечные с этого расстояния силуэты центра, башня Красной ратуши и шпили церквей. Внизу шумным разноцветным потоком ползли машины, сигналили неуклюжие жёлтые автобусы и по-муравьиному сновали маленькие торопливые людские фигурки.

– Вон там, на углу, жил Рудольф, помнишь? – спросил вдруг Тео.

– Интересно, он ещё жив? – Вильф пнул лежащий под ногами осколок битого кирпича. – Ему сейчас должно быть, наверное, под сто, но он же всегда был живучий. Может быть, ещё и ходит где-нибудь… с роллатором. В церковь, например. Молится об отпущении грехов, как оно тут принято… А что, хотел бы его навестить? – ухмыльнулся он вдруг.

– И отпустить грехи? – фыркнул Тео. – Пожалуй, это пока не совсем мой профиль. Хотя попробовать было бы интересно.

– Кто бы мог подумать, что из всей этой горемычной нации мы одни… – Вильф оборвал себя. – Нет, не люблю я здесь бывать. Слишком много воспоминаний. Хотя… В этом городе я впервые принял зверя. Такое не забывается.

– «Как же мог бы ты обновиться, не сделавшись сперва пеплом?» – улыбнувшись, процитировал Тео. – Или, может быть, тебе стоило лучше родиться уже в это время? – в его голосе послышалась ирония.

– Я родился в хорошее время, – возразил Вильф. – Оно многому меня научило. И иначе я не встретил бы тебя.

Тео накрыл его ладонь своей.

– Пойдём вниз, – сказал он. – Хочу пройтись по земле и ещё посмотреть на город.

* * *

Верена вывалилась из лифта и привычно хлопнула ладонью по выключателю около лестницы. «Дома, – подумала она, – господи, ну наконец-то дома». Она, конечно, понимала, что всё случившееся с ней в последние дни никуда не делось, но, когда можешь наконец зайти в собственную квартиру, повесить ключи на придверный гвоздик и поставить на пол пакеты из супермаркета – это дорогого стоит. И можно хотя бы ненадолго выдохнуть и притвориться, что нормальная жизнь… это всё ещё её жизнь. И что она сама всё ещё нормальная.

«Сделаю сегодня пасту. С креветками. Или с шампиньонами. Выпью бокальчик белого. И пошло оно всё к чёрту…»

На кухне горел свет. «Наверное, Луиза опять что-то готовит», – недовольно подумала Верена. Ну вот, значит, это надолго, значит, паста отменяется, значит, придётся обойтись пиццей из духовки…

– Привет, как жизнь? – бросила она, распахивая кухонную дверь. – Как твоя…

Верена замерла, не докончив фразу.

…её соседка лежала в странной, изломанной позе на сером линолеуме около плиты, раскинув руки. Глаза её были закрыты, тёмные волосы разметались по полу. На кухонном столе стояла чистая чашка – любимая Луизина кофейная чашка с Микки-Маусом, и закипал чайник.

Стряхнув первую оторопь, Верена опустилась около неё на колени.

– Эй… что с тобой? Луиза? Э-эй… – она взяла девушку за плечи. Голова той безжизненно мотнулась в сторону.

Господи…

Дышит? Не дышит? Верена сжала обмякшую руку соседки, пытаясь нащупать пульс.

Ничего не понять.

Так, успокоиться. Что бы с ней ни случилось, оно случилось недавно, ведь верно? Сейчас надо просто взять из комнаты телефон и позвонить сто двенадцать…

Верена услышала, как в прихожей за её спиной защёлкивается замок.

Дверь в её комнату была открыта, был включён белый бумажный торшер около стола. А рядом с торшером стоял рослый рыжеволосый мужчина лет сорока и с любопытством разглядывал фотографии в картонных рамках, расставленные на книжной полке. Другой, с пронзительными льдистыми глазами и очень светлыми, почти белыми волосами сидел в плетёном кресле-качалке у распахнутого окна и задумчиво подбрасывал на ладони маленький декоративный ножичек – сувенир из Африки, который прежде на тонкой цепочке висел на стене над её письменным столом. Ножичек высоко взлетал, переворачивался в воздухе, но неизменно приземлялся остриём мужчине на ладонь и почему-то застывал, непонятным образом удерживая равновесие, а потом тот подкидывал его опять.

– Ч-то… что всё это значит? – пробормотала Верена, замирая на пороге. – Кто вы такие?

Мужчины обменялись взглядами.

– Теодор, – сказал блондин в кресле у окна.

– Вильфрид, – улыбнулся рыжеволосый.

– И-и… что, ваши имена должны мне о чём-то сказать? – спросила она, не двигаясь с места.

– Пожалуй, нет, Верена. Не должны, – медленно произнёс тот, что называл себя Теодором. – Но было бы страшно невежливо с нашей стороны совсем не представиться, как ты думаешь?

– Откуда вы меня знаете? Что вам от меня нужно?

– Позволь, я попробую объяснить, – начал рыжеволосый. – Совсем недавно тебе в руки попалось два очень необычных браслета, которые ты решила примерить… – он подошёл ближе и взял неподвижно стоящую Верену за руку. – А теперь от них осталось… – Мужчина провёл жилистым пальцем по тыльной стороне её запястья, прослеживая тонкий розовый след. – Осталось только вот это…

Ладонь внезапно что-то болезненно царапнуло. Верена опустила взгляд и вскрикнула, выдёргивая руку из… огромной птичьей лапы с острыми, отливающими металлом когтями.

* * *

Алекс проснулся словно бы от короткого укола в сердце. По давней привычке он сразу же сел на кровати и потёр руками лицо. Сквозь жалюзи на окне спальни пробивался тусклый розовато-сумеречный свет. За окном размеренно кричала какая-то ранняя утренняя птаха; больше всего эти звуки были похожи на скрип плохо смазанной двери.

В груди сжималась глухая тревога, запястья покалывало.

Что-то было не так.

Алекс потянул с прикроватной тумбочки мобильник, чтобы посмотреть время, и тут же, чертыхнувшись, выронил его на палас.

Лежащая рядом Диана пошевелилась и медленно открыла глаза.

– Бог ты мой, Хаук, в чём дело? – сонно произнесла она. – У тебя же сегодня выходной…

– Мне неспокойно, – сумрачно проговорил Алекс. – Верена…

Не закончив фразы, он встал, поднял с пола телефон и босиком вышел на балкон.

Жгучее австралийское солнце только-только начало восходить; за кромкой леса на горизонте виднелся лишь узкий его пурпурный краешек. Влажный воздух окутывал прохладой, ароматами сырой после ночной грозы листвы и близкого океана. На поверхности маленького бассейна во дворе плавало несколько крупных вытянутых ярко-зелёных листьев и одинокая корявая веточка.

Пару минут спустя, запахивая на груди кокетливый шёлковый халатик с танцующими тигрятами, на балкон вышла Диана.

– Ну напиши ей, если волнуешься, Хаук, в самом деле, – она взяла с ажурного стеклянного столика сигареты и тут же щёлкнула зажигалкой. – Мы ведь давно не в девятом веке и уже даже не в девятнадцатом…

– Я написал ей только что, – Алекс повертел в руках телефон. – Ни одно сообщение не доставлено. Нигде.

– Ну, может быть, она спит и отключила телефон. Или аккумулятор сел, – Диана сладко зевнула, прикрывая рот рукой.

– В Берлине сейчас восемь вечера вчерашнего дня, она не может спать.

– Может, вышла куда-нибудь и забыла дома…

– Искра, ей двадцать лет, эти дети никогда не расстаются с телефонами!

– Ну тогда, может, она в душе, – сделала последнее предположение Диана. – Хаук, – женщина подошла и обняла его за плечи, – Пуля же сделала ей маячок, мы бы все поняли, если бы кто-то из них оказался рядом… Я бы поняла.

– Пуля… – пробормотал Алекс, нервно прохаживаясь по балкону взад и вперёд. – Надеюсь, ей хватило ума не говорить девчонке, что на ту может начаться охота. С Пули ведь станется…

– Мы ведь уже говорили об этом, Хаук. – Диана присела на балконный диванчик. – Прошло немало времени. Если бы они действительно отследили её активацию…

– Да знаю я! Знаю! Всё равно… – Алекс рассеянно взял из плетёной корзинки на столе крупный переспелый красный квандонг и нервно откусил от него разом половину. – У меня сердце не на месте… не знаю почему. Ни в одном мессенджере звонки не проходят… чёрт!

– Так позвони ей напрямую, – посоветовала Диана. Чувствовалось, что ей тоже передалось беспокойство Алекса.

Алекс кивнул, набирая номер.

Шли длинные гудки.

* * *

…Верена могла поклясться, что сделала это не задумываясь, как и тогда, в тот жуткий день в университетском кампусе. Отшатнувшись, она вскинула к груди сжатые кулаки и сразу же почувствовала, как от солнечного сплетения по рукам и животу разливается тепло, и поняла, что очертания её фигуры размываются, а руки начинают светиться ровным золотистым светом. Зрение изменилось, и она неожиданно увидела, как сквозь лица её непрошеных гостей проступают странные, гротескные черты существ, похожих на птиц и ящериц одновременно. Верена сглотнула, прижимаясь к стене.

– Неплохо… нет, совсем даже неплохо, – рыжеволосый, назвавшийся Вильфридом, прицокнул языком. – Настоящая Лунита, правда, Тео?

– Не приближайтесь ко мне, – хрипло прошептала Верена, затравленно глядя на него.

– Тс-с-с… Сядь, Верена, – с ноткой насмешки проговорил Тео, не поднимаясь с кресла. – Я полагаю, нам удастся обойтись без антуража из дешёвой криминальной драмы, как ты думаешь? Ну там верёвки, кляпы, наручники, клейкая лента… – сидящий мужчина подавил смешок и посмотрел на ножичек, всё ещё балансирующий на его ладони. – Всякие колюще-режущие предметы, калёные щипцы… Или что там у вас ещё сейчас в моде? Я надеюсь, ты понимаешь, что никому из нас не нужен этот фарс.

– Надо же, какое… обнадёживающее начало, – одеревеневшими губами выговорила Верена. – Что вы сделали с Луизой?

– Просто спит, – отозвался Вильфрид. – Я не очень люблю убивать без нужды.

У Верены поползли мурашки по коже от его тона. Как загипнотизированная, она сделала несколько шагов вперёд и присела на разобранную постель.

– Вот молодец. И отпусти зверя, – посоветовал Тео. – Это всё равно тебе ничем против нас не поможет, поверь мне. Только силы потеряешь, а силы никогда лишними не бывают, как ты думаешь? Мы хотим поговорить.

– О чём?

– О том, что ты вытянула счастливый билет, девочка, – Тео поднялся с кресла и бесшумно прошёлся по комнате взад-вперёд, заложив руки за спину. – Тебе выпало стать частью самой могущественной расы нашей Галактики, а ты связалась по неопытности с полной швалью. И сейчас пытаешься совершить страшную ошибку. Ни-шуур – самозванцы, отказавшиеся от самих себя в пользу фальшивки. В пользу абсолютной пустоты.

– Ни-шуур пытаются защитить от вас людей! – голос Верены дал маленького петуха. Она начала понимать.

– Вот видишь, лунный ребёнок, как тебе уже основательно успели заморочить голову, – мягко сказал Тео. – Людей не нужно от нас защищать. Люди должны сами стать тули-па, просто потому что это следующий шаг в их эволюции. Те, кто не способен этого сделать, должны подчиняться тули-па, третьего не дано. Не все способны шагать вперёд, не у всех есть силы, ты же взрослая девочка и понимаешь, что это всегда так было – всегда была отара, и был пастух, который вёл эту отару.

– А если люди не захотят вам подчиняться? Что тогда? Просто уничтожите всех, да?

Рыжеволосый Вильфрид вдруг тихо рассмеялся.

– Нет никакой нужды уничтожать всех, малыш, – негромко сказал он. – Потому что человек никогда не пойдёт против своей природы. А человек очень любит подчиняться, уж поверь, так что люди будут любить нас. Да они уже любят нас, им же нравится кровь, они всегда, во все времена пьянели от крови. Открой же ты глаза, посмотри только на их любимые сказки, на их любимых героев на протяжении столетий.

– Вы… вы нападаете на людей, вы убиваете их… или заставляете их умирать. Заставляете стрелять друг в друга. Мучить друг друга. Я видела… Вы…

– Это просто отбор, – пожал плечами Тео, останавливаясь прямо напротив неё. – Эволюционный отбор. Слабейшие погибают. Но ты – тули-па и могла бы стать отличным бойцом, поверь мне. В тебе сейчас сокрыта огромная сила, ты уже практически бессмертна, так стоит ли мыслить подобными категориями?

На столе внезапно с пронзительным жужжанием завибрировал мобильник. Вильфрид взял его в руки, повертел, бросил взгляд на Верену, усмехнулся и кинул телефон на кресло, не сбрасывая звонка.

– И подумай вот ещё о чём, малыш, – вполголоса сказал он, складывая руки на груди и обманчиво-расслабленно покачиваясь с пятки на носок. – Став одной из нас, ты сможешь гораздо лучше защитить тех, кого ты любишь. Они, даже смертные, станут неприкосновенны для тули-па и никогда не пострадают. В противном случае… ты же понимаешь, случиться может всё. И ты никогда не сможешь избавиться от чувства вины, потому что всегда будешь знать: то, что случилось, – это твоих рук дело.

Верена вздрогнула. Стук собственного сердца показался ей неправдоподобно громким. Невидящий взгляд скользил по белым стенам, по развешанным на них коллажам, вешалке с одеждой, открытому ноутбуку на столе. Происходящее было совершенно нереальным, и её снова накрыло ощущение, что она находится во сне. Но последние недели, полные недобрых чудес, успели убедить Верену в том, что очнуться от этого сна ей больше никогда не удастся.

– Твой отец, который занимается микробиологией в Гамбурге, – неторопливо перечислял тем временем Тео, кивая. – Твоя мама – отличный кардиолог, собственная клиника, столько благодарных пациентов. Да ещё красавица, каких поискать, никак не дашь ей её пятидесяти, м-м? И твой младший братишка в последнем классе гимназии… Умница, музыкант, а может быть, даже будущий композитор, как ты думаешь? Ты ведь уже поняла, что никогда не сможешь снова стать обычным человеком, Верена. Обратной дороги нет. Но ты ошиблась, выбирая сторону. А такие ошибки стоят очень, очень дорого, поверь мне.

Верена почувствовала, как к горлу подступает комок.

– Мне кажется, что я в каком-то дурном сериале, – сдавленно сказала она. – Вот сейчас я спрошу, есть ли у меня время подумать, и вы ответите, что его нет, так?

Повисла короткая пауза. Теодор смотрел ей прямо в глаза и чуть улыбался, и от этого взгляда Верене постепенно делалось всё холоднее и холоднее. Наконец он покачал головой:

– Ты храбрый малыш, и мне нравится твоё чувство юмора… Я даже уже почти не хочу делать тебе слишком больно. – Тео шагнул ближе и провёл крупной мозолистой ладонью по её волосам. – Но, к сожалению, времени у тебя действительно больше нет.

А потом он медленно свёл на груди скрещенные кулаки.

Глава 9

Тим сидел на краю гигантского, шириной метров в пятьдесят, каменного колодца, опустив в воду босые ступни; с невидимого дна били мощные горячие ключи. Из-под потолка просторного сводчатого зала, больше напоминающего пещеру, лился яркий, зеленовато-белый, очень похожий на лунный свет. «Как будто ночью на озере», – думалось Тиму, но это были, конечно, только капризы человеческих ассоциаций.

В Цитадели не существовало смены дня и ночи – вся Цитадель была одной бесконечной ночью… или, если угодно, одним бесконечным днём, лишённым солнечного света. Здесь никогда не бывало абсолютно темно, но Тим подозревал, что всё дело в зрении тули-па, том же самом, что позволяло ему различать свет в глубине океана.

– Дна там нет, мать его, совсем, – отфыркиваясь, сообщил вынырнувший Кейр. – Крутое местечко, ага? Чего у них тут только нет… А ведь над нами сейчас, наверное, миль шесть воды, прикинь? А может быть, и семь.

– Я не умею в милях, – напомнил Тим.

– Ой, да и чёрт с ним… – Кейр махнул рукой. – Не хочешь окунуться?

Тим покачал головой:

– Вот ка-ак выплывет какая-нибудь гадина сейчас… Как этот, у Вельза…

– Который на рыбу-чёрта похож? Это Йамму, кажется. Или Абу-ми… Да не, они оба воду не любят. Они же вообще у него эти, как его… воздухоплавающие.

– Ну, значит другой какой-нибудь…

Вода была почти пресной, по её поверхности бегали крошечные световые блики, а дальше, в глубине, она становилась густо-синей, как чернила для авторучки. В воздухе пахло йодом, солью и почему-то жжёным сахаром.

– Да ты серьёзно стремаешься, что ли? Кто тебя тронет, бро. А тронет, так ты его это… голову откуси, – Кейр подтянулся на руках, выбрался из воды и уселся рядом с Тимом, ухмыляясь. Он вообще выглядел отчего-то страшно довольным жизнью. – А вообще, они же низшие, слабаки, да? Не то что, например, Вильф. Помнишь, как он Вельза отделал? – азартно спросил он.

– Если честно… у меня от этих двоих до сих пор мурашки по коже, – признался Тим.

– Ну так естественно, – кивнул Кейр. И продолжил уже несколько серьёзнее. – Они же намного ближе к Владетелю, чем мы. Ближе только Сегун и донья Милис, наверное. Когда-нибудь и мы станем такими. Настоящими тули-па.

– Да… Наверное, – задумчиво сказал Тим.

Как и предупреждала Правительница, Тим очень быстро потерял счёт времени, проведённому в Цитадели. Но это ему ничуть не мешало: наоборот, ему по-своему нравилось это сюрреалистическое безвременье, в котором от него наконец-то никто ничего не хотел, и можно было просто побыть в этом странном, вымороченном месте… наедине с самим собой. Тим даже не догадывался прежде, насколько мучительно ему этого не хватало до сих пор.

Человеческое тело здесь казалось условным и не совсем настоящим, словно картинка в компьютерной игре. Даже одежда не пачкалась и вроде бы даже не мялась, всё время возникая из ничего заново, как только Тим возвращался из зверя – именно та, в которой он себя представлял в момент возвращения. «Стабильная и изменяемая материя… Материя, управляемая мыслью», – так, кажется, объясняла донья Милис.

Это всё равно решительно невозможно было осознать человеческим разумом, так что довольно скоро Тим бросил даже пытаться. «Я верю в то, что я вижу, так?» В конце концов, мало ли каких механизмов он ещё не понимал в этой жизни…

Он не умел больше ощущать сонливость или физическую усталость, которую помнил по внешнему миру, но для бодрствования в Цитадели тоже было немало пространства. Тим довольно скоро нашёл себе уголок, который ему сейчас уже хотелось начать называть «своим». Куда он мог уйти, лечь на мягкую пружинящую губку из чёрно-красного плотного мха, растущую из пола, и рассматривать своды, на которых, словно россыпи звёзд, мерцали бело-зелёные камни-светлячки. А когда ему это надоедало, он вставал и шёл бродить по Цитадели. По бесконечным гулким коридорам, стены которых были усыпаны зеленовато-серыми светящимися кораллами. Мимо узких закоулков с плоскими потолками, усеянными острыми хрустальными шипами, мимо пахнущих мокрым илом подземных ручьёв со стеклянными камешками на дне, которые объединялись в бурные потоки и потом обрушивались со стен вниз могучими искрящимися изумрудными водопадами. По широким каменным мостам без перил (да и зачем нужны эти перила, если ты умеешь летать?) над мерцающими белым и золотым громадными туманными провалами, ведущими, казалось, прямиком к центру Земли.

Всё вокруг было так необычно и волшебно, только вот Кейр как-то очень уж быстро освоился, словно бы вдруг наконец попав в давно желанный мир, а Тиму всё ещё было временами… не плохо, нет, и даже нельзя сказать, чтобы слишком неуютно. Просто очень странно. Он уже смирился с тем, что всё это происходит с ним наяву, и ни по чему не скучал, – да и по чему ему было скучать, в самом-то деле, не по школе же или по своей комнате в тёткиной квартире? А по родителям он вполне мог скучать и отсюда…

Но всё равно всё было таким странным – и чужим, совсем чужим. Хотя донья Милис всегда была добра к нему, и отвечала Тиму на все его вопросы, когда он решался их задавать, и учила осваивать техники скачка и стяжки, и рассказывала ему разные истории о Погибшей Планете. Но Правительницу он видел в последнее время совсем редко, остальные же…

– Тебе чего, так жалко бедолагу Вельза, что ли? – хмыкнул Кейр. – Да ну поделом же ему досталось, нечего было язык распускать, целее б остался. Тем более что он уже опять как новенький.

– А что, если бы тебе тоже вот так вот… досталось? – медленно спросил Тим.

– Мне-е-е? – протянул Кейр, подгибая под себя одну ногу. Нахмурился. – Ну… знаешь, это определённо было бы не айс, но тоже было бы поделом, наверное. Не гавкай, пока не дорос.

– Значит, тебе нравится здесь?

Кейр всплеснул руками:

– Да ты что! Тебе же мир предлагают, бро. Весь мир, ага? И нечеловеческую силу. Какой дурак вообще может от такого отказываться! То есть, конечно, за это надо платить. Ну… – он запнулся. – Может, и кровью иногда. Но это… ну, как бы правила игры, что ли, так? Нарушаешь правила – огребаешь по морде. А ты что, видел где-нибудь другую жизнь?

Тим медленно покачал головой.

– А знаешь, ты прав, – сказал он. – Пожалуй, не видел.

* * *

Верене хотелось кричать, но мышцы глотки как будто свело судорогой, так что она не могла издать ни звука. Она пятилась и пятилась от двух наступающих на неё высоких клювастых фигур, нереальных и жутких, как оживший ночной кошмар, пятилась, пока не упёрлась спиной в подоконник.

Из открытого окна тянуло ночной прохладой. Далеко-далеко внизу сигналили машины.

…раньше под её окнами был пустырь, и каждый декабрь там разбивали рождественскую ярмарку с колесом обозрения…

Верена прижала руки к груди и сделала глубокий вдох враз пересохшим горлом, розовые шрамы на запястьях как будто полоснуло бритвой.

У неё ничего не получалось.

Острые загнутые когти на отливающей воронёной сталью жилистой лапе одного из монстров ярко вспыхнули, засветились тусклым синим светом и вдруг начали удлинняться.

…Однажды вечером с колеса обозрения, из самой верхней кабинки, спрыгнул мужчина и разбился насмерть. Интересно, кого он увидел перед смертью? Кто его подтолкнул?..

…Она ведь сумела это сделать тогда, в кампусе. Пуля учила её держать равновесие в воздухе.

Как же страшно…

Кончики кривых стальных когтей, словно примериваясь, коснулись левой стороны её груди, надрывая тонкий джемпер, и Верена успела разглядеть, как свечение их начинает легонько пульсировать в такт с ударами её безумно колотящегося сердца. Показалась кровь.

В следующий миг монстр отвёл страшную мускулистую лапу для удара.

«Мамочка, папочка, пожалуйста, простите меня…»

Верена резко оттолкнулась ногами от пола, опрокидываясь навзничь, и полетела вниз.

Внутренности обожгло плеснувшим адреналином, она раскинула руки, зажмурившись от ужаса, – и тут за спиной её распахнулись гигантские серебряные крылья.

Верена понимала, что ей надо бежать, надо как можно скорее вновь становиться человеком и нырять вниз, в толпу, может быть, в метро или в переполненный автобус, и тогда может быть, только может быть, она выиграет время, и они её потеряют. Всё её существо кричало об этом, но она понятия не имела, как ей это сделать. Верена физически не могла больше отпустить зверя, от дикого страха будто бы вовсе разучившись им управлять.

«Чтобы взлететь, надо остановить взгляд на точке, в которую хочешь подняться, и потянуться к ней», – вспомнила она наставления Пули.

…Верена подняла глаза на серебристый шар телебашни, светящийся на фоне иссиня-чёрного беззвёздного неба.

Её как будто подхватило восходящим воздушным потоком и стремительно потянуло вверх, кувыркая на лету. На миг она с невозможной высоты увидела собственный дом, розовую крышу торгового центра, тускло светящиеся в темноте ниточки улиц и тёмную изогнутую полосу Шпрее, исчёрканную полосками мостов, – а потом земля косо ушла вбок, а к Верене с двух сторон метнулись две огромные крылатые тени. В темноте ночного неба блеснули пылающие пурпурно-алым глаза с вертикальными зрачками. «А ведь я сперва ещё мог бы сделать это быстро, малыш…» – каким-то образом услышала она странный вибрирующий голос над самым ухом, нет, не над ухом – просто у себя в голове. И рванула прочь.

…это было слишком похоже на сон – тот самый, когда понимаешь, что охотник рано или поздно всё равно настигнет тебя, но не можешь остановиться, и начинаешь задыхаться, не умея проснуться, и всё убегаешь, убегаешь… Верена понимала, что эта дикая гонка не может продолжаться долго, что совсем скоро она попросту совсем выбьется из сил, а в огромном, освещённом выглянувшей из-за облаков полной луной открытом пространстве ей будет уже совсем некуда спрятаться или укрыться.

На миг ей вдруг показалось, что она больше не слышит своих преследователей. «Может быть, оторвалась?» – подумала Верена со слабой искоркой проблеснувшей надежды… и тут же прямо перед ней из облаков, словно из ниоткуда, вынырнул кроваво-медный силуэт, распахнувший два огромных блестящих крыла, а второй монстр-птица со светящимися металлическими когтями материализовался у Верены над головой и тут же кинулся на неё сверху. Верена успела только увидеть его хищный распахнутый клюв и понять, что скорость слишком велика, что она не успеет даже увернуться… И тут произошло что-то странное.

У неё над головой внезапно раскинулась сеть из сотни тонких струящихся золотистых лучей, переливающихся в лунном свете. Жуткая полуптица с размаху врезалась в них, и мощные лапы на миг завязли, не давая ей снова взлететь.

Верена глянула вверх и увидела, как откуда-то со страшной высоты, словно по невидимой лестнице, к ней скачками приближается гигантская, расплывающаяся в воздухе золотистая фигура, похожая на лисицу и на собаку одновременно, а за ней – полупрозрачный силуэт кошки со странно удлинённой, почти медвежьей мордой, неправдоподобно крупными лапами и далеко выпущенными когтями. Росомаха…

Диана! Алекс!

Росомаха оскалила клыки и бросилась вперёд, хлеща себя по ногам длинным пушистым хвостом. Золотая сеть над их головами, располосованная стальными лезвиями птичьих когтей, медленно осыпалась вниз тысячей пылающих лоскутков, а удерживаемый ею монстр резко рванул вверх и тут же, всего секунду спустя, внезапно оказался прямо у Верены за спиной. В то же мгновение она почувствовала жгучую, мучительно режущую боль под правой лопаткой, почувствовала, как волной накатывает слабость и как всё начинает расплываться перед глазами. Белая кошка-росомаха прыгнула на птицеголового сбоку, отталкивая Верену в сторону мощным телом, и та услышала в своей голове непривычно искажённый и какой-то шипящий, но всё равно знакомый женский голос:

«Вни-из! Вниз-з-з! Крылья! Кокон! Вс-спомни…»

Кажется, Верена мысленно закричала что-то и даже услышала какой-то ответ – а потом начала бесконечно долго падать, падать, падать в пылающую редкими огнями тёмную бездну. Всё тело её кричало от пронзительной боли, но Верена понимала, что просто не в состоянии сейчас поставить хоть какой-нибудь блок, одновременно удерживая крылья, – ей просто не хватит сил.

Тёмная земля внизу, облитая лунным светом, стремительно приближалась, и Верена уже могла различить под собой блестящую, как зеркало, гладь воды. Её перевернуло в воздухе, и она судорожно дёрнулась в сторону, понимая, что жизненно важно приземлиться сейчас на твёрдую землю, а не в середину наверняка уже ледяного в октябре озера.

Верена скрестила на груди кулаки и всем телом ощутила, как фигура её начинает вибрировать и словно бы сжиматься, втягивать в себя свет – и тут же поняла, что у неё закладывает уши, как в самолёте. Она отчаянно попыталась почувствовать вокруг себя тёплое, густое, уплотняющееся облако, растягивающееся на ширину раскинутых рук…

Видимо, помог адреналин – её тело в самом деле внезапно окутало ровным сухим теплом, а в следующую секунду по лицу уже с силой хлестнули ветки деревьев, и Верена рухнула на землю.

«…всё получилось? Иначе я ведь потеряла бы сознание», – краешком мелькнула рваная мысль. Вся правая половина спины и правая рука онемели. Верена со стоном дотянулась до неё левой и почувствовала под ладонью липкое и мокрое.

А в небе продолжался бой, и зрелище это было нереальным и жутким одновременно. Вот одна крылатая фигура – крылья, кажется, уже раскинулись на полнеба и закрывают луну, – с размаху вонзает когти в загривок гигантской серебряной кошке, и тут же сверху на неё прыгает лис, вцепляется зубами в крыло и отбрасывает в сторону.

Крылатого относит вниз по странной изломанной дуге, кувыркает в воздухе, и лис немедленно ныряет за ним, а потом, напружинившись, прыгает; зубы смыкаются у того на горле, когти на тяжёлых лапах впиваются в живот. Второй монстр кидается к первому, мгновенно прикрывая его от атаки жёсткими крыльями и встречает лиса мощным ударом металлического клюва…

Каким-то образом даже в человеческом теле Верена продолжала слышать злобный полуптичий клёкот и далёкие яростные голоса своих друзей.

«Наш-ша…» – «Убирайс-ся…» – «Поплатишьс-ся!» – «Не уйдёшь…» – «Акеру…»

«АКЕ-Е-Р-Р-РУ!!!»

От последнего слова, почти одновременно выкрикнутого обоими крылатыми, у Верены зазвенело в ушах. И тут она увидела, как фигуры двух монстров окутывает мутной рябью, как они словно бы вплавляются одна в другую и как мгновением позже вновь распахивает красно-стальные крылья гигантская тварь с двумя птичьими головами, извивающимися на длинных змеиных шеях…

А потом всё вокруг неё погрузилось в темноту.

* * *

С высоты крошечный заброшенный островок посреди Ист Ривер казался укрытым словно бы пушистой пеной из светящихся в янтарном вечернем свете осенних листьев. Только на северном его конце в этой пене ещё можно было различить очертания широкой длинной крыши заброшенного госпиталя, а на южной тянулись в высоту две высокие кирпичные трубы бывшей котельной.

Как только Кейр окончательно освоил техники скачка и полёта, он стал нередко принимать зверя и возвращаться в родной город в одиночку. Особенно здорово было рассматривать Нью-Йорк с высоты поздними вечерами – распластанный внизу, прижатый к земле, сверкающий бесконечными водоворотами красного, жёлтого и голубого, – решётки знакомых и незнакомых улиц, потоки снующих по ним машин, людей, копошащихся внизу, частоколы исполинских подсвеченных зданий, карусели пёстрых огней. Кейр мог часами рассеянно наблюдать за потоками разноцветных дрожащих искорок на тряских панелях мостов, которые гигантскими серыми языками протягивались через Ист Ривер и Гудзон Ривер, и как музыку слушать равномерный, словно дыхание, городской гул, приглушённые кряканья полицейских сирен и автомобильные сигналы. А иногда он приземлялся на крышу какого-нибудь небоскрёба и подолгу лежал там на спине, бездумно глядя в такое близкое для него теперь небо.

Сами полёты были полны ощущений, совершенно сносящих крышу: какая-то детская радость от сбывшегося сна, когда он уже даже не летел, а то ли плыл, то ли гигантскими скачками мчался по ласковому прохладному воздуху на четырёх лапах; экстаз и эйфория, когда он вытягивался в струну и вдруг рывком нырял вниз с высоты. Звериное тело во время полётов подчинялось не движениям, а намерениям, а воля тули-па полностью отнимала человеческие страхи; ощущать в себе эту волю, токи сил, бегущих по венам, было чистейшим, необыкновенным кайфом.

Кейр ещё раз облетел островок кругом, а потом, не удержавшись от искушения, медленно опустился на край одной из труб котельной и уселся на нагретую осенним солнцем кирпичную кладку, свесив ноги и любуясь видом. В теле тули-па зрение было гораздо острее человеческого, и Кейр сперва даже прищурился против света, пытаясь прикинуть, где может находиться его дом, но так и не смог ничего различить в слепящих солнечных лучах.

Ну и… какая, к чёрту, разница.

С тех пор, как Кейр попал в эту удивительную, магическую реальность, ему ещё ни разу не захотелось вернуться домой. Даже простая мысль о том, чтобы снова в человеческом облике зайти в собственную квартиру, пропахшую пылью и многолетней безнадёгой, вызывала у него едва ли не физическое отвращение. Разве что мама… ну да, её он, может быть, когда-нибудь и навестит. Но мама всё равно всегда знала о жизни Кейра настолько мало, что не имело абсолютно никакого значения, когда именно он решит это сделать.

В целом же собственное прошлое казалось Кейру далёким, бессмысленным и совершенно ненужным.

Верховой ветер, налетающий порывами и напоенный запахами речной воды и дыханием близкого океана, приятно холодил разгорячённое тело. Прямо перед Кейром в лучах закатного солнца, прочертивших длинную золотистую дорожку по Ист Ривер, виднелись совсем крошечные отсюда иголочки бетонных громад Манхэттена и железнодорожные мосты, а слева – гораздо более близкие серенькие кубики и высокие стены главного тюремного острова города. Они тоже казались почти игрушечными с этой высоты.

– Э-ге-ге-ей! Вы, там, уроды! – заорал Кейр, повернувшись в сторону острова и сложив рупором покрытые шерстью длиннопалые ладони. – Выкусите вы, все! Вам теперь ни за что меня не достать! Никогда-а-а!!

Он бросил взгляд вниз, на заброшенный полуразвалившийся пирс, рядом с которым топталась стая каких-то громко перекликающихся между собой птиц, похожих на цапель и на чаек одновременно. Нет, в самом деле, если Бугор сюда действительно доберётся, значит, его проняло всерьёз. Но Кейр отчего-то почти не сомневался в том, что тот доберётся.

Забавно, какой волшебный эффект может иметь трёпка, заданная в нужное время и в нужном месте.

Кейр запрокинул голову, задрав вверх, к золотисто-медному, усеянному перьями кучерявых розовых облаков осеннему небу, чёрную косматую морду, и издал торжествующий полузвериный вопль-вой.

Теперь он мог сделать их всех.

Ему очень, очень нравилось быть тули-па.

Глава 10

– Рука в гипсе – это мелочи, – сказала Диана. Она стояла у распахнутого окна, в котором виднелся клочок синего осеннего неба, и курила, нервно, глубоко затягиваясь и стряхивая пепел в пустую пачку. – Пустяки. Его тебе завтра уже снимут. Только иди лучше к новому врачу, чтобы не было лишних вопросов…

Верена подобрала под себя ноги и тут же зашипела сквозь зубы, задев тугой перекинутой через шею повязкой о деревянную спинку кровати. От этой тоскливой, ноющей боли её не спасали никакие блоки – впрочем, с большой долей вероятности можно было предположить, что Верена просто толком ещё не научилась их ставить.

Она снова была в своей комнате с коллажами на стенах, альбомами для рисования, разбросанными по всем свободным поверхностям, цветными ковриками на полу, бумажной гирляндой на зеркале, пёстрыми безделушками по углам и фоторамками, расставленными на книжных полках. Комната была светлой, залитой солнцем и совсем нестрашной. О том, как она, скорее всего, начнёт выглядеть сегодня после заката, Верена старалась не думать.

Маленький африканский сувенирный ножичек, который прежде висел на тонкой цепочке на стене, всё ещё аккуратно лежал на краю её письменного стола. На бежевом линолеуме прямо под окном отчётливо виднелось несколько глубоких рваных царапин.

Следы от когтей…

– Я ведь знал, знал, знал, что мне нельзя оставлять тебя одну, – сокрушённо говорил Алекс. – Но как? Как, чёрт побери, КАК им это удалось? – он вскочил с кресла и начал ходить кругами по комнате, нервно запуская пальцы себе в волосы. – Почему никто из нас ничего даже не почувствовал?

– А вы… вы что, должны были почувствовать? – дрогнувшим голосом спросила Верена.

Диана глубоко вздохнула и оперлась руками о подоконник. Потом она бросила быстрый взгляд на Алекса и помрачнела, неуверенно покачав головой:

– На тебе был… Мы называем это «маячок», или «шлейка». Это была простая мера предосторожности, и… мы не стали говорить тебе ничего, не хотели пугать. Но мы должны были сразу ощутить – каждый из нас должен был ощутить, – если бы вдруг кто-то, обладающий волей тули-па, даже просто приблизился к тебе с дурным умыслом… Значит, им удалось каким-то образом его убрать…

Верена на пару мгновений прикрыла глаза, против воли прикусывая нижнюю губу и делая несколько длинных вдохов и выдохов. С кухни тянуло жареной курицей, слышно было шипение масла на сковородке, невнятное кваканье из колонок ноутбука и громкое взволнованное щебетание Луизы, как всегда путающей немецкие слова с итальянскими: «Представляешь, а я вчера знание теряла… Прямо тут, в кухонной. Но не страшно, только на моменто. Мама говорит, что это штурм. Знаешь, штурм? Магнитный. Учёные вчера ночью фиксировали. Очень большой. Вот я и потеряла знание…»

– Да как?! – Алекс тряхнул головой, стискивая кулаки. – Шлейку же невозможно снять случайно! Только прямым намерением, только кто-то с волей тули-па, и только находясь вне зверя, и только войдя в прямой физический контакт, и только не имея в этот момент никакого желания навредить… понимаешь? Не имея желания навредить! Маяк считывает волю, его не обмануть! Как, ты считаешь, это было возможно?

– Один из них… брал меня за руку, – еле слышно прошептала Верена, глядя в пол. – Они… они хотели, чтобы я тоже стала тули-па.

– Так они что, разговаривали с тобой? – ахнул Алекс и вдруг хлопнул себя ладонью по лицу. – Чёрт, чёрт, чё-ё-ёрт… вот же я дурак… идиот… Я и предположить не мог, что эти твари могут явиться к тебе в человеческом виде…

Он опустился на колени около кровати и взял её здоровую руку в свои.

– Господи, Верена, прости меня. Ради бога, прости меня. Пожалуйста, прости меня, малыш…

Верена вздрогнула, как от удара.

– Алекс… прошу тебя… никогда больше не надо называть меня этим словом…

* * *

– …мне никогда не стать таким же, как ты! – Вильф от души врезал кулаком по стене, смешивая кровь с кирпичной крошкой. По стене поползла трещина, перила винтовой лестницы, по которой они поднимались, угрожающе задребезжали. – Никогда…

– Брось, – покачал головой Тео. – Ты сделал всё, что мог. Я бы тоже не сумел одолеть Хаука в одиночку.

– Он же меня почти прикончил, – Вильф яростно потёр ладонью два отчётливых синевато-красных широких шрама, тянущихся с шеи до левого плеча. – Со своими проклятыми ядовитыми зубами… Если бы не ты… если бы не слияние… И девчонка осталась жива! А ведь я же снял с неё этот чёртов ошейник… точно снял! Как они вообще там оказались?!

– Вроде бы они называют эту штуку не «ошейник», а «поводок», – заметил Тео.

– Да хоть сбруя! – кусок перил под пальцами Вильфа раскрошился в пыль. – Плевать я хотел на то, как они там что-то называют!

– Тебе просто не повезло, – сказал Тео. – И Хаук на несколько сотен лет опытнее тебя, не забывай. Он сильный воин…

– Любимец валькирий! – Вильф сплюнул, подобрал с пола грязную металлическую табличку с полустёршейся надписью «Охраняемая природная резервация» и тут же с размаху сломал её об колено. – Любимец валькирий!! – а возится с этими клоунами… А ведь как жаль, чёрт возьми. Нет, когда-нибудь я его сделаю. Обязательно сделаю…

– Мне нравится твоя уверенность. Уверенность означает успех, – Тео улыбнулся, отодвигая ногой загородившую проход в комнату бетонную плиту, и сразу же подошёл к широкому оконному проёму.

На позеленевшей медной петле болталась одинокая старинная оконная створка, в которой блестели осколки стекол. Здание вообще удивительно неплохо сохранилось для места, оставленного жителями более полувека назад. Снаружи по красным кирпичным стенам кое-где вился плющ, а в комнате местами были ещё заметны остатки отделки, стояли скелеты пыльной полуразвалившейся мебели и даже виднелись кусочки мутных зеркал в двух облезлых рамах.

– …вот увидишь, – продолжал Вильф, далеко выпущенными когтями методично превращая в щепки пинком снесённую с петель дубовую дверь. – Увидишь однажды, когда я сам, лично, вот этими вот самыми руками сдеру с него его вонючую рыжую шкуру… – он шагнул к одиноко стоящему в углу древнему письменному столу без одной ножки, разломил его пополам рубленым ударом ладони и с треском наступил сапогом на обломки. – Сделаю из неё… коврик… чтобы не сидеть на холодном полу во время бесед с Владетелем…

– Вот уж где холод меня совершенно точно ещё никогда не донимал, – рассеянно отозвался Тео, продолжая смотреть на улицу.

Вильф нанёс в стену ещё один мощный кручёный удар ногой, и на пол за спиной у Тео с закладывающим уши грохотом обрушились одна за другой три тяжёлых потолочных балки. За окном испуганно загалдели птицы. Вильф помотал головой, стоя в туче поднявшейся под потолок густой серо-коричневой пыли, и внезапно оглушительно чихнул. Тео наконец обернулся, с трудом удерживаясь от смеха, потом подошёл и положил руки тому на плечи.

– Уймись, воин, – посоветовал он. – Остынь. Одна битва – это ещё не вся война, ты же это прекрасно знаешь. Так что прибереги лучше свой роскошный орлиный темперамент для каких-нибудь более интересных… и приятных занятий. Иди-ка лучше вот сюда, полюбуйся. Нет, ты полюбуйся, полюбуйся. Как тебе это нравится, а?

Вильф глубоко вздохнул и вслед за Тео подошёл к окну, рассеянно растирая окровавленные костяшки.

– Ого, какие знакомые лица, – присвистнул он с весёлым удивлением секунду спустя.

– А ты думал, я позвал тебя сюда только ради болтовни?

– Честно говоря, у меня были самые разные варианты, – отозвался Вильф, облокачиваясь на подоконник. Потом смахнул с облупившегося дерева два прилипших кленовых листа и снова заинтересованно посмотрел вниз. – Но вот такого среди них не было точно.

Прямо под окном, на заросшем редкой, уже почти полностью пожелтевшей травой речном берегу стояло десятка два молодых мужчин, преимущественно в чёрных косухах. Вот один из них что-то коротко сказал и отступил на два шага назад, а потом медленно сжал кулаки и торжественно свёл их на груди. Его фигуру окутало золотисторозовой в лучах вечернего солнца дрожащей дымкой, но через миг дымка схлынула, а к людям, красуясь, повернулся на напружиненных лапах крупный полуволк-полуобезьяна. В отшатнувшейся толпе послышался слитный невнятный вздох.

– А мне вот тут, понимаешь, совсем недавно сделалось любопытно… – насмешливо проговорил Тео. – Он ведь совсем неплохо уже обжился, наш ворюга, не находишь? Захотелось посмотреть, чем же он там занимается… в свободное от нас время…

Пока он говорил, от толпы отделился, делая шаг вперёд, широкогрудый крепыш в белой обтягивающей мускулистый торс майке, джинсах и тяжёлых бутсах. Существо с волчьей головой что-то коротко приказало, и крепыш опустился на колени, а потом медленно склонил лицо к самой земле.

– Фантазия, конечно, скудновата, – задумчиво заметил Тео. – Как ты думаешь?

Черноголовый монстр положил коленопреклонённому парню на волосы страшную длиннопалую лапу, снова что-то сказал, и тот опять поднял голову, прикладываясь к лапе губами. Вильф, улыбаясь, покачал головой, потом не выдержал, приложил ладонь ко рту и громко фыркнул, закатывая глаза.

– Мо-ой бог… Да уж, фантазия просто… просто… с какой стороны ни посмотри, – проговорил он, запинаясь от смеха. – Дай исполнение… хромает. Может, нам стоит записать малыша в театральную студию?

Парень в белой майке поднялся с земли, в толпе снова раздался тихий шелест, и люди медленно, то и дело оглядываясь, направились в сторону полупотонувшего пирса, около которого было пришвартовано несколько крупных моторных лодок. Тео некоторое время наблюдал за тем, как они один за другим отплывают от берега, облитого последними лучами алого заката, и как чёрный полуволк провожает их глазами, не двигаясь с места. Потом мужчина сделал лёгкое движение рукой, пуская из окна вниз крошечную серебряную стрелку. Стрелка клюнула тёмную фигуру меж лопаток; та вздрогнула и пошатнулась, резко оборачиваясь и задирая вверх ушастую голову.

– Закончил? – ласково спросил Тео. – Тогда будь так добр, подойди-ка сюда на минутку…

Чёрный полуволк отчётливо дёрнулся.

Вильф, утирая глаза исцарапанной ладонью и всё ещё продолжая улыбаться, закинул ногу на ногу, поудобнее устраиваясь на подоконнике.

– И что же это у нас здесь такое было, а? – обманчиво мягко начал Тео, медленно подходя к Кейру, который так и не успел, а может, просто не решился вернуться из зверя.

Тео, напротив, не покидал человеческого облика, но его прищуренные глаза явственно блеснули алым на последнем слове:

– Рукоположение, должно быть? Или, может, посвящение в рыцари? – он насмешливо приподнял бровь. – Так не терпится стать прославленным вождём, я правильно тебя понимаю? А может быть, ты уже даже готов принять свой первый бой во славу тули-па, как ты думаешь? М-м?

Когда Тео оказался от него на расстоянии полушага, Кейр рефлекторно отпрянул, вскинув длинные руки-лапы в неопределённом защитном жесте, и сразу же, явно тоже практически против воли, выпустил из полуобезьяньих пальцев короткие стеклянные когти, оскаливая зубы на чёрной косматой морде.

– Споко-ойно, малыш, – рука Тео внезапно перехватила его покрытую густой колючей шерстью ладонь за большой палец и резко вывернула её в сторону.

Полуволк снова дёрнулся, задавленно скульнув.

– В отличие от тебя… маленькой сопливой твари с непомерным самомнением… я стал тули-па уже сотню с лишним лет назад и с тех пор ни единого дня не провёл впустую, – неторопливо продолжил Тео, медленно усиливая нажим. – Так что просто поверь, что ты не хочешь…

Вторая рука сжала шерсть на тёмном загривке, наклоняя лобастую голову всё ниже.

– …очень сильно не хочешь проверять это…

Шею Кейра кольнуло острое.

– …на собственной шкуре. Или всё-таки хочешь? Как ты думаешь?

– Н-нет…

– Значит, мы с тобой друг друга поняли, так? – Тео снова потянул его голову вверх и заглянул Кейру в глаза, всё дальше выкручивая в сторону его кисть. Послышался отчётливый мокрый хруст, и полуволк хрипло взвыл, судорожно хватая воздух открытой пастью с вываленным красным языком. – Не слышу!

– Да…

Стальные когти проехались по косматой морде с прижатыми ушами:

– Всё ещё не слышу!

– Я… был неправ.

– Вот и отлично. А теперь пшёл прочь с глаз моих… пиж-жон паршивый.

Он разжал хватку и отступил, и Кейр мешком рухнул на засыпанный облупившейся краской деревянный пол, но не издал ни звука. Скривившись и сжав зубы, он крепко сдавил левой длиннопалой лапой запястье неподвижно висящей правой; тонкие пурпурные линии на покрытых шерстью руках тускло, неохотно засветились, но Кейр не ушёл в скачок, а лишь медленно, протяжно выдохнул, отпуская зверя. На лице Тео мелькнула едва различимая тень интереса; Вильф подпёр рукой подбородок, наблюдая за парнем с просыпающимся любопытством.

Морщась и глубоко дыша от боли, тот утёр кровь с располосованного лица, а потом с трудом поднялся на ноги, повернулся лицом к Тео, всё ещё не убравшему когти, вытянул руки вдоль туловища, опустил голову и, закусив побелевшие губы, молча замер без движения.

Прошло несколько бесконечных секунд.

– Ступай, – негромко сказал ему Тео наконец.

Кейр с шумом втянул в себя воздух – похоже, он всё это время задерживал дыхание, – и, не поднимая глаз, с явным усилием вновь свёл ладони; силуэт его плавно исчез в мутном облаке тёмно-бордовой ряби.

– Нет, а ты знаешь… – задумчиво произнёс Вильф. – Знаешь, мне кажется, если парню немного помочь… из него со временем, может быть, и выйдет толк.

* * *

– …вот так, Верена, – подытожил Алекс, откусывая от гигантской, в руку толщиной, завёрнутой в серебристую фольгу шавермы. – М-м-м, вот умеют же у вас здесь делать фастфуд, а… Так что я уже никогда теперь не узнаю, какой путь проделали эти браслеты перед тем, как их преподнесли моему отцу. В те времена украшения были одной из валют, поэтому их путь мог быть очень, очень долгим…

Мужчина и девушка стояли на берегу канала, опираясь локтями на мокрое от недавно прошедшего дождя металлические ограждение, и смотрели на беспокойную серую воду. Воздух вокруг терпко и горько пах влажной землёй и опавшими листьями. На противоположном берегу возвышалось высокое светло-коричневое кирпичное здание, словно бы покоящееся в облаке тёмно-красных и золотистых древесных крон. На зелёной лужайке напротив, выходящей к самой воде, несколько пожилых женщин в креслах-каталках кидали кусочки багета прогуливающимся по берегу пёстрым уткам с тёмными хохолками и яркими оранжевыми крыльями.

– Эта какая-то больница, да? – с любопытством спросил вдруг Алекс, кивая на здание.

– Вроде бы да, – рассеянно пожала плечами Верена. – Госпиталь, кажется… А что было дальше?

– Дальше… Дальше, Верена, всё было, в общем-то, совершенно так, как только и могло быть в то время… – Алекс помолчал, глядя на молодого длинноволосого парня с веслом, скользящего по самому центру канала на широкой надувной доске. – Один из них называл себя берсерком – люди Севера верили, что тем дан дар обращаться в животных и обретать нечеловеческую силу… Так я впервые увидел битву тули-па и ни-шуур. Прямо там, в открытом море. И там же мне пришлось принять свой первый бой…

– В двенадцать лет? И тебя назвали «любимцем валькирий», потому что ты победил?

– Ну… по тем временам это не считалось таким уж юным возрастом. Но нет, прозвище появилось только годы спустя. Тогда я не победил. Но я выжил, а это уже было немало.

– А валькирии… – начала Верена. – Они тоже…

– Да, – Алекс вдруг чему-то мечтательно улыбнулся. – Да, Верена, они тоже.

На поляну напротив вышел худощавый усатый мужчина в зелёной шапке с пушистым помпоном, держащий подмышкой маленький складной синтезатор. Он аккуратно поставил синтезатор на траву, кинул себе под ноги распахнутый чехол, сел на раскладную скамеечку и положил пальцы на клавиши. В сыром воздухе звонкими брызгами разнеслись нежные звуки какой-то смутно знакомой, явно классической мелодии.

– Так странно… получается… – Верена на секунду замолкла, подбирая слова. – Получается, что ты на самом деле даже и не русский, так?

– Если так смотреть, я русский последние триста с лишним лет… – покачал головой Алекс. – Почти четыре столетия – это десяток человеческих поколений, если не больше. А даже из людей мало кто сможет с уверенностью сказать, к какому народу относили себя все их предки в десятом колене, верно? – он усмехнулся. – Знаешь, за тысячу лет размываются границы. Слишком часто видишь, как меняются языки и очертания государств, как строятся и рушатся империи. И очень быстро начинаешь понимать, что мир един, и он – единственный твой дом. Перестаёшь мерить человеческими мерками, потому что если в бессмертии мерить человеческими мерками, то у тебя нет никаких шансов остаться человеком. Это тот путь, которым пошли тули-па, понимаешь? Это тот путь, которым они идут сейчас, и ведёт он к уничтожению…

Мимо них проплыл крошечный белый прогулочный теплоходик, оставляющий за собой длинный пенный след. С его палубы доносилась громкая ритмичная музыка и дружный смех. Алекс задумчиво проводил его взглядом и протянул присевшему рядом с ним на ограждение нахохленному воробью последний кусочек лаваша.

– У вас такой огромный, такой пёстрый, такой удивительный мир, а вы совсем его не бережёте, – вздохнул он. – Вас вечно разделяют на разные лагеря по происхождению, по количеству доходов, по вере в загробную жизнь, по языкам, на которых вы говорите, – и вы веками принимаете всё это за чистую монету и верите в это, до хрипоты, до крови спорите, кто же из вас достойнее остальных, не понимая, что все вы в одной лодке и что настоящий враг един. И враг этот которое столетие с успехом использует принцип «разделяй и властвуй»… Эх… Ладно, – он смял фольгу и метко зашвырнул серебристый комочек в переполненный оранжевый мусорный бак. – Что-то я увлёкся.

– Они ведь ещё вернутся, да?

– К сожалению, этого не избежать, Верена. Мне жаль, правда, страшно жаль, что всё это случилось с тобой… именно так, как случилось. И ты просто умница. Ты стала одной из нас… конечно, рано или поздно ты всё равно встретилась бы с кем-то из них, это было неизбежно… Но я очень надеялся, что это произойдёт… хотя бы немного позже.

Алекс снова на несколько секунд умолк, потирая подбородок и разглядывая пёстрый, усыпанный разноцветными лампочками плавучий ресторанчик, пришвартованный на противоположном берегу канала под развесистыми плакучими ивами, раскачивающиеся на ветру ветви которых полоскались в воде.

– Я не думал, что они так опасаются изменения баланса сил, – сумрачно сказал он наконец. – Это, конечно, не значит, что мы в преимуществе, – тут же оговорился Алекс. – Всё-таки Са-Пи объединяет их всех, в разных концах земли, а мы разобщены и узнаём друг о друге только по счастливой случайности…

– Я всё равно не понимаю… – беспомощно сказала Верена, переплетая пальцы и глядя на свои руки. – Просто не понимаю, как вообще люди попадают к ним?

– Всё бывает очень, очень по-разному в этой жизни, Верена. Кто-то получает память тули-па, и у него с того момента уже только одна правда. Большинство, конечно, получает только силы, и… дальше у каждого начинается своя собственная история.

– А вот Пуля говорила, что память тули-па – это просто такие фантазии…

– Да-да, я помню, – Алекс понимающе покивал. – Ты знаешь, память сохранили столь немногие из нас, что… ну, в общем, это одна из тех тем, на которые у нас обычно не принято спорить. Пуля просто по человеческим меркам совсем недавно приняла зверя. И то, во что она ещё верит… это всё такое человеческое. Очень человеческие рассуждения. Очень далёкие от меня, – он пожал плечами, снова улыбнувшись. – Но в целом она права, конечно. Абсолютно неважно, во что ты веришь – главное, на чьей ты стороне на самом деле.

Налетевший порывом пронизывающий ветерок обдал холодом и погнал по воде лёгкую рябь, и с пасмурного осеннего неба, затянутого серыми слоистыми облаками, потихоньку посыпалась мелкая ледяная морось. Верена зябко поёжилась и поплотнее запахнула куртку, поднимая воротник и накидывая капюшон. Прямо под ногами у неё степенно проплыла по каналу стайка лебедей – несколько крупных, снежно-белых, и троица совсем ещё крошечных, сереньких и растрёпанных. «Младшие следуют за старшими, – подумалось Верене. – Потом повзрослеют, выучатся летать и полетят следом за старшими…»

– Мы должны их победить, – сказала она. – Я ещё не знаю, как, но мы должны, обязаны придумать. И мне обязательно нужно ещё раз увидеться с Пулей. Ты прав… теперь это и моя война.

Часть вторая

Слуга отречения

Глава 1

– …как же ты всё-таки это делаешь, а? – сердито спросил Тим, со вздохом опускаясь на заросший жёстким тёмно-красным лишайником холодный каменный валун и отрешённо глядя на подёрнутую жирной маслянистой плёнкой, серебряную, словно ртуть, неживую воду под собой.

С высокого каменного карниза можно было разглядеть текучие очертания отливающих сталью пузырей, которые время от времени всплывали к поверхности подземного озера и потом медленно лопались, распространяя вокруг себя странную рябь, призрачные волны и едва ощутимый терпкий запах мяты, незнакомой горькой травы и ещё чего-то неуловимо медицинского.

– Да ну, это ж такая легкотня, бро, – Кейр отломил лепесток от вросшего в пол каменного цветка, формой напоминавшего омертвелую пятерню с длинными ногтями, и стал небрежно вертеть лепесток между пальцами, словно монетку. – Проще даже, чем в компьютерной игрушке. Сначала ты выпускаешь когти, оп-па…

Парень встряхнул свободной рукой, и та внезапно окуталась облачком желтовато-ржавой металлической пыли, сквозь которую проступили очертания крупной звериной лапы с мощными длинными узловатыми пальцами.

– Потом вроде как пускаешь такой ток от локтя прямо к кисти. Потом молния, а потом снежок. И всё. Р-р-раз!

Он разжал кулак, целясь в гигантскую толстобрюхую полуводомерку, которая с глухими сосущими звуками скользила по поверхности озера меж клоков сизого тумана. С ладони Кейра слетел маленький, разбрасывающий вокруг себя искры, словно ледяная шутиха, светящийся шарик и ударил тварь прямо в круглый фасеточный глаз. Водомерка скрежещуще взревела, распахивая многочисленные сетчатые крылья, и стремительно ринулась прямо на него, выставив вперёд острое, лаково блестящее жало, похожее на обледенелое копьё. Парень опять выбросил вперёд руку, и новая молния, уже покрупнее, ударила водомерку под брюхо. Та пронзительно взвизгнула и камнем рухнула вниз, разбрызгивая в воздухе фиолетовую слизь и ещё какую-то дымящуюся студенистую массу. Плёнка на воде пошла тягучими медленными кругами.

– Ты, главное, это… не тормози и ни о чём вообще не задумывайся в процессе, – сказал Кейр, растирая ладони. – Думай только о том, какой хочешь получить результат. Ну, это примерно как с полётами, ага?

– Дас полётами оно как-то проще, знаешь… – Тим вытянул перед собой сжатый кулак и резко распрямил пальцы.

Эфемерные полупрозрачные коготки и правда блеснули на секунду в тусклом сером свете, падающем из глубоких трещин в камнях. Тим попытался представить себе, как по его руке катится вниз волна жидкого белого огня, жаркого, неудержимого, как в кино, когда в замедленном кадре изображают взрывы в каких-нибудь катакомбах. Запястье свело, он ощутил резкий укол боли где-то в ямочке под локтем, и вся ладонь тут же разом онемела. Тим разочарованно вздохнул и начал растирать её пальцами, разгоняя ползущие под кожей противные ледяные мурашки.

– Нифига не выходит, – расстроенно пробормотал он.

Все эти штуки получались у него только в присутствии доньи Милис, да и то далеко не всегда. Вернее, если Тиму ещё пару раз и удавалось повторить за ней какие-то защитные техники, то вот создать хотя бы приблизительное подобие оружия не получалось ещё вообще ни разу. И если это правда было всем, чему Тим сумел научиться за полгода, проведённые в Цитадели, то впору было начинать биться головой о стену.

– Ай, да всё будет, – Кейр беспечно махнул рукой. – Мы же с тобой в конце концов не люди, бро… – Его поднятые к усеянному каменными сосульками потолку глаза сделались мечтательными.

Тим часто видел у Кейра в последнее время такой взгляд. Что-то в его поведении появилось неопределимо новое. Разговаривая со старшими тули-па, в присутствии которых сам Тим всё ещё невольно жался и на всякий случай обычно вообще остерегался лишний раз открывать рот, Кейр пытался говорить уверенно и коротко, так, чтобы в этом не чувствовалось ни робости, ни заискивания. Он часто пропадал куда-то и возвращался потом, покрытый кровавыми отметинами, ожогами, с переломанными пальцами и изрезанными в мясо руками, сплёвывал кровь в ладони, но на обеспокоенный взгляд Тима неизменно отмахивался с деланным безразличием, стараясь не морщиться от боли: всё глупости, бро, что мне эти царапины. Иногда надолго исчезал из Цитадели и появлялся назад неизменно взвинченный, серьёзный и одновременно с этим деловитовесёлый…

Над головой с шуршанием и электрическим потрескиванием пронеслась стайка полупрозрачных тёмно-красных червеобразных теней, похожих на тонкие шёлковые ленты; одна за другой тени без единого всплеска ушли в серебряную воду, и через пару мгновений та забурлила и запузырилась, закручиваясь крошечными розовыми водоворотиками.

Тим отвёл взгляд от каменных деревьев, усыпанных белыми, будто снежинки, звёздочками соляных кристаллов, и сделал ещё одну попытку. Из растопыренной пятерни волной повалил горький ржавый дым; Тим зашипел сквозь зубы от боли в обожжённой ладони и судорожно затряс рукой.

– Юные воины… – тягучий голос Сегуна, бесстрастный и чуть глуховатый, прозвучал, как обычно, словно сразу внутри его головы.

Правители неторопливо приближались к ним, всё ещё окутанные лиловой мёртвенно-бледной мглой пульсирующего марева, которое стекало из розоватой светящейся ниши в высоте и медленно вилось под их ногами, обнимало ступни, постепенно становясь всё прозрачнее. Следом за Правителями спускались по стёртым пологим ступеням Тео и Вильф.

От Владетеля всегда уходили пешком – и наверх поднимались тоже пешком, хотя вполне могли бы, наверное, просто взлететь или использовать стяжку. Тим не знал, было ли это особенным ритуалом, или таким проявлением уважения, или для тули-па физически невозможно было поступить иначе. По совести говоря, у него самого после того единственного раза, когда он в самый первый день побывал в Обители, не возникало абсолютно ни малейшего желания проверять это на себе.

А вот на лице Кейра, который провожал взглядом спускающихся по выщербленным ступеням тули-па, Тим, напротив, явственно различил лёгкую тень зависти пополам с благоговением.

Парни встали и тут же одновременно склонились перед Сегуном и доньей Милис на одно колено; коснувшийся кончиками пальцев пола Тим поймал на себе оценивающе-насмешливый взгляд Вильфа и поспешно спрятал за спину всё ещё дымящуюся ладонь.

– Если я верно чувствую, молодые тули-па ждали нас здесь, чтобы о чём-то рассказать, – Правительница едва заметно улыбнулась Тиму и затем перевела пристальный взгляд тёмно-зелёных глаз на Кейра. – Права ли я?

– Да. Я хотел… – чуть сипло начал тот, поднимаясь, и кашлянул. – В общем, есть один парень, он вышел на меня… через одного из моих ребят…

– Да ну? – Вильф рассмеялся и тряхнул рыжими кудрями, с притворным удивлением качая головой. – Нет, а ведь похоже, что наш малыш и в самом деле приобретает определённую известность, м-м?

– Подожди немножко, тэнгу, – Сегун остановил его взмахом суховатой жилистой руки. Потом испытующе посмотрел на Кейра и слегка наклонил голову. – Продолжай.

– Ну, в общем… Он из этих, которые себя называют, как их… свидетелями мрака.

Тео приподнял бровь и медленно свёл руки за спиной, глядя на Кейра в упор:

– М-м-м… неужто снова нашёлся желающий принести тебе присягу?

Парень выдержал пронзительный взгляд прищуренных светло-серых глаз, непроизвольно потирая ладонью правое запястье. Потом он улыбнулся Тео, не отводя глаз:

– Боюсь, в этот раз я тебя разочарую… Этот мне сразу дал понять, что я для него – слишком мелкая сошка. Но зато он утверждает, что мечтает служить… как он выразился… «моим хозяевам».

– Во-от оно даже как, – протянул Сегун, и его едва различимое второе лицо-маска растянуло клыкастую пасть в коротком хищном оскале. Они переглянулись с доньей Милис.

– Хм… Люблю энтузиастов, а ты, Вильф? – раздумчиво спросил Тео, присаживаясь на широкий, покрытый щетиной блеклого мха скальный уступ и сцепляя пальцы на колене.

– С энтузиастами иногда бывает очень забавно работать, – с готовностью подтвердил тот, улыбаясь. – Сколько ему лет, этому твоему… свидетелю, малыш?

– Думаю… Наверное, около сорока, – Кейр пожал плечами.

– Уже не ребёнок… – негромко заметил Сегун. – Далеко не ребёнок.

– Что ж, может быть, такая самоотверженная инициатива и впрямь заслуживает определённого внимания? – Тео поднял взгляд на Правителей.

Донья Милис сосредоточенно переплела тонкие пальцы и чуть нахмурилась. Зелёные камни на её перстнях на мгновение вспыхнули, словно освещённые изнутри.

– Ты имеешь в виду… А знаешь, ведь это возможно. Это было бы даже очень удачно. Что скажешь, кобэсими?

– Да… пожалуй, это действительно мысль, – отозвался тот. – Но только он ведь должен сам… – Сегун бросил короткий взгляд на Тима с Кейром и замолк, не окончив фразы.

– Предоставь нам, Правитель, – кивнул Тео. – Мы займёмся этим.

И добавил, обращаясь к Кейру:

– А ты иди-ка с нами, юный воин… – он усмехнулся. – …гроза несчастных смертных. Разомнёмся немного.

Тим увидел, как у Кейра при этих словах разом сбежала вся краска с лица и судорожно сжались губы, но парень почти сразу же взял себя в руки и шагнул вслед за Тео и Вильфом в непроглядную черноту широкой скальной расселины.

* * *

Одну из этих уродливых двуногих тварей, похожих на гигантских зубастых варанов, Верена сбила уже почти до автоматизма отработанным ударом ноги – «цапля подхватывает клювом прыгающую лягушку», – но вторая подобралась сзади, и Верена, за секунду до нападения почувствовав её приближение, круто развернулась и встретила её блоком из сведённых вместе ладоней. Плотная воздушная волна, словно невидимый таран, отбросила тварь на камни, и та осела, медленно превращаясь в бесформенный клуб то ли пара, то ли дыма.

Верена тут же пригнулась, пропуская мимо себя следующую. Удар тяжёлой склизкой лапы опрокинул девушку на землю. Она стремительно откатилась в сторону, выигрывая драгоценные мгновения, и поднялась на ноги около пролома в стене, за которым виднелась многокилометровая, мерцающая тусклыми гнилостными огнями пропасть.

Прыжками передвигающиеся твари уже снова приближались, и Верена с силой хлестнула одну из них по чешуйчатой шее мгновенно выпущенным из ладони светящимся хлыстом. Та со злобным шипением отскочила, но другая, чуть поменьше, сделала шаг вперёд, скручиваясь в состоящий словно бы из множества переплетённых змей толстый узел, и очертания этого шевелящегося узла вдруг поплыли, меняя форму.

«Клац-клац!» – щёлкнули бритвенно-острые зубы над самым ухом у Верены, и отвратительное существо, превратившееся в подобие шерстистого зелёного носорога с заострённым, словно пика, костяным шипом на кровожадной морде, опрокинуло Верену на ледяные замшелые камни, подминая под себя. Скользкие от накопившейся слизи когти разодрали кожу на груди.

Скрещенные ладони, отчаянное волевое усилие… не получается, не получается, не получается…

К шее невыносимо медленно потянулись острые, словно волчий капкан, челюсти. Обе ноги выстрелили вверх, чудовище отлетело на несколько метров в сторону, но тут же, оскалив зубы, вновь с леденящим кровь рычанием, глухим и низким, похожим на приглушённый громовой раскат, бросилось вперёд.

Не поддаваться панике. Не поддаваться. Нельзя…

И тут твари накинулись на неё сразу с нескольких сторон. Верена попятилась к пролому, из которого тянуло зыбким, пробирающим до костей холодом, и почувствовала, как всё её тело мгновенно покрывается едкой испариной. Кровь, льющаяся с рассеченного лба, смешивалась с потом и попадала в глаза. Раскроенную ударом гигантской лапы почти до кости правую ногу почти нельзя уже было сдвинуть с места и…

Последним, что увидела Верена, уже теряя сознание от боли, была взвившаяся в смертоносном прыжке мерзкая, похожая на исполинского рогатого жука гадина, тень от которой падала ей на лицо, – а потом она сорвалась вниз и стала спиной вперёд падать в бескрайнюю, бесконечную, смертельную бездну…

– Всё… уже всё… и хватит на сегодня… – женский голос над ней показался сперва безэмоциональным и каким-то абсолютно нематериальным. Словно сквозь несколько слоёв мокрой ваты, этот голос пробился сквозь дурностную муть, залепившую сознание, и Верена открыла слезящиеся глаза.

Из распахнутого настежь окна лаборатории лился яркий солнечный свет. Горячие слепящие блики играли на тяжёлом плоском куске стекла, который лежал на широком коричневом письменном столе с тяжёлыми выдвижными ящиками, придавливая какие-то пожелтевшие от времени бумаги и газетные вырезки. Над дверью оглушительно громко тикали кварцевые часы с выцветшим сероватым циферблатом, на котором вместо цифр были изображены аляповатые разноцветные птичьи фигурки. В углу, с жужжанием разгоняя пахнущий аптекой душный воздух, надрывался старенький напольный вентилятор.

Частью сознания Верена всё ещё находилась там, среди погружённых в сумерки серых каменных руин безымянного города, и было странно наблюдать, как Пуля, невозмутимая, словно монумент, ловкими движениями пальцев сортирует на мониторах цветные картинки, заполненные записями бесконечных кардиограмм и томограмм:

– Не расстраивайся, Верочка. Это как учиться плавать. Надо просто один раз смочь, и потом уже никогда не разучишься…

Верена недовольно вздохнула, на секунду вновь прикрывая глаза. Горло её пересохло и болело, как будто она уже неделю ничего не пила. Пуля расстегнула крепления и протянула ей бутылку минералки:

– Хоть сейчас-то понимаешь, в чём ошиблась?

– Боль… боль надо было блокировать.

– Верно. Ты постоянно об этом забываешь. В решительный момент, особенно при прямой угрозе гибели, ты должна обязательно уметь ставить блок. В этой способности нет ничего сверхъестественного, при желании ей может обучиться даже обычный человек. Другое дело, что возможности человеческого тела сильно ограничены, а вот твоё тело сейчас обладает повышенной способностью к регенерации и способно на неё даже без трансформации. Но сознание не поспевает за телом, и, если не научиться им управлять, это может привести к параличу. А паралич в бою… сама понимаешь… – Пуля стянула с себя белый халат и аккуратно повесила его на стоящую в углу около двери разлапистую металлическую вешалку, похожую на тощий кактус. – На это опирается большинство болевых приёмов, которые дезориентируют и оттягивают у тебя энергию, необходимую для обороны, и поверь, тули-па знают в них толк. Так что надо просто больше тренироваться. Когда это выйдет на уровень рефлекса, всё сразу станет проще… Это, кстати, была запись одного из тренингов, которые используют сами тули-па, – продолжала женщина, неторопливо складывая в стоящую на скрипучем деревянном стуле тяжёлую кожаную сумку какие-то тетради, разбросанные по столу жёсткие диски и допотопный, больше похожий на детскую игрушку исцарапанный кнопочный телефон. – Само собой, они-то тренируются обычно не в морфопространстве… Не спрашивай, откуда… мы боремся с ними достаточно давно, чтобы знать некоторые их секреты. А секреты врага иногда знать весьма небесполезно, знаешь ли. Раньше тули-па воспитывали воинов… безжалостных, но совершенно бесстрашных.

– А сейчас?

– А сейчас они не воинов воспитывают, а палачей-смертников, – сухо ответила Пуля.

Они вышли в широкий гулкий пустынный коридор, стены которого были выкрашены мрачной тёмно-зелёной краской. В коридоре царила приятная прохлада – настоящее блаженство после удушливого, словно в тропиках, простреливаемого насквозь изнуряющим солнцем воздуха лаборатории.

– Времена меняются, знаешь ли, Верочка, вот и тули-па тоже меняют тактику. Новое время – новые песни… – вполголоса продолжила Пуля, с шумом и скрежетом запирая бесконечные дверные замки. – Понимаешь ли, человечество всегда любило воевать, это верно. Но ведь бывают войны и войны. Одно дело, когда подрались два соседа, которые не могут решить, у кого из них в доме должен стоять старый самовар, завещанный их двоюродному дедушке его троюродной тетушкой… и совсем другое, знаешь ли, когда один сосед сдирает с другого шкуру живьём и приколачивает её себе на забор в качестве трофея…

Верена поёжилась.

– Ты не могла бы использовать какие-нибудь… менее натуралистичные примеры?

– Прости меня, дорогуша. Но это действительно трудно иначе описать. Впрочем, пока тули-па ещё не настолько сильны. То, что происходит сейчас, – это лишь цветочки, так… разминка, проба сил. Пока что мы ещё можем их сдерживать. А вот ягодки, наверное, впереди. Всё, что произошло в мире за последние несколько десятилетий… впрочем, я думаю, тебе пока ещё рановато знать подробности.

Верена спустилась вслед за Пулей по знакомой пахнущей хлоркой лестнице, освещённой редкими плафонами дневного света. Потом они остановились перед турникетом у застеклённого поста охраны, и Пуля положила на узкую обшитую серым пластиком стойку связку длинных металлических ключей и маленькую тёмно-синюю книжицу с вклеенной в неё цветной фотографией. Фотография была усыпана множеством круглых фиолетовых печатей.

– Опять посторонних на объект таскаешь, Светлова, – невнятно донеслось из-за стекла.

– Это не посторонняя. Под мою ответственность…

– Вот главный если спросит…

Верена потёрла лоб и болезненно поморщилась. За множество своих визитов сюда девушка уже вполне привыкла, что слышит звучащую вокруг себя речь как родную, но в какие-то моменты, как сейчас, когда от неё вдруг на мгновение ускользал смысл сказанного и Верена бессознательно начинала пытаться разобрать отдельные слова, ей внезапно казалось, что она смотрит фильм с двумя разными озвучками, накладывающимися друг на друга (а иногда даже с тремя, потому что немецкие слова странным образом перемешивались у неё в голове ещё и с французскими), и какую-то точку между бровями тогда прокалывало короткой пламенеющей болью.

– Под мою ответственность, я же сказала! – чуть повысила голос Пуля, расписываясь одна за другой в трёх толстых потрёпанных разлинованных тетрадях. – Всё, Семён, некогда мне с тобой, кошки дома некормлены… Удачного дежурства.

Усатый пожилой мужчина за стеклом пробормотал в ответ неразборчивое, поднося к губам замызганную чайную кружку, и снова уставился в экран стоящего на столе маленького старого ноутбука, на котором мельтешило что-то взрывающееся.

– Ну что, увидимся через неделю, так? – спросила Пуля, шагая из-под каменной арки на пышущую жаром улицу и осторожно обходя шумную очередь перед серебристым ларцом с мороженым, приютившимся под покосившимся пёстрым зонтиком у самой стены.

Шумный городской полдень искрился всеми красками приближающегося лета, пускал в глаза горячих зайчиков, отражающихся от окон домов и от крыш проезжающих мимо машин. Его дыхание раскаляло плитки тротуара, от земли поднимался томительный зной, под ногами змейками вились пушистые клочки первого тополиного пуха. В ослепительно синей лазури неба, прочерченной светящейся, словно полоска раскалённого добела металла, линией от недавно пролетевшего самолёта, не было видно ни облачка. «Вроде Петербург северный город, а жара стоит совершенно аномальная, – подумала Верена. – Даром что только середина мая на дворе…»

– Нет, на следующей неделе я не смогу, – она улыбнулась, боком пробираясь между двумя раскалёнными от солнца автомобилями, припаркованными вдоль ограждения канала. Около самого спуска к воде прохаживалась взад-вперёд женщина в неоново-розовой футболке и с мегафоном на шее, старательно зазывающая прохожих присоединиться к очередной водной экскурсии. Лоб женщины блестел от пота, и та время от времени утирала его скомканным бумажным платком. Она кинула на Верену короткий взгляд, но даже не попыталась к ней обратиться, и девушка удовлетворённо отметила про себя, что её в этом городе, кажется, окончательно начали принимать за местную.

– Ах ну да, точно, у вас же четвертьфинал в воскресенье? – Пуля усмехнулась. – Не думала, что ты так любишь футбол.

– Да я, в общем-то, не особенно его и люблю, – Верена пожала плечами. – Но для чемпионата Европы придётся сделать исключение. Пьер обязательно хочет, чтобы я пошла с ним. Он уже месяц ни о чём другом говорить не может…

«Всё-таки как же это странно», – подумала Верена, рассеянно провожая взглядом проплывающий мимо теплоходик, наполненный гомонящими туристами. Братишка совсем ничего не знает, и папа с мамой тоже, и главное, им невозможно было бы объяснить, даже если бы она и попыталась. Родители понятия не имеют, что их дочь сейчас здесь, в совершенно чужой стране, так далеко от дома… и что полгода назад вокруг неё перевернулся мир, и ей теперь нужно самой принимать какие-то решения и самой нести за них ответственность, и отныне так будет всегда…

Верена задумчиво намотала на палец светлую прядь. С другой стороны, в двадцать один год пора потихоньку становиться взрослой. По крайней мере, в этой новой реальности у неё есть друзья, которые могут её чему-то научить. И приятно понимать, что у неё, кажется, понемногу начинает что-то получаться. Не будь этих тренингов, а главное, не будь у Верены возможности поговорить обо всём этом хоть с кем-нибудь – вот тогда ей, пожалуй, было бы действительно… очень неуютно.

– Полина… а это морфопространство… тули-па ведь могут его использовать и для пыток, да? – неожиданно спросила она, поднимая на Пулю глаза.

– Наверное, я бы порадовалась, если бы узнала, что тули-па вдруг сделались такими же гуманистами, как люди, – та осеклась. – Хватит вопросов, Верочка. Ты смышлёный ребёнок и на многое вполне уже можешь ответить сама.

* * *

Ещё одна хлёсткая струя жаркого воздуха вырвалась из открытой ладони и ударила в неправдоподобно гладкую, почти зеркальную поверхность стены. Резко пахнуло палёным. Тиму даже на миг показалось, что стену расколола тонкая тёмная трещина, но это было, конечно, простой игрой света и теней.

Стены здесь напоминали не то переплетённые между собой могучие древесные стволы, не то туловища гигантских змей, залитые чем-то густым, твёрдым и прозрачным, словно смола. Над головой висели накладывающиеся одна на другую решётки из сросшихся между собой розовых дырчатых пластин, края которых были покрыты шевелящейся фосфоресцирующей бахромой.

Тим нервно растёр ладонями пылающие, как от ожогов, запястья, и без особой надежды ещё раз попытался хотя бы выпустить когти. Кончики пальцев подёрнулись на миг лёгкой, покалывающей кожу дымкой, и больше ничего не произошло. «Давай же, сконцентрируйся, – приказал он себе. – Вспомни, как это делал Кейр». Вот чем он хуже Кейра?! Сначала когти, потом лапа, потом ток, потом молния, потом снежок. Тим сжал зубы, чуть не плача от досады. Ну! Когти – ток – молния…

Он сосредоточился, резко выдохнул и метнул руку вперёд. Стоячий воздух вокруг болезненно взвизгнул, словно живой, розовосерые тени над головой загудели и начали равномерно раскачиваться, обдавая тело жаром. Ладонь прошибло болью, как будто он схватился пальцами за оголённый электрический провод, потом обожгло словно бы волной раскалённого пара…

…и всё.

– Тебе не хватает цели, малыш Аспид, – внезапно послышалось у него за спиной, и Тим резко обернулся, вздрагивая от неожиданности.

Вильф стоял в проёме скальной арки, опёршись рукой о кромку наклонного каменного уступа; опасно поблёскивающие золотисто-карие глаза смотрели на Тима с тенью снисходительного любопытства. Мальчик выпрямился и невольно свёл лопатки, стараясь не обращать внимания на тут же прокатившийся по позвоночнику мерзкий дрожащий холодок.

– Ты всё делаешь верно, но в голове у тебя пусто, – продолжил Вильф. – Ты всегда должен знать, что именно ты хочешь сделать со своим противником. Причинить боль…

Он небрежно отломил верхушку от широкого острого каменного шипа, растущего из пола.

– …убить…

Вильф сжал в кулаке блестящий осколок, и на пол посыпались крошки.

– Заставить умереть. Или заставить захотеть умереть…

Он наступил ногой на каменное крошево, и то затлело, раскаляясь, задымилось, а потом превратилось в горстку тонкой невесомой серебристой пыли.

– Но ты никогда не сумеешь этому научиться, сражаясь со стенами. Сам подумай, зачем бы нападать на стену, если она не представляет для тебя никакой угрозы, м-м? – Вильф ненадолго задумался и чему-то слабо улыбнулся. – Нет, ну то есть, конечно, бывают иногда исключения…

Он неожиданно подошёл ближе, и Тим ощутил, как острые вытянутые кончики толстых крючковатых когтей внезапно прикоснулись к его горлу. Не успев даже осознать, что именно он делает и зачем, мальчишка шарахнулся назад и непроизвольно попятился к стене, прямо в густую поросль медно-красных лиан, похожих на длинные, пупырчатые, покрытые густой шерстью щупальца. Одно из этих щупалец, грубой верёвкой свешивающееся к самому полу, тут же зашевелилось, как живое, и нерешительно заползло ему на грудь.

– Ты ведь даже не пытаешься, – насмешливо сказал Вильф, медленно сжимая пальцы. – Мо-ой бог, Аспид, ты же тули-па. Как можно до такой степени не верить в свои силы, а?

Тим непроизвольно облизнул губы, чувствуя, как на его висках выступают, собираясь в струйки, противные бисеринки пота. Из-под ребристой многослойной ячеистой сетки над головой внезапно сорвалась бледная, состоящая, казалось, из одних только изломанных смутных контуров серая тень, и стремительно проскользнула между ними, обдав липким морозцем разгорячённый лоб.

– Я совершенно не понимаю, почему Правительница до сих пор так тебя бережет, – негромко проговорил Вильф, глядя оцепеневшему Тиму в глаза. Когти до крови царапнули щёку, и тот судорожно сглотнул, прижимаясь затылком к скользкому стылому камню. – Смотри, так ты рискуешь никогда не стать мужчиной, Аспид.

Вильф наконец убрал от его лица страшную птичью лапу и вдруг ухмыльнулся, оперевшись ладонью о стену совсем рядом с его головой:

– Так и останешься навсегда малышом…

Он развернулся и сделал было несколько шагов к выходу, но, уже стоя в арочном проеме, на секунду замер, оглянувшись, и бросил на застывшего Тима ещё один иронично-колкий взгляд:

– …сопли-ивеньким таким малышом, который всю жизнь всех боится и каждый раз пачкает штани-ишки, как только ему собираются надрать зад, м-м?

Глава 2

Яхта явно была не из дешёвых («Если, конечно, где-нибудь в мире вообще существуют дешёвые яхты», – нервно сказал себе Чарли): остроскулые обводы мощного корпуса, огромные окна, обшитая деревом купальная платформа с роскошным электрическим грилем на нижней палубе. Взгляд сразу выхватывал острый плавник в носовой части и зеркальное остекление изящной кормовой надстройки, в котором можно было разглядеть мутные отражения золотисто-серых небоскрёбов Джерси-Сити, возвышающихся на противоположном берегу. Их тёмные монолитные силуэты мерцали в закатном свете, подсвеченные тревожными розовыми лучами уже исчезнувшего за горизонтом солнца. От близкой, беспокойно плещущей воды веяло свежим сыроватым холодком; над ощетинившимся пирсами берегом, залитым оранжевым светом мощных уличных фонарей, шелестел ленивый ветерок, изредка щекоча ноздри запахами стейков и жареной рыбы, долетающими из открытых кафе Бэттери-парка. Влажный ветерок словно бы прилипал к коже, и вечерняя прохлада щекочущими мурашками бежала по телу, как стайки каких-то насекомых, и заставляла подниматься дыбом волоски на руках.

На корме яхты, на белом полукруглом диванчике, тянущемся вдоль палубы, Чарли успел разглядеть одетого в пёструю шёлковую рубашку грузного обрюзгшего мужчину, безжизненно уронившего голову на тёмную деревянную столешницу перед собой. На столешнице поблёскивала нераскупоренная бутыль какого-то вина, рядом с которой валялся штопор и одиноко стоял нетронутый пузатый бокал.

– Вперёд, – Чарли почувствовал, как тяжёлая мохнатая лапа стоящего позади легла ему на шею, подталкивая к крутой деревянной лесенке, ведущей внутрь салона.

Сердце оглушительно бухнуло, и он, поборов внезапную робость, шагнул вниз.

Внутри было душно и пахло застоялым сигарным дымом; от дощатой обивки стен тянуло полиролью и какой-то химической отдушкой, и Чарли вдруг понял, что отчего-то больше не может глубоко вздохнуть. Рядом с широким барным блоком тускло поблёскивала наклеенная на стену огромная панель выключенного телемонитора; в ней отражался резной комод с узорчатыми, вроде бы медными ручками и забросанная подушками полукруглая софа перед тяжёлым деревянным столом.

За столом сидел, закинув ногу на ногу, коротко стриженный мужчина с грубоватым лицом и выцветшими пшенично-жёлтыми волосами. Другой, казавшийся чуть моложе первого, с резкими и какими-то птичьими, будто бы орлиными чертами лица, вольготно расположился в просторном кожаном кресле неподалёку и расслабленно вертел в руках початую пивную бутылку.

– Ну что же… говори, – светловолосый кивнул Чарли на обитый красным плюшем дубовый стул напротив себя.

Тот замялся, не решаясь сесть, потом всё же сел, тоже положил было ногу на ногу, но тут же передумал и опять расставил колени, опустив на них сухощавые ладони с траурной каймой под ногтями и щурясь от света многочисленных галогенных ламп, льющегося с потолка. Беспокойно пригладил пальцами чёрную блестящую бородку.

– Я хочу стать бессмертным, – сказал он наконец, задирая вверх острый вытянутый подбородок.

– И на этом всё? – блондин приподнял бровь.

– Нет, нет… Просто я понимаю, что это, – он неопределённо повёл рукой вокруг себя и слегка тряхнул забранными в длинный хвост сальными чёрными волосами, в которых виднелась первая седина. – Вот это вот всё ведь ненастоящее, верно? Глупость, фикция… А я… я хочу увидеть своими глазами… ту сторону.

– Вот как? – с ноткой интереса переспросил светловолосый, откидываясь к стене и неспешно сцепляя пальцы за затылком.

– Эволюция не завершена, человек как мыслящее животное не есть высший идеал природы, – монотонно проговорил в ответ Чарли, цитируя по памяти; на впалых щеках у него выступили и начали медленно разгораться красные пятна. – Я… я хочу зайти дальше, ты понимаешь? – он сглотнул, и на горле обозначился тощий кадык. – Перешагнуть эту черту… в себе… перешагнуть человека…

– Оставь-ка нас, юный воин, – мужчина внезапно посмотрел ему за спину.

Чарли оглянулся и увидел, как замершее в углу около лестницы покрытое тёмной шерстью существо наклонило лобастую волчью голову и скрестило мускулистые лапы на груди. У Чарли вдруг резко зарябило в глазах; он рефлекторно зажмурился, а когда снова открыл глаза, фигура полузверя уже исчезла, словно растворившись в воздухе. Он судорожно вздохнул и потёр друг о друга разом взмокшие ладони.

– Значит, ты не желаешь больше быть человеком… Я правильно тебя понимаю? – как ни в чём не бывало продолжил беловолосый, обращаясь к Чарли.

– Нет! Я хочу бессмертия!

– И ты считаешь, что ты его достоин? – Чарли показалось, что в устремлённом на него взгляде прозрачно-серых глаз мелькнула тень насмешки.

– Я давно служу мраку… очень давно, клянусь! Я… я жертвы приносил… – торопливо заговорил он, непроизвольно шмыгая носом. – И один раз даже убил человека…

– Да ну? А как именно? – с любопытством спросил его молчавший до сих пор мужчина с медными кудрями до плеч, поднося к губам пивную бутылку.

Чарли беспокойно забарабанил пальцами по колену.

– Я… не очень хорошо это помню. Он был младше меня, и я подошёл к нему сзади и перерезал ему горло. Просто потому что мне… – его голос сделался возбуждённо-встревоженным. – Потому что мне этого захотелось…

Чарли запнулся. Длинноволосый ободряюще улыбнулся:

– И тебе понравилось?

– Я знал, что делаю то, что мне хочется… а значит, мрак во мне, – глаза Чарли суетливо забегали. – Мне потом ещё… все руки залило кровью, она была такая горячая… и как будто всё ещё живая…

Рыжий прижмурился и подпёр ладонью правую щёку:

– М-м… а он красиво рассказывает, правда, Тео?

Блондин бросил на него короткий взгляд и едва заметно усмехнулся. Потом он встал с дивана и прошёлся по салону, заложив руки за спину. Взял с комода и рассеянно покрутил в руках короткий нож с зубчатым, сужающимся к концу лезвием и широкой тёмной деревянной рукояткой. Попробовал пальцем остриё. Чарли, не отрываясь, следил за его действиями лихорадочно блестящими глазами.

– Итак, ты хочешь нам служить? – задумчиво спросил наконец мужчина, снова садясь и подцепляя из стоящей на столе тарелки со льдом крупную зеленовато-серую устрицу с похожим на замшелую ракушку панцирем.

– Да… – прошептал Чарли.

Беловолосый посмотрел ему в глаза, облокотил устрицу о стол, неторопливо вставил внутрь острый продолговатый клинок и стал медленно водить лезвием меж плотно сжатых створок.

– И ты готов в принятом бессмертии вечно укреплять силы твоего Владетеля и сделаться, м-м… – он обернулся к рыжеголовому и слегка щёлкнул пальцами.

– …слугой отречения и орудием очищения мира по воле его? – со странной улыбкой договорил тот.

– Да, я готов.

– По традиции ты должен сказать это трижды, – негромко заметил медноволосый, отставляя от себя полупустую бутылку.

– Просто сказать?

– Да, просто сказать, – кивнул блондин, с еле слышным хрустом разламывая разошедшийся пополам устричный панцирь. – Можешь считать, что твои, хм… хозяева, – он тихо фыркнул, – стараются заботиться об окружающей среде и не тратить без необходимости лишнюю бумагу.

– Я готов, – зачарованно повторил Чарли, не отрывая глаз от кончика ножа, который подцеплял жемчужно-серую поблёскивающую устричную плоть, отрывая её от блестящих внутренностей широкой перламутровой раковины.

В тот же момент рыжеголовый поднялся, подошёл и положил ему ладонь на левую сторону груди. На мгновение Чарли показалось, что вместо пальцев блеснул металл, а потом вокруг внезапно сделалось очень холодно. Он почувствовал, как сердце сжали словно бы колючие ледяные тиски, заставляя пропустить один за другим сразу пару ударов. Чарли рефлекторно, судорожно глотнул сколько мог воздуха широко открытым ртом.

– Ну что ж, я вижу, что ты искренен, – улыбнулся мужчина. – Думаю, ты нам подойдёшь.

Чарли ощутил, как кожу на его груди пронзило что-то острое.

Ладонь длинноволосого не шевелилась, но он чувствовал, как мёрзлые лезвия проникают всё глубже… и ещё глубже… и ещё… Чарли опустил глаза и увидел кровавое пятно, проступающее сквозь ткань его футболки. Тяжёлый, омертвляющий озноб защекотал ступни и стал медленно подниматься сначала вверх по лодыжкам, а потом по позвоночнику, обездвиживая тело.

– Ч-что… что ты со мной… – выговорил Чарли, чувствуя, как немеет, отнимаясь, его язык.

Рыжеволосый снова улыбнулся и прижал пальцы свободной руки к его губам.

– Ш-ш-ш… Тебе понравится, вот увидишь, – ему показалось, что карие, с золотистым отливом глаза стоящего над ним внезапно блеснули огненно-красным. В следующую секунду морозный паралич достиг его затылка. – Твоя эволюция всё ещё не завершена, ведь так?

* * *

– С днём рождения ещё раз, ма, – Диана обняла полную седоволосую женщину с уложенными в сложную причёску кокетливыми кудряшками и снова поглядела через её плечо на одноэтажный домик с покатой крышей, стены которого были обшиты красным деревянным настилом.

Диана любила этот домик, похожий на картинку с какой-то почтовой открытки, – хоть и не тот, в котором она провела свою юность, но всё же неуловимо его напоминающий, неуловимо пахнущий детством. Треугольные белые тюлевые занавесочки в распахнутых настежь светящихся окнах с широкими рамами колыхались от лёгкого ветерка, подоконники были сплошь заставлены цветочными горшками с бархатцами, геранью и бегонией. Тянущаяся вдоль узкой водосточной трубы веточка вьюнка с трогательными белыми колокольчиками словно светилась в лучах круглого фонаря над дверью, отбрасывающего электрические отсветы на маленькую зелёную ель около самого крыльца. За кругом тёплого яично-жёлтого света робко притаился поздний вечер. Уютный аромат имбирного печенья, тянущийся из приоткрытой двери дома, смешивался с терпким запахом лесного тумана и с кристальной свежестью наступающей весенней ночи.

– С юбилеем, миссис Уайт, – сказал сидящий на похожей на ископаемую ракушку чугунной садовой скамейке рядом с кирпичным грилем Алекс и с улыбкой почесал за ушами золотистого ретривера, который кружил по газону, явно напрашиваясь на ласку. – И тебе не скучать, старина Арчи… Ещё увидимся.

Пёс опёрся передними лапами о его колени, громко дыша и высунув язык, а потом, склонив голову, посмотрел Алексу в глаза и потянулся мокрым носом к его лицу.

– Такое ощущение, что он с тобой разговаривает, – папа тоже выпустил Диану из крепких объятий и покачал головой, глубоко засовывая ладони в карманы серого вязаного жилета.

– А он и разговаривает, – отозвался Алекс.

Диана бросила на него укоризненный взгляд. Вот никак не может без позёрства…

– Да? И что же он тебе говорит? Что будет скучать? Ну, это-то и без перевода ясно…

Алекс взял в ладони тёплую собачью морду и на секунду прикрыл глаза:

– Он говорит, что вы ему уже очень давно купили какой-то корм, который пахнет кроликом, но держите его на верхней полке в кладовке и почему-то больше не достаёте, а он ему очень нравится…

– Батюшки! – всплеснул руками папа. – А ведь мы и точно позабыли… И когда это ты успел заметить? Ну прости меня, Арчи, прости, прости, – он погладил по голове пса, который тут же бешено завилял хвостом и в полном восторге сделал пару кругов вокруг крошечного выложенного камешками пруда, в центре которого виднелась едва заметная в сумерках глиняная фигура сидящей на задних лапках лягушки.

– Это так замечательно, что у вас получилось приехать… – растроганно говорила тем временем мать, обращаясь к Диане. – Но всё-таки, милая моя, как тебе удаётся так часто к нам летать? Из Австралии в Канаду – это же почти двое суток пути…

– А я всегда была лёгкая на подъём, ма, – рассмеялась Диана. – Ты же ведь меня родила практически в самолёте, помнишь? Вот с тех пор всё и пошло…

– Оливия-то уж навряд ли что-то там помнит… – скептически проговорил папа, почёсывая седой затылок. – Она тогда очень удачно потеряла сознание… и даже не пытайся мне сейчас что-то говорить, сынок, – сурово добавил он вдруг, посмотрев на Алекса. – Не дай бог тебе когда-нибудь пережить то, что пережил я тогда…

– Ну, кто бы сомневался, что вам, мужчинам, при родах приходится труднее всего… – сварливо отозвалась мама. – А ты, Дианочка, имей в виду – тебе, конечно, никто не даст сейчас твоих сорока, ты прекрасно выглядишь, но когда вы с Алексом наконец уже решите…

– … а ещё я всегда ужасно скучаю по твоему домашнему печенью, мам, – торопливо перебила её Диана, беря руки матери в свои и внимательно глядя ей в глаза.

Это был почти что запрещённый приём, но она ничего не могла с собой поделать. Так хочется, чтобы родители перестали стареть, как когда-то, десяток лет назад, перестала она сама… Но так не бывает, кажется, даже в добрых сказках, а Диана давно уже поняла, что мир для тех, кто обрёл однажды подлинное видение, напоминает сказку разве что очень отдалённо – и даже тогда далеко не самую добрую.

Мама замолчала на мгновение, словно забыв, о чём только что говорила, и тут же сердечно заулыбалась:

– Ну я же всегда пеку его специально для тебя, моя дорогая… Но всё же… Дианочка, это же страшно дорого, постоянно мотаться вот так между континентами… Может быть, вы когда-нибудь всё же переедете к нам в Онтарио? Ты знаешь, мы до сих пор так рады, что решились тогда уехать… Всё-таки в нашем возрасте жить под озоновой дырой…

– Я хорошо зарабатываю, ма, я ведь ещё и частные уроки музыки даю, на это большой спрос, – на одном дыхании протараторила Диана. – Кроме того, знаешь, какой у меня сейчас чудесный класс? Ну вот как я их оставлю? А австралийское солнышко мне ни за что не повредит, поверь…

…Когда они, наконец, подошли к автомобилю, на ясном вечернем небе уже высыпали первые звёзды – яркие, словно горсти подсвеченных драгоценных бриллиантов на тёмном дымчатом бархате. Пепельно-розовая полоска отгоревшего заката над кромкой леса таяла и растворялась в подступивших уже совсем близко блеклых синеватых сумерках. Ночь подкрадывалась к крошечной деревеньке неслышно и незаметно, словно хищник на мягких лапах со втянутыми когтями. Окна в соседних домах уже не горели – видимо, здесь, вдали от больших городов, принято было рано ложиться и рано вставать. В невидимой траве стрекотали цикады, где-то вдалеке раздавались трели лесных соловьёв. В темноте, прямо под колёсами припаркованной машины, торопливо пробежал маленький толстый ёжик.

– Я поведу, – не терпящим возращений тоном сказал Алекс, доставая ключи и включая свет в салоне. – Мне так будет спокойнее…

– Да неужели? – Диана оглянулась, ещё раз помахала рукой стоящим на крыльце родителям, а потом послала им воздушный поцелуй. – Ну что ж, тогда я надеюсь, что ты за полгода уже привык к правостороннему движению. А то ведь авто-то арендованное… – усмехнулась она. – Ты хоть помнишь, куда ехать?

– Хватит меня подкалывать, Искра… мы же всегда там останавливаемся, – пробормотал Алекс, вслепую нажимая на кнопку «старт» под обтянутым серебристым пластиком рулём. – Да даже если бы мы и заблудились, у нас с тобой ведь есть свои методы, верно? Можно подумать, эта машина тебе вообще зачем-нибудь нужна, кроме как для отвода глаз…

– Можно подумать, ты можешь посоветовать мне хоть какую-нибудь альтернативу, Хаук, – в тон ему откликнулась Диана, опускаясь на сидение рядом с Алексом и захлопывая дверцу. – Вот как ты мне предлагаешь объяснять родителям наше появление без автомобиля в этой глуши? У меня, например, нет вариантов… Как бы то ни было, возвращать машину всё равно теперь надо, – она вздохнула, устало прикрывая глаза. – Вот взяли бы беспилотник, не пришлось бы сейчас отгонять его вручную, сам бы доехал… Что поделаешь, если у них в наличии оказалось только это старьё?

* * *

Чарли очнулся оттого, что у него дико ломило все кости. Он снова ощущал своё тело, чувствовал, как вся его кожа покрывается зябкими пупырышками во влажном ледяном стоячем воздухе, но у него никак не получалось пошевелить даже пальцем: странно твёрдая поверхность, на которой он лежал, удерживала его, словно магнит – кусок железа.

– Он готов, кобэсими, – произнёс негромкий глуховатый женский голос у него над головой.

Чарли с трудом разлепил склеенные непонятной мерзкой слизью веки и резко ощутил острый, горький, какой-то перечный запах, опускающийся на его лицо. Он увидел над собой высокую женщину в тяжёлом тёмном платье, отороченном по краям словно чёрным птичьим пухом. В густых распущенных волосах женщины змеились сверкающие зелёные ленты, концы которых, свитые вместе, походили на острые шипы.

– Где я… – прохрипел Чарли, поднимая глаза к далёкому сводчатому арочному потолку, из щелей в котором лился мёртвенный изумрудно-белый свет.

Он лежал обнажённый, раскинув руки, на гигантской, покрытой холодным склизким налётом платформе, покачивающейся в воздухе меж камней. Чарли с трудом повернул голову и сумел разглядеть, что находится в центре маленького скалистого островка посреди огромного чёрного болота, словно наполненного мазутом, и что на поверхности этого болота медленно лопаются, распространяя запах серного дыма, гигантские, жирно поблёскивающие фиолетовые пузыри. Чарли сделал ещё один глубокий вдох и тут же сглотнул, ощущая, как на него внезапно наваливается почти что непреодолимая тошнота.

– Ты так хотел увидеть всё своими глазами, что было бы страшно несправедливо с нашей стороны и дальше оставлять тебя без сознания, как ты думаешь? – услышал Чарли смутно знакомый голос позади себя, тут же подхваченный эхом. – Готов послужить великой цели?

Блондин и медноволосый – Чарли узнал их обоих, потому что они ничуть не изменились, в отличие от всего того, что окружало его сейчас, – подошли к нему ближе. За их спинами в колышущейся полумгле постепенно проявлялись неясные силуэты скальной гряды, напоминавшие волны неподвижно застывшей чёрной смолы, сверху донизу усеянные полупрозрачными то ли камнями, то ли кладками чьих-то яиц. Эти кладки пульсировали, мерцали в зеленоватых сумерках тусклым опаловым светом и отбрасывали мутные блики на поверхность вязкой дрожащей жижи вокруг, а между двумя особенно крупными скалами виднелся грот с тёмным ворончатым жерлом, из которого тянуло гнилью и чем-то смутно химическим.

И из глубины этого жерла медленно выползали, собираясь в пучки, тонкие светящихся розовые нити изломанных очертаний, похожие на неимоверно длинные лапы какого-то насекомого.

– Что… что эт-то такое… – сипло выговорил Чарли, не отрывая глаз от подползающих к нему всё ближе постепенно багровеющих жил-щупалец.

– Знаешь, смертный… среди множества бессмысленных легенд, которые в разные времена сочинял себе ваш народ, существовала одна такая, – произнёс стоящий над ним рослый мужчина с по-восточному узкими глазами и длинной чёрной косой, перехваченной высоко на затылке толстым кожаным шнуром. – Очень давно один охотник из народа анишинаабе, живший в долине реки Оттава, возмечтал о подлинном познании. Этот человек вечно голодал, потому что охота уже давно не услаждала его, и его не могла больше напитать даже самая сытная человеческая пища… и он хотел большего. И вот однажды, когда изнурение его достигло предела и сделалось невыносимым, этот охотник отправился в лес, чтобы отдать себя тому, кто войдёт в него, и просил его: помоги мне насытиться…

Мужчина положил ладонь ему на грудь и погладил пальцами другой руки рукоять короткого меча, заткнутого за широкий тканый пояс:

– Но ему было сказано тогда: ты никогда не насытишься…

Хищно подрагивающие концы алеющих в полутьме нитей наконец дотянулись до Чарли, прикоснулись к его лицу, векам, раковинам ушей, словно бы изучая. Потом острые кончики щупов прошлись по груди, оставляя процарапанные краснеющие следы, словно от иглы, и вдруг, плавно вспыхнув, свились в одно тонкое, почти невидимое на конце остриё и прокололи ему солнечное сплетение. Чарли пронзительно закричал на одной долгой высокой ноте. Ему почудилось, что кости будто высасывает из тела, оставляя на месте этого тела… какой-то тюфяк, студенистую медузу, распластанную на мёрзлом склизком камне…

Тонкие щупальца тащили его вверх, безжалостно выдирая из кожи, словно улитку, вытягиваемую из раковины, в которую она вросла. Чарли с ужасом ощутил, как мучительно рвётся на части что-то, до сих пор – всегда, изначально, вечно – бывшее единым. Дикая, нестерпимая боль обжигающим потоком хлынула в трахею, и его вопли на мгновение оборвались каким-то сдавленным бульканьем. Из открытого рта потекла кровь. Стоящая над Чарли женщина протянула руку и медленно провела тонкими пальцами по его перекошенным губам, не отрывая жадных рубиново-рдяных глаз от искажённого гримасой лица.

Захлёбываясь истошным, отчаянным воем, Чарли внезапно понял, что его зрение будто раздвоилось. Он ещё видел всё вокруг себя: чёрные скалы, скалистые своды, четыре расплывающихся лица с вглядывающимися в него светящимися алыми глазами. И одновременно с этим он видел собственное тело, распластанное на камне, и стоящие вокруг него неподвижные фигуры. Видел, как это тело, пронизанное розовыми лучами, корчится и пытается оторваться от скользкой плиты, видел свои разметавшиеся по камню, склеившиеся от слизи волосы, видел, как распахивается рот, и слышал свой захлёбывающийся голос:

– Нена-а-адо!!

И тут бесконечные кладки странных яиц на скалах внезапно осветились ярким лиловатым светом и вдруг раскололись, и оттуда хлынули, собираясь в чёрные шевелящиеся потоки, стаи жутких тварей, похожих то ли на огромных мокриц, то ли на скорпионов. Несметные количества каких-то жуков, муравьёв, сколопендр лавинами поползли вниз по стенам.

Чарли сумел ещё увидеть сверху, как медноволосый мужчина, улыбаясь и больше уже не глядя на каменную платформу, приседает на корточки и опускает ладони в эту чёрную копошащуюся массу – так люди опускают руки в бегущую проточную воду. Какая-то длинная блестящая гусеница взбежала по его плечу к шее и тут же опять соскользнула вниз. Другая волосатая многоножка, перебирая тонкими суставчатыми конечностями, взобралась рыжему на горло и обвилась вокруг него, словно колье. И остальные трое тоже подставили руки под блестящие подвижные живые струи, и вокруг запястий у всех четверых одновременно вспыхнули и засветились яркие пурпурно-красные кольца.

– Не-е-е-ет!!!

Полчища чёрных многоногих тварей накрыли его тело, вгрызаясь в кожу, облепили лицо, и Чарли разглядел, уже только сверху, – потому что глаза того, внизу, не видели уже больше ничего, – как тело под ним оплывает, словно свечной огарок, меняя форму. Силуэт, всё меньше напоминающий человеческий, удлинялся, делался полупрозрачным, невероятно костистым, с вытянутыми до земли тощими лапами, с широкими как лопаты ладонями, со сросшимися пальцами. Из туловища, совершенно лысого, в редких пятнах белой свалявшейся шерсти, вырастала крупная голова без ушей и носа, с безгубым ртом, с бритвенно-острыми зубами и крошечными, словно булавочные головки, глазами, с ветвящимися, как у оленя, рогами…

– Я не хочу!!! Я не хо-о…

А потом извивающийся чёрный рой хлынул в его разорванный криком рот.

– Нет, ты знаешь, я думал, что всё это займёт немного меньше времени, – сказал Вильф, снимая с плеча крупную глянцевито поблёскивающую чёрную осу с острыми птичьими крыльями и толстым подрагивающим жалом, всё ещё путающуюся в густых медных локонах. – Чёрт, ай, щекотно… Мне он сперва показался, в общем-то, таким, хм… весьма податливым.

– Думаю, дело не в этом. Владетелю ведь тоже хочется иногда слегка растянуть удовольствие… и я его понимаю, – Тео усмехнулся, сворачивая в узкий переход со стенами из слоистой тёмной пемзы. – Всё-таки такая экспрессия, м-м… как ты думаешь? Нет, люблю энтузиастов, – он покачал головой.

Они вышли в просторную пещеру-зал, пол которой был усыпан красноватой шершавой галькой. Вдоль витых зеркальных колонн тянулись к потолку толстые серые стебли, сочащиеся липким бледно-розовым соком и густо пахнущие чем-то кисловатым, словно подгнивающее сырое мясо. Гигантские листья их, похожие на острые челюсти с шевелящимися раздвоенными языками, были покрыты полупрозрачными соляными кристаллами.

– С другой стороны, знаешь… – начал Вильф и вдруг замолчал, глядя Тео за спину. Тот обернулся.

Из-за груды обросших фиолетовым мхом валунов, с хрустом придавливая ногами каменную крошку, к ним приближался Тим. Побелевшие губы мальчишки были плотно сжаты, на щеках горели красные пятна.

– Я не сопливенький! И я не боюсь, – громко выпалил он, не отрываясь глядя на Вильфа.

Тео с любопытством перевёл взгляд на рыжеволосого.

Тот подбросил осу в воздух, и тварь, со стрекотом трепеща крыльями, тут же исчезла в узкой глубокой щели, змеящейся по скалистому своду.

– Да ну? – улыбнулся он и сделал шаг к Тиму, разминая ладони. – Докажи мне.

* * *

Длиннорукий открыл глаза в глубине иссиня-зелёного вечереющего леса – и сразу закружил на месте, топча тяжёлыми кривыми лапами мягкий мох и оглушительно взрыкивая от жгучей боли в ступнях. Непроглядная чаща вокруг него вздыхала и шевелилась, как живая. Длиннорукий ощущал, как дышат деревья, и как дышит низко нависшее над ним пасмурное небо, и как низкорослые растения вокруг вдыхают и выдыхают тысячами хищных маленьких ртов-пор. Эта воздушная пульсация, пахнущая болотом и прелью, была душной и прогорклой и вызывала нарастающую тягостную тревогу.

Длиннорукий хотел есть – болезненно, невыносимо, мучительно. Нестерпимый голод судорогами сводил его внутренности, и длиннорукий глубоко втягивал в себя ледяной вечерний воздух, наполненный струями манящих и дурманящих запахов. Кислые и горькие, далёкие и близкие, странные и будоражащие, эти запахи без спроса забивались в горло, царапая его невидимыми остриями. Над казавшейся в сумерках чёрной травой поднимался густой холодный туман, пахнущий травяными соками, близкой трясиной и звериными следами на тайных тропах…

И человеком. Мягкой кожей женщин и сочной плотью мужчин, сладким жиром детей и хрупкими костями стариков.

Он слышал, как вдалеке бьётся несколько человеческих сердец.

Где-то там бродила еда. Тёплое мясо.

Длиннорукий остановился, прислушиваясь к звукам леса, к шуму ветвей, поскрипыванию рассохшихся стволов, карканью и приглушённым выкрикам невидимых лесных тварей. В голове его гудел несвязный хор визгливых монотонных голосов. Шипящие змеи скользили меж корней деревьев, какие-то птицы шуршали в кустах и хлопали крыльями, ухая и перекликаясь. Крошечные, почти невидимые мошки с тонким звоном мельтешили вокруг, путались в его редкой шерсти, заползали в складки ороговевшей кожи, вызывая под ней отвратительный тянущий зуд. Этот лес, его тени и утробные голоса пытались вывернуть длиннорукого наизнанку, подчинить себе и растворить в себе. Он чувствовал каждую ветку каждого дерева, как собственные задевающие землю уродливые пальцы.

И еще он чувствовал ТЕХ.

ТЕХ было двое, и они ощущались звонкими золотистыми бликами вдалеке, где-то у самого горизонта. Эти блики дрожали на грани мутного нечеловеческого сознания парой злых мерцающих отсветов, взрезающих вечерние тени. Янтарные всполохи причиняли острую боль, когда отброшенные ими лучи впивались длиннорукому куда-то в подвзошье.

ТЕ раздражали.

Их следовало задавить, задушить, стереть с лица земли…

И для этого ему нужны были силы. Много сил.

Длиннорукий сложил бесформенные чёрные губы дудой и тихо засвистел. Он ощутил, как стук человеческих сердец вдалеке постепенно усиливается, приближаясь к нему. Тогда длиннорукий встал на четвереньки и зарылся ноздрями в опавшие листья на краю поляны, вглядываясь во тьму между исполинскими корявыми стволами.

И побрёл на этот звук.

Глава 3

– А ты правда даёшь уроки музыки? – спросил Алекс, с облегчением выруливая наконец с узкой просёлочной дороги на относительно ровное шоссе.

– Нет. Давала раньше когда-то. Не такой уж на это на самом деле у нас и спрос… – Диана порылась в бардачке, вытащила телефон и пробежалась взглядом по аудиотеке. Потом пару раз прикоснулась к дисплею, и салон тут же заполнили нежные звуки какой-то негромкой джазовой мелодии. – Но всё остальное правда. Класс у меня действительно страшно милый. Вообще эта молодёжь очень независимо мыслит, мне это так нравится, знаешь… – она перевела взгляд со светящейся стрелки тахометра на жёлтую разделительную полосу, мелькающую под колёсами в свете включённых автомобильных фар.

По правую руку мелькнула блестящая поверхность лесного озера, похожая на огромную слюдяную пластину, до блеска отполированную каким-то неведомым мастером. Неподвижная гладь отражала ледяные лучи высоко висящей в небе полной луны; на воде они рисовали неровную, уводящую во тьму серебристую дорожку.

– Одному парню, например, его родители, убеждённые веганы, специально не дают с собой карманных денег, чтобы он случайно не купил себе в школьном кафетерии чего-нибудь неподходящего. И что ты думаешь? Каждый божий день он приносит в школу домашние тосты с веджимайтом, огурцами и авокадо, сбывает их одноклассникам по доллару, и на эти деньги покупает себе кусок мясного пирога. Я так ничего до сих пор и не рассказала его семье, – женщина улыбнулась. – Так что это теперь наш с ним маленький секрет…

– И не стыдно тебе? – ухмыльнулся Алекс.

– А я вообще противник пищевого насилия, знаешь… погоди-ка, Хаук, – неожиданно оборвала себя вдруг Диана. – Остановись на минутку, пожалуйста.

– Что такое?

– Мне послышалось… – начала женщина, не договорив.

Алекс притормозил на засыпанной мелкими сухими листьями обочине около груды замшелых булыжников и опустил стекло. В отдалении, словно бы над верхушками деревьев, действительно раздавался странный скрипучий звук, похожий одновременно на лай, кошачьи визги и лошадиное ржание. Мужчина нахмурился, потом потёр запястья.

– Давай-ка выйдем, – предложил он, заглушая мотор. Тьма за окнами тут же дрогнула, подбираясь поближе к стеклам, словно большой мохнатый зверь.

Они вышли, вслушиваясь в звуки леса. Где-то в глубине чащи куковала кукушка, развесистые дубы и тонкие рябины равномерно шумели пышными кронами над головой. Края смутных силуэтов елей и берёз на другой стороне шоссе темнели в призрачном белесом свете тиснёным узором, вытравленным на иссиня-чёрной поверхности неба. Диана прислонилась спиной к бамперу автомобиля и устремила неподвижно-задумчивый взгляд в темноту. Ночь вокруг словно замерла в ожидании. В брызгах света от фар тревожно крутились какие-то мошки. Над ухом послышался тоненький назойливый писк, и Диана автоматически прихлопнула севшего на щёку большого чёрного комара.

– Я не уверена, что… – заговорила было женщина и вдруг невольно вздрогнула, потому что ей показалось, как будто кто-то невидимый и огромный, встав за её спиной еле заметной тенью в темноте, зажимает ей рот мягкой шерстистой лапой. Запястья полоснуло болью.

И почти тут же тишину снова разрезал жуткий вибрирующий рёв, и сразу вслед за ним послышались отчаянные человеческие крики.

* * *

– Может, хватит с него? – сдерживая улыбку, поинтересовался Тео и прислонился спиной к блестящей колонне, рассеянно отводя от своего лица сочащиеся густым розоватым соком извивающиеся серебристые побеги.

– Думаешь, Правительница будет недовольна тем, что мы обижаем её любимчика? Так он же сам ко мне пришёл, разве нет? Так ведь, малыш? – Вильф в очередной раз перехватил Тима за запястье и рывком завёл его предплечье за своё, не давая скрестить руки на груди. – М-м? Или будешь жаловаться мамочке, а, Аспид?

Его ладонь резко надавила на локоть скрученной за спиной руки, и Тим едва удержался от крика; кровь, сбегающая с рассеченных бровей, стягивала ему кожу, подсыхая на щеках. «Если Вильф сейчас примет зверя, шансов точно нет», – успел подумать Тим. Секунду спустя он, задыхаясь от боли, уже кувырком летел, разбрасывая в стороны красную гальку, к противоположной стене, прямо на крупные острые стекловидные лезвия, покрывающие её сплошным ковром. Тим на лету свёл ладони, сжимаясь в комок, его тело на миг окутало призрачным зеленоватым свечением, и сверкающие острия со звоном посыпались вниз, словно сметённые взрывной волной. На одном рваном выдохе он попытался блокировать боль, но по спине всё равно будто проехались раскалённым наждаком. Из разбитого носа брызнула кровь.

Можно подумать, что так у него шансы есть…

Тиму показалось, что рыжеволосая фигура напротив него на миг раздвоилась, окутанная пеленой тонкой дрожащей ряби, и ошалело захлопал глазами, чувствуя, как внезапно наваливается дурностное головокружение.

– Стяжка, Аспид, – раздался позади него негромкий насмешливый голос Тео. – Береги спину…

Уже почти не думая, он стремительно перекатился по полу в сторону и тут же вскочил, успев отчаянно полоснуть воздух вокруг себя открытой ладонью. На целую секунду вокруг Тима материализовалось полупрозрачное бешено крутящееся кольцо с острыми рваными краями. Кольцо даже начало было расширяться, но почти сразу же потускнело и осыпалось на пол мерцающими серебристыми искрами.

Вильф расхохотался и снова шагнул к нему словно бы из ниоткуда.

– Значит, не будешь жаловаться? Нет, ну тогда я продолжу…

Прямо в лицо Тиму полетел тонкий прозрачный светящийся хлыст, и тот едва успел увернуться от него, спасая глаза. Под каким-то немыслимым углом ему удалось откинуться назад, чудом сохранив равновесие, но Вильф почти сразу ловкой подсечкой опрокинул его на спину и тут же с силой наступил ногой на живот. Тим вскрикнул от боли и отчаянно хватанул ртом воздух, барахтаясь на скользких камнях, словно перевёрнутая черепаха.

– Ладно, ладно, – продолжил Вильф, не меняя позы, и массивная медная стрелка тут же высекла искры из мелких камней в миллиметре от его отдёрнутой головы. – Просто ну очень сложно было удержаться, на тебя глядя.

Ещё одно тонкое жало колючей занозой вонзилось в предплечье. Вильф чуть сжал пальцы на левой руке, и Тим с ужасом почувствовал, как его горло медленно перехлёстывает невидимая раскалённая удавка.

– Пожалуйста. Хва… – он не договорил, захлебнувшись собственным криком; пригвождённое к земле, почти что парализованное тело выгнулось дугой.

– М-м, какая трогательная техника боя, Аспид. Мне очень нравится, а тебе, Тео? – в глазах Вильфа отчётливо запрыгали красноватые всполохи. – Давай, попроси меня ещё разок. Вдруг сработает?

Удавка затянулась ещё сильней, разрезая кожу, по шее потекла кровь. Очередной медный шип сверкнул в воздухе и обжёг пронзительной болью, пропоров щёку, и второй полетел сразу же следом за ним, метя в слезящиеся глаза.

Тим в отчаянии попытался закрыться рукой, понял, что не успевает, и вдруг, закусив кровящие губы, резко выбросил вверх ладонь с разом удлиняющимися когтями. По его кисти волной пробежалось колючее жаркое электрическое пламя, и в следующий момент с неё сорвалась крошечная, ослепительно яркая шаровая молния. Это совсем не было больно, в отличие от всех его предыдущих неудачных попыток – напротив, Тим ощутил, как от его руки по всему телу распространяется звонкая, бурлящая волна клокочущей энергии, почти смывающая боль, без следа растворяющая паралич…

Молния встретила медное остриё на полпути, и то со змеиным шипением растворилось прямо на лету. Вильф вскинул руку, легко ловя искристый, похожий на снежок серебристо-серый пылающий шарик на кончики пальцев. Потом довольно улыбнулся, присел на корточки и поднёс его к окровавленному лицу Тима.

– Не так уж это было и сложно, м-м?

Тот, тяжело дыша и всё ещё судорожно всхлипывая, заворожённо смотрел на шарик мутными от слёз глазами.

– Ну-ну, утрись, юный воин, – сказал ему Вильф. – Хватит тут разводить… сырость.

И добавил, поднимаясь:

– Придёшь ещё?

* * *

Разорённую туристическую палатку на берегу озера Диана заметила первой. Рядом с палаткой под мощным раскидистым дубом с выступающими из-под земли толстыми узловатыми корнями валялся разодранный в клочья спальный мешок, по всему берегу были разбросаны бумажные тарелки, высыпанные из перевёрнутого пластикового пакета, и валялись обрывки чего-то резинового, бывшего, судя по всему, в недавнем прошлом надувным матрацем.

В темноте что-то снова заревело и затрещало, около припаркованного неподалёку вместительного чёрного джипа с распахнутой дверцей раздались пронзительные крики – и почти сразу женщина разглядела очертания огромной тени на четырёх лапах, мечущейся по берегу. Издалека эта угловатая фигура напоминала ожившую лесную корягу; контуры её расплывались мутной рябью в неверном свете луны, и было совершенно невозможно понять, что это за животное.

Не сговариваясь, Диана и Алекс бросились вперёд.

– Эй, что происходит? – крикнула Диана в темноту, и уродливая косолапая тень тут же с низким рычанием повернула к ней грязную рогатую башку и на шаг отступила от прижимающегося к бортику машины мальчишки лет десяти и стоящего рядом с ним мужчины, который сжимал в руках короткий походный топорик.

В следующий момент тварь плавно перетекла вперёд и взвилась в воздух в молниеносном прыжке.

Диана отшвырнула существо от себя размашистым ударом локтя и сразу отскочила в сторону, мгновенно скрещивая вместе выставленные перед собой ладони. Привычная мелкая горячая дрожь пробежала вниз по её позвоночнику; вокруг сразу сделалось светлее, вода в озере полыхнула ослепительным серебряным светом, и тут же Диана увидела, как над её головой распластывается в бесшумном броске золотисто-рыжий силуэт Алекса.

Долговязая тень взвизгнула, с грохотом приземляясь в примятые кусты дикого орешника, растущие на самом краю поляны. Диане показалось, что земля под ней чуть дрогнула, и только тут, когда она увидела тварь изменённым зрением, ей удалось разглядеть костистые длинные руки со сросшимися пальцами и ощерившуюся пасть – не человеческую, но и не совсем звериную – на бесформенной, покрытой редкими белыми волосами голове, увенчанной длинными ветвистыми рогами.

– А ну-ка… – Алекс пружинисто двинулся вперёд, оскаливая рыжую лисью морду.

Тварь попятилась от него ещё дальше в кусты, клацая зубами, и вдруг – вытянула чёрные губы и засвистела, разводя в стороны похожие на лопаты лапы. Раскатистые чирикающие трели, настойчивые и пронзительные, поплыли в воздухе, и в следующий момент Диана увидела, как замерший около автомобиля мужчина, выронив свой топорик, вздрагивает и нетвёрдо шагает вперёд, спотыкаясь о травянистые кочки, словно деревянная кукла. Диана успела заметить, что мужчина двигался вслепую; глубоко посаженные глаза на его мокром, блестящем от пота в лунном свете лице были крепко зажмурены.

– Искра, помоги им, – сквозь зубы бросил Алекс, не оборачиваясь. – Я тут справлюсь…

Мужчина, пошатываясь, сделал ещё насколько шагов, запнулся об опрокинутый на землю маленький походный гриль и упал на колени, но тут же снова поднял голову и пополз к твари на четвереньках, приволакивая одну ногу. Диана бросилась к нему, хватая за локти, но мужчина, не издавая ни звука, рванулся с такой силой, что, казалось, готов был переломать собственные кости.

Светящаяся лисья лапа проехалась по морщинистой серой морде с крошечными, словно две спичечные головки, блестящими глазами без век; существо боком отпрыгнуло от Алекса в сторону и тут же взметнулось вверх, с шипением рассекая гигантскими, похожими на экскаваторные ковши ладонями холодный ночной воздух. Режущий уши переливчатый свист оборвался коротким хриплым мяукающим воплем, и Диана почувствовала, как обмякает тяжёлое бесчувственное тело в её руках.

Алекс отбросил рогатого на траву, вонзая когти в его лысое туловище. Свалявшаяся шерсть на впалом животе окрасилась тёмной кровью, но тварь, словно не чувствуя боли, тут же вскочила на лапы, сбрасывая золотистого лиса с себя, и вновь бросилась в атаку, выставляя перед собой засветившиеся бледно-лиловым светом изогнутые рога. Рыжий полулис ещё раз резко свёл перед собой ладони-лапы, между которыми сверкнула стремительная жёлтая молния, и тварь, глухо рокоча, стала отступать от него прочь, с треском ломая кусты.

– Э-эй… – Диана тряхнула мужчину за плечо. Тот не пошевелился; впалые глаза на бледном лице с крутым лбом и угловатыми рублеными чертами были закачены.

Диана чуть сжала бархатистыми кошачьими лапами его виски. Сосредоточилась, осторожно пуская между ними слабенькую вибрирующую волну тепла и чувствуя, как в её ушах частыми молоточками начинает колотиться кровь.

– Тони… – простонал мужчина, приоткрывая покрасневшие глаза – и вдруг мгновенно изменился в лице, судорожно рванулся в сторону, не сводя с неё глаз, и начал панически шарить руками по жёсткой примятой траве.

– Тихо-тихо, – успокаивающе зашептала Диана, отпуская его и поспешно сводя на груди запястья. – Всё хорошо… ты в безопасности… Можешь встать?

Она торопливо нащупала валяющийся на земле карманный электрический фонарик и щёлкнула кнопкой, направляя свет себе на лицо.

– Я… мне показалось, что… – мужчина не договорил. Губы его, казавшиеся почти чёрными в серебристом лунном свете, искривились, и мужчина медленно разжал дрожащие пальцы, выпуская зажатый в них толстый древесный сук. – Тони… он… он там… его…

…ребёнок сидел на корточках около джипа и изо всех сил зажимал себе пальцами уши. Зубы у мальчишки стучали, он трясся всем телом и судорожно шмыгал носом. Алекс в промокшей от пота рубашке с измазанными травяной зеленью локтями и разодранным до плеча правым рукавом уже стоял рядом с ним на коленях. Он не пытался прикоснуться к дрожащему пареньку, и Диана сумела разглядеть лишь пару еле заметных, поднимающихся от ладоней Алекса тонких золотистых дымчатых струек, которые тянулись к вискам мальчишки: «Вс-сё в порядке… его уже больш-ше нет… Ничего не надо больш-ше боятьс-ся… ничего…»

– Вон смотри, малыш, уже папа к тебе идёт, – договорил Алекс вслух, поднимая глаза на Диану. – С ним всё в порядке, Искра. Даже ушибов нет…

– Сынок… – мужчина крепко обнял заплаканного парнишку, прижимая его к себе. – Как хорошо, что вы оказались рядом… У меня никак не получалось отпугнуть… я думал уже… Вы понимаете, – проговорил он уже спокойнее, обращаясь к Диане. – Фонарик почему-то погас… и машина не заводилась… а я же специально проверял перед походом, что здесь не должно быть агрессивных животных… никаких, чёрт бы его подрал, агрессивных животных… кроме комаров…

Когда джип с кое-как побросанным в багажник барахлом скрылся из виду, Диана нервно запустила руку в бардачок машины, вытаскивая полупустую сигаретную пачку, обессиленно оперлась спиной о капот и тут же щёлкнула зажигалкой.

– Ну и ночка, мама дорогая, – пробормотала она, жадно затягиваясь и отрешённо глядя на мерцающий в темноте между пальцами тусклый огонёк. – Ты понял, что это было, Хаук? Он же их приманивал, ты видел?

Алекс с сомнением покачал головой.

– Я мало что успел разглядеть…

– Ты убил его? – спросила Диана.

– Прогнал. Очень шустрая тварь… Не животное, это точно. И не слишком похоже на кого-то из низших. Тех обычно гораздо проще отвадить. Но кто ещё может водиться в здешних лесах… Даже не знаю, Искра. Всё это странно. Очень странно…

* * *

Длиннорукий бежал гигантскими скачками, надрывая лёгкие, проламываясь сквозь чащу, задевая ветвистыми рогами колючие ветки чёрных деревьев, сминая редкие кустарники на пологих склонах, обдирая об них клочья шерсти и собственной кожи. Лапы его по колено проваливались в мох.

ТЕ отобрали у него добычу, но не сумели причинить вреда. Длиннорукий не чувствовал боли. Он не чувствовал вообще ничего, только всё нарастающий голод.

И ещё – желание уничтожить.

…растерзать, растоптать, сожрать…

Отчего-то после столкновения с ТЕМИ у него прибавилось сил.

Длиннорукий развёл в стороны разлапистые еловые ветви и увидел перед собой дорогу – серую и тусклую, остро воняющую чем-то неживым. Вдоль дороги тянулся ряд рогатых столбов, соединённых между собой многочисленными металлическими нитями, звенящими и потрескивающими. Высоко вверху на столбах виднелись изогнутые ветки с плоскими овальными навершиями, распространяющие вокруг себя тусклое золотистое сияние.

А на другой стороне дороги громоздилось одноэтажное строение с пологой серой крышей и обшитыми красными досками стенами, заклеенными цветными картинками. Строение было наполнено агрессивным, противоестественно ярким светом, сочащимся из широких застеклённых прорезей в стенах.

И длиннорукий отчётливо слышал, как там, внутри, колотится ещё одно человеческое сердце.

Перед зданием, под низким железобетонным навесом, вились ядовитые вонючие пары, а внизу, под покрытой серой коростой землёй, что-то беспрестанно и враждебно жужжало, словно гнездо ползучих насекомых.

Приминая жёсткий папоротник, длиннорукий перешагнул через низкий деревянный заборчик и бесшумно прокрался вперёд.

Он посмотрел на свои лапы со сросшимися пальцами и увидел, как по пальцам пробежался быстрый поток золотисто-алых искр. Внезапно длиннорукий понял, что ему сейчас следует делать. Не отрывая взгляда от здания, он встал на четвереньки и прижал обе уродливые ладони к покрывающей дорогу тёмной корке. От его рук к зданию потянулась сеть мерцающих опаловых трещин.

…с корнем… в развалины…

Трещины раскололи шершавые плиты под квадратным навесом, и в следующую секунду из-под земли вырвался шипящий огненный факел. В мгновение ока пламя плеснуло в стороны, как живое, растеклось по земле, и тут же с оглушительным грохотом вскинулось в высоту и накрыло здание гигантской бушующей волной.

Слепящий свет, сделавшийся на миг ослепительно-белым, заполнил всё вокруг, дымные искры взметнулись к ночному небу и закрутились где-то у самой луны.

Фигура длиннорукого сделалась полупрозрачной, едва различимой; языки пламени проникали сквозь неё, не причиняя никакого вреда. Существо громко заурчало и сквозь плотные облака чёрно-серого дыма двинулось в глодающий обломки трещащий огонь, чтобы достать свою добычу.

Глава 4

– Твою мать, ну и вонь же у тебя в этом зверинце, – поморщился Кейр, оглядываясь и хрустя рассыпанной под ногами сухой рыбьей чешуёй, крупной, словно осколки кофейных блюдец.

Коричневатая пузырчатая поверхность скал здесь была усеяна многочисленными трещинами и множеством стеклянистых фигур, по форме напоминавших то ли иглокожих осьминогов, то ли каких-то многоногих слизней. В просторных пещерных гротах скручивались кольцами извивающиеся туши гигантских каракатиц, по стенам бегали тонкие и длинные, как шнурки от ботинок, блестящие многоножки. В дальнем углу красноглазый крысиный волк с хитиновой головогрудью, как у паука, с чавканьем догрызал неопределённые чёрные ошмётки с виднеющимися между ними остатками блестящих костей. Ещё дальше в зеленоватой полутьме раздавалось зудящее стрекотание и мелькали какие-то кожаные крылья, загнутые когти, извивающиеся хвосты…

Кейр смахнул с плоской площадки, нависшей над булькающей и пахнущей сырым тестом серой лужей, пару крупных, с ладонь величиной, полосатых длинноусых муравьёв, и уселся на тёплый потрескавшийся камень, подтягивая под себя одну ногу.

Старшие обитатели Цитадели обычно брезговали здесь бывать, Кейр же не видел в общении с низшими ничего зазорного. Кроме того, среди разнообразной живности, населявшей базальтовые пещеры, иногда попадались весьма забавные экземпляры.

– А вот этого я тут раньше не видел, – Кейр пихнул ногой мелкую длиннозадую тварь на восьми коротких лапах, с голой, свисающей складками, как у шарпея, кожей и тонким, чуть ли не в четыре длины собственного тела, светящимся белесым хоботом, который оканчивался коротким влажным жальцем. Поймав его взгляд, существо проворно запрыгнуло Кейру на колени и обвило горячим липким хоботком его шею.

– Он тебя хр-р… удушить хочет. Хе-хе, – прокомментировал Вельз, жмуря светящиеся жёлтые глаза.

– Пускай попробует, – хмыкнул Кейр, в несколько оборотов наматывая извивающийся хобот себе на кулак. Монстр тоненько заверещал. – Что, не нравится, ага? Слушай, Вельз, вот как они все тебя самого ещё до сих пор здесь заживо не сожрали, а?

– Жру-ут, когда сла-абый, – проскрипело выползшее из заполненной вязкой беловатой слизью ниши напротив гигантское обезьянье туловище на сучковатых паучьих лапах, распространяющее вокруг себя запах тухлой рыбы.

– Пасть захлопнул, чучело, – ровно сказал Кейр, не поворачивая головы. – Не с тобой разговариваю.

– Я не чу-учело, я Бе-ерон, – проскрежетал тот, безостановочно вращая желтовато-белыми глазами с крошечными зрачками.

– А я сказал, что чучело. Ты кем там вообще себя возомнил? Меня ещё по имени назови… – Кейр отпустил уродца с хоботом, и тот проворно отбежал за ближайший валун и затаился там, опасливо поблёскивая маленькими злобными глазками. – Нет, распустил ты своё стадо, лопоухий… – парень снисходительно покачал головой. – У тебя тут все, кто говорить не разучился, такие нахальные? Может, он вообще уже на твоё место метит, а? – не удержавшись, поддразнил он.

Монстр повернулся к обезьяноголовому пауку, угрожающе оскаливая длинные жёлтые клыки, и тот тут же с шипением шарахнулся обратно в свою нишу и выставил перед собой длинные, как садовые грабли, крючковатые лапы с кривыми когтями.

– Метит… – сказал Вельз, присаживаясь рядом с Кейром. – Но прав… хр-р… Вот ты станешь слабым. Он тебе глаза съест. Хе-хе.

Обезьноголовый поскрёб одной безволосой лапой о другую и облизнулся.

– Это-то понятно, – отмахнулся Кейр. – Я тебя о другом спрашивал. В самом деле, не притворяйся же ты идиотом, Вельз.

– Один голос, – не совсем понятно ответил Вельз, наблюдая, как Кейр дразнит растопыренными пальцами сидящего на стене то ли краба, то ли покрытую зелёным пухом многоногую светящуюся креветку, и каждый раз отдёргивает руку, когда та щёлкает клешнями. – Могут хр-р… бояться. Могут подчиняться. Когда по отдельности, боятся. Когда вместе, хр-р… слушаются.

– Их же больше, – возразил Кейр, качая ногой.

– Когда больше, жрут хр-р… друг друга. Не кого-то сильного. А то никому ничего не достанется. Так всегда бывает. Хе-хе. И у людишек так же.

– Да ну? – скептически проговорил Кейр, с лёгким недовольством понимая, что начинает бессознательно перенимать интонации Вильфа. – А теми кто тогда рулит?

– По-разному, – прокряхтел Вельз, отцепляя краба-креветку от стены и с хрустом швыряя себе в пасть. – Иногда сами. Иногда хр-р… помогаем.

– Кто помогает? Ты?

– Иногда и я. Хе-хе.

– Покажешь? Хочу посмотреть.

– Это толпа нужна. Чтоб много. Тогда покажу. А где хр-р… её взять. Кейр ненадолго задумался.

– А ты знаешь, есть у меня одна идея, – он проворно соскочил вниз и отпихнул безуспешно пытающегося укусить его за локоть шипящего гада, напоминающего сильно растолстевшего волосатого пеликана с узкой зубастой рептильей башкой. – Да отцепись уже от меня, крокодятел несчастный…

Он повернулся к Вельзу и ткнул его кулаком в бок:

– Полетели-ка, прошвырнёмся, лопоухий.

* * *

Длиннорукий брёл, не разбирая дороги, продираясь через переплетения древесных ветвей и оступаясь на камнях. Все эти дни он охотился, и все эти дни у него прибавлялось сил.

Он научился бесшумно прокрадываться между светящимися по ночам тонкими скорлупками, скопища которых обычно громоздились совсем близко к мёртвой дороге, и в которых раздавались пульсирующие удары многочисленных человеческих сердец – так, что никто и никогда не замечал его в полумраке. Научился выслеживать поздних прохожих и обездвиживать их одним мощным ударом лапы по затылку, чтобы они не пытались убежать. Потом можно было вспороть когтями мягкую податливую кожу и долго лакать горячую сладкую кровь, не опасаясь никакого сопротивления или криков.

Но мучительный голод всё равно не отпускал ни на минуту.

Потом длиннорукий научился добывать еду, просто прижимая ладони к стенам скорлупок – те трескались и расходились по швам, не выдерживая напора вызванной им из небытия огненной бури. Тогда тёплое мясо больше не могло противиться вовсе.

Но голод по-прежнему преследовал его каждое мгновение.

Зеленоватые сумерки вокруг длиннорукого сгущались, и колышущаяся тьма накрывала собой всё вокруг, словно огромная меховая шкура. Пушинки этого чёрного меха щекотали длиннорукому ноздри и язык. Вокруг разноголосо шумел лес. Ветер шуршал в сплетающиеся над головой густых кронах высоких старых деревьев, шелестел в зарослях сочной осоки. Под ногами похрустывали сухие ветки, в траве громко стрекотали цикады; с высоты время от времени доносились крики ночных птиц, пугающие и притягивающие. Порывы прохладного ветра обдавали душистой сыростью терпких травяных ароматов.

Длиннорукий нырнул в глубокий сырой овраг и затаился там, прикрывая глаза. Голоса леса нашептывали ему что-то, потихоньку убаюкивая. Стрекот кузнечиков вокруг делался всё более и более громким, и в этот стрекот вплетались отголоски чьего-то пения, и едва уловимые отзвуки музыки, играемой на неведомых инструментах, шёпот, шёпот, шёпот, чей-то смех, крики, тихие всхлипывания, заполняющие собой всё его мутное сознание, от которых внутри головы что-то начинало гудеть и вибрировать.

Сил прибавлялось.

Но ему нужно было ещё больше…

* * *

Верена сидела, забравшись с ногами на подоконник распахнутого настежь окна, сцепив пальцы на колене и свесив вниз босую ступню, и слушала дыхание раннего утра. Лёгкий прохладный ветерок трепал ещё влажные после душа волосы.

Светло-сиреневый небосвод, казавшийся с высоты семнадцатого этажа невероятно близким, на востоке светился недоступной, неописуемой белизной; тёмные силуэты телебашни и Берлинского собора словно были выведены на фоне перламутрового неба густой сероватой акриловой краской. Всю комнату наполняли робкие проблески близящегося восхода, переливающиеся всеми оттенками сиреневатого и бледно-розового.

Верене больше совсем не хотелось спать – сон исчез, словно пугливая ночная птица, согнанная неосторожным охотником. Вот сейчас можно было так отчётливо представить себе, будто она совсем-совсем одна на этой земле и только перед ней сейчас совершается чудо рассвета. Раскинувшийся вокруг огромный город ещё спал… нет, он, конечно, только притворялся спящим. Тишина уходящей ночи смешивалась с ровным гулом машин, слышимым с близкого шоссе, с еле слышным тревожным перестуком колёс на железнодорожных путях, с гомоном проснувшихся птиц, далеко разносимым порывами ветра в безбрежном океане прозрачного весеннего воздуха.

Валяющийся рядом с Вереной на подоконнике телефон внезапно зажужжал, заставив девушку вздрогнуть. Господи, ну вот кому она могла понадобиться в такую рань?

«Твой гороскоп на сегодня. Для некоторых Весов начало дня обещает интересные встречи. Очень разные люди могут обнаружить, что у них много общего. Во второй половине дня астрологи рекомендуют не рисковать, особенно если дело касается чего-то важного. Поступки, совершённые под влиянием эмоций, могут привести тебя к неприятным последствиям».

«Можно подумать, поступки, совершённые под влиянием эмоций, кого-нибудь когда-нибудь приводили к приятным последствиям», – фыркнула про себя Верена. С какой стати «филинг-фри» вообще шлёт ей эту дурь? Вроде ни на какие рассылки она не подписывалась… «По крайней мере, сознательно», – мысленно добавила девушка, автоматически начиная листать новостную ленту.

«…сделать Европу климатически нейтральной уже в ближайшие пятьдесят лет. В поддержку нового законопроекта выступили…»

«…в результате серии террористических актов, организованных неизвестными на юго-востоке Канады, четырнадцать человек погибло, шестеро пропали без вести. Ведутся поисковые операции, преступников пока не удалось…»

«…четвертьфинал чемпионата Европы по футболу, который пройдёт сегодня вечером на стадионе «Стад де Франс». Мы поговорили с экспертами и выяснили, какие команды могут выйти…»

Точно, сегодня же игра…

Нет, хватит. Верена отшвырнула телефон на кровать. В конце концов, всем этим можно заняться и днём. Днём вообще всё будет иначе, днём опять всё будет как всегда, но утро должно оставаться утром – чистым листом бумаги, незапятнанным ничем повседневным. Магическим временем, когда ничего ещё не решено, не приобретено и не потеряно. Недолгими минутками, которые, сродни тонкой паутинке, связывают реальный мир с каким-то иным миром, полным грёз и теней, и можно разглядеть отблеск этого другого мира там, где привык видеть лишь обыденную жизнь… …вот только можно ли было её жизнь теперь вообще назвать обыденной?

Девушка глубоко вдохнула едва заметно пахнущий гарью сыроватый воздух и скрестила на груди запястья, на которых ещё можно было разглядеть два сделавшихся почти невидимыми шрамика-полоски. Закрыла глаза, пережидая горячую сладкую дрожь, бегущую от кистей и солнечного сплетения к позвоночнику. Дрожь постепенно заполнила всё тело до самой макушки, окутывая его волшебной, упоительной лёгкостью; молочная белизна окружающего пространства еле слышно тоненько зазвенела тысячами хрустальных колокольчиков.

Верена медленно раскинула в стороны руки, перекинула обе ноги через подоконник и плавно соскользнула вниз.

Воздух мягко подхватил её, раскачивая будто бы на невидимых качелях. В расправленных серебристых крыльях загудел тёплый ветер, пробуждающий в сознании вереницу смутных, неотчётливых образов, сплетённых из воспоминаний далёкого детства и каких-то несвязных мечтаний – завораживающих, зовущих, манящих за собой. Это было бы сложно выразить словами или объяснить кому-то, кто сам хоть раз не ощущал подобное, – отсутствие мыслей, по крайней мере тех, которые были связаны с повседневными делами и тревогами, чувство невероятной свободы, наполнявшее душу слабым сиянием непонятной и странной радости…

Верена закружилась в воздухе, вихрем проносясь над плоскими, похожими на выстроенные в ряд спичечные коробки, прямоугольничками знакомых блочных домов, над лимонно-жёлтыми зарослями цветущей акации, растущей вдоль шоссе, над самыми макушками вишнёвых деревьев в ближайшем парке, земля под которыми ещё была укрыта лёгкой туманной дымкой цвета слоновой кости – лепестки маленьких душистых цветков вспорхнули с ветвей широкой алой вуалью под взмахами серебряных крыльев.

А потом она молнией сорвалась вверх и метнулась в самую глубину мерцающего, как розовый сердолик, утреннего поднебесья, проскользнула между редкими тёмными облаками, отбрасывающими голубоватые тени на тёмно-зелёные квадратики полей и на далёкие сверкающие зеркала маленьких озёр между ними, окунулась в ласковые волны бархатистого жемчужного ветра, и эти волны стремительно понесли её всё дальше, к пронизанному лучистым сапфировым светом горизонту…

«Сегодня у меня обязательно будет хороший день», – подумала Верена.

* * *

Покидая Цитадель, Кейр, естественно, поленился проверить по Сфере, в каких сутках он сейчас находится, и теперь, вынырнув из-под укрывающей город пелены туч, обнаружил, что здесь не было ещё даже полудня.

Раскинувшееся под ним залитое пасмурным светом пространство было белым-белым, с редкими пятнами зелени и множеством круглых площадей, от которых расходились в разные стороны лучи многочисленных улиц. Посреди стальной саблей разделяющей город надвое широкой реки со множеством каменных мостов виднелись два вытянутых острова, на одном из которых возвышался огромный собор с острым шпилем и двумя высокими прямоугольными башнями.

До вечера было ещё очень далеко, поэтому Кейр с чистой совестью отпустил Вельза изучать содержимое ближайших помоек, а сам плавно спикировал вниз, опустился на землю посреди одной из примеченных им с высоты узких и извилистых, вымощенных плоскими каменными плитками безлюдных улочек, и скрестил кулаки на груди, отпуская зверя.

Вокруг было свежо, совсем недавно явно прошёл дождь: в блестящей поверхности покрывающих мостовую луж отражались размытые края низко висящих тучек, на уходящей в землю тонкой водосточной трубе, аккуратно выкрашенной бледной бежевой краской, блестели похожие на крошечных серебристых жучков капельки воды.

Парень с любопытством огляделся. Всё вокруг было очень… наверное, это называется «импозантным», решил Кейр. Каменные здания с распахнутыми белыми деревянными створками-ставенками на каждом окне, квадратные стеклянные фонари над дворовыми арками, как на иллюстрациях из детских книжек, аккуратно подстриженные деревья, окружённые низенькими ажурными ограждениями. Здесь вообще было необыкновенно много чего-то ажурного: многочисленные балкончики и огромное количество фигурных решёточек под окнами, резные узоры на тяжёлых двустворчатых деревянных дверях, даже тиснение на канализационных люках…

Парень двинулся вперёд, с интересом вертя головой. «Настоящая Европа, без дураков, совсем как в кино», – мелькнуло в голове. И вот чего ему раньше не приходило в голову хоть раз прыгнуть ещё хоть куда-нибудь, кроме Америки?..

Кейр почувствовал дразнящий запах свежей выпечки, тянущийся из дверей одного из уличных кафе с выставленными на улицу плетёными столиками, застеленными белыми скатертями, и вдруг осознал, что он невероятно, прямо-таки зверски голоден. Интересно, а когда он вообще хоть что-нибудь ел в последний раз, а? Ведь неделю назад, не иначе. Или уже две? Твою мать, нельзя всё-таки так надолго зависать в Цитадели…

Парень шагнул в широкую стеклянную дверь между двумя большими цветочными горшками, усеянными вьющимися вдоль глиняных краёв мелкими красными соцветиями.

– Чем могу служить? – тут же обратился к нему из-за стойки пожилой усатый мужчина в белоснежном крахмальном фартуке.

– Вот это вот, эм-м… выглядит очень привлекательно, – слегка обалдев от церемонности формулировки, пробормотал Кейр, показывая пальцем на разложенные под прозрачным стеклом гигантские румяные круассаны, разрезанные надвое и набитые всякой всячиной.

– У нас лучшая пекарня в Париже, поверьте, – гордо сообщил ему усатый. – С вас шесть пятьдесят, месье. Если желаете платить через «филинг-фри» или электронной валютой, сканер для радужки справа от вас, – он указал смуглым морщинистым пальцем на мутный, зеркально поблёскивающий прямоугольник, установленный на стеклянной стойке рядом с бронзовым блюдечком для чаевых.

Кейр улыбнулся и быстро провёл перед лицом мужчины раскрытой ладонью. Между пальцами на мгновение мелькнула тонкая, едва заметная алая паутинка, зыбким прозрачным туманом осевшая тому на веки.

– Хорошего вам дня, месье, – тут же сказал он, отворачиваясь. – Заходите к нам ещё…

– Обязательно, – пообещал Кейр и, жуя, направился к выходу.

«Твою мать, как же вкусно», – подумал он, бессознательно прислушиваясь к обрывкам разговоров проходящих мимо людей. Удивительная штука эта… воля тули-па. Ведь они все говорят сейчас по-французски, чёрт его подери. Офонареть можно. Жаль только было, что воля тули-па, судя по всему, имела связь лишь с устной речью: Кейр решительно ничего не мог разобрать ни на синих, окаймлённых широкими рамками квадратных табличках с названиями улиц, ни на вывесках около ресторанчиков под коротенькими полосатым тентами.

Он вышел на набережную и остановился рядом с круглой рекламной тумбой, похожей на высокий гриб с резной узорчатой шляпкой, соображая, куда пойти дальше. Ага, а вон и тот собор с двумя башнями, который он видел с высоты, – как раз на противоположном берегу. Наверняка ведь какой-нибудь знаменитый…

Мимо с шорохом проносились машины и разнообразные тарахтящие мотоциклы, мопеды и роллеры. Народ здесь, судя по всему, вообще очень уважал байки: всяческие драндулеты были в огромном количестве целыми рядами припаркованы вдоль уличных ограждений. «В основном, впрочем, довольно простенькие такие драндулетики, без особых наворотов», – снисходительно отметил про себя Кейр. Судя по всему, их тут воспринимали прежде всего как транспорт, а не как знак какого-нибудь там особенного статуса.

– Берите по одному евро, сэр, – стоящий на углу высокий темнокожий парень тряхнул перед лицом Кейра тяжёлой гроздью одинаковых блестящих брелоков в виде Эйфелевой башни.

– Не надо, бро, оставь себе, – парень мотнул головой и невольно ухмыльнулся, сообразив, что в нём только что, судя по всему, безошибочно опознали иностранца.

Вообще-то нездешние в основном довольно несложно угадывались вокруг. На шеях у них висели гигантские фотоаппараты с открытыми объективами, цветные рюкзачки многие держали на животах, видимо, опасаясь карманников («Нет, вообще-то разумно, – рассудил про себя Кейр, – в такой толпе сам бог велел что-нибудь у кого-нибудь стибрить…»).

Он пошёл дальше, беззастенчиво разглядывая прохожих. Местные выглядели иначе, чем туристы, но всё равно были какими-то неуловимо иными, не такими, каких Кейр привык видеть обычно на улицах Нью-Йорка: осанистые старушки с аккуратно уложенными волосами и безупречным макияжем, мужчины в завязанных небрежным узлом тонких шейных шарфах, элегантные женщины на низких каблучках и с маленькими кожаными сумочками на цепочках, перекинутыми через плечо, как будто они прямо сейчас отправлялись на какую-нибудь там вечеринку. Время от времени в потоке людей попадались парни в футболках с национальной символикой и с футбольным мячом на фоне солнечного диска – символом нынешнего европейского чемпионата.

Кейр засмотрелся на стройную русоволосую девушку, прижимающую к уху мобильник. Та щебетала в трубку что-то, неразличимое с такого расстояния, и сосредоточенно хмурила тонкие светлые брови. Изящное чёрное платьице с треугольным вырезом едва прикрывало ей колени.

«И девчонки здесь тоже весьма хорошенькие», – заключил он и наискосок двинулся через дорогу на другую сторону набережной.

В следующий момент парень услышал долгий автомобильный сигнал, оглушительный визг тормозов, и мощный удар в бок подбросил его в воздух, кувырнув через голову.

* * *

Верена шагала по набережной де Монтебелло, рассеянно скользя взглядом по бесконечным пёстрым сувенирным рядам, возле которых шла бойкая торговля. Гирлянды светящихся брелоков, целые коробки магнитиков и открыток, сумочки, флажки, все мыслимые варианты трёхмерных моделек футбольных мячей на фоне солнечного диска… Вот интересно, куда всё это барахло денут после чемпионата, если не успеют вовремя продать? Сразу в переплавку?

Навстречу ей прошёл задумчивый кудрявый мужчина в узких очочках, толкающий перед собой детскую коляску, в которой сосредоточенно, надувая розовые щёки, как хомячок, жевал кусок багета толстый темноволосый карапуз в матросском костюмчике. В зелёных ветвях деревьев над головой громко чирикали какие-то невидимые птахи; влажный после дождя городской воздух терпко пах мокрой листвой. Девушка остановилась перед вытянутой до земли стеклянной витриной, рассматривая выставленные в ней холсты в тяжёлых золочёных рамах. Диск солнца над Эйфелевой башней, закрытый широким чёрным пятном, словно во время солнечного затмения. Женщина со змеиной кожей, стоящая, раскинув руки, над огненной бездной, за спиной у неотчётливо прорисованной маленькой человеческой фигурки. А вот это уже что-то совсем абстрактное: две смазанные тени – одна чёрная, другая белая – тянутся друг к другу на фоне размытых колоколен Нотр-Дама. «Готика, одна сплошная готика», – с улыбкой подумала Верена. Вряд ли готика вообще когда-нибудь выйдет из моды…

В кармане её платья завибрировал мобильный.

– Приветик, валькирский любимчик, – девушка поднесла телефон к уху, вслепую шаря в кармане в поисках гарнитуры. Ну вот, опять потеряла… – Чего это тебе не спится? У вас же там почти ночь, наверное?

– Я ненадолго, – донёсся из динамика приглушённый голос Алекса. – Хотел только предупредить тебя кое о чём…

Верена прижала телефон к плечу, оперлась рукой о похожую на теннисный мячик шишечку на зелёном, сплошь покрытом рекламными наклейками тротуарном столбике и запрыгала на одной ноге, вытряхивая из чёрной плетёной сандалии застрявший там камешек.

– О чём предупредить? – произнесла она в трубку.

– Неделю назад произошло кое-что странное, – Алекс говорил спокойно, но Верена, хорошо знавшая мужчину, отчётливо различила в его голосе едва заметную нотку беспокойства. – Нам с Искрой пришлось столкнуться с одним… довольно агрессивным существом.

– С агрессивным… существом? Что случилось? С вами всё в порядке?

– Нет-нет, у нас всё нормально. Это определённо был не тули-па. Я пока даже не уверен, связано ли это вообще как-то с действиями тули-па. Но мне это всё равно очень не понравилось. Пожалуйста, просто будь осторожна. Я знаю, что ты постоянно снимаешь маячок…

– Алекс, я уже полгода занимаюсь с Пулей, – Верена снова натянула сандалию и пошла дальше, переступая через чей-то валяющийся прямо посреди тротуара самокат. – Если уж на меня за это время никто больше не попытался напасть, то ничего страшного со мной и дальше не случится. Я не намерена таскать на себе эту вашу шлейку постоянно…

Взгляд девушки внезапно остановился на серебристо-сером внедорожнике в десятке метров от неё. Внедорожник стремительно приближался к рослому симпатичному парню с густыми тёмными волосами, который переходил через дорогу, совершенно не глядя по сторонам. Алекс продолжал что-то говорить, но в следующие секунды Верена словно бы перестала его слышать. Автомобиль пронзительно заскрипел тормозами, оставляя на асфальте длинные чёрные следы, и глаза девушки расширились от ужаса.

– Алекс… Алекс! Я тебе перезвоню…

Глава 5

– Я так часто вижу тебя тут, малыш Аспид, – сказал Вильф. – Ты уже небось даже забыл, какова человеческая еда на вкус. Почти совсем не бываешь снаружи. Почему?

– Я ещё… плоховато освоил скачок, – Тим незаметно отвёл глаза, делая вид, что просто отмахивается от настойчиво пытающейся забраться в его волосы чёрной многолапой паукообразной тени, которая как раз соскользнула с заросшего колючим, жёстким как проволока терновником потолка.

Тим сидел, сложив ноги по-турецки, на узкой дорожке, тянущейся вдоль отвесной каменной стены; дорожка была выложена словно из плотно пригнанных друг к другу желтовато-белых копий, острых и длинных, похрустывающих под ногами. Внизу в вязком малиновом полумраке виднелась гигантская, раскинувшаяся, казалось, до самого сумрачного горизонта равнина, усеянная чем-то вроде огромных тёмно-красных цветов – трубчатых, с тускло светящимися зеленоватыми мясистыми листьями и зубастыми пульсирующими внутренностями, которые постоянно находились в движении, а над ними вилась беспокойная марь и мелькали многочисленные крылатые тени-силуэты.

– Врёшь мне, – Вильф покачал головой. – А врать мне чревато, малыш, запомни это. Но сегодня я тебе, так уж и быть, спущу на первый раз, – он улыбнулся уголком губ. – Хотя это и не совсем в моих правилах.

Под невидимым отсюда сводом клочьями висел густой горчично-жёлтый туман, в котором время от времени мелькали искры далёких молний; влажный воздух пах озоном и водорослями. Вильф облокотился плечом о скальный уступ и задумчиво поймал в пятерню несколько переливающихся струек, которые клубились около заросшей белесым шевелящимся лишайником широкой трещины в стене.

– Скачок намного проще всего того, что ты освоил до сих пор, – продолжил он вполголоса, наблюдая за змеящейся меж пальцев мутной вуалью, которая под его взглядом начинала извиваться тонкими золотистыми колечками. – Кроме того, ты всегда мог бы сказать кому-нибудь из нас. Правители ведь приняли тебя в семью, маленький тули-па. Им вовсе не нужно, чтобы ты чувствовал себя здесь как пленник… Знаешь, такой, которого заточили в тёмном подводном подземелье… а потом раздробили ему суставы на его тонких пальчиках… а потом выкололи глазки такими дли-инными острыми спицами… и морят голодом… и каждый день загоняют ему под ногти раскалённые иголочки, а в ушки заливают растопленный воск?

Рыжеволосый медленно подошёл ближе.

– М-м? А сам он только и мечтает о том, чтобы как-нибудь остаться в живых, выбраться отсюда и вернуться домой? Или просто обратно во внешний мир? В мире ведь столько прекрасных мест… и ты теперь можешь попасть в любое из них, стоит только захотеть. Или ты от кого-то прячешься?

– Я из дома сбежал.

– Да ну? – Вильф присел рядом и обнял руками колени. – Расскажи мне, Аспид.

Тим некоторое время молчал, наблюдая за медленно ползущей по дну расселины между чашами цветов волосатой тварью, похожей на бесконечно длинного сетчатого питона с острым треугольным гребнем на плоской расплющенной морде.

Вильф не торопил его, рассеянно подбирая и швыряя вниз рассыпанные под ногами лёгкие хрусткие желтоватые камешки, похожие на обломки костей. Откуда-то из-под стрельчатого навеса с громким жужжанием вылетела тёмно-зелёная, покрытая многочисленными костяными наростами сороконожка размером с голубя, села ему на ладонь и немедленно куснула за палец большими чёрными жвалами. Вильф чуть улыбнулся и подставил ей оголённое запястье, и та, прокусив кожу, тут же присосалась к его руке, постепенно увеличиваясь в размерах.

– …кажется, что меня там всю жизнь сначала травили, а потом заставляли просить за это прощения, – наконец нарушил молчание Тим.

– Что ж… тогда выходит, что ты получал вполне по заслугам, разве не так?

Тим замер на мгновение, прикусив губу, потом тихо спросил, не глядя на Вильфа:

– Тули-па не стал бы просить прощения, да?

– Никогда, – медноволосый качнул головой. – Прощения просят трусы, потому что они вообще больше ничего не умеют, кроме как просить.

– А если вдруг вправду виноват?

– Тем более. За проступком должно следовать наказание… чтобы сделаться чистым, любую вину надо искупать. И только так… Ну так скажи мне, малыш Аспид, кто, кроме тебя, был, по-твоему, виноват в твоей трусости, м-м?

– А кто, кроме меня, имел право решать… были ли проступки? – медленно спросил Тим, продолжая глядеть вниз.

Вильф пожал плечами:

– Тот, кто был сильнее тебя, естественно. Чем ты сильнее, тем меньше причин быть в чём-то виноватым – сильным прощают всё. Как было сказано в одной хорошей старой книге, иному ты должен подавать не руку, но лапу – и у этой лапы должны быть когти.

Вильф поднялся и небрежно стряхнул с руки раздувшуюся как футбольный мячик недосороконожку, с плеском рухнувшую в недра тут же захлопнувшегося хищного цветка:

– Подумай на досуге, кто из вас сильнее теперь, маленький тули-па.

* * *

– Слушай, да не надо было… – Кейр прижал ко лбу пластиковый пакет со льдом, прихваченный девушкой у ближайшего мороженщика. – В смысле, я, конечно, всё это очень ценю и всякое такое, но я уже в полном порядке, правда.

– Цыц, – та погрозила ему пальцем. – Если уж ты наотрез отказываешься вызывать сейчас скорую, я должна хотя бы проследить, что ты через полчаса не грохнешься от каких-нибудь там запоздалых последствий сотрясения мозга. Это называется «от-ветс-твен-ность»…

Они сидели на широкой бетонной скамейке под каменной стеной напротив того самого собора со стрельчатыми окнами на двух высоких четырёхугольных башнях. Пасмурное небо над верхушками башен постепенно делалось всё светлее; тут и там в толще слоистых, словно сахарная вата, облаков проступали голубоватые промоины, сквозь которые струились на город неяркие золотисто-жемчужные полуденные лучи. От близкой реки доносился едва уловимый запах тины; с ограждения набережной на противоположном берегу свешивались вниз гроздья пышных вьюнков, похожие с этого расстояния на клочья тёмно-зелёной бархатистой пены. На спускающихся к самой воде ступенях раскатисто курлыкали голуби.

– Кроме того, если уж ты – вляпавшийся в неприятности турист, то ты должен быть по умолчанию страшно рад тому, что о тебе проявляют заботу аборигены, – наставительно добавила девушка. – Откуда ты вообще такой взялся, кстати, что оказался здесь без медстраховки?

– Из Нью-Йорка вообще-то. Нам, э-э-э… можно и не оформлять, – пробормотал парень, искренне надеясь, что не сморозил сейчас какую-нибудь глупость. Пока Кейр не стал тули-па, ему ни разу не приходилось бывать где-то за границей, и он не имел ни малейшего, даже самого отдалённого представления о том, как делаются всякие там паспорта, страховки и тому подобные штуки.

– Ты обалденно говоришь по-французски. Вообще без акцента, – заметила девушка, провожая глазами проплывающий под увешанным бахромой пёстрых замочков мостом длинный речной трамвайчик, весь в цветных растяжках с символикой чемпионата.

– У меня… э-э-э… папа француз, – Кейр мысленно чертыхнулся. Он на какой-то момент успел напрочь позабыть про существование воли тули-па.

– Правда? А у меня папа немец. Вы тоже, значит, на двух языках дома разговариваете, да? Он у тебя из какого города?

– Он, э-э-э… – парень отчаянно попытался не запутаться в собственных импровизациях. – В общем, он уже не с нами… короче, слушай, я не хочу об этом говорить, ага? – решительно закончил он наконец.

– Ой, извини, – тут же покладисто ответила девушка, осторожно отнимая от его головы запотевший пакет. – Ну-ка… смотри, а ведь действительно уже почти ничего не видно.

– Да на мне вообще всё быстро заживает, – спохватившись, Кейр торопливо спустил вниз закатанные рукава рубашки, чтобы ей не бросились в глаза успевшие уже полностью затянуться кровавые ссадины на локтях.

– На парнях как на собаках, – усмехнулась девушка. – Это моя мама про братца всегда так говорит. Когда ему было четырнадцать, он умудрился дважды в течение одного года попасть в больницу сначала со сломанной рукой, а потом с ногой. Три месяца на ходулях. И ничего, к концу года уже снова бодро стоял на скейте и показывал класс.

– Боевой пацан, – покачал головой Кейр, рассматривая круглую узорчатую решётку на стене собора. – Слушай, а может, раз уж так получилось, ты, хм… ну там, покажешь мне окрестности и всякое такое? А то я тут совсем ничего не знаю… Даже не знаю, как называется эта церковь на том берегу…

– Она называется Нотр-Дам-де-Пари, – девушка опять улыбнулась. Долетевший с воды сырой ветерок растрепал её распущенные русые волосы, и та рассеянно пригладила их ладонями. – Значит, хочешь, чтобы я провела тебе экскурсию, да?

– Ну… – Кейр чуть смущённо пожал плечами. – Не то чтобы я навязывался, но ты же ведь вроде бы не очень против моего общества, ага?

* * *

– И не расслабляйтесь, не расслабляйтесь…

Высокая, чем-то похожая на сороку сутуловатая женщина в тёмном клетчатом пиджаке и очках, висящих на тонкой позолоченной цепочке на морщинистой худощавой шее, прошлась между рядами светлых деревянных парт, потом подошла к тёмно-зелёной, цвета болотной тины доске, взяла затянутый в резиновый медицинский напальчник кусочек синего мела и со скрипом подчеркнула слова «Годовая аттестация, седьмой класс» тремя размашистыми чертами. Двадцать восемь унылых пар глаз покорно следили за её действиями с разной степенью незаинтересованности.

– Линейные уравнения с двумя переменными обязательно будут на итоговом тестировании… это вам не в телефонах сидеть в этой своей «филинг-фре». Козлов, ты меня слушаешь вообще, или я здесь так, со стенками разговариваю?

– Я… – развалившийся на стуле у окна плечистый кареглазый парень со щербинкой между передними зубами на мгновение отвлёкся от разглядывания длинноволосой молодой тётки в обтягивающих серых джинсовых шортах и резиновых вьетнамках с бабочками, которая стояла посреди школьного двора, уткнувшись в экран мобильного. Чья-то старшая сестра-студентка, не иначе… – Татьян Петровна, а можно мне выйти?

Паренёк ухмыльнулся, щурясь от гуляющего по классу пахнущего сиренью майского ветерка и наблюдая, как за спиной у директрисы Очкарик, держа телефон под партой, торопливо набирает очередное сообщение:

– Ну очень требуется…

– Иди, – та обречённо махнула рукой, и очки в золотистой оправе закачались на её шее, словно маятник.

Аккуратно прикрыв за собой дверь с наклеенным на ней пожелтевшим плакатом с изображением набережной Луги, парень вышел в просторную, залитую солнечным светом гулкую школьную рекреацию. С лестницы легонько тянуло неистребимым кисловатым душком варёной капусты из столовки. На подоконнике широкого окна под выцветшей полукруглой занавесочкой одиноко валялся брошенный кем-то порыжевший яблочный огрызок. «Последние дни перед концом учебного года всегда самые гадостные», – подумал он, останавливая взгляд на висящей на выкрашенной серой краской стене доске, за стеклом которой под пёстрым заголовком «Девятое мая – стенгазета 7А класса» на фоне развевающейся оранжевой ленты в чёрную полоску были расклеены чёрно-белые фотографии военных крейсеров и испещрённые мелким рукописным текстом альбомные листы. На улице уже давно тепло, птички поют, хочется играть с пацанами в футбол или просто развалиться на траве и намертво зависнуть в какой-нибудь онлайн-игрушке. А не слушать всю эту муть про уравнения и переменные.

Ну ничего, осталась ещё неделька, а потом – целых три месяца долгожданной свободы. «Ещё это дурацкое сочинение по испанскому задали на завтра», – раздражённо подумал мальчишка, шагая по чёрным, похожим на татуировки полосам на линолеуме, оставленным каблуками многочисленных ботинок. Ну это уж пускай Очкарик за него пишет, а то тот что-то совсем расслабился в последнее время…

Он шагнул в пованивающую хлоркой уборную, подошёл к треснувшему окну, на стекле которого виднелось нарисованное зелёным маркером полустёртое изображение толстого пениса с двумя волосатыми яйцами и подписью «физрук казёл», и пошарил за батареей, ловко вытаскивая припрятанную внизу около самой стены мятую сигаретную пачку.

Воровато оглянувшись, мальчик щёлкнул вытянутой из кармана форменного малинового пиджака зажигалкой и торопливо закурил, стряхивая пепел в пожелтевшую раковину, в которую из неплотно завёрнутого крана с мерным стуком капала вода. Потом посмотрел на своё отражение в мутном зеркале и поморщился, проводя ладонью по тёмному ёжику коротко стриженых волос на лопоухой голове. Чёртов дресскод, введённый год назад, жутко действовал ему на нервы. Под бесформенными рукавами пиджака было совершенно не видно отлично натренированных за последние месяцы бицепсов, хоть вовсе не ходи в качалку. Да ещё и жарко, как в бане…

– А ты вроде бы крутой, да, Сергей? – вдруг раздался глуховатый гортанный голос из темноты за самой дальней туалетной кабинкой, в белой перегородке которой виднелась пробитая кем-то с кулака тёмная дыра.

Парень дёрнулся. Он готов был поклясться, что секунду назад уборная была совершенно пуста. Сергей медленно поднял голову и открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из его горла внезапно вырвалось глухое невнятное кваканье.

Прямо ему в глаза через зеркало глядела какая-то… жуткая, покрытая мелкой серебристо-серой чешуёй тварь с вертикальными зрачками. Дверь за спиной с грохотом захлопнулась, словно от порыва внезапного ветра, и мальчишка отчётливо услышал, как в ней звонко щёлкает замок.

– А-э-э… – оцепенело промычал он, не решаясь повернуть голову. Выпавшая изо рта сигарета свалилась в раковину и с шипением потухла. – Т-т-ты… кто?

– Думаю, ты можешь называть меня Аспидом, – обладатель голоса сделал шаг в сторону, внезапно оказываясь прямо у него за спиной. – А можешь просто считать, что я твоя совесть…

Парнишка поспешно зажмурился, с силой потряс головой и только после этого медленно обернулся, снова осторожно приоткрывая глаза.

Тварь никуда не делась.

Больше всего она была похожа на стоящую на задних лапах игуану или, может быть, на ящера с вытянутой мордой и заострёнными ушами; на груди у твари виднелся едва заметный тонкий узор из тёмных поперечных полосок.

– Я же видел, как перед тобой все лебезят в этой твоей школе, – вкрадчиво произнесло существо, делая ещё один шаг вперёд. Сергей в панике отшатнулся, прижимаясь спиной к мокрой раковине. – И тебе это всё очень нравится, правда?

Двуногая гадина потянулась к его плечу гибкой мускулистой лапой, выпуская из узловатых пальцев с коротенькими перепонками острые, загнутые, словно рыболовные крючки, когти.

– По… мо… помоги-и-ите!!!

Сергей проворно сорвался с места и опрометью бросился к двери, но по щиколоткам тут же болезненно хлестанула какая-то зелёная, похожая на змею извивающаяся лиана, блеснувшая тусклым искристым светом. Мальчишка как подрубленный упал на покрытый сероватым налётом кафельный пол, расшибив локти, но тут же резво вскочил на четвереньки, прытко подполз к двери и стал судорожно дёргать холодную металлическую ручку.

Ручка не поддавалась.

– И куда же это ты собрался, интересно? – жуткое существо приоткрыло широкую пасть, вновь приближаясь, и обнажило в подобии улыбки два ряда мелких острых зубов.

Парень завизжал как резаный поросёнок, изо всех сил колотя кулаками по двери. Чудовище легонько хлопнуло в когтистые ладони, и его вопли внезапно превратились в какое-то хриплое карканье, потом в сип, а потом голос и вовсе пропал, как будто рот заткнули подушкой.

– Нам ведь ни к чему весь этот шум, правда? – спросил ящер, подходя ещё ближе и присаживаясь около Сергея на корточки.

Тот в ужасе сжался в комок, обливаясь ледяным потом и слабо икая. Рассматривающие его нечеловеческие глаза с подвижными разделёнными веками слегка прищурились.

– Да брось, неужели ты испугался? Разве можно такому, как ты, чего-то бояться? Ты ведь, наверное, очень сильный, а? – гигантская ящерица подцепила кончиком когтя ворот его рубашки, и Сергей съёжился, чувствуя, как по брюкам начинает неумолимо расползаться тёплое мокрое пятно. – А как же тогда? Когда ты чужие вещи швыряешь в унитаз, а? А когда родительские денежки вытряхиваешь из тех, кто помладше?

– Я н-н-не… – трясущимися губами выговорил паренёк, заслоняя лицо руками. И замолк.

– А когда ты своего одноклассника топил во-он в той раковине, а твои приятели это на видео снимали… весело было, когда он пузыри пускал? А знаешь, каково было этому однокласснику? Не знаешь? А я тебе сейчас продемонстрирую…

Ящер провёл перепончатой ладонью над самым полом, и из щелей между грязными исцарапанными коричневыми плитками внезапно потянулись вверх густые струи гнилостно пахнущего горячего тумана. Будто живые, они заползли Сергею прямо в ноздри, как какие-то черви, обожгли горло, и тот лихорадочно схватился руками за шею, чувствуя, как у него разом перехватывает дыхание. Давясь, он попытался сделать хотя бы один вдох, но мышцы горла словно бы омертвели; в глазах замелькали огненные звёздочки, из носа неудержимым потоком хлынула кровь.

– Не надо… пожалуйста… – задыхающимся голосом просипел он, дрожа и бессознательно прижимая ладони к побагровевшему лицу.

– А почему, собственно, не надо? – поинтересовался ящер.

Воздуха вокруг не стало совсем; голова у Сергея закружилась, потолок и стены ходили ходуном.

– Я-а-х-х… больше не буду, – по-детски всхлипнул он.

– Ты больше не будешь, – согласился ящер. – С сегодняшнего дня ты станешь очень, очень вежливым мальчиком. Имей в виду, я буду следить за тобой… и в следующий раз ты уже так легко не отделаешься…

Гнойно-жёлтые поблёскивающие туманные нити начали медленно таять, втягиваясь тому под когти. Парень вдруг почувствовал, что он снова может сглотнуть, и тут же надрывно раскашлялся, выплёвывая из себя остатки едкого жгучего пара; лёгкие горели, будто его только что вытащили из какого-то вонючего протухшего омута. Головокружение чуть отступило, и Сергей безвольно обмяк, из последних сил прижимая кулаки к груди и судорожно переводя дыхание.

– Сиди… – ящер выпрямился и сверху вниз посмотрел на тяжело дышащего парня, который ослабевшей рукой пытался утереть капающую из носа кровь. – Суши свои штанишки.

Существо положило перепончатую лапу на тускло поблёскивающую ручку и вышло, без единого звука закрывая за собой тонкую пластиковую дверь, на которую кто-то криво налепил цветную трёхмерную наклейку. На наклейке был изображён футбольный мяч на фоне солнечного диска с размашистой бело-сине-красной подписью «болей за наших!» в правом нижнем углу.

* * *

– …и ты знаешь, что он мне на это ответил? «Ну мы же так давно знакомы, я думал, что ты уже привыкла к моему чувству юмора», – Верена возмущённо всплеснула руками. – Нормально, да? Подсунуть вместо презентации подборку «самых горячих сценок из фильмов для взрослых» и выставить меня дурой перед полной аудиторией – это у него называется «чувством юмора»…

– Нет, ну я бы за такое… точно в бубен дал, – проговорил Кейр, утирая рукавом выступившие от смеха слёзы. – Хотя мужская часть этой твоей аудитории, может быть, и не имела ничего особенно против?

Он свернул вслед за девушкой в очередной вымощенный тёмным камнем переулок. В этом квартальчике на каждой улице царила оживлённая торговая сутолока и звучал ровный разноголосый гул. Сквозь прозрачные фасады многочисленных кафетериев виднелись ярко освещённые залы с длинными барными стойками. Около застеклённых лавочек со всякой всячиной прямо на каменную мостовую были выставлены многоэтажные прилавки, заполненные корзинами с выпечкой, горами фруктов, какими-то колбасами и окороками, гигантскими кругами жёлтого дырчатого сыра…

Запахи свежего хлеба и незнакомых душистых специй немилосердно щекотали ноздри. В пёстром человеческом водовороте то и дело мелькали сосредоточенные, высоко держащие над головой цветные флажки или пёстрые сложенные зонтики люди, за которыми покорно брели стайки разнообразных туристов. Под ногами у прохожих хаотично сновали многочисленные детишки на электрических самокатиках – Кейр рассудил, что, судя по средней скорости этого вида транспорта, он у местной молодёжи являлся чем-то вроде подготовительного этапа перед тем, как пересесть на байк.

– Вот тебе смешно, – начала девушка с притворным осуждением, но потом не удержалась и тоже расплылась в улыбке. – Ну каждый же человек ведь имеет право на ошибку, так? Страшно не накосячить, страшно не осознавать, насколько сильно ты накосячил. А он так ничего и не понял и ни разу даже прощения не попросил.

– Ну, значит, считал себя вправе, – парень покачал головой, чудом разминувшись с одним из самокатиков, который почти что ткнулся ему в ноги. – Прощения просить вообще само по себе далеко не айс, ага? Никто не любит чувствовать себя слюнтяем.

– Мама моя… – пробормотала Верена, поворачивая к нему голову. – Поясни-ка мне, пожалуйста, эту логическую цепочку, мистер умник.

– Ну… накосячил – боишься получить по шее – разводишь нюни. Как-то так.

– Да не стала бы я давать ему по шее, – отмахнулась девушка. – Очень надо. Простила бы, наверное.

– И тоже, между прочим, была бы неправа, – заметил Кейр, рассеянно разглядывая высокий, пестреющий разноцветными обложками стенд у дверей газетного киоска, похожий на во много раз увеличенное рождественское украшение. – Добилась бы только того, что он посчитал бы тебя слабачкой и решил, что ему и дальше всё будет сходить с рук.

Верена остановилась у издающего мерное постукивание светофорного столба и засунула руки в карманы.

– Как-то у тебя всё очень уж… однозначно получается, – нахмурилась она. – Можно подумать, что прощения просят только слабаки.

– Ну а что, скажешь нет? А как же все… ну, там, не знаю, всякие замаливания грехов в коленопреклонных позах и эти… покупки индульгенций в средние века? – парень махнул рукой в сторону высокой церковной башни с длинными овальными окнами и тонким шпилем, мимо которой они только что прошли. – Всё оттого, что народ пугали, что они после смерти окажутся в кипящем котле, так, да? Причём типа за грехи, а не по заносчивости, например, или по дурости.

– А что для тебя вообще означает «по дурости»? – с любопытством поинтересовалась девушка.

Кейр пожал плечами:

– Ну, это вроде как когда прыгаешь выше головы и ломаешь себе шею. Сам виноват. И вообще ты всегда и во всём виноват сам.

– Нет, ну это-то, может, и верно… – проговорила Верена, вытащив из кармана заколку и собирая растрёпанные волосы в тяжёлый хвост на затылке. – Но всё-таки бывает же, что прощения просят не из страха. Не знаю, ну просто, чтобы дать понять, что осознал… и что тебе жаль.

Парень наморщил лоб и потёр пальцами слабо виднеющуюся щетину на подбородке:

– Ну ты можешь, конечно, дать понять… что ты что-то там осознал. Только слова всё равно ничего не значат. Ценность имеют лишь действия, ага? Не то, что ты сказал, а то, как ты себя повёл при этом… и после этого. А просьбы простить сами по себе никому не нужны и в целом унизительны. Как и вообще любые просьбы.

Из-под треугольного купола церкви внезапно раздался звучный удар колокола; Верена вытащила мобильный и озабоченно поглядела на часы.

– Мама моя, уже три… Надо бы нам ускориться, а то тётя окончательно меня потеряет. Ты знаешь, с тобой очень интересно разговаривать, месье философ… Хотя я и совершенно с тобой не согласна.

– Это просто потому что ты находишься во власти заблуждений, типичных для человечества, – ухмыльнулся Кейр.

– Ну спасибо хоть не «типичных для Европы», – девушка вздохнула, щурясь от внезапно выглянувшего из-за облаков яркого солнца, и парень тоже невольно взглянул вверх, чувствуя, как начинает припекать затылок.

– Да ну, при чём тут… – он поморщился. – Мир по сути един, и люди в нём везде одинаковые.

– Ты даже не представляешь себе, насколько ты прав… – задумчиво отозвалась Верена, замирая около дверей невысокого трёхэтажного дома с увитыми плющом мансардами, напоминающем картинку из какого-то мультфильма. – Но мы пришли. Дать тебе мой номер?

– У меня, э-э-э, это… телефон недавно украли, – парень почесал в затылке.

Объяснить девчонке, почему именно мобильник Кейра сейчас находится в ящике стола в его бруклинской квартире, а не в кармане джинсов, представлялось несколько затруднительным. Проблема была в том, что, хотя в отношении техники вроде бы и должны были работать всё те же законы, что и для одежды, обуви и прочих бытовых предметов, каждый раз создающихся из ничего после обратного перехода, Кейр пока всё ещё как-то… не доверял до такой степени своим умениям, чтобы рисковать из-за пары капризов совсем уж ценными вещами.

– Хм-м, это смахивает на… – начала было Верена, насмешливо поднимая брови.

– Нет-нет, я хочу остаться с тобой на связи, честно! – замахал руками Кейр. – Я просто правда без мобильного. Давай, э-э-э… давай я тебе код своего аккаунта дам в «филинг-фри»?

– Так ищи, я тебя сразу тогда и добавлю, – девушка протянула ему телефон, затянутый в прозрачный розовый чехол.

– Только ты мне, это… пиши по-английски, – опомнившись, пробормотал парень, наугад отыскивая в меню знакомую иконку. – А то я только говорить по-вашему умею… не читать.

– Да-а-а, американец в Париже, страховки нет, мобильный украли… ещё и читать его надо учить, – девушка хихикнула. – Знаешь, а ведь про тебя комедию можно снимать, дорогуша.

– Слушай… – Кейр укоризненно поднял на неё глаза. – Ты что, всегда такая?

– Какая?

– Ехидная.

– Не-а, только под настроение. И только с симпатичными парнями. Чтобы сильно о себе не воображали.

– Эй-эй, вот это ведь только что было что-то вроде комплимента, ага?

– Ну-у-у… – Верена демонстративно закатила глаза. – Ладно, так уж и быть. Но только если получу комплимент в ответ.

С ней было как-то необыкновенно легко. Кейр давно уже не испытывал такого удовольствия от подобного словесного пинг-понга.

– Ты самый приятный человек из всех, кого я встречал за последние несколько лет.

– Вау, – сказала девушка. – Знаешь, а это накладывает определённые обязательства. Например, я чувствую, что должна наконец уже спросить, как тебя зовут.

Глава 6

В этот день длиннорукий снова ощутил тошнотворное, невыносимо мучительное жжение в лысых ступнях и вдруг понял, что ему самому надо искать ТЕХ.

ТЕ бились всерьёз, но он чувствовал, что их силы тоже не безграничны. Их тоже можно было уничтожить. Уничтожить по одному.

… перемолоть… истребить…

Длиннорукий перешагнул через журчащий ручей и остановился в центре заросшего густой осокой луга, разглядывая собственную кружевную тень на сочной изумрудной траве. Над головой свиристели мелкие птички и пронзительно каркала ворона; равномерный стук дятла раздавался где-то вдалеке. Длиннорукий сделал глубокий вдох, со свистом втягивая в себя душные запахи леса: горечь примятых зелёных стеблей и терпкой воды в оставшихся после ночного дождя лужах, пар от тёплой мокрой земли и от покрытых каплями шелестящих листьев, сладковато-пряные ароматы прелой хвои, разогретой еловой смолы и цветущего шиповника…

Желудок болезненно сводило от голода. Стрекот кузнечиков и жужжание лесных насекомых в чистом прозрачном воздухе кружили длиннорукому голову. Он сам был и лесом, и травой, и облаками, и щебетанием птиц во влажной листве.

Деревья под огромным синим небом дышали покоем.

Длиннорукий запрокинул вверх уродливую рогатую голову и не увидел ни облаков, ни жгучего послеполуденного солнца – лишь ослепительно-яркое белое сияние, льющееся откуда-то сверху. И это сияние стремительно потащило его в высоту, всосало в себя, как лесное болото всасывает в себя долгожданную добычу.

Воздух вокруг заискрился и мелко задрожал, но эта дрожь тут же растворились в ждущей и чуть настороженной пустоте внезапно опрокинувшегося на землю купола небес – и не осталось ни отзвука её, ни даже малейшего эха. Длиннорукий нёсся, заключённый в упругий невесомый кокон, нёсся бесконечно долго, не разбирая дороги, прорываясь сквозь рваные пятна облаков… и вдруг окружающий его кокон затрещал и лопнул, расходясь по швам, и длиннорукий завис в пронизанной светом пустоте, распластавшись в тонких нитях ветра, словно паук в паутине. Над его головой закачалась чернильно-чёрная, усыпанная серебристыми блестками пелена, а внизу, до самого изгибающегося горизонта, раскинулось огромное пространство тёмно-синей пульсирующей ряби, а потом рябь сменилась перетекающими друг в друга зеленовато-жёлтыми пятнами далёкой-далёкой земли.

Не дающие ему покоя жгучие золотистые блики – отражения ТЕХ – ощущались повсюду, рассыпанные по земле, словно пригоршни янтарного песка.

… растоптать… уничтожить…

Длиннорукий выбрал одну из песчинок, поблёскивающую среди зеркальных клякс воды, и камнем метнулся вниз, влекомый сокрушительным, сметающим всё на своём пути воздушным потоком.

Коричневато-зелёная, испещрённая водяными жилами земля стремительно приблизилась, превращаясь во множество расплывчатыми проплешинами рассыпанных внизу островов, которые были покрыты отвратительным белым налётом.

Под растопыренными лапами раскинулась мёртвая твердь, на которой не росла трава, над головой полыхнуло дымчато-голубым мёртвое небо, в котором не летали птицы. Внизу растопырила гладкие серебристые щупальца исполинская неживая конструкция, искусственное нечто, жаждущее врасти в живую плоть: нагромождения стекла и безжизненного камня, путаница невозможно широких, покрытых мерзкой серой коростой дорог, заполненных гудящими механизмами, а ещё глубже, в подземельях – бесконечные термитные норы, по которым с гудением и грохотом ползали длинные металлические черви…

…вытравить… разбить… вдребезги…

Длиннорукий взревел от ненависти, ощущая, как щекочет горло воздух, гадко пахнущий чем-то кисловатым и ржавым. Ничто больше не мешало ему сейчас, и не было больше ни голосов, ни жужжания, ни пронизывающей кости изнутри дрожи, ни жжения в ступнях – он увидел свою цель. Увидел и почувствовал, как стремительно раздаётся в стороны, растягивается его тело, и швырнул себя вниз, в гущу струящихся по тусклой пепельной полосе гигантских железных жуков – и тут же один из жуков при виде длиннорукого в страхе замедлился и вильнул в сторону, а другие, мчащиеся за ним, метнулись к нему сзади, со скрипами и рычанием впечатываясь друг в друга и сбиваясь в одну бесконечную, бесформенную дымящуюся массу…

* * *

– …а во время пенальти я вообще думал, что у меня сердце выпрыгнет! А? Скажи? – Пьер взъерошил себе на макушке густые тёмные кудри и взволнованно продолжил. – А два гола подряд на девяностой минуте! Они же даже опомниться не успели…

Верена слушала брата, рассеянно кивая и любуясь бесподобно красивым, янтарно-алым закатным небом впереди и золотистой каймой на кромках неподвижно висящих в нём голубоватых пушистых облаков. Темнеющая на фоне этого неба Триумфальная арка походила с такого расстояния на трёхмерную резную фигурку с сувенирной открытки. В арке виднелся огромный белый флаг с изображением футбольного мяча на фоне солнечного диска, который раздувался от ветра, как парус.

Вечерняя прохлада приятно ласкала кожу. Лучи заходящего солнца золотили круглое, слюдянисто поблёскивающее оконце на треугольной верхушке маленькой церкви, втиснувшейся между жилыми домами, и отражались в ветровых стеклах бесконечных разноцветных мопедов, расставленных на тянущейся вдоль тротуара широкой парковочной полосе.

Навстречу им прошагала темнокожая женщина в красной косынке поверх тонких, забранных в тяжёлый хвост африканских косичек, тянущая за собой по ровным гладким плитам огромный, как шкаф, пластиковый чемодан. Верена в очередной раз подумала, что приобретение способностей ни-шуур, кроме всего прочего, замечательно облегчает быт – больше, чем таскаться по городу с громоздким багажом, она ненавидела разве что только стоять в вечных очередях перед посадкой в самолёты, а в Берлине с его бесконечными булыжными мостовыми у неё раньше ещё и на каждом чемодане через пару месяцев вечно слетали колёсики…

– Не хочешь открытку отправить этой своей… в Австралию? У них наверняка уже есть интерактивные с лучшими моментами игры, два часа же почти прошло… – Пьер кивнул на коробочку почтового ящика, торчащую напротив входа в книжный магазин и похожую на квадратный жёлтый гриб на длинной тонкой ножке. – Она ведь у тебя вроде бы тоже болельщица, нет?

Верена бросила скептический взгляд на прозрачную крутящуюся дверь:

– Нет уж, в другой раз когда-нибудь. Глянь только, какая там очередь, мама моя. И вообще, родной, нечего нам больше валандаться… сейчас уже стемнеет, а мы с тобой даже в метро ещё не сели. Кроме того…

– Вау… посмотри, Верен, – неожиданно перебил её Пьер, показывая увешанной хипарскими браслетиками тонкой рукой куда-то вперёд.

Верена напрягла зрение, прищуриваясь. Сначала она почти ничего не сумела различить против света – лишь поняла, что со стороны Триумфальной арки доносились постепенно становящиеся всё более громкими равномерные хлопки и какое-то гиканье. Потом Верена наконец разглядела, что им навстречу неторопливо движется шумная многолюдная толпа, состоящая в основном из раздетых по пояс молодых мужчин, некоторые из которых держали на плечах огромные флаги с какой-то непонятной символикой. Кто-то из них шёл прямо по проезжей части, но людей было так много – отсюда казалось, что их человек пятьдесят, а может быть, даже и больше, – что машины вокруг невольно тормозили, недовольно гудя, и начинали двигаться в объезд.

А с другой стороны, оттуда, где вдалеке тускло блестели расплывчатые силуэты небоскрёбов Ла-Дефанс, приближалась ещё одна толпа, люди в которой били в поднятые над головами ладони и в размеренном небыстром ритме скандировали какую-то речёвку, слов которой Верене не удавалось разобрать даже с помощью воли тули-па. Лица почти у всех идущих были закрыты чем-то вроде балаклав или замотаны клетчатыми красными платками.

– Слушай, а ты знаешь, кто это? – раздался над её ухом возбуждённый голос Пьера. – Ну, эти… Они же сейчас махаться будут! Эй, давай посмотрим, а? – парень потянул из кармана телефон.

Две группы стремительно сближались, двигаясь в становящихся всё более плотными шеренгах, и стоящие в передних рядах в какой-то момент сцепились между собой локтями и резко перешли на бег. Несколько человек прыгнули друг другу навстречу, выбрасывая вперёд ноги, один или два забежали за гудящую толпу сзади, бросаясь на кого-то со спины. Верена успела увидеть, как рослый парень в натянутой до глаз бандане, изображающей череп с вытянутыми клыками, ударил под колено другого, наголо бритого, а потом схватил того за шею и потащил в сторону, – ив этот же момент две плотные человеческие стенки сшиблись. Толпа с закрытыми платками лицами пошатнулась, разрывая строй, несколько человек в её задних рядах упало и покатилось по земле. А сзади к ним приближались ещё и ещё люди, расталкивая и оттесняя тех назад и раздавая направо и налево всё новые и новые удары.

Верена уже ничего не понимала в происходящем, кроме того, что они каким-то образом оказались в самом центре всей этой заварушки. Она за локоть оттащила Пьера за синий, исклеенный афишами строительный вагончик с маленькими мутными окнами, примостившийся около парковки у самого края тротуара, соображая, имеет ли сейчас смысл пытаться добраться до метро – отсюда до спуска на станцию им оставалось пройти ещё от силы полкилометра.

Но почти сразу же сделалось понятно, что в ближайшее время такая возможность вряд ли представится.

В воздух одновременно взметнулось несколько пиротехнических факелов, и центр улицы сразу же заволокло сероватым облаком резко пахнущего дыма. Откуда-то из-за деревьев внезапно появилось несколько десятков полицейских в бронежилетах с красными треугольными эмблемами поверх тёмно-синих рубашек и в жёстких пластиковых наплечниках. Полицейские рассыпались по забросанной смятыми жестяными банками, бумажными стаканчиками из-под кофе и обрывками газет из сорванных с креплений мусорных пакетов мостовой, пытаясь взять толпу в оцепление; кто-то из дерущихся метнул в них поднятый с земли осколок щебня, и тот с дребезгом врезался в тут же поднятый прозрачный плексигласовый щит.

Верена снова схватила Пьера за локоть и торопливо поволокла к ближайшей широкой стеклянной двери, над которой, полуприкрытая коротеньким волнистым синим тентом, светилась огромная зелёная надпись «Аптека». «Вот и отлично, – подумала девушка. – В конце концов, любой француз знает, что аптекам во время массовых беспорядков традиционно достаётся меньше, чем филиалам банков или компаний по продаже недвижимости…»

– Подожди, ну я же доснять хочу! – запротестовал брат. – Залью в «филинг-фри», знаешь, сколько у меня будет просмотров?

– Ты с ума сошёл! Пошли отсюда!

– Да никто не будет трогать цивилов… они и лежачих даже не бьют, у них кодекс есть… – мимо головы Пьера со свистом пролетела брошенная кем-то зелёная бутылка из-под пива.

– Пошли, я сказала! – Верена втолкнула его внутрь.

Между подсвеченными стеклянными стендами, уставленными разноцветными, похожими на детальки из детского конструктора коробочками, уже переминалось с ноги на ногу несколько человек, явно тоже не собиравшихся ничего покупать – то ли посетителей, которые не решались выйти, то ли просто прохожих, попытавшихся, подобно Верене, убраться с галдящей улицы от греха подальше.

– Глаза б мои не видели всех этих чемпионатов… – покачала головой грузная пожилая женщина в синем шёлковом платье, поймав взгляд Верены, и успокаивающе погладила испуганно дрожащего пекинеса на розовом поводке, которого держала прижатым к груди. – Бедняжку Коко чуть не затоптали…

Через прозрачное стекло большой центральной витрины было видно, как снаружи, прямо под разбитым дисплеем рекламного щита с мигающими остатками жизнеутверждающей надписи «…с Вами днём и ночью, семь дней в неделю» хаотично бурлящая толпа плотным строем кидается прямо на сцепленные руки полицейских. Те пускали в ход дубинки, растаскивая дерущихся в стороны маленькими группками и заваливая их на землю с заломленными руками, но народу как будто не убывало.

В витрину внезапно спиной врезалось отброшенное мощным ударом человеческое тело, позади Верены разом ахнуло несколько голосов, витрина пошла трещинами. Из-за стекла в девушку впился полусумасшедший взгляд огненно-рыжего веснушчатого парня с разбитой в мясо левой половиной лица и льющейся из носа кровью.

Невидящий, абсолютно безумный взгляд.

И в этот момент на улице началось что-то невообразимое.

В толпе уже даже не кричали – по-звериному завывали на разные голоса. Вразнобой вопили сирены припаркованных вдоль тротуаров машин, повсюду слышался звон бьющегося стекла. Люди, будто взбесившись, кидались на опустивших защитные стёкла на тяжёлых шлемах с жёлтыми полосами полицейских; над головами дерущихся взлетали плетёные стулья из ближайшего кафетерия и откуда-то взявшиеся дымовые шашки, в воздухе плыли клубы плотной тяжёлой гари. На противоположной стороне улицы несколько человек, расшвыряв в стороны байки на парковке, с воплями пытались опрокинуть на бок чёрный полицейский автобус; из-за автобуса вверх тоже тянулся густой, почти чёрный дым. Кто-то вывернул из асфальта металлический столбик-крепление от лимонно-жёлтого пластикового мусорного пакета, и с размаху ударил этим столбиком по стеклу арочной витрины напротив, за которой виднелось множество цветных экранов с изображением женских лиц в тёмных очках со стразами.

Вынырнувший из-за угла аптеки полураздетый парень с коротким чёрным ирокезом и покрытыми цветными татуировками спиной и плечами кручёным ударом высоко вскинутой ноги опрокинул наземь другого, вооружённого острой «розочкой» от разбитой стеклянной бутылки, и начал избивать его намотанной на руку велосипедной цепью; цепь рассекала тому кожу на лбу, на светлые пряди брызгала кровь. Откуда-то появились ещё двое и стали остервенело пинать ногами лежащее на земле уже почти неподвижное тело…

Невнятные выкрики, приглушённый хруст стеклянных осколков, вопли какого-то молодого парня, которого двое мужчин удерживали за локти около разбитой витрины, пока третий наносил бешеные удары тому в поддыхало, снова доносящиеся снаружи резкие, похожие на взрывы звуки, перемежаемые визгливым воем сирен… вся эта какофония внезапно слилась для Верены воедино, превращаясь в низкое, угрожающее жужжание, и девушка почувствовала, как в висках у неё загудело. Картинка за трещинами в стекле аптечного окна вдруг стала стремительно меркнуть, словно кто-то убавил яркость на мониторе ноутбука, а фигуры дерущихся начала окутывать тонкая светящаяся плёнка. И в следующую секунду Верена отчётливо разглядела мириады едва заметных тонких красных нитей, обвивающих всем до единого людям на улице шеи и локти.

Вот одна из нитей слегка дёрнулась вверх – и грузный плечистый парень схватил другого за волосы, опрокинул на землю и начал размеренно, механически, словно робот, бить его головой об асфальт; сзади к ним метнулся третий, в руках у которого внезапно блеснуло короткое лезвие складного карманного ножа… Вот несколько других алых волосков сплелись в тонкую пульсирующую сеть, опускаясь всё ниже, – и уже полицейские повалили кого-то сопротивляющегося на тротуар и начали с силой пинать того по рёбрам, не давая подняться…

Нити виднелись повсюду; они собирались в дрожащие пучки и тянулись высоко вверх в задымленное небо. У Верены зарябило в глазах от их мельтешения, и девушка почувствовала, как у неё резко и мучительно заломило кисти рук. Она против воли сделала шаг вперёд, к прозрачной стеклянной двери, подняла взгляд и вздрогнула.

Там, на крыше семиэтажного здания на противоположной стороне проспекта – гигантского офисного блока с несколькими высокими, в пару этажей каждая, подъездными арками, – в мареве словно бы дрожащего раскалённого воздуха виднелись две сидящие на самом её плоском краю кошмарные получеловеческие фигуры. Одна, массивная, была похожа издалека то ли на гигантского волка, то ли на медведя, другая казалась совершенно бесформенной против света, лишь перепончатые, как у нетопыря, крылья за её плечами отчётливо поблёскивали в красноватых лучах вечернего солнца…

Тонкие, еле различимые пурпурные лески тянулись из их мощных когтистых лап вниз, в самую гущу разноголосого человеческого роя. Вот один из монстров повёл рукой в сторону, а другой секундой позже резко свёл вместе ладони – и тут же две… нет, уже три бесформенные толпы ринулись одна на другую, дёргаясь, словно куклы на верёвочках, ревя от ярости, нанося направо и налево страшные удары, обрушивая друг другу на головы бутылки, подхваченные из разбросанных по земле мусорных пакетов…

– Верена, ты куда? – Пьер схватил её за рукав платья.

Девушка стремительно обернулась и совершенно бессознательно дотронулась до виска брата внезапно блеснувшей золотистым светом ладонью.

– Ни шагу отсюда, пока всё не закончится, ясно? Ты меня понял? – ей показалось, что глаза Пьера на секунду затуманились.

– Я т-тебя п-пон-нял… – медленно повторил тот.

Верена потянула на себя тяжёлую стеклянную дверь, рванула наружу, чуть не оступившись о неподвижно лежащее на земле тело с окровавленными волосами, отступила в ближайшую арку и прижалась к высокой деревянной двери с зарешёченными окошечками в верхней части. Длинная медная дверная ручка болезненно упёрлась девушке в спину, но она даже не почувствовала этого, не сводя глаз с двух тёмных фигур на противоположной крыше.

Наверное, ей надо было спросить себя для начала, уверена ли она вообще в своих силах. Или попытаться сперва связаться с кем-то из старших ни-шуур. Да хотя бы просто вспомнить о сегодняшнем разговоре с Алексом…

Верене не пришло в голову ни то, ни другое, ни третье.

Она скрестила на груди кулаки, ощущая, как от всего тела привычно начинает распространяться слепящее золотистое свечение, и затем резко раскинула руки в стороны, стрелой срываясь с места.

* * *

– …и в итоге я просто взяла и удалила все файлы с черновиками этой несчастной речи в корзину, – договорила Тара, не отрывая взгляда от струящегося под колёсами шоссе. Тара родилась уже в Швеции и совсем не говорила на фарси, и оттого Навиду всегда было вдвойне приятно оттого, что он способен слышать её речь как родную. – А потом включила диктофон, вышла на балкон, представила себе, что стою перед публикой, и…

– И дело тут же пошло на лад, да? – усмехнулся Навид, провожая глазами зелёные дорожные щиты, мелькающие вдоль низеньких ограждений магистрали. Справа и слева от шоссе тянулись светло-зелёные, ровные, будто бы мелкой расчёской причёсанные поля и белые силуэты медленно вращающихся ветряных мельниц у самого горизонта. Вечереющее небо было усыпано высокими, подсвеченными розоватым солнцем пухлыми конусовидными облаками, похожими на многоэтажные пирожные из кондитерской.

– Ты даже не представляешь себе, как сразу стало просто, – Тара прицокнула языком и поправила элегантные тёмные очки. – Под конец я даже почти перестала нервничать. И прекрати, наконец, надо мной подтрунивать! В моём возрасте ты тоже поймёшь, как это сложно, пытаться быть во всеоружии накануне подобных мероприятий…

– Да я даже и не думал над тобой подтрунивать, – хмыкнул Навид, почёсывая бровь.

Эта пятидесятилетняя ухоженная женщина с седыми нитями в спрятанных под тонкий узорчатый платок густых тёмных волосах, конечно же, не могла знать, что является его правнучкой – что, впрочем, совершенно не мешало им вот уже много лет отлично ладить друг с другом. Для Тары Навид всегда был лишь одним «очень дальним родственником» по материнской линии, который однажды выучил шведский во время длительной командировки в Европу и почему-то был удивительно похож на одного из её прадедушек с единственной чудом уцелевшей в семейном архиве фотокарточки конца девятнадцатого века. Для матери самой Тары, пока та ещё была жива, Навид был когда-то «кузеном отца», полжизни проводящим в разъездах по заграницам. А для матери её матери – одним из своих собственных «младших братьев», которого в действительности никогда не существовало на свете. До этого, ещё раньше, пока не умерла Амира, – душа, дыхание, свет в сердце, – Навид почти пятьдесят лет поддерживал перед всеми окружающими иллюзию собственного старения… благо, техники меняющейся материи он к тому времени давно уже освоил. А на следующий же день после похорон жены – пропал без вести. Наверное, это было жестоко по отношению к детям, но те были тогда совсем уже взрослыми, а у Навида к тому времени кончились всякие силы притворяться дальше – и что ему ещё оставалось делать?

Ни-шуур были обречены на одиночество среди людей, и каждый обходился с этим одиночеством по-своему. Хаук как-то признался, что он, пока не встретил Искру, не одно столетие перебивался исключительно случайными связями, запрещая себе даже задерживаться рядом с кем-то хоть насколько-нибудь надолго. О личной жизни Пули Навид не знал совсем ничего. Сам он справлялся вот так, поклявшись себе однажды, что свою семью, неважно в каком поколении, он не бросит, а никакая другая семья ему больше не нужна вовсе.

Иногда ему становилось немного жаль эту славную девочку из Германии, ученицу Хаука, так рано сделавшуюся бессмертной. Впрочем, у той впереди было ещё как минимум двадцать-тридцать лет беззаботной жизни, не омрачённой печатью Вечности, так что впору было бы, наверное, ей даже и позавидовать…

– …ты меня там вообще ещё слушаешь, а? – Тара повысила голос.

– Очень даже внимательно слушаю, – Навид заставил себя вынырнуть из омута затянувшей его лёгкой меланхолии. – К восьми часам мы приезжаем в Стокгольм, потом ты ещё раз репетируешь свою речь, а я надеваю смокинг с запонками, а потом мы берём такси и едем на этот твой приём.

– Не на приём, а на открытие Литературной Ассамблеи! Ну правда, Навид, будь немного серьёзнее, ты же мне всё-таки брат, хоть и не совсем родной. Меня ведь, в конце концов, награждать будут…

– Я буду серьёзен, как маска фараона, – заверил Навид, поднося ладонь к правому глазу в полушутливом жесте клятвенного обещания. – Хотя я до сих пор не понимаю, как ты можешь столько писать об Иране, ни разу ещё там не побывав…

– А ты знаешь, мне иногда кажется, что там просто живёт моя душа, – задумчиво отозвалась Тара, сбрасывая скорость – машины впереди двигались всё медленнее, хотя полоска дороги на навигаторе всё ещё оптимистично светилась зелёным. – Мама тогда так и не захотела возвращаться обратно после всех этих событий, а вот я обязательно приеду однажды. И чтобы Карим смог наконец увидеть свою родину… Может быть, даже в этом году. Ты, кстати, обещал показать мне Исфахан, помнишь?

– А как же. И Исфахан, и Дворец Роз, и Пасаргады, и клинопись на Бехистунской скале. И ресторан, где лучше всего в мире делают баранью похлёбку…

– Лучший в мире дизи всегда готовила моя мама, – улыбнулась Тара. – Карим бы тебе подтвердил. Он его в детстве только так и называл – «этот вкусный бабушкин суп»…

– Вы, главное, приезжайте, – Навид откинулся на спинку кресла, на секунду прикрывая глаза. – Ты же знаешь, я всегда найду для вас время…

– Что-то они там совсем еле ползут, – с неудовольствием сказала Тара, останавливая машину, и рассеянно щёлкнула пальцем по видеопанели рядом с рулем. На засветившемся перед лобовым стеклом полупрозрачном экранчике вспыхнула надпись «текущие новости», и тут же замелькали пёстрые и раскачивающиеся, явно снятые с репортёрских дронов картинки: осколки автомобильных стёкол, летящие со всех сторон подожжённые бутылки, хаотично двигающаяся толпа на залитой кроваво-красным закатным светом улице, ряды полицейских с выставленными перед собой высокими пластиковыми щитами. Внизу экрана беззвучно бежала торопливая новостная строка.

«…после прошедшей на стадионе «Стад-де-Франс» игры… полагают, что акция была спланирована заранее… репортаж с места событий… перекрыты подъезды к проспекту Великой Армии и Елисейским полям, полиция рекомендует использовать альтернативные маршруты…»

– Вот же молодым силы девать некуда… нет, чтобы заняться чем-нибудь полезным, – Тара поморщилась и вновь посмотрела на дорогу. – Ты знаешь, Навид, мне кажется, что к восьми мы до Стокгольма не доберёмся… – вполголоса пробормотала она.

Неожиданная пробка, по-видимому, и впрямь не собиралась рассасываться. Некоторые водители заглушали моторы и выходили из автомобилей, показывая друг другу руками на что-то впереди. Навид тоже напряг внезапно обострившееся зрение, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь конкретное в струящемся над крышами фургонов вдалеке вечернем воздухе.

– Дай-ка я тоже гляну, что там стряслось, – кивнул он Таре и отстегнул ремень безопасности, выбираясь из пахнущего хвойной отдушкой салона машины.

И почти сразу почувствовал, как у него резко закололо запястья.

* * *

Вблизи монстры показались Верене не такими уж и огромными – как минимум, они оба были не сильно выше её ростом.

– Офонареть… круче чем плейстейшн, – донёсся до неё азартный голос с края крыши. Гортанно-хриплый, зычный и раскатистый, он вроде бы даже слегка – правда, совсем немного, – напоминал человеческий. – Эй, а ну-ка красных не трогай, ты, лопоухий! Красные мои!

Второе чудовище, похожее одновременно на невероятно располневшего бультерьера и на летучую мышь с обвислыми кроличьими ушами, что-то неразборчиво прохрипело в ответ.

…летучая мышь? Неужели та же самая, что и тогда? Или нет?

Некогда рассуждать.

– Прекратите! – она рванулась вперёд и ещё издали метнула короткое, светящееся, почти невидимое копьё, тонкой размазанной чертой полыхнувшее в воздухе. Копьё с едва слышимым свистом промчалось между головами обоих монстров и исчезло где-то далеко внизу.

Промазала…

Существо с волчьей головой обернулось, бегло окидывая Верену оценивающим взглядом немигающих чёрных глаз:

– О-о, у нас, кажется, гости, ага? Может, присоединишься? – тварь глумливо оскалила клыки. – Место ещё есть…

– Прекратите! Это! Немедленно!! – выкрикнула Верена, вскидывая вверх руки с до боли сжатыми кулаками.

Призрачная, радужно, словно поверхность мыльного пузыря, поблёскивающая спираль начала медленно раскручиваться над её скрещенными запястьями, разбрасывая вокруг разноцветные искры. Оба монстра одновременно поднялись, стряхивая с ладоней пурпурные нити. Порванные, те одна за другой отрывались от их лап и осыпались вниз, на толпу, блестящей, словно стеклянной пылью.

– Ой, да брось ты, бро, – полуволк издевательски развёл руками. – Они же сами хотят подраться. Мы так, типа, оказываем посильную поддержку. Всем поровну, заметь…

Верена больше не пыталась заговорить.

Она сделала резкий выдох, чувствуя, как всё её тело окутывает жаром, и бриллиантовая спираль, словно подхваченная ветром, слетела с её рук, разворачиваясь на лету гигантским огненным лассо.

Зверь с волчьей головой присел на напружиненных ногах, неуловимо-змеиным движением выныривая из-под падающей на него сверху хрустальной петли, и тут же рубанул по ярким лучистым нитям сложенными вместе чёрными длиннопалыми ладонями. Верена дёрнулась, чувствуя, как кисти обеих рук пробивает короткий болезненный электрический разряд.

– Так во-от вы какие… – протянул монстр, выпрямляясь. – А мне ещё говорили, что ни-шуур не умеют нападать первыми. Врали, получается… – Чудовище опустило руки, и Верена увидела, как прозрачные когти на его покрытых тёмной шерстью пальцах медленно вытягиваются и начинают поблёскивать голубовато-алым, словно огоньки газовой горелки.

– Потягаться, значит, хочешь, крылатик? – в его голосе звучала угроза, перемешенная с плохо скрываемым предвкушением. – Ну давай…

Полуволк сделал шаг ей навстречу, и след в след за ним шагнула, растопыривая мощные когтистые лапы, грузная желтоглазая тварь с крысиной мордой.

– Не вмешивайся, Вельз, – бросил ей монстр через плечо. – Я сам хочу сделать этого светлячка…

Всем телом чувствуя сумасшедший ритм, в котором начало вдруг колотиться её сердце, Верена вытянулась в струнку, как делала это на тренингах, и резко крутанулась вокруг своей оси, взмахивая рукой; из её ладони вырвался змеящийся, ослепительно сверкающий переливающийся бич и с размаху хлестнул чудовище по правому боку. Этот приём ей всегда удавался лучше остальных, но сейчас существо напротив Верены даже почти не дёрнулось от мощного удара, оставившего на чёрной шкуре глубокий кровоточащий след, – только оскалило клыки на страшной морде и расставило поустойчивее ноги.

– Э-э, да ты у нас горячий парень, как я посмотрю, ага? – Верене показалось, что очертания кошмарной получеловеческой фигуры напротив неё вдруг поплыли, будто отражения в тёмной ночной воде, и совершенно неожиданно тварь вдруг оказалась совсем рядом с ней. – Ну так я тоже…

Верена даже не успела увидеть замаха жилистой лапы с алыми стеклянными когтями. Внутренности рвануло дикой болью, и сокрушительный удар в живот опрокинул её навзничь, отшвыривая сразу на несколько метров назад, на сетчатую, прогнувшуюся под её весом решётку вентиляции.

– Иди ко мне, мотылёчек, – прорычал зверь. – Покажи, что ты ещё умеешь…

И прыгнул вперёд.

Верене удалось поставить блок и в полсекунды скрестить перед собой ладони с переплетёнными пальцами – почти рефлекторно, потому что поза была знакомой, всё ещё немного напоминавшей ей тренинги. Она успела подбросить себя в воздух и даже принять какое-то подобие боевой стойки, пока полуволк летел в сторону, отброшенный могучим воздушным потоком – но уже в следующее мгновение тот ловко перекувырнулся в воздухе, приземлился на задние лапы и снова оскалился, делая когтистыми пальцами движение, словно разрывает надвое плотную ткань.

Множество сияющих искр-мошек внезапно заполнили пространство вокруг Верены. Они кружили около неё тучами, забивались в ноздри и в горло, не давая дышать, впивались в кожу и глаза, жалили, как ядовитые насекомые. Ослеплённая, она раскинула крылья и судорожно рванулась вверх, пытаясь выбраться из этого облака, на секунду даже успела увидеть с высоты винтовую пожарную лестницу на внутренней стене дома и треугольный двор с крошечными коробочками припаркованных автомобилей под собой – но чудовище тут же метнулось следом, распластавшись в воздухе в ловком стремительном прыжке, схватило её зубами за загривок и снова с размаху швырнуло на выстеленную чёрными битумными листами крышу. Лучи закатного солнца брызнули в глаза, ледяные когти проехались по спине, переворачивая её лицом вверх, и Верена приглушённо взвыла, чувствуя, как начинают кровоточить сведённые судорогой крылья.

– Ну же, поднимайся… Ни-шуур все такие слабаки или только ты, светлячок?

Две чёрные мохнатые длиннопалые ладони сжали ей виски, и в следующее мгновение голову прострелило пронзительной раздирающей болью. Верена закричала уже в голос, но почти не услышала себя сквозь невыносимо высокий звон в ушах.

– Вот, значит, как это выглядит со стороны, – непонятно сказал полуволк, склоняя набок страшную косматую морду. – А и действительно забавно… Жаль, что я не вижу сейчас твоего личика, крылатик. Так было бы намного интереснее.

Она увидела, как в чёрных лапах стремительно материализуется что-то вроде широкого выгнутого серпа – нет, не серпа, это один из мощных стеклянных когтей на мохнатой лапе стал удлиняться, неуловимо меняя форму. Ледяное сверкающее остриё кольнуло её в плечо, и Верена сделала судорожный вдох пересохшим ртом, чувствуя, как начинает стремительно неметь её тело.

– Что, котёночку больно, да? А если так? – монстр смотрел на неё сверху, и Верена внезапно разглядела, как, постепенно разгораясь всё ярче, начинают отливать кроваво-красным его глаза. – Да-a, слабоват ты для воина, приятель… Как думаешь, если набить подушку перьями из твоих крылышек, на ней хорошо будет спаться? – остриё вонзилось ещё глубже, заставив её вскрикнуть.

Силы оставляли Верену. Тело пронизывало холодом, режущим и смертоносным, тело отказывалось повиноваться. Девушка ощутила, как вязкий липкий ужас захлёстывает её оглушающей волной. «Господи, – мелькнуло в голове, – неужели так всё и закончится? Прямо здесь и сейчас? По-настоящему?»

– Ты напал первым, мотылёчек… и это был честный поединок, ага? – монстр склонился совсем близко, так, что Верена могла различить каждую шерстинку на чёрной оскаленной морде с горящими рубиновыми глазами. – Вы, ни-шуур, как, не имеете привычки молиться перед смертью? А то я бы послушал… – услышала она глухой рокот над самым своим ухом.

Огромная рука-лапа легла ей на горло, остриё светящегося алого серпа приблизилось к солнечному сплетению.

Верена чувствовала, как затухает вокруг неё свет, как растворяются крылья, как её тело вновь делается беззащитным, слабым человеческим телом, как уходит – а может быть, попросту умирает зверь. Уже обычными глазами, расплывчато-мутно сквозь пелену катящихся слёз, она разглядела огромную летучую мышь с жёлтыми фонарями вместо глаз, которая кружила у жуткого монстра над головой и хрипло выкрикивала:

– Добивай! Ну, добивай же!!

…наверное, это правильно, что она умрёт человеком…

Тень от гигантских перепончатых крыльев упала Верене на лицо.

И тут она увидела, как пылающие над ней раскалённые угли страшных звериных глаз неожиданно потухают – и потом разом гаснут, опять делаясь чёрными и блестящими.

– …т-твою… твою же… мать… – медленно прорычало чудовище сквозь зубы.

Тёмная всклокоченная фигура медленно выпрямилась и почему-то отступила от неё на полшага. Потом зверь, не отрывая от Верены взгляда, резко встряхнул правой ладонью, и светящийся стеклянный серп, с шипением рассекая воздух, полетел куда-то вниз и с дребезгом врезался в окно противоположного дома.

– Пошли отсюда, – коротко бросил он второму монстру, поднимая голову. Крылатый что-то проревел ему с высоты.

– Я сказал, ПОШЛИ ОТСЮДА!! – полуволк яростно махнул рукой, стремительно отвернулся от Верены и резко свёл лапы на груди, растворяясь в бешеном вихре скачка.

…Некоторое время девушка неподвижно лежала на спине, не в силах пошевелиться. Воздух проникал в лёгкие с таким трудом, будто ей на грудь положили тяжёлую каменную плиту, закатные облака над головой кружили весёлой пёстрой каруселью, в ушах звенело, словно после трёхчасового пребывания в первом ряду у сцены на каком-нибудь концерте. Потом Верене показалось, что онемение понемногу начинает отпускать её тело. Это обнадёживало, но не сильно: если ей не хватит сил принять сейчас зверя, чтобы спуститься с этой крыши вниз, может оказаться, что все её проблемы ещё только начинаются…

Девушка со стоном оперлась на локти, пытаясь сесть; голова тут же снова закружилась, и она судорожно зажмурилась, пережидая приступ внезапно нахлынувшей тошноты. Потом сосредоточилась и всё-таки свела вместе запястья.

Это оказалось намного сложнее, чем в морфопространстве, но в конце концов у неё, кажется, получилось: после четвёртой или пятой попытки, когда со лба у Верены уже градом катился ледяной пот, болевой блок наконец обрёл прочность. Кровоточащий след на плече стал затягиваться, мучительное головокружение немного отступило, и дышать сразу сделалось свободнее. А она ещё считала, что уже почти научилась ставить блоки в настоящем бою… за пару секунд между атаками… какая же она была дура, а…

Верена с трудом поднялась на ноги, нетвёрдо шагая, подошла ближе к краю крыши и глянула вниз, на разгромленную улицу, с которой доносились пронзительные звуки многочисленных сирен «скорой» помощи.

По-видимому, уличное сражение тоже успело подойти к концу.

Глава 7

Навид остановился около торчащего на обочине рядом с низкорослой зелёной рощицей жестяного жёлтого треугольника с изображением бегущего оленя и всмотрелся вперёд. Если бы хоть кто-нибудь сейчас спросил мужчину, что именно он ожидает увидеть, этот кто-то вряд ли получил на свой вопрос внятный ответ. В конце концов, воля тули-па далеко не всегда реагировала именно на внешнюю опасность – гораздо чаще боль в запястьях была откликом на спонтанные импульсы собственного разума, раздражение или гнев.

Сперва Навид не мог разглядеть совсем ничего, кроме длинной, тёмной, словно полотно, тени от широкого железнодорожного виадука, возвышающегося над хаосом искорёженных стальных силуэтов. Исполинская железная конструкция с шестью рядами провисающих проводов справа от виадука накренилась, повалив пару растущих рядом тонких сосенок; Навиду казалось, что он даже с такого расстояния может расслышать угрожающий металлический скрип и скрежет трещащих от напряжения балок.

А потом он увидел, как впереди, за виадуком, над опрокинутым серебристо-серым беспилотным грузовиком, над смятыми коробочками автомобилей проступают в воздухе очертания смутной расплывчатой фигуры, нависающей над мутными клубами тянущегося к небу дыма. Фигура была гигантской, ростом с хорошее дерево, и она была подёрнута слабой тёмно-фиолетовой рябью.

Руки у этого странного существа оканчивались широкими, как лопаты, ладонями со сросшимися пальцами; из искривлённой приоткрытой пасти тянулась вниз струйка серой дымящейся слюны. Глаз на бесформенной, будто во множество раз увеличенный комок смятой бумаги, голове, покрытой редкими белыми волосами, не было вовсе – вернее, вместо глаз можно было разглядеть только две крошечные блестящие точки, абсолютно неживые и похожие на капельки мутного застывшего стекла. На голове неотчётливо виднелись тусклые, распространяющие вокруг себя мерклый пульсирующий свет ветвистые рога.

Чудовище раскинуло в стороны руки – и тут Навид заметил, как стеклянистые капли на уродливой башке внезапно приходят в движение, мутнеют, темнеют и устремляются прямо на него.

И в следующий момент ОНО выставило перед собой внезапно заострившиеся рога и бросилось вперёд.

Уже вскидывая к груди скрещенные кулаки, Навид додумывал одну-единственную короткую мысль: люди. Нужно отогнать ЭТО подальше от дороги, чем бы оно ни являлось.

Навид взмыл в воздух, угрожающе распахивая чёрный, как у кобры, капюшон, и уворачиваясь от проехавшимся по покрытым тонкими чёрными пластинами плечам корявых лап, похожих на искривлённые древесные ветви, и тут же резко сжал и вновь разжал ладони, выпуская когти из мощных полумедвежьих пальцев. Тварь завизжала и отпрянула, окутанная облаком искристого зелёного дыма, но почти сразу же метнулась вверх, оставляя облако далеко позади себя. Она казалась совершенно нечувствительной к боли и явно не продумывала свои действия дальше, чем на один шаг вперёд, – Навид ощущал противостоящий ему разум не человеческим, а звериным, совершенно инстинктивным. В нём совершенно не чувствовалось воли тули-па, даже самого низшего – лишь дикая, неуправляемая, чудовищно агрессивная сила, от которой воздух вокруг сжимался и колол кожу невидимыми электрическими разрядами.

Навид тоже рванул в высоту, вытягивая скрещенные ладони над головой; под тяжёлыми лапами поплыли пышные, похожие на крошечные облачка пятна зелени и мелькнули мелкие, словно на макете, красные крыши нескольких вытянутых строений на краю огромного изумрудного поля. Уродливое существо зависло в воздухе в нескольких метрах от Навида, готовое снова ринуться в атаку.

«Чёрт, да что же ты за тварь…»

За спиной послышалось слабое рокотание, и в лучах вечернего света блеснул круглыми лопастями тяжёлый, будто сундук, грузовой дрон, покрытый почтовыми эмблемами. Монстр тут же нырнул в сторону, сминая одну из лопастей корявыми пальцами, и с противоестественной лёгкостью, словно пластиковую скорлупку, метнул дрон вниз.

Машина, вмиг окутавшаяся клубами густого как молоко белого дыма, полетела к земле, с шипением рассекая воздух и распространяя запах гари, и в то же мгновение Навид увидел изменённым зрением – как в фильмах, когда на экране показывают вдруг изображение крупным планом, – широко открытые глаза женщины в серебристом платке, которая стояла около их автомобиля и неподвижно смотрела в небо, будто заколдованная.

И дрон падал прямо на неё.

«Тара!!»

Внутреннее время сразу же ускорилось в несколько раз. Навиду хотелось крикнуть ей что-то, но он понимал, что та не может видеть его после полного перехода, а значит, не сможет и ничего услышать – и тогда он в рвущем мышцы прыжке тоже скользнул вниз.

Стремительное движение вытянувшейся лапы отбросило мёртвую машину далеко в сторону, на гигантским шёлковым платком раскинувшееся совсем рядом с шоссе бледно-зелёное поле. Окутанный дымным облаком дрон затлел и рухнул прямо в центр поля, грохоча металлическими сочленениями; с шоссе послышались крики.

Уродливая тень упала на Навида сверху, и тот рывком развёл ладони, между которыми материализовалась полупрозрачная, золотисто поблёскивающая хрустальная нить. Нить петлёй обвилась вокруг серого хрящеватого горла монстра, туго затягиваясь, и потащила того прочь от оживлённого шоссе, к заросшему лесом берегу широкого сине-стального, сверкающего как зеркало озера, на краю которого стояла маленькая, кажущаяся игрушечной с этой высоты, белая церквушка с серебристым треугольным куполом.

Длиннолапый монстр взревел… и неожиданно неподвижно замер в воздухе, сжимая нить на своей шее кривыми сросшимися пальцами. Навид вдруг почувствовал, что не может разорвать связь – тускло поблёскивающая леска натянулась и дрожала, будто примёрзнув к его рукам… тянула в себя силы, словно сок, который кто-то высасывает через трубочку…

Неимоверным усилием Навид рванулся прочь и стрелой взмыл ввысь, протаранив закованным в хитиновую броню телом белое кучерявое облако. Туловище окутало сырым холодом, руки до самых плеч обожгло пронзительной болью, но он, не обращая на это внимания, сделал ещё один стремительный, как у змеи, бросок, и вонзил твари в горло вытянувшиеся иглы светящихся острых зубов. Та дернулась, и Навид заметил, что на потрескавшейся тёмной шкуре у неё не видно уже никаких ран, словно тело монстра каждый раз при нападении делалось эфемерным, как водяной пар. Короткие шипы на плечах Навида полыхнули в розоватом закатном свете, и он хлестнул монстра по глазам вытянувшимся змеиным хвостом. Чудовище отпрянуло, ослеплённое, и тогда Навид, сузив раскосые чёрные глаза, запустил ему вслед бесконечно длинную, огненно светящуюся пику.

– Ну? Что? Хочешь ещ-щё? – яростно прошипел он вслух.

Пика врезалась монстру прямо под рёбра, и тот издавал хриплый оглушительный вопль, похожий одновременно на мяуканье и на лошадиное ржание, а потом кинулся вверх и стал растворяться в облаках, оставляя за собой длинную полосу густеющего белесого дыма…

* * *

Тим сидел на широкой двухместной качели под жестяным навесом на краю опустевшей детской площадки и подставлял лицо вечернему солнцу. Так приятно и так непривычно: солнце. Светится на жёлтых, как крошечные помпоны с детских шапочек, головках одуванчиков под ногами. Щекочет лицо тёплыми лучами, будто ласковым бархатным покрывалом, осыпается на него крошками света, словно золотистая пыльца с крыльев невидимых бабочек. Плывёт оранжевыми пятнами под закрытыми веками…

Красновато-янтарный свет облизывал верхушки деревьев, прятался между длинными тонкими травинками, отбрасывая вереницу вытянутых теней на заросший пышным низкорослым кустарником темно-зелёный газон напротив, и Тиму внезапно страшно захотелось скинуть кроссовки и пройтись по траве босиком, ощутить её прохладную живую шелковистость под своими ступнями. Мальчик легонько качнулся, отталкиваясь ногой от земли; подржавевшие цепи, удерживающие деревянное сидение, слабо скрипнули от его движения, и этот полупозабытый звук показался Тиму каким-то совсем по-домашнему уютным.

Ему было необыкновенно хорошо и спокойно – наверное, в самый первый раз за последние три с половиной года. Вильф, конечно, был прав насчёт всего. Тим ведь тули-па – так от кого он пытался спрятаться всё это время? И зачем?

Мальчик улыбнулся. Покидая школу, он ещё не удержался от искушения, не отпуская зверя, спуститься по центральной лестнице и пройтись мимо двери учительской, а потом мимо полупустого гардероба, где пацаны обычно по утрам списывали друг у друга домашку, сидя на широком подоконнике зарешечённого окна в самом углу. Втайне Тим надеялся, что директриса или хоть кто-нибудь из учителей выйдет сейчас в коридор и его увидит. Вот это было бы действительно круто… Но не сложилось: школьный день уже подходил к концу, половина классов давно пустовала, а у малышей, наверное, и вовсе давно начались каникулы. Да и ни к чему уж, наверное, было бы пугать малышей…

Над головой шумели высоченные, словно корабельные мачты, сосны; в воздухе, необыкновенно сладком и свежем по сравнению с пещерами Цитадели, плыл душноватый запах цветущей черёмухи и летали похожие на крупные снежинки клочочки тополиного пуха. Необычно рано…

«Наверное, в этом году была очень жаркая весна, а я всё-всё пропустил – и весну, и зиму», – подумал Тим, останавливаясь взглядом на возвышающемся неподалёку надувном батуте, изображающем исполинского пупырчатого фиолетового осьминога с длинными изогнутыми щупальцами, который неуловимо напоминал мальчишке какого-то из подручных Вельза. Только вот у того вроде бы глаз было побольше и зубы длинные…

На крыше стоящего неподалёку киоска в виде гигантского красного мухомора, рядом с которым приютилась потрескавшаяся от времени фигурка гипсового Чебурашки, беспечно чирикали воробьи. В песке под ногами проползла длинная чёрная волосатая сороконожка в жёлтую крапинку – необычно маленькая и беззащитная, без жвал и без крыльев. Мимо Тима по узкой заасфальтированной дорожке прокатил на красном трёхколесном велосипеде белокурый карапуз лет трёх, сопровождаемый держащимися за руки мужчиной и женщиной. Мальчик проводил их взглядом. Он тоже любил здесь кататься с мамой и папой – летом на велике, зимой на санках. И ещё – играть в стоящей посреди вон той, казавшейся ему тогда огромной, словно маленькая пустыня, песочницы, деревянной лодочке с маленьким парусом, раскрашенным в цвета российского флага, – играть и воображать себя настоящим моряком…

Лёгкая привычная грусть, кольнувшая его в сердце, словно тонкая острая игла, принесла с собой неприятное ощущение собственной слабости, и мальчик, внезапно испытав от этого почти что физический дискомфорт, торопливо попытался прогнать от себя это настроение. Ему не хотелось быть слабым. «Ничего не поделаешь, – сказал себе Тим, – рано или поздно детство всегда кончается, и взросление нужно просто принимать как должное…»

Кроме того, у этого существует ведь и масса плюсов, разве нет?

– Тимофей! – раздался вдруг звонкий мальчишеский голос у него за спиной. – Тимка!! Ты живой! А нам говорили, что ты без вести пропал…

* * *

– Куда мы, хр-р… летим? – спросил Вельз спустя полчаса, с ощутимым трудом пытаясь не потерять темп: Кейр развил такую скорость, что ему самому уже начало казаться, будто он ощущает порывы свирепого встречного ветра даже вопреки воле тули-па. Тело гудело, словно натянутая струна, распрямляющейся живой пружиной распластываясь в воздухе в огромных, отчаянных прыжках. Мышцы горели от напряжения, в ушах бешено колотилась кровь, всё ещё, казалось, кипящая от переизбытка адреналина.

– А тебе не всё равно? – хмуро отозвался Кейр.

Сказать по правде, он понятия не имел, куда они летят, и его это даже не особенно заботило. Больше всего на свете ему сейчас хотелось только одного: мчаться куда глаза глядят, щуриться на океанский ветер, морозный как лёд и горький на вкус… полной грудью вдыхать терпкий запах соли… лишь бы только оказаться сейчас подальше от того места, от той залитой вечерним алым светом крыши… как можно дальше от этого долбаного здания… долбаного города… трижды долбаного континента…

И Вельз был ему тоже совершенно не нужен, вот только Кейр никак не мог сообразить, как лучше от него отделаться.

Под ними промелькнула похожая на хребет исполинского змея гряда каких-то скалистых островов, и почти сразу же внизу снова раскинулось огромное, усеянное белыми барашками на гребнях казавшихся даже с такой высоты исполинскими волн водное пространство. У самого горизонта виднелись теряющиеся в зыбкой дымке смутные, будто призраки, очертания далёкой земли. Серовато-медное небо вокруг постепенно меняло цвет, делаясь по-утреннему золотисто-розовым и прозрачным, закатные лучи невидимого солнца давно уже превратились в предрассветные. «Значит, мы всё это время летели на восток», – подумал Кейр.

А под ними теперь… Индийский океан? Или уже Тихий?

Несмотря на практически чистое небо, ветер понемногу крепчал, и внизу штормило всё сильнее. Под рваными лоскутами редких облаков были видны громадные водяные валы, непрестанно накатывающие друг на друга; сквозь гул ветра в ушах издали доносился приглушённый рёв и грохот вздымающихся и тут же обрушивающихся вниз вспененных бурунов.

– Не хочешь возвращаться? Тео будет не очень доволен, хр-р… когда узнает. Слабость. Хе-хе. Постыд…

Тяжёлая, сжатая в кулак когтистая пятерня с размаху врезалась Вельзу в живот, и окончание его фразы потонуло в неразборчивом хриплом вопле. Кейр совершенно не задумывался над тем, что делает. Он поджал под себя все четыре лапы, тормозя, по инерции ещё несколько раз перевернулся в воздухе и тут же опять заехал когтями по чёрной крысиной морде, метя в чувствительные ноздри. Брызнула кровь.

– Ты что-то пытаешься сказать мне, или как? – не оставляя монстру никакого шанса что-либо ответить, Кейр замахнулся снова. Тот шарахнулся в сторону и зверски оскалился, далеко выпуская тёмные костяные полумесяцы на мощных раскинутых крыльях:

– Драться, хр-р… хочешь? – гулко пробасил он и тут же закрутился волчком, ураганом налетая сзади и вонзая когти Кейру между лопаток.

Ты не тули-па, если боишься боли, и вовсе не тули-па, если ежесекундно не готов к тому, чтобы получить удар в спину. За полгода, проведённые в Цитадели, у Кейра было более чем достаточно возможностей усвоить эти простые истины. Раззадоренный болью, он вывернул шею под неестественным углом, сжал зубы на одном из чёрных изогнутых когтей-шипов и резко мотнул головой, с мясом выдергивая его из крыла. Вельз взвыл, ослабляя на мгновение хватку, и Кейр тут же вынырнул из-под пытающихся его спеленать кожистых крыльев, наваливаясь монстру на спину и сжимая длиннопалыми лапами его горло.

– Яс тобой… не дерусь. Я с тобой, мать твою, пока ещё только разговариваю…

Вельз резко рванул в сторону, пытаясь стряхнуть его с себя; Кейр соскользнул вниз, но не отпустил его шеи и тут же ударил монстра задними лапами в оголившееся бледное брюхо. В воздухе снова сверкнули необыкновенно далеко вытянувшиеся стеклянные лезвия когтей.

– Так что ты… мне… там… хотел сказать? А?! – не обращая внимания на пронзительный визг, Кейр ещё несколько раз проехался десятью тонкими хрустальными бритвами по его животу и взял Вельза в замок, выворачивая в сторону окровавленное перепончатое крыло. С оглушительным свистом рассекая воздух, два сцепившихся тела зигзагами полетели к воде.

Кейру даже не приходило в голову использовать стяжку или ещё какие-нибудь более изощрённые боевые приемы. Мучительное, болезненное отупение, колючими тисками сдавливавшее всё это время его виски, наконец нашло выход в ярости, и теперь Кейру отчаянно хотелось просто полосовать острыми когтями… раздирать в клочья… порвать горло, ощутить медное и солёное на собственных клыках…

Они рухнули на блестящий от водяных брызг пологий склон одинокой чёрной скалы, которую со всех сторон облизывали мутные языки волн, и Кейр с размаху приложил монстра мордой о мокрый камень, седлая его спину и медленно выламывая загнутое под немыслимым углом чёрное крыло.

– Тебе давно кишки не выпускали, так, да, вшивая морда? Знаешь, что я с тобой сейчас сделаю? Я сейчас порежу твои вонючие крылья на много мелких-мелких полосочек… так, что тебе никакая регенерация уже не поможет… никогда уже больше не взлетишь… ползать будешь… потом выцарапаю твои поганые жёлтые моргалки и скормлю их Верону…

Стеклянные когти впились Вельзу в загривок. Тот снова громко заверещал, и Кейр ощутил уже почти привычное сладкое жжение за глазами. Он знал, что около зрачков те сейчас меняют цвет, начиная медленно тлеть угольно-красным.

…и так хочется растянуть этот момент…

– А потом я выдерну с корнем твой паршивый чёрный язык… и засуну его тебе глубоко в глотку… чтобы ты в следующий раз трижды подумал… прежде чем вздумаешь открывать ещё хоть по какому-нибудь поводу… свою грязную мусорную пасть…

– Ну пожалуйста… хр-р… мы же с тобой на одной стороне… – взмолился Вельз, тщетно пытаясь вывернуться.

– Засунь свое пожалуйста себе в… тоже мне, тули-па. «Ну пожа-а-а-луйста», – передразнил Кейр. – Слышали бы тебя сейчас Правители… что бы они с тобой сделали за такие словечки, как полагаешь? А?

– Кей-хр-р…

Тот вздрогнул. Особенно высокая волна разбилась о подножие чёрного утеса, окатив Кейра с ног до головы каскадом ледяной белоснежной пены, и он непроизвольно затряс головой, по-звериному отряхиваясь и рассыпая тучи брызг с насквозь мокрой шкуры. Свирепый горько-солёный ветер вроде бы немного ослаб; из-за горизонта наконец показался край огромного, тёмно-малинового солнечного диска.

– Чёрт с тобой… живи уж, лопоухий, – Кейр разжал ладони. – Я тебе всё-таки пока не Вильф. Но не забывай своё место, ага? Я ещё позволяю называть себя по имени, но если у меня хоть когда-нибудь будут проблемы из-за тебя…

– Не будет, хр-р… не будет, – прохрипел тот, прикрывая трясущейся окровавленной лапой страшную крысиную морду.

– Так вот если они всё-таки будут… – договорил Кейр, выкручивая напоследок обвислое перепончатое ухо. – То ты просто знай, что у тебя тогда проблем будет гораздо, гораздо больше…

* * *

– Я так рад, что с тобой всё в порядке, – сказал Женька, обнажая в улыбке крупные кривоватые зубы и ковыряя носком ботинка похожий на гигантское щербатое блюдо канализационный люк около бело-жёлтой зебры пешеходного перехода. – У меня ведь кроме тебя в этом классе вообще друзей никогда не было… а теперь со мной никто и сидеть вместе не хочет… Знаешь, тётя твоя и Татьяна Петровна всю Лугу тогда на уши поставили. Ещё полиция в школу приходила, допрашивали всех… кроме Серого, правда, того папашка отмазал…

– А допрашивали-то зачем? – с ноткой недоумения переспросил Тим.

Они стояли рядом с заклеенной пёстрой бахромой многочисленных рекламных листков автобусной остановкой у застеклённой витрины универмага, и мальчик вот уже пять минут не отрывал взгляда от кирпичного дома на противоположной стороне улицы. Окно рядом с обшитым серым истрескавшимся деревом застеклённым балконом на пятом этаже было распахнуто настежь, словно исполинская пустая глазница, и Тим чувствовал, как у него неприятно влажнеют ладони. Значит, тётка уже дома…

– Говорили, что ты, может, утопился… – Женька стащил с себя мешком висящий на нём малиновый пиджак, сразу же сделавшись похожим на длинного нескладного жеребёнка. – В смысле, что рассматривается такая версия. Ну и спрашивали, там… про отношения с одноклассниками и всё такое. Труп искали…

Тим проводил взглядом лениво, словно большая улитка, прошуршавший мимо маршрутный автобус с мутными, давно не мытыми стёклами. Родной город, наполненный негромким гулом редких машин и насквозь пропитанный душным теплом приближающегося лета, показался мальчику вдруг насупленным и каким-то тусклым, словно бы слегка припорошённым едкой сероватой пылью: прижатые к земле низенькие здания с забранными частыми решётками окнами на первых этажах, змеящиеся по асфальту кривые чёрные трещины, сквозь которые робко проглядывали чахлые тёмные травинки… «Это просто оттого, что я сейчас пойду туда», – подумал Тим, и запястья сразу же мучительно закололо от этой мысли. Ему внезапно со страшной силой захотелось назад, под прохладные каменные своды Цитадели, в гулкую сумеречную фиолетовую темноту… «Дурак, – сказал себе Тим. – Ты что, боишься, что ли?»

Нет, конечно. Просто тошно…

– Глупости какие, – он пожал плечами, с деланным равнодушием складывая руки на груди. – С чего бы это мне топиться-то, Жень? Я что, по-твоему, похож на слабака? – мальчик прищурился на медный диск вечернего солнца и вдохнул густой запах шашлыков и жареных пирожков, тянущийся из завешенного тяжёлыми зелёными бархатными занавесками открытого окна маленькой кафешки Знапротив.

– Ты как-то… очень изменился, Тимка, – парнишка снял с переносицы очки, растерянно протирая их рукавом рубашки, и Тим внезапно понял, что за последние полгода совершенно отвык от того, как звучит его имя. Словно бы оно давно уже принадлежало не ему, а кому-то абсолютно постороннему. А может быть, так оно и было? – Тебя… тебя в какую-то другую школу перевели, да?

– Вроде того, Жень, – Тим отвёл глаза, проклиная себя за отчего-то внезапно нахлынувшее смущение – как будто он сейчас был перед Женькой в чём-то виноват. Вот ведь глупости какие… – Я в Питер переехал, бываю здесь теперь только наездами…

Тот покивал и рассеянно пнул выкрашенный снизу белой краской высокий бетонный фонарный столб.

– А у меня, это… отчим опять из рейса вернулся, – проговорил он, разглядывая чёрно-оранжевую ленточку, прицепленную к дверце припаркованного у обочины двухместного автомобильчика, круглого, как божья коровка. – Теперь что ни вечер, то скандал… вечно попадаюсь ему под горячую руку, – мальчик отвернулся. – Ну да тебе неинтересно, наверное. Ещё и Серый, сволочь, постоянно заставляет делать за него испанский. Я один раз отказался, так он…

– Серый к тебе больше не полезет, – покачал головой Тим.

– Почему это ты так думаешь?

– Просто поверь… – мальчик усмехнулся, стряхивая с рукава прозрачный комочек тополиного пуха. – А насчёт отчима, ты, ну… береги себя, ладно? Может быть, всё и устаканится со временем…

За распахнутой настежь железной дверью полутёмного подъезда было прохладно и душновато, как в погребе. Около поблёскивающих почтовых ящиков пахло жареным луком из квартиры напротив; чем-то затхлым привычно тянуло от мусоропровода. Тим с некоторым сомнением бросил взгляд на старенькую тряскую кабинку лифта, покачал головой и пошёл вверх по узкой бетонной лестнице пешком. На выкрашенных светло-зелёной краской стенах кое-где виднелись вкривь и вкось наклеенные рекламы служб такси и фирм по установке натяжных потолков, похожие на газетные вырезки. На подоконнике в пролёте пятого этажа стоял большой глиняный горшок с круглым, как маленький бочонок, кактусом, а к перилам напротив была примотана проволокой пустая консервная банка из-под зелёного горошка, в которой виднелось несколько затушенных окурков. В воздухе ощущался слабый запах ещё не успевшего выветриться сигаретного дыма.

Мальчик передёрнулся, вспомнив, как он, всхлипывая от унижения, стоял здесь в тот день босой. Как горела кожа на щеках от тёткиных пощёчин. «Чтобы хамить не приучался…»

«Теперь-то уж я с тобой по-другому поговорю, – подумал Тим, сжимая кулаки и чувствуя, как вновь начинает жечь запястья и как покалывает кончики пальцев с медленно удлиняющимися когтями, между которыми запрыгали горячие светящиеся искорки. – Теперь ты мне за всё ответишь…»

Всем телом ощущая колотящую его мелкую нервную дрожь, мальчик позвонил в знакомую, обитую потрескавшимся чёрным дерматином дверь.

Появившаяся на пороге квартиры немолодая женщина в клеёнчатом кухонном фартуке поверх старого махрового халата с закатанными рукавами открыла, явно даже не потрудившись сперва посмотреть в дверной глазок. Встретившись взглядом с Тимом, та судорожно ахнула и выронила на пол сероватое вафельное полотенце в мелкую клетку, которым вытирала мокрые руки.

– Тимка… – срывающимся голосом произнесла она. – Господи… живой…

Женщина зажала себе ладонью рот и непроизвольно отступила на полшага; в её широко открытых глазах совершенно неожиданно для Тима блеснули слёзы.

– …Тимочка… я, когда увидела там, на даче… дверь нараспашку, постель разобрана… а тебя нет нигде… я в розыск подавала… а они мне говорили, мол, подождите, сам вернётся…

Голос тётки снова дрогнул, и мальчик отчётливо разглядел сеточки лопнувших сосудов в белках её глаз и ранние морщинки, залёгшие в уголках губ.

– Я думала, что ты уже… – женщина прижала пальцы к щекам и всхлипнула. – Я в Питер ездила, свечку ставила Ксении Блаженной, только бы ты был жив… я так любила твою маму, а у меня ведь никогда не было своих детей, и я… дура, дура самонадеянная… Мне твой Женька потом рассказал, как они над тобой измывались, а я же ничего… совсем ничего… – она замолчала и порывисто утёрла рукавом халата тонкими струйками бегущие по бледным полным щекам слёзы.

Тим медленно расслабил кулаки и с трудом сглотнул болезненный колючий комок, внезапно застрявший у него в горле, чувствуя, как разжимается, тает, растворяется какой-то туго затянутый огненный узел в груди, и как волной накатывает непреодолимое, оглушительное изнеможение, похожее на тошноту. Тётка неуверенно шагнула к нему, словно бы собираясь обнять, но не решилась и снова безвольно опустила руки.

– Прости меня за всё, господи… Тимочка, пожалуйста, прости… я не хотела… я никогда не хотела…

* * *

– Правитель… а что случилось с тем… ну, с тем свидетелем мрака? – решился спросить наконец Кейр где-то неделю спустя.

Не то чтобы парень ожидал, что Тео с Вильфом действительно вдруг решат сделать этого странного типа одним из своих слуг – он успел уже уяснить, что эти двое весьма привередливы в выборе, и удостоиться покровительства даже кого-то одного из них смертному обычно не так уж и просто… а уж этот Чарли так и вовсе никак не тянул, по скромному мнению Кейра, на «сильное сердце», которое оба они могли бы счесть хоть сколько-нибудь достойным внимания. Кроме того, с самого начала было достаточно очевидно, что у старших тули-па явно наличествуют на того какие-то совсем другие планы.

Но всё-таки Кейру было до чёртиков любопытно, и он ничего не мог с собой поделать. Да и, в конце концов, ему же никогда не запрещали задавать вопросов…

Собственный голос, раздробленным эхом отразившийся от чёрных стеклянных стен длинного, глубокого как колодец извилистого каньона, на дне которого он стоял, показался Кейру вдруг оглушительно громким на фоне журчания бегущего под ногами гулкого подземного ручья. От ручья поднимались распространяющие тяжёлый смолисто-горький запах туманные испарения. На поверхность время от времени всплывали похожие на больших пиявок сине-зелёные безглазые твари; перебирая крошечными ложноножками, твари выползали на скользкие полупрозрачные камни на берегу, а потом, словно подброшенные вверх невидимой пружиной, с плеском и брызгами прыгали обратно в мутную текучую зыбь.

– С тем смертным? – пурпурная маска, проступившая сквозь лицо Сегуна, нахмурила густые кустистые брови. – Он захотел сделаться слугой отречения и теперь исполняет свой долг, служа Владетелю.

– А… где он сейчас?

– Рассудительные люди сказали бы об этом так, – медленно отозвался Сегун, изгибая губы в странной, чуть обнажившей клыки гримасе. – Любая форма – это всего лишь пустота, а любая пустота – всего лишь форма.

– Я… не понимаю, Правитель.

Донья Милис усмехнулась, смочила ладони в фиолетово поблёскивающей воде и стала медленно растирать себе веки; от кончиков пальцев по её лицу побежали мелкие розоватые искорки.

– Боюсь, мальчик ещё слишком юн, чтобы по достоинству оценить вековую мудрость твоего народа, кобэсими, – женщина откинула за спину рассыпанные по плечам тяжёлые косы и опустила всё ещё лиловато светящуюся ладонь Кейру на плечо. – Покажем ему.

«Сколького же я тут у них ещё не видел», – подумал Кейр, шагая следом за Правителями по выложенному каменными кольцами широкому наклонному тоннелю. В этой части Цитадели ему определённо не приходилось бывать ещё ни разу. Белые мраморные стены здесь были покрыты мелкими кроваво-красными прожилками, похожими на сеть пульсирующих артерий; сверху, из круглых, прикрытых тонкими, словно бы вытканными из серой пряжи, решётками ниш, лился безжалостный слепящий свет, будто от операционных ламп. Края ниш ритмично сокращались, как гигантские жабры; под ногами громко плескалась распространяющая резко бьющий в ноздри запах камфоры розоватая мутная вода.

– Жизнь в теле смертного возникает из сердцевины небытия, юный воин. Все вещи рождаются из небытия, – задумчиво говорил между тем Сегун, не оборачиваясь. – Поэтому в моё время любили повторять, что для того, чтобы служить искренне, смертный должен делать это так, словно бы его уже вовсе не существует на этом свете…

Вслед за Правителем Кейр вышел в большой шестиугольный зал. Из множества полупрозрачных трубок, торчащих здесь из испещрённых многочисленными гротами стен, с шипением струился ледяной пар; мельчайшие капельки влаги туманом висели в воздухе, изредка вспыхивая крохотными бликами и осыпаясь вниз радужными снежинками, и оттого поверхность пола напоминала застывшую искристую пену. Тело тули-па почти не чувствовало холода, но Кейр понял вдруг, как воздух вокруг него сделался ощутимо тяжёлым и словно липким, таким, что у парня внезапно перехватило горло, и он невольно сглотнул всухую.

Правитель подошёл к одному из гротов, затянутому мутной переливающейся мембраной.

– Можешь сказать ему что-нибудь, если захочешь, молодой тули-па, – сказал он, останавливаясь рядом с Кейром. – Он ещё услышит тебя.

Кейр зябко поёжился и, отчего-то робея, вытянул вперёд ладонь, касаясь пальцами склизкой холодной плёнки.

И тут же в его сознании вспыхнул отчётливый, ослепительно яркий мысленный образ.

…там, в заполненной золотистыми воздушными пузырьками розоватой дымке, выламывалось в непрерывных судорогах нагое человеческое тело. Оно было растянуто в нитях светящейся алой проволоки, приклеенное к ней, словно муха к паутине. Пульсирующие розовые струны, по которым непрерывно бежали какие-то тёмные сгустки, пронзали туловище распятого насквозь, распарывали окровавленную кожу, проникая в вены, в горло, в уши, впивались в пустые почерневшие глазницы, и человек корчился и извивался, раскрывая рот в немом мучительном крике…

Кейр вздрогнул всем телом, отдергивая руку.

– А к-как он служит… Владетелю? – спросил он онемевшими губами, чувствуя, как голос его непроизвольно срывается в хрип.

– Он его питает, – ответил Сегун.

– Приведённый тобою теперь бессмертен, как и хотел, и служит тули-па, как и хотел, – улыбнулась донья Милис. – Чего ещё можно желать смертному?

Глава 8

– …взрыв, сравнимый по мощности с землетрясением магнитудой в три с половиной балла, – хмуро завершил Навид. – В эпицентре сейчас огромная воронка. Разрушены жилые здания в половине города, счёт жертв идёт уже на тысячи. По всей стране вчера был объявлен траур…

– Какой кошмар, господи… – Полина нервно сцепила перед грудью побелевшие пальцы. – Что там было на этом складе, боеприпасы?

– Судя по всему, да, – кивнул Навид. – Этого, конечно, пока не подтвердили официально, но у меня есть свои источники. Там всё ещё никто ничего не понимает… подозревают диверсию – ты же понимаешь, какая у них там сейчас обстановка в Новой Африке, – но…

Не договорив, Навид сжал губы и отвернулся, подставляя смуглое лицо редким лучам северного солнца, пробивающегося сквозь плывущие над городом густые облака, похожие на гигантских серых черепах.

Солнце золотило массивную женскую фигуру на куполе розового монолита Академии художеств за их спинами и рисовало на поверхности Невы ослепительные огненные узоры из рассыпанных по тёмно-синей водяной ряби сверкающих бликов, которые всегда напоминали Полине пригоршни мелких золотистых монеток старинной чеканки из какой-нибудь музейной коллекции. По воде бесшумно скользили похожие на огромные футляры для авторучек прогулочные теплоходы, округлые белые борта которых были испещрены цветными надписями «Добро пожаловать в Санкт-Петербург», выполненными на разных языках. Заполненный утренней суетой город привычно вибрировал под колёсами автобусов и беспилотников и под ногами многочисленных, чуть насупленных спросонья пешеходов, толкущихся на остановках. Пронзительно-звонкие крики кружащих над головой чаек и редкие недовольные гудки машин, которые застряли в неизбежной пробке на тянущемся на тот берег мосту, мешались в воздухе с равномерным гулом бесконечного автомобильного потока, неустанно катящегося по набережной.

Полина ещё успела застать те дни до появления Всемирной сети, когда ни-шуур собирались здесь регулярно. Обменивались новостями, рассказывали друг другу, что происходит в мире, пытались разобраться, где можно вмешаться и чем помочь. Сейчас необходимость в личных встречах сделалась не столь острой, как раньше, но она была. Не всё и не всегда можно описать словами, а ни один мысленный образ не передашь даже по самой совершенной видеосвязи…

– Это же почти то же самое, что творилось в Канаде неделю назад, – лицо Дианы на экране планшета затуманилось. – Только в намного более крупных масштабах. Хаук, это ведь опять была та гадина… Я практически на сто процентов уверена в этом. Что же она такое?

Алекс в последний раз откусил от толстого блинчика, завёрнутого в блестящую целлофановую упаковку, повертел упаковку в руках и, не найдя куда её кинуть, сунул в карман просторного рыбацкого жилета. Потом аккуратно примостил планшет на краешек тяжёлой гранитной скамьи рядом с фигурой оскаленного бронзового грифона, ласково погладил грифона по прижатым золотистым ушам, словно живого, подошёл к краю парапета и присел на прохладную ступеньку около самой воды.

– Кажется, я знаю, что это, – медленно произнёс он, мрачно глядя на прозрачные волны под своими ногами, лижущие уходящую в глубину лестницу. – Когда-то это происходило довольно часто, в последние полтора века я практически ни разу не слышал о подобных вещах, но…

– Ты говоришь об… отречении? – перебил вдруг Навид, резко поворачивая к нему голову.

Полина краем глаза заметила, как стоящий неподалёку мужчина в кирзовых сапогах и штанах защитного цвета, держащий в руках длинную как шест бамбуковую удочку, с любопытством на них покосился. Видимо, до него долетели обрывки разговора, который для постороннего наблюдателя вёлся на трёх разных языках одновременно. Женщина небрежно повела в сторону рыбака окутавшейся на миг серебристой дымкой ладонью, и тот тут же снова отвернулся, потом почесал в затылке и стал неторопливо сматывать леску, поглядывая на сгущающиеся тучи.

– Да… Это очень похоже на результат разделения сущности, – Алекс в задумчивости пощипал сложенными в щепоть пальцами светлую щетину на подбородке.

На лице Дианы мелькнула растерянность.

– Никогда ни с чем подобным не сталкивалась…

– Это очень поганая штука, Искра… – некоторое время Алекс, словно бы в затруднении, молчал, рассматривая крошечные с этого расстояния фигурки коней с рыбьими хвостами и с плавниками вместо копыт, украшающие перила моста. Потом он вздохнул и заговорил снова. – Принцип заключается в том, что от человека отделяют волновой код его сознания. Телу оставляют остатки рассудка и делают из него химеру… а волновую матрицу потом используют, чтобы укрепить какие-нибудь нематериальные объекты. Или вообще пускают в расход.

– Вот это уж вряд ли, – Навид прищурил глаза от внезапно усилившегося, пахнущего морем ветра, долетающего с воды. – Это же почти бесконечный источник энергии…

– Но это ведь… гораздо хуже, чем смерть, – пробормотала Диана, нахмурившись.

– Хуже, – Навид бессознательно прикусил себе ладонь между большим и указательным пальцами. В его голосе послышалось отвращение. – Ритуал отречения, как его называют тули-па, – довольно грязная вещь. И довольно редко используемая, в основном из-за того, что там всё завязано на добровольности.

– Хочешь сказать, что кто-то должен был согласиться стать… монстром… по собственной воле? – неверяще переспросила Полина. – Кому это вообще могло прийти в голову?

– Откуда я знаю? – черноволосый раздражённо передернул плечами. – Значит, нашёлся какой-то идиот…

– Чтобы бессмертную душу заточили в камень? Или превратили в оружие? – Полина перевела взгляд на Алекса.

– Я не сильно люблю подобную терминологию, Пуля, ты же знаешь, – отмахнулся тот. – Мне не нравятся все эти… философские абстракции. Речь в данном случае идёт о голой физике, не более того. Но не мне же тебе объяснять, сколько в одном Питере существует объектов, обогащённых чьими-то матрицами? Взять вон хотя бы беднягу Аменхотепа…

Мужчина рассеянно кивнул на возвышающуюся над их головами фигуру египетского сфинкса с отбитой бородкой, между тяжёлых каменных лап которого нерешительно топтались три крупных снежно-белых чайки.

– Он, конечно, уже подуспокоился сейчас. Всё-таки почти три с половиной тысячи лет – не шутки, любая энергия, в конце концов, иссякает со временем… но тем не менее, когда он только прибыл на этот берег, здесь ещё ого-го как искрило, даже обычным людям было заметно. Я их тогда ещё консультировал, бедных… – Алекс усмехнулся. – Так что легенды никогда не возникают на пустом месте. И ещё много где в мире можно встретить подобное. Ничуть не реже, чем низших тули-па, которые охотятся за свежей кровью…

– Я это знала, да, – Полина потёрла друг о друга внезапно озябшие ладони.

Она вдруг вспомнила, как впервые надела на запястья тонкие серебристые браслеты из опрокинутой на пол резной шкатулки, валявшейся на полу в промёрзшей насквозь комнате огромной коммунальной квартиры. И как потом вдруг увидела сквозь заклеенное крест-накрест белыми бумажными полосками стекло покрытого изморозью окна стаи кошмарных многоногих мух и гигантских белых то ли змей, то ли червей, ползущих по заснеженному Невскому в поисках добычи, и как один из этих червей забрался на обледенелую стену противоположного дома за секунду до того, как дом обрушился от оглушительного, отшвырнувшего её на другой конец комнаты взрыва…

– Я всё это знала, Алексей, – повторила Полина вслух. – Я просто никогда не думала, что жертва может предложить себя сама…

– Я же говорю, в прежние времена это случалось чаще, – сумрачно отозвался Алекс, массируя себе пальцами виски. – Тогда действительно нередко находились… так скажем, желающие собой пожертвовать. Ты же понимаешь, секты, тайные ложи, всякая там эзотерика, каббалистика и прочие заморочки. Люди вообще на подобное крайне падки, к сожалению…

– Сейчас не намного лучше. И секты тоже никуда не делись. – проворчал Навид. – Мало, что ли, водится психов на этой земле?

За спиной у Дианы послышались голоса, и залитое закатным светом помещение позади неё с развешанными по стенам географическими картами и стоящей в углу похожей на пляжный зонтик пальмой в большой кадушке стало наполняться людьми.

– Я должна идти, – сказала женщина, оглядываясь. – У нас вечерняя планёрка сейчас начнётся… Держите меня в курсе, хорошо? И знаете… Мне кажется, что эта тварь постоянно нападает вблизи кого-то из нас. Будьте осторожны, ладно?

– Ты же меня знаешь, Искорка… Я всегда осторожен. Не переживай… – на лице Дианы отчётливо проступило сомнение, и Алекс торопливо выключил планшет.

Солнце окончательно скрылось за густеющими облаками, и вокруг сразу сделалось ощутимо холодней. Порывы всё крепчающего, совсем уже не тёплого после аномальной жары последних недель ветра немилосердно трепали ещё не снятые после Дня Победы чёрно-оранжевые ленты, растянутые на высоких фонарях, и те натягивались в воздухе, словно корабельные паруса. Полина поёжилась и дёрнула вверх молнию на белой вельветовой куртке.

– А ведь Диана права, Алексей, – задумчиво сказала она. – Это всё не может быть случайностью…

– Мне кажется, он выслеживает нас, потому что… как бы это лучше сказать… в общем, он заряжается нашей энергией в бою, – Навид махнул рукой, собирая пальцы в щепоть, как делал всегда, когда пытался что-нибудь объяснить. – Когда я с ним дрался, я один раз использовал удавку… и мне показалось, что он сразу же после атаки попытался замкнуть её на себя…

– Я боюсь, что ты прав, – Алекс спрятал свёрнутый в трубочку планшет в бездонный карман жилетки и отряхнул джинсы. – Я тоже почувствовал слабый отток энергии во время той схватки. А это означает, что он с каждым разом становится всё сильнее. Если химеру превратили в гаки…

– Гаки? – Полина поймала его взгляд.

– Так называют существ, у которых больше нет осознанного разума, которые не ощущают ничего, кроме вечного голода. Этот голод никогда не заглушить, поэтому если гаки набирается достаточно сил, то идёт разрушать. Похоже, в ближайшее время нам всем следует ожидать… смотрите! – неожиданно оборвал себя Алекс, показывая на небо.

Там, высоко над золотящимся куполом Исаакиевского собора, над пришвартованным у противоположного берега белым круизным лайнером, огромным и длинным, высотой с шестиэтажный дом, в центре стягивающегося в тёмную тучу огромного облака медленно проступали очертания приближающейся к ним гигантской мосластой фигуры с уродливыми вывернутыми лапами и зубастой ощеренной пастью.

* * *

– Это ведь была… постыдная слабость, так, Правительница? – у Тима ещё ни разу не повернулся язык обратиться к донье Милис по имени, хоть она и позволила ему это тогда, в самом начале их знакомства. – Я должен был повести себя с ней совсем иначе… да?

Мальчик сидел на белом гладком полу, плитки которого были похожи на кусочки растрескавшегося льда, и перебирал пальцами осколки крупных фиолетовых прозрачных многогранников, разбросанных вокруг, рассеянно выкладывая из них какую-то затейливую фигуру.

Это был самый край Цитадели, и вместо одной из стен в темноте здесь вырисовывались очертания гигантского ледяного провала, в котором играли зеленоватые волны застывшей за невидимой преградой воды, напоминающей изогнутую стену из толстого зелёного стекла. Мерцание этих волн издали напоминало Тиму северное сияние; в воздухе словно пахло свежим снегом, и почему-то мальчику казалось, что вокруг сейчас должно быть очень холодно. «Как хорошо, – подумал он, – что тули-па не могут чувствовать…»

В глубоких скальных нишах и на потолке виднелись крупные кристаллы чёрного кварца со множеством сверкающих граней, изредка неожиданно вспыхивающих и отбрасывающих на стены яркие изумрудно-зелёные отблески. Кристаллы покрывала замысловатая, постоянно меняющаяся вязь сложного узора, состоящего из тысяч застывших ржаво-стальных волосков. Узор этот находился в непрерывном движении, но фигуры внутри него никогда не теряли идеальной симметрии. Тим уже знал, что всё это называлось «нитями» и было частью какого-то сложного механизма, позволяющего Правителям связываться с другими тули-па, находящимися вне Цитадели, но ещё ни разу не видел, как это происходит на самом деле.

– Будь разумен, Аспид, – донья Милис покачала головой и повернулась лицом к заполненной холодными переливающимися огнями пропасти. – Постыдная слабость – это жалеть, просить и прощать. Прощать своих врагов. Но если смертный не хочет быть тебе врагом – что ж… ты тули-па и только тебе решать, жить смертному или умереть, быть ли ему взятым под твоё покровительство…

– Под… покровительство? – растерянно переспросил мальчик.

– Тебе дано бесценное право быть одним из хозяев этого мира, малыш. Подумай, возможно ли хозяину вообще считаться таковым, если он искренне жаждет отомстить тому, кто находится в его власти, словно бы всё ещё равному? Ответить на удар, покарать или уничтожить лишнего – это нечто совершенно иное, не правда ли, маленький Аспид? А ты же совсем о другом рассказывал мне сейчас…

Донья Милис пригладила кончиками усеянных кольцами пальцев его волосы, и Аспид невольно прильнул на миг щекой к её ледяной ладони:

– Значит… я могу делать всё так, как захочу?

– Конечно, мой мальчик. Я ведь уже говорила тебе в самом начале. Никто и никогда не станет тебе этого запрещать, пока ты не забываешь о том, кому на самом деле принадлежит твоя душа.

Аспид провёл над сложенными в подобие гигантской снежинки осколками рукой, и они на миг полыхнули тусклым лиловатым пламенем, словно осветившись изнутри.

– А вот Вильф говорит, что душа – это только слово для чего-то в теле…

– Что ж, об этом бессмысленно спорить, – произнесла Правительница, снова отворачиваясь и распуская шнуровку снежно-белой длиннополой накидки с широким, вышитым серебристым бисером высоким воротом. – Это пока ещё всё очень… очень человеческие игры. Через пару сотен лет Вильфу с Тео тоже наскучит в них играть. Главное, помни, что Владетелю совершенно неважно, во что ты веришь, Аспид. Ему нужно лишь, чтобы ты твёрдо знал, на чьей ты стороне.

* * *

Над Петербургом бушевала гроза. Нет, даже не гроза – жуткий морской шторм, обрушившийся на город с неправдоподобной, ужасающей скоростью. Тёмно-сизое небо грохотало и поблёскивало, по асфальту хлестали толстые водяные плети. Воздух выл и взрыкивал, словно проголодавшийся пёс, пространство искажалось, выжимая из себя тугие упругие струи, как стиральная машинка выжимает воду из мокрого белья. Вода в Неве стремительно прибывала и пенилась от ветра, по её поверхности бежали огромные волны, на которых раскачивались жмущиеся к берегу теплоходики. Ветер оторвал от бетонной подставки перед стоящим на набережной киоском широкий синий зонтик и потащил его над водой, как невесомый конфетный фантик. Несколько белых пластмассовых стульев покатилось по земле, будто игрушечные фигурки.

Последний раз Полина видела в родном городе подобное сумасшествие больше ста лет назад, когда она была ещё студенткой и знать не знала, что на свете существуют тули-па и ни-шуур: шторм со шквалистым ураганным ветром, с корнем вырванные из земли поломанные деревья, рушащиеся на телеграфные провода, затопленные набережные, по которым можно было передвигаться только вплавь. Потоки сбивающей с ног воды в тот день выбросили из Невы на берег несколько деревянных дебаркадеров, дежурные пароходы пытались спасти сорванные с причалов разбитые баржи, Зимний дворец стоял словно посреди огромного озера – а на следующий день весь город был переведён на военное положение. По усеянным вывернутыми водой деревянными плашками улицам курсировали конные милиционеры, красноармейские посты дежурили около промоин на проспектах, газеты в принятой тогда сдержанно-воинственной манере призывали горожан объединиться и дать отпор «слепому врагу»…

Полина хорошо помнила, как они в те дни всем курсом помогали добровольцам убирать разрушенную мостовую около здания Университета, на которой застряли распряжённые телеги, остановившиеся трамваи и оставленные извозчиками коляски, и как она всё думала тогда: а вот если бы «слепой враг» был бы не просто газетной метафорой, как он мог бы выглядеть?

Теперь она, кажется, знала, как.

И теперь был шанс остановить врага до того, как он сумеет причинить городу слишком большой вред.

Гигантская костлявая тварь с покрытой редкими волосами серо-стальной переливающейся шкурой, больше похожей на хитиновый панцирь у мокрицы, оказалась точно такой, как описывал её Навид. Мужчина лишь не успел упомянуть о том, насколько быстро тварь способна двигаться. Сперва чудовище не пыталось напасть, видя перед собой сразу нескольких противников, но перемещалось оно столь стремительно, что временами мерещилось: изломанный серый силуэт словно бы исчезает, бесследно растворяясь в дождевых струях; Полине казалось, что она постоянно теряет его из виду.

Тварь с воем протаранила рогами обветшалое трёхэтажное здание без оконных стекол, стоящее в проржавевших строительных лесах. На землю, ломая деревянную крышу прохода под лесами, грудой посыпались кирпичные осколки, и монстр тут же метнулся в сторону, с корнем вырвал ствол вросшего в асфальт тополя и повалил его прямо на дорогу, на которой с визгом затормозили машины.

Сквозь ледяные потоки обрушивающегося на землю дождя мир вокруг казался размытым и нечётким, как отражение в мутном зеркале. Тело тули-па не чувствовало холода, но ветер неистово трепал Полине мокрые перья, поблёскивающие в летящих с неба серых водяных струях. Она распахнула исполинские белые крылья и бросилась на монстра сверху, подхватывая его клювом за загривок, но тот почти сразу же вырвался и снова заметался в воздухе, задевая длинными костлявыми лапами-лопатами верхушки деревьев, подцепил ещё один ствол, разломил его пополам, отбросил в сторону и повис на треснувшем плазменном экране широкого рекламного щита, пытаясь выкорчевать его из дорожного покрытия.

Полина увидела, как лисий светящийся силуэт Алекса кидается вперёд, отводя в замахе когтистую лапу, но монстр, словно гигантский паук, мгновенно отпрыгнул от него в сторону, приземлился на четвереньки на ближайшую, прогнувшуюся под его весом крышу и тут же начал зубами отрывать покрывающие её тяжёлые листы металла и швырять их на тротуар.

Несколько человек внизу, прикрывая головы, бросилось к подъездным аркам.

«В зали-ив! Дальш-ше от города!!» – прозвучал у Полины в ушах мысленный крик Алекса. Пару раз хлестнув себя рыжим хвостом по бокам, тот раскинул перед собой радужно мерцающий щит и двинулся на чудовище, тесня его в сторону, и Полина поднырнула снизу, не давая монстру снова опуститься на одну из городских улиц. Лететь под хлещущим дождём было трудно, крылья отяжелели от пропитавшей их воды. На секунду Полина замешкалась, пытаясь создать для всех троих защитный кокон, и Навид тут же занял её место – как и почти всегда во время сражения, они сейчас понимали друг друга практически без слов.

Ни-шуур погнали чудовище вверх и вперёд, всё дальше в сторону гавани, над виднеющимся внизу прямоугольником судоходной верфи, над рядами многоэтажных блочных высоток, над скверами с гнущимися от жуткого штормового ветра деревьями. Полине становилось всё тревожнее: она не имела привычки недооценивать собственные силы, но очевидно было, что если прежде Алексу и Навиду ещё удавалось как-то справляться с этой тварью поодиночке, то сейчас они едва ли могли одолеть её даже втроём.

Что же будет дальше…

Они успели миновать вантовый мост над корабельным фарватером, когда Полина заметила, как монстр, пронзительно взвизгнув, неожиданно растворяется в воздухе – ив следующий же момент химера материализовалась прямо у неё за спиной.

«Осторож-жней! Сзади!» – послышался запоздалый голос Алекса, и тут же Полина почувствовала две широкие раскалённые лапы на своём горле.

…неразумный – и умеет пользоваться стяжкой?! Но это же невозможно…

Позвоночник один за другим прошибло несколько электрических разрядов, и Полина захрипела, теряя высоту и судорожно пытаясь освободиться. Её выручил Навид – как никогда похожий сейчас то ли на разъярённого медведя, то ли на исполинскую чёрную пуму, тот метнулся вперёд и прыгнул чудовищу на спину, но далеко выпущенные когти не сумели оставить никаких следов на словно бы враз окаменевшей шкуре. «Ну держ-жись, гад, в этот раз я тебя добью», – прошипел Навид, распуская на голове пульсирующий змеиный капюшон, и шею монстра обвил тяжёлый, словно стальная плеть, хвост-щупальце. В тот же момент Алекс, оскалив белые клыки, кинулся на химеру сверху, и Полина почувствовала, как хватка мощных пальцев на её шее, состоящих, казалось, из одних только толстых костей, постепенно ослабевает.

Она вывернулась, стрелой отлетая в сторону, и успела заметить, как расплывающаяся в воздухе фигура светящегося лиса вскидывает вверх рыжие лапы, зависая в воздухе в паре сотен метров над землёй, и как над их головами внезапно раскрывается огромный белоснежный цветок с острыми лепестками. Лучи золотистого света потекли с этих лепестков вниз, опутывая тело монстра будто бы множеством металлических цепочек.

Полине был знаком этот приём, но он требовал приличного запаса энергии и предельной концентрации во время атаки, и обычно она не решалась применять его в одиночку. Тем не менее, она хорошо знала, что любой низший тули-па сейчас должен был бы просто развоплотиться, а высший – оказаться в шаге от паралича.

…химера лишь со звериным рёвом задёргалась в затягивающихся путах.

Ветер взвыл в ушах, в тёмно-фиолетовых облаках над головой у Полины сверкнула изломанная фиолетовая молния. Небо рвалось и пузырилось; дождь лил всё сильнее, искажая перспективу, потом он сменился градом.

«Долго не удерж-жать в одиночку! – губы на получеловеческой-полулисьей морде искривились от боли. – …дейс-ствительно оттягивает с-силу!»

«Обездвиживаем… – мысли Полины перепутались с мыслями Навида в одном искрящемся потоке. – Сейчас-с… вмес-сте…»

От её крыльев к лапам гигантской пумы со змеиным хвостом потекла густая струя зеленоватого сияния, и секунду спустя эта струя петлёй опустилась сверху на удерживаемую Алексом золотистую сеть.

Тошнотворный хруст ломающихся костей и последовавший за ним вопль ярости далеко разнеслись в пропитанном влагой воздухе. Эфемерные золотые цепочки с металлическим звоном рассыпались на множество мелких звеньев, и монстр стал падать, судорожно молотя в воздухе огромными руками-граблями. В следующий миг в воздух далеко внизу высоко взметнулись сверкающие каскады воды, и почти сразу же Пуля ощутила, как начинает стихать чудовищный ветер.

Гигантское водное пространство под ними всё ещё морщилось мелкой рябью, на волнах вздымались белые барашки. Вслед за Алексом и Навидом Полина спланировала вниз, замирая в воздухе над пересекающей устье Невы лентой кольцевой дороги, походящей с высоты на тонкую меловую черту, которую кто-то наспех провел по линейке на смятой синей папиросной бумаге.

Из разрыва в серых тучах над головой робко выглянуло солнце. Редкие снежинки всё ещё падали, кружась в его лучах, словно ледяной пепел, и таяли на лету, не успевая коснуться поверхности воды.

Несколько секунд внизу ничего нельзя было разглядеть, но потом волны вдруг забурлили, и Полина увидела, как гигантское костлявое тело с перекрученными, словно куски строительной арматуры, лапами выныривает на поверхность, фонтаном разбрасывая вокруг себя брызги, и, не пытаясь больше взлететь, стремительно растворяется в мелкой свинцовой ряби скачка…

* * *

– Тень отречённого уже почти завершила свой путь, – Правительница сплела в сложную фигуру тонкие бледные пальцы. – Я смотрела Нити. Ещё несколько дней, и дело будет сделано… Но на случай, если что-то пойдёт не так, мы всё-таки тоже должны быть там.

– А что же юные воины? Ты ведь сейчас не о них, верно? – полувопросительно-полунасмешливо произнёс Сегун, поднимаясь с тяжёлой каменной скамьи около гладкой стены, которая была покрыта замысловатой рубиновой мозаикой.

Сквозь разломы в стене виднелись далёкие висячие сады из перепутанных вьющихся шипастых стеблей, чёрных, словно бы обугленных, распространяющих в пространстве густой дегтярный запах. Глубокие полости в скальных плитах освещали тусклые ровные серо-зелёные лучи, падающие из светового колодца в далёком куполообразном потолке.

Милис медленно покачала головой:

– Аспиду нужно ещё время, кобэсими…

– Да… от мальчишки пока что мало толку, – Вильф с улыбкой опустился в ворох шевелящихся мохнатых красных лиан в дальнем конце зала, закидывая руки за голову. – Он очень забавный малыш… Но он вовсе не безнадёжен, нет. Иначе бы его уже не было здесь, Правитель.

– А старший? – Сегун прошёлся вдоль тускло мерцающей багрянцем стены, поигрывая сложенным тёмным веером, похожим на чьё-то иссохшее перепончатое крыло. – Твой оруженосец ведь, кажется, уже кое-что умеет, так, тэнгу?

– Он быстро учится, – кивнул Тео. – Но он пока почти что совсем не знает… не понимает вкуса крови, – он хмыкнул. – Кроме своей собственной, конечно.

– Да ну-у? А как же его «ребята», Тео? – Вильф иронично приподнял брови и пощекотал кончиком когтя чьё-то вынырнувшее из переплетения лиан толстое волосатое щупальце, всё плотнее обвивающееся вокруг его правого локтя. Из-под когтя вылетела пара сверкающих алых искр, и щупальце с тонким жалобным писком отпрянуло, стремительно втягиваясь обратно в стену. – Эта его страшная банда на больших чёрных мотоциклах, м-м?

– Ну, тем-то малыш попросту мстил поначалу, если я правильно понял тогда его лепет, – усмехнулся Тео, складывая руки на груди.

– И это совсем не то что смертные, которые вовсе не ведают, к чему они приговорены, – донья Милис согласно наклонила голову.

Дымчатая вытянутая фигура неопределённых очертаний, словно целиком состоящая из язычков зеленоватого газового пламени, внезапно стекла на пол из глубокого скального грота, обретая смутную форму какого-то существа, похожего то ли на ласку, то ли на мангуста с длинным змеиным хвостом. Существо проскользнуло над каменными плитами прямо к Правительнице и потёрлось боком о край её тёмно-вишнёвого бархатного платья.

Женщина еле заметно улыбнулась. Среди множества чьих-то теней, наполнявших Цитадель рассеянной энергией, этот был одним из её любимцев. Теперь срок его посмертия подходил к концу, но он всё ещё сохранял остатки человеческой памяти и даже умел воплощаться в образах почти земных существ – не людей, конечно, но даже такое заслуживало определённого уважения. При жизни он был достойным воином и верным слугой, а перед смертью сам предлагал Милис свои силы и кровь, даже когда едва мог уже дышать от боли и прекрасно понимал, в отличие от многих иных, что ждёт его впереди – удивительно сильное сердце, по прискорбному недосмотру мироздания родившееся смертным, а не одним из наследников Погибшей Планеты.

Правительница наклонилась к полу, и полупрозрачная тень проворно взбежала вверх по её рукам и тут же рассыпалась на плечах мерцающей изумрудной вуалью, окутав тело теплом.

– Что ж, как написал один неглупый человек в своё время, казнимому нет совершенно никакой необходимости знать свой приговор… это только вызывает лишнюю путаницу, – Тео пожал плечами и заложил руки за спину. – Старший готов к бою, Правитель, но если речь зайдёт о чём-то масштабном, он всё ещё может наделать глупостей в самый неподходящий момент. Да и зачем нам там вообще юные воины?

Он рассеянно прикоснулся рукой к округлому кроваво-красному выступу на стене, под стеклянной поверхностью которого угадывался затейливый фигурный орнамент. Расплывчатые пятна закрутились под пальцами Тео бурными дымными водоворотами, и внутри сделались различимы силуэты нескольких толстых чёрных паучков, которые испуганно забегали, а потом поспешно расползлись подальше друг от друга к разным краям сферы и выставили перед собой острые блестящие коготки на кончиках длинных мохнатых лап.

– Не факт, что ни-шуур вообще успеют вовремя туда добраться, – негромко продолжил беловолосый. – Всё ведь должно продлиться не так уж и долго, я правильно понимаю? И, что бы ни случилось, мы в любом случае будем в преимуществе, м-м?

– Пожалуй, ты прав, тэнгу, – Сегун в задумчивости свёл к переносице густые тёмные брови. – Тень отречённого одна сейчас стоит десятков бойцов. Да ещё этот вислоухий кадавр со своим террариумом…

Когда Правители скрылись за толщей черноты в глубине сводчатого лавового туннеля, вольготно развалившийся в груде извивающихся, словно толстые пурпурные змеи, мохнатых лозин Вильф перевёл взгляд на светловолосого и с интересом спросил:

– Вот как ты считаешь, Тео, почему Правитель решил окончить всё именно там? А не в…

– Я подозреваю, что это что-то личное, Вильф, – отозвался тот. – Кто его разберёт… Знаешь, воин, среди смертных одно время ходила любопытная байка, очень забавная, – продолжил он, всё ещё с еле заметной улыбкой наблюдая за тем, как трое паучков внутри мутного красного кристалла кидаются друг на друга, а потом все вместе начинают торопливо рвать на части вжавшегося в хрустальную поверхность четвёртого, видимо, оказавшегося менее проворным. – Как-то раз один молодой перспективный юрист провёл со своей женой медовый месяц в городе Киото. А пятьдесят лет спустя он же, став к тому времени военным министром, вычеркнул город Киото из одного очень секретного списка, который ему подали на подпись, и заменил его на город Нагасаки…

– И вправду забавно… – Вильф забросил ногу на ногу, задумчиво покачивая в воздухе босой ступней. – Люблю такие истории. Тро-о-гательно… А ты действительно думаешь, что всё продлится недолго?

– Полагаю, что да. В любом случае, это будет очень красиво, – Тео мечтательно прищурился. – Ураган, а потом много-много огня, всё как ты любишь… Или, может быть, кровь ты всё-таки любишь немного больше? М-м?

Он сорвал с ползущего вдоль стены вьюнка, гематитово-чёрного, гибкого, как хлыст, и усыпанного поблёскивающими в сумерках длинными острыми иглами, узкий перистый лист и, не сводя глаз с Вильфа, медленно провёл кончиками пальцев по его тонкой режущей кромке.

В глазах рыжеволосого сверкнул едва различимый короткий рдяный отблеск; он резко взмахнул ладонью, и в следующую секунду в воздух взвилась стремительная, словно метательный нож, медная тень с острыми краями.

– Не дразни меня сейчас… – проговорил он глухо.

Тео привычно вскинул кисть, ловя широкое, блестящее как зеркало лезвие в сантиметре от своего лица.

– Почему нет? – подначил он, забавляясь. Потом поднял руку и неторопливо сжал лезвие в кулаке. Густая тёмная кровь просочилась сквозь его пальцы и закапала на пол; чёрный гладкий камень бесследно втягивал её в себя, словно песок – воду.

Вильф, будто загипнотизированный, развёл ладонями переплетения хищных пульсирующих побегов, поднялся и сделал несколько шагов вперёд, неотрывно следя за сбегающими вниз редкими багровыми каплями. Тео распрямил пальцы, и лезвие со звоном упало на пол. Улыбаясь, он поднёс к лицу Вильфа окровавленную пятерню, и тот, прижмурив ярко заалевшие глаза с удлиннившимся зрачком, жадно прошёлся по ней узким острым птичьим языком. В воздухе отчётливо запахло металлом, и пальцы Тео, тоже уже не вполне человеческие, начали медленно заостряться, меняя форму.

– …акеру? – он понизил чуть охрипший голос.

– Акеру… – еле слышно повторил Вильф, глядя ему в глаза и протягивая тыльную сторону раскрытой ладони под стальные кинжалы когтей. Тонкие огненные нити вспыхнули на запястьях обоих почти одновременно, когда их окутанные дымкой трансформации руки соприкоснулись, смешивая кровь. – Ты… Я бы столького не узнал, останься я человеком…

* * *

Высокий темнокожий парень в чёрных шортах и потрёпанной полосатой футболке рукавом вытер катящий со лба пот, с трудом вскинул на плечи гигантский сетчатый пластиковый таз, из которого ему на спину струйками стекала вода, и пошёл, оставляя за собой глубоко вдавленные следы, по широкой линии прибоя, где песок был мокрым и прохладным. Утренний улов был хорош, почти как и всегда – но, в конце концов, разве Канья Кумари, до храма которой отсюда было, в общем-то, рукой подать, не благословляет каждого, встречающего рассвет здесь, почти что на кромке трёх морей?

Влажная жара пока ещё не успела стать совсем уж невыносимой, но раскалённый солнечный диск, светящийся в бледно-голубом безоблачном небе, словно донышко начищенной до блеска эмалированной кастрюли, припекал макушку уже почти что в полную силу – не спасал даже плотно завязанный на голове хлопковый тюрбан. Долетающий с воды сырой океанский бриз, пахнущий йодом и подсыхающими на солнце водорослями, тоже не приносил практически никакого облегчения.

Он миновал вереницу выставленных в ряд пёстрых деревянных лодок; ещё одну длинную плоскодонку с побросанными в неё сетями как раз затаскивало на песчаный берег семеро рослых мужчин, а восьмой пятился впереди и подкладывал под её днище круглые толстые древесные ветки. Парень приветственно помахал им свободной рукой, свернул с пляжа, прошёл по куче сухих пальмовых листьев мимо стоящего во дворе соседского дома трактора с огромными колёсами и изогнутой, словно слоновий хобот, выхлопной трубой, а потом мимо двухэтажного, выкрашенного ядовито-розовой краской здания с высокой террасой, колонны которой были облицованы блестящим чёрным кафелем. Рядом с домом под деревянным, сплошь усыпанным жёлтыми плодами кешью резным навесом была припаркована видавшая виды исцарапанная моторикша, около которой топтались несколько кудахтающих куриц и одинокий павлин с облезлым хвостом; на перилах террасы сушились какие-то неопределённые тряпки и стоял маленький серый магнитофончик, из которого доносились переливы задорной танцевальной мелодии. Парень прошлёпал мокрыми пятками по запылённому переулку вдоль зарослей рододендрона, из-за которых раздавались пронзительные петушиные крики, разминулся с девушкой в резиновых шлёпанцах, длинной синей тунике поверх просторных шаровар и с множеством блестящих браслетов на тонких запястьях, несущей на голове плоскую плетёную корзину, – и вышел на засыпанную рыжим песком площадь, по краям которой под растянутыми на тонких шестах тентами стояли четырёхколесные тележки с волнистыми крышами, увешанные разноцветными шёлковыми сари, фитильными лампами, пакетами с сушёными фруктами и чаем, бутылочками с эфирными маслами и множеством ещё чего-то пёстрого. Около тележек стоял густой аромат специй, пряностей и смеси разнообразных благовоний.

С трудом придерживая сделавшуюся будто ещё более тяжёлой пластиковую корзину двумя руками, парень подошёл к вытянутому строению под открытым бетонным навесом, за которым в отдалении виднелся стрельчатый купол городской базилики Пресвятой Девы. Перед строением играло в догонялки с десяток босоногих ребятишек лет пяти, а внутри, как обычно, оживлённо толпился народ. Прямо на мокрый пол были кучами вывалены серебристо-розовые туши электрических скатов, длинных угрей и лангустов; в составленных друг на друга пластмассовых решётчатых ящиках громоздились груды пересыпанной льдом форели, мелких кальмаров и разнообразных морских гребешков. В жарком воздухе, душном и влажном, висел тяжёлый запах сырой рыбы. До полудня, когда температура поднимется до сорока, дышать здесь сделается совершенно уже невозможно и рынок закроется до вечера, оставалась ещё уйма времени, и торговля шла полным ходом; со всех сторон слышались азартные выкрики, гул многочисленных голосов и звонкий раскатистый смех.

Парень переступил через гору слабо шевелящих жабрами пятнистых тунцов и с облегчением опрокинул свою ношу, вываливая на землю груду крупных, в полторы ладони длиной каждая, пучеглазых креветок. Одна из креветок тут же задёргалась и прыгнула ему на смуглую босую ступню, пытаясь, как видно, спастись от неминуемо ожидающей её в скором времени участи.

– Почём продаёшь? – тут же подошёл к нему пузатый мужчина в просторной белой рубахе и обмотанном вокруг пояса белом же покрывале.

– По семьсот. Ещё за двадцать могу и почистить…

– Семьсот рупий? За кило? – тот в притворном изумлении всплеснул руками. – Это сколько же ты тогда туристам-то заламываешь, Ананд?

Парень молча улыбнулся.

– Ну скинь хотя бы сотню. По-соседски. А?

– Сотню не могу, – парень чуть виновато дернул себя за мочку уха. – Грешно даже предлагать. Смотри, какие большие, – он ловко подхватил дёргающую лапами креветку за хвост, поднес её к лицу пузатого, несколько раз щёлкнул пальцами по подрагивающему чешуйчатому панцирю и снова швырнул креветку себе под ноги. – Большие, свежие. Красивые. Только что в океане плавали. Пятьдесят скину. По-соседски. И вот не жалко же тебе во всём белом на рыбный рынок ходить, а, Ратам? Замараешься же.

– Ай, – презрительно махнул рукой тот. – Жена отстирает. А может, ты хоть семьдесят мне уступишь, а?

Ананд открыл было рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент пол под ними неожиданно резко закачался, и парень, не удержав равновесия, рухнул прямо в лужу воды, натёкшей из смотанного кольцами зелёного поливального шланга, который висел на противоположной стене. С улицы донёсся истошный подвывающий лай нескольких собак, со стены над входом с грохотом упала, расколовшись надвое, исписанная грифельная доска, а потом по бетонному полу поползла изломанная, медленно расширяющаяся трещина, в которую одна за другой посыпались жирные извивающиеся креветки…

Глава 9

– …просто подведём итоги, хорошо? – Диана отставила от себя прозрачный кофейный стаканчик, звякнув о столешницу ободком автоподогрева, откинулась на спинку крутящегося пластикового стула на колёсиках и закинула щиколотку левой ноги, обутой в белый кожаный мокасин, на колено правой. – Ли действительно нарисовал эту картинку и подписал её твоим именем, но потом он искренне раскаялся в том, что сделал, ты же видел…

– Да он вообще всегда раньше делает, чем думает… – недовольно просопел стоящий перед ней курносый белобрысый мальчуган с голубыми глазами и усыпанными крупными веснушками щеками.

Школьный класс был залит слепящим полуденным светом, льющимся из широкого, во всю стену, окна, правая половина которого, распахнутая настежь, была завешана гигантским австралийским флагом; тонкая струящаяся ткань, пронизанная солнечными лучами, казалась полупрозрачной и словно светящейся. За окном виднелась кирпичная стена соседнего корпуса с широкими, похожими на большие ракушки открытыми террасами, а за ней раскинулся школьный стадион с красной беговой дорожкой и виднеющимся вдалеке баскетбольным кольцом. В воздухе слабо пахло подсыхающей акварельной краской.

– Вот видишь? – Диана понимающе покачала головой. – У любого из нас глаза – разные. Мы можем делать одно и то же, но каждый толкует это для себя по-своему, понимаешь? Некоторым людям может быть очень обидно оттого, что для тебя самого пустяк, верно ведь? Точно так же некоторые могут искренне считать, что рисунок – это мелочь, не стоящая внимания, и не понимать, насколько больно они могли сделать этим тебе или кому-нибудь ещё…

– Ну а мне-то чего теперь делать? – мальчик всхлипнул и отвернулся, глядя, как на лужайке за окном с десяток малышей в форменных зелёных футболках, рассевшись кружком на траве, хором считают вслух и старательно пытаются дотянуться руками до кончиков пальцев вытянутых ног – как видно, там шла растяжка перед уроком физкультуры.

Диана подкатилась на стуле ближе, поставила локти на колени и сцепила пальцы.

– Давай рассуждать вместе. Ли же поступил неправильно, ведь так?

– Так…

– Ли понял, что он поступил неправильно, он хочет это исправить… и он извинился перед тобой. Так? Или тебе кажется, что он был неискренен?

– Да не… не кажется…

Женщина на секунду задумалась, потом поднялась и подошла к серому кожаному диванчику, стоящему в углу класса между двух тянущихся под потолок металлических полок, сплошь уставленных мерцающими интерактивными фоторепродукциями и цветными энциклопедиями.

– Иди-ка сюда, Джек, – она села и похлопала ладонью по мягким подушкам рядом с собой.

Мальчик вздохнул и неуверенно опустился рядом. Некоторое время Диана молчала, прислушиваясь к щебету птиц за окном.

– Знаешь, мне на твоём месте стало бы сейчас гораздо легче, если бы я просто попросила у Ли прощения за ту драку, – сказала она наконец, глядя на солнечные блики, ползущие по выкрашенной белой краской кирпичной стене класса. – Тем более, что это была бы даже не настоящая драка… ты и твои новые приятели просто избили бы его, если бы не вмешались учителя. Разве это достойно?

– Не люблю я ни о чём просить… – упрямо мотнул головой мальчишка, шмыгая облупленным носом и рассеянно вытирая его о рукав тёмно-зелёной футболки.

– Я понимаю. Многие не любят, – покачала головой Диана. – Считают это признаком слабости… или трусости… Или собственного бессилия. Но это же так глупо, Джек. Ты ведь уже почти взрослый, и тебя никто и никогда не сможет заставить просить у кого-то прощения, если тебе самому этого не захочется. Ты же помнишь девиз нашей школы?

– Ну, это… поступай так, чтобы быть счастливым, – мальчик скосил глаза на эмблему на своей футболке и нервно зажал потные ладошки между колен.

– Именно так. Ты мне сейчас кажешься не очень-то счастливым, а это значит, что где-то была совершена ошибка, верно? – женщина пристально посмотрела ему в глаза. – Так что подумай: если это будет только твой выбор… если ты сам решишь попросить прощения, вместо того, чтобы идти на поводу у тех, чьё мнение ты, может быть, сейчас вдруг начал считать правильным… как же это может быть тогда трусостью или слабостью? Скорее наоборот, верно?

Джек шаркнул кроссовком по выцветшему тёмно-синему ковролину на полу.

– Я думал, что я сейчас просто получу свой штраф, и всё… – пробормотал он.

– А это правда было бы тем, чего тебе сейчас хочется? – Диана вопросительно приподняла бровь. Мальчик молча опустил голову и снова отвернулся. – Послушай, Джек… Нулевая толерантность к насилию – вовсе не пустые слова. Но ты ведь давно уже не маленький и прекрасно сам всё это понимаешь. Я могла бы сейчас просто сказать, что отстраняю тебя на недельку от общих занятий или больше не буду отпускать в игровую в обеденный перерыв за нарушение правил школы…

Она кивнула на брошюрку на противоположной стене, свисающую на тонкой верёвочке с пробковой доски между многочисленных карт, пёстрых карточек из серии «удивительный животный мир нашей страны» и плакатов с призывами поучаствовать в благотворительной акции в поддержку беженцев из Новой Африки.

– Ия действительно могла бы потом отпустить тебя на все четыре стороны… только вот как бы это помогло тебе и Ли? Ведь вы же дружили с ним… и, насколько я помню, неплохо так дружили. В следующем году вы можете снова оказаться в разных классах, разве не здорово было бы, останься вы и дальше друзьями?

– Да это всё просто из-за той дурацкой новой консоли…

– Мне кажется, что кто-то здесь уже начинает потихоньку повторяться, – женщина улыбнулась и протянула ему последний носовой платок из вынутой из нагрудного кармана бумажной пачки. – Жизнь такая длинная, Джек. Тебе пока что только одиннадцать, ты ещё будешь совершать ошибки, и другие вокруг тебя тоже обязательно будут их совершать – просто потому что глаза у всех разные, и ничего с этим не поделаешь, так уж вот устроен наш мир… Поэтому людям обязательно, обязательно надо уметь делать шаги навстречу друг другу. Вот ты же, кажется, писал в своём эссе на прошлой неделе, что хочешь когда-нибудь стать… кем там, премьер-министром, правильно?

– Генерал-губернатором, – поправил Джек. – А что?

– Ну так просто представь себе на минутку, что ты им уже стал. И что есть ещё много людей, чья жизнь зависит от твоих решений. А если бы из-за одной картинки, которую кто-нибудь там нацарапал, не подумав, а потом показал бы остальным, могла бы, например, начаться настоящая война на нашей маленькой планете… А могла бы и не начаться, если повести себя правильно… А ты был бы за всех в ответе? Что бы ты сделал тогда?

Мальчик некоторое время, насупившись, рассматривал раскачивающиеся от залетающего из окна влажноватого ветерка неумелые акварельные рисунки с изображением земного шара, которые, прицепленные бельевыми прищепками к растянутой между стен бечёвке, были гирляндами развешены под потолком класса.

– Ну… – поёжился он наконец. – Да ведь у взрослых-то такого всего не бывает… они же ведь взрослые.

Диана вздохнула и ничего не ответила. Потом она встала, подошла к белой блестящей доске и стала рассеянно стирать с неё многочисленные детские каракули под украшенным завитушками заголовком «Новое о нас».

– Просто подумай, Джек, – проговорила женщина, не оборачиваясь. – Во что превратился бы наш мир, если бы все в нём вдруг разом разучились прощать и просить прощения?

Едва мальчишка наконец исчез за серой, с прямоугольным стеклянным окошком дверью, Диана тут же вытянула из кармана телефон, устало опустилась на пластмассовый табурет около широкого деревянного стола, стоящего в центре класса, и несколько раз прикоснулась пальцами к дисплею, включая подборку экстренной хроники. В последние дни она, как и все остальные ни-шуур, старалась следить за новостями каждую свободную минуту.

Квадратные интерактивные часы, наклеенные на стене над дверью, засветились, превращаясь в телемонитор, по которому тут же побежали быстро мелькающие картинки, подобранные с разных новостных агрегаторов.

– Ты ведь уже всё на сегодня, верно? – раздался вдруг знакомый голос из противоположного конца класса.

Женщина вздрогнула, оборачиваясь.

– Да, я закончила, – пробормотала она. – Ради всего святого, Хаук, ну почему бы тебе иногда хотя бы просто для разнообразия не научиться пользоваться дверью, а? Подкрадываешься, как ниндзя…

– Я не хотел вам мешать… не хотел разрушать… хм… доверительность воспитательного момента, – Алекс подошёл ближе, останавливая на Диане смеющийся взгляд прищуренных серых глаз. – У тебя всегда так чудесно получается…

– Это всего лишь возраст, – отмахнулась она. – Знаешь, они просто ещё не разучились честно задавать себе вопросы и, главное, пока что ещё искренне готовы искать на них ответы. Потом всё это проходит. Иногда словно бы вообще бесследно, к сожалению… и ни ответы, ни даже сами вопросы никого уже больше не интересуют…

– Ты просто стремишься в недостижимый мир, Искорка, – Алекс встал за её спиной, наклонился и легонько поцеловал в шею. – Но… мы имеем то, что имеем…

– Прекрати, ну, Хаук… я же ещё на работе… Стой! – женщина вдруг захлопала по столу в поисках мобильного, включая звук на телемониторе. На экране над дверью медленно увеличивалась испещрённая множеством тёмно-красных стрелочек интерактивная карта.

– …были направлены губернатором штата на побережье для развёртывания обширной спасательной операции, – затараторил металлический голос информатора – явно искусственный, начитывающий текст через автопереводчик. – Напомним, что серия сильных подземных толчков, первый из которых был зафиксирован около получаса назад в Бенгальском заливе, успела нанести значительный ущерб ряду населённых пунктов на юге полуострова. На данный момент повреждено множество важных исторических памятников и древних церквей. Число жертв…

Диана схватила Алекса за руку, не отрывая взгляда от карты на экране.

– Хаук… Бенгальский залив… ты понимаешь, что это значит? Если это… там же… там же у них атомная станция…

* * *

– А ведь это и впрямь красиво, – произнесла донья Милис, окидывая взглядом раскинувшийся под её ногами пейзаж.

Тули-па стояли на широкой, словно небольшая площадь, вытянутой крыше городской базилики; плоская, чуть покатая, та слегка подрагивала под их ногами.

Зрелище действительно завораживало. С этой высоты Милис было видно, как тень отречённого, будто внезапно ожившая гигантская рогатая коряга, жилистыми лапами расшвыривает в разные стороны ряды деревянных лодок у самой воды, похожие на небрежно брошенные кем-то на кромку океана разноцветные гирлянды. Бешеные, отчего-то издалека напоминающие Милис скомканные синевато-белые тканые кружева волны разбивались о когти чёрных волнорезов, врезающихся в песчаную полоску узкого берега. Около тянущейся вдоль берега широкой асфальтовой дороги гнулись и ломались пополам, словно тростинки, высокие кокосовые пальмы; с каменного скалистого мыса около самого города рухнул в воду, поднимая тучу брызг, похожий на огромную свечу полосатый маяк.

– Ещё немного, и можно будет начинать, – негромко сказал Сегун; две чёрные льдинки его прищуренных глаз задумчиво наблюдали за тем, как чудовище, вспрыгнув на тут же покрывшееся сетью трещин шоссе, с силой пинает лапой пёстро разукрашенный автобус, и как тот летит вдоль дороги, переворачиваясь колёсами вверх.

Милис в очередной раз поразилась хладнокровию Правителя. Будь её воля, она, наверное, не удержалась и начала бы всё прямо сейчас, но кобэсими был, конечно, прав – тень отречённого ещё не могла набрать достаточно энергии, чтобы исполнить задуманное. Что ж, тем слаще будет вознаграждение за ожидание…

Снизу слышался непрерывный грохот и приглушённые высотой отчаянные крики. Химера топтала маленькие одноэтажные домики с плоскими крышами и с затейливыми белыми балкончиками, словно спичечные коробки. Пёстрые и одинаковые, как детские кубики, нарядно выкрашенные зелёным, розовым, синим, они один за другим обрушивались на землю. Россыпи красных и коричневых крыш, пересыпанные пятнами зелени, тонули в облаках поднимающейся пыли; высокие, в человеческий рост, кирпичные заборы вокруг дворов с грохотом рассыпались на куски. На раскинувшейся в отдалении площади раскачивалось, словно картонное, вытянутое низкое здание с деревянными ставнями и тонкими жёлтыми колоннами перед входом; стоящая рядом с ним синяя пластмассовая бочка опрокинулась и покатилась вниз по песчаной улице, расплёскивая воду. Обезумевшие люди выбегали из здания наружу, размахивая руками.

– Бессмысленный народ, – хмыкнул верхом сидящий на окаймляющем крышу базилики резном каменном бортике Вильф, рассеянно покачивая ногой. – У муравьёв и то больше порядка, когда поджигают муравейник…

– Ну, положим, муравейник пока что ещё и не подожгли, – заметил Тео, тоже подходя к краю и задумчиво останавливая взгляд на круглом белом куполе, возвышающемся на горизонте.

Невидимая для людей химера всем весом рухнула на похожее на коробку для карандашей серое строение на краю центральной площади. Поддерживающие крышу стальные конструкции задребезжали, выворачиваясь из земли, послышался треск ломающегося бетона, и несколько человек в панике бросилось от здания в разные стороны, спасаясь от осыпающихся на землю обломков стен.

Монстр тут же снова взметнулся вверх и с рёвом закрутился в мутном песчаном вихре; Милис проследила за ним взглядом, протянула руку, и несколько оброненных чудовищем толстых белых волосков, извивающихся, словно живые, упало женщине на ладонь.

– Ты знаешь, а ведь похоже, что я опасалась не зря, кобэсими, – медленно сказала она затем, не отрываясь глядя в высокое безоблачное небо.

* * *

Длиннолапую химеру все четверо ни-шуур разглядели почти сразу, несмотря на то, что фигура монстра, яростные вопли которого перекрывали нёсшиеся отовсюду стук и треск, постоянно то сжималась, превращаясь в почти змеиную, то, наоборот, разбухала, вытягивалась вверх, словно многоэтажный дом, делаясь зыбкой и полупрозрачной, а потом сразу же вновь приобретая зримые очертания. С рёвом она разбросала в стороны припаркованные вдоль ограды городской площади мопеды, а потом с хрустом наступила огромной многосуставчатой лапой на стоящий посреди площади бетонный, обросший вьюнками колодец с прицепленным к вороту маленьким бидоном.

Сверху Алексу было хорошо видно, как вокруг монстра сразу же начала тошно раскачиваться земля и как пошли трещинами стены окружающих площадь домов, из оконных проёмов которых стали с лязгом вылетать стекла. Где-то с грохотом падали кирпичи и раздавались протяжные крики, топот и звон; люди собирались на улицах плотными толпами, не решаясь приблизиться к оставленным жилищам и со страхом ожидая новых ударов.

Монстр не обладал рассудком, и это было несомненным плюсом – но больше плюсов в ситуации не наблюдалось вовсе. «Будет невероятной удачей, если рядом сейчас не окажется кукловодов», – подумал Алекс. Впрочем, он уже не особенно верил в подобную возможность – слишком уж чётко было выбрано на этот раз место атаки.

Алекс напрягся, чувствуя, как штормовой ветер вздымает дыбом шерсть на его спине. Сейчас… ещё немного…

Химера метким пинком превратила в груду осколков выкрашенную в радужные цвета детскую горку-пирамидку во дворе одного из домов, на мгновение замерла, крутя по сторонам бесформенной, как каменный булыжник, башкой, и Алекс, воспользовавшись этой секундной задержкой, спикировал на неё сверху, широко раскидывая лапы. Горячий ветер пронзительно свистнул у него в ушах, тонкие жалящие хлысты вырвались из лисьих когтей, обвивая тело монстра словно бы светящимися пеньковыми верёвками. Тот распахнул огромный зубастый рот – уродливые складки на серой, как будто бы обтянутой пергаментом морде пошли частыми волнами, и жуткий звук, похожий на оглушительное карканье, заполнил дрожащий жаркий воздух вокруг. Огненные нити на покрытом тёмной коростой теле начали одна за другой рваться с раскатистым треском, напоминающим пушечный гром.

Сколько же нужно теперь энергии, чтобы хотя бы лишить сейчас тварь возможности двигаться…

Алекс видел, как Диана и Пуля пытаются снова накинуть на чудовище тонкую прозрачную сеть, но оно тут же отпрыгивает, выбрасывая мелкие камни из-под когтистых лап, и сразу подскакивает вверх, растворяясь в чёрном свирепом урагане.

Монстр был невероятно силён; краем сознания Алекс с нарастающей тревогой отметил, что стяжку тот тоже использует уже удивительно ловко, гораздо увереннее, чем в предыдущем бою – почти как разумный. Благо, все четверо ни-шуур были уже давно знакомы с этой подленькой и очень любимой тули-па техникой и умели управляться с ней почти что рефлекторно: теряешь из вида противника – срочно перемещайся как можно дальше от него в сторону.

И тут раскалённое небо над ними задрожало, а над макушками чахлых разлапистых пальм, над крышами домов, в глубине бездонной тропической синевы сделалось видимым словно бы огромное пылевое облако, ревущее и шевелящееся, – и почти сразу с головокружительной высоты посыпались на город полчища низших тули-па.

Эти создания непрестанно извивались и корчились, перекручиваясь в воздухе, по-кошачьему шипели, а иногда – коротко взлаивали, налетая друг на друга, а ещё они постоянно меняли формы. Гигантские насекомые, покрытые костяными наростами, вдруг растягивались на лету, превращаясь в веретенообразных червей с перепончатыми крыльями; круглые мохнатые жуки, вращающие выпуклыми стрекозиными глазами, неожиданно становились похожи на многоногих каплеобразных медуз. А в самом центре всего этого жуткого, завывающего на разные голоса роя парила в воздухе гигантская летучая мышь с похожей на собачью мордой и обвислыми перепончатыми ушами. Её фигуру окутывал ореол дрожащего розоватого света; красные, едва различимые тонкие паутинки тянулись от венчающих кожистые крылья когтей к каждому из омерзительных существ.

Твари бросались на город беснующимися стаями, круша всё на своём пути. Одну за другой они срывали крыши с ещё уцелевших домов, направо и налево раздавая удары похожими на лианы длинными хвостами; в воздухе трещали электрические разряды. Исполинская летучая мышь с хрипом втянула в себя воздух, несколько раз с силой хлопнула крыльями, и рой снова разделился, а затем, словно бы только сейчас разглядев своих противников, опять взлетел вверх и рванул к ни-шуур, набрасываясь на них со всех сторон.

Почти невидимое на солнце, изгибающееся в воздухе длинное тонкое щупальце одного из отвратительных гадов задело Алекса по боку, оставив на рыжей шкуре пузырящийся склизкий след; рёбра рвануло жгучей болью. Он едва успел потянуться к друзьям, отдавая короткую команду, состоящую не из слов даже, а из одних лишь намерений – и четыре светящиеся фигуры одновременно вспыхнули, объединяя силы и окружая себя мощной, переливающейся сотнями искр энергетической волной.

Тварей разметало по сторонам порывами огненного ветра. Раздался оглушительный, подвывающий рёв десятков глоток, и существа, словно привязанные друг к другу похожими на струйки прозрачной слизи лучами, стали стремительно стягиваться в одну единую беснующуюся чёрную массу, в густое угольное облако с алыми проблесками ядовитого, пахнущего чем-то противоестественно-химическим дыма, и Алекс почувствовал, как начинает рефлекторно сжиматься горло при дыхании.

И это было скверно. Очень скверно.

В чёрном облаке проступили очертания бесформенного существа с загнутым, покрытым пятнами серой плесени тройным клювом, остроконечными ушами и приплюснутой, словно вдавленной внутрь мордой со множеством красных немигающих глаз. Тварь встопорщила редкую розовую щетину на загривке и ринулась вперёд, растопыривая в разные стороны многочисленные кривые лапы…

Диане казалось, что бой длится уже целую вечность, хотя на самом деле прошла едва ли четверть часа. Она стала ни-шуур почти десять лет назад, и ей уже приходилось участвовать в битвах – но она ещё ни разу не видела, чтобы низшие тули-па оказывались в таком огромном количестве способны на слияние.

Оканчивающиеся острыми жалами лапы трёхклювого монстра полыхнули желтовато-белым огнём, словно расплавленный металл, и Диана невольно отпрянула в сторону; полуослеплённые глаза ей обожгло, как будто в них швырнули пригоршню песка или стекольной крошки. Она успела заметить, как рыжая золотистая тень огненной лисицы прыгает монстру навстречу, впиваясь тому зубами в покрытое мелкими, воняющими гнилью костяными пластинами горло, и как потом оба, громыхая, обрушиваются вниз, прямо на обломки разнесённого в щепки хлипкого деревянного сарайчика в чьём-то дворе.

«Хаук!» – «Справлюс-сь! Ос-становите гаки…»

А полупрозрачная фигура бешено завывающей химеры, которая кружила в воздухе над сотрясаемой всё новыми мощными толчками землёй, казалось, даже не замечала, что происходит вокруг неё. Навид, Диана и Пуля окружили химеру с трёх сторон – но мгновенно окутавшая монстра пелена дрожащего от чудовищного жара воздуха не дала им приблизиться вплотную.

«Оглуш-шаем…» – «Не получитс-ся… с-слишком с-силён…»

«Даже не пытайтес-сь…» – неожиданно зазвучал в ушах у Дианы незнакомый голос, – свистящий, словно ураганный ветер, но всё равно немного похожий на женский, – и над её головой медленно материализовался, будто бы вынырнув из пустоты, огромный изумрудно-зелёный дракон с серебристым узором на гибкой изогнутой шее и десятком длинных тяжёлых хвостов, оканчивающихся толстыми, как наконечники копий, блестящими иглами. А рядом с ним парил в воздухе ещё один дракон – с вытянутым, покрытым крупной серой чешуёй змеиным телом, зубчатым гребнем на загривке и мордой, карикатурно напоминающей то ли человеческое лицо, то ли подвижную тёмно-малиновую деревянную маску с толстыми линиями вокруг глаз, короткими острыми клыками и раздутыми ноздрями. Его загнутые когти, похожие на ястребиные, по четыре на каждой короткой звериной лапе, начали стремительно удлиняться, широкая зубастая пасть слегка приоткрылась: «У вас-с ничего не выйдет, ни-шуур… Его сил хватит, чтобы уничтожить вас вс-сех…»

И в следующий же миг оба существа молниеносно атаковали.

Всё стало происходить одновременно. Навид, шипя, будто кобра, угрожающе распустил за плечами широкий иссиня-чёрный капюшон, обнажая вытянувшиеся тонкие клыки, с которых струились кипящие тёмные капли, и кинулся человекоголовому змею наперерез, но его лязгнувшие зубы схватили пустоту. Змей выпустил из пасти длинный, словно факел, мгновенно обугливший верхушки огромных развесистых пальм далеко внизу язык жидкого красного огня, оттесняя противника в сторону, и второй дракон тут же распахнул мощные крылья, стрелой падая сверху на оставшихся без поддержки Диану и Пулю. Диана развернула перед собой укрывший обеих круглый воздушный щит, краем глаза увидев, как светящаяся белая сова посылает вперёд мощный сияющий поток, сплошь состоящий из мелких изогнутых игл, но тело дракона засветилось ярким зелёным светом, и иглы растаяли в воздухе, не причинив ему никакого вреда.

«Сколько лет вы училис-сь сражатьс-ся, маленькие ни-шуур? Даже с-сотни не наберётся, верно? – Диане показалось, что в мысленном голосе послышались отголоски глухого женского смеха. – А кто с-ско-ро решает, тот скоро и каетс-ся… слыхали про такую мудрос-сть?» – дракон хлестнул в воздухе ставшими мгновенно необыкновенно длинными и тонкими, словно плети, хвостами, и Диана почувствовала, как множество ледяных жал разом впиваются ей в грудь. Острая боль сперва обожгла и тут же разлилась по телу мёрзлой дрожью, и сила, которая удерживала её в воздухе, вдруг стала ослабевать, делаясь совсем ненадёжной…

Лапы Алекса успели располосовать многоглазой, с рёвом катающейся по пожухлой траве огромной трёхклювой твари живот, оставляя на её на шкуре пенящиеся, как от кислоты, следы, когда он увидел, как Искра, пронзительно вскрикнув, кувырком летит куда-то вниз, как фигура Навида корчится в затягивающихся всё туже кольцах неимоверно длинного и мощного змеиного тела, и как Пуля один за другим выбрасывает перед собой защитные экраны, пытаясь уберечься от струящихся из глаз изумрудного дракона ослепительных режущих лучей.

Гигантский рыжий лис отшвырнул от себя корчащегося монстра и стремительно прыгнул вверх, кидаясь к ним на помощь, но тут за его спиной внезапно басовой струной загудела тонкая воздушная леска, захлестнувшая горло тугой петлей.

– Иди-ка лучше сюда, Хаук! – туловище молнией прошиб мощный плазменный разряд, и в тот же момент Алекса рывком потащило вниз, швыряя спиной на крышу раскачивающейся, словно корабль в сильный шторм, каменной базилики.

Прямо к ногам двух рослых птицеголовых фигур – медной и серебристо-стальной.

– Покажи нам крас-сивую схватку… – стоящая рядом с вытянутой конической церковной башней, поблёскивающая, будто бронзовая статуя, клювастая тварь вскинула вверх длинные мускулистые руки-лапы, и удавка полоснула горло Алекса режущей болью, стягиваясь всё туже; рыжая шерсть на его шее задымилась, перед глазами ослепительно полыхнули разноцветные кометы.

Лис захрипел и судорожно выгнулся, с усилием скрещивая на груди ладони, и петля задрожала, ослабла и затем лопнула с оглушительным щелчком, похожим на пистолетный выстрел. Уши на мгновение заложило.

Самым главным сейчас было не позволить никому из них оказаться у себя за спиной, и Алекс стремительно откатился как мог далеко в сторону, тут же вскочил на ноги и приготовился к броску, выставив перед собой напряжённые лапы с выпущенными когтями. Две орлиноголовые фигуры замерли напротив него, изготавливаясь для боя.

– Почему ты не с нами, Хаук, м-м? – с издёвкой спросил вдруг Тео. – Ты же был викингом… Как этим паяцам удалось так разжижить твою древнюю северную кровь?

– Я не позволю вам сделать этот мир своим! – Алекс выпустил из ладоней два коротких, ярко сверкнувших на солнце чёрных когтя-ножа.

– Этот мир и так наш-ш, воин, поверь мне… – в шипящем голосе Тео послышалась усмешка. – Мы – его хозяева…

– Мечтай дальше… Не дождётес-сь!

– Да-а? А что вы, ни-шуур, вообще можете предложить смертным, м-м? – Вильф насмешливо прищурил алые змеиные глаза, медленно переступая в сторону на напружиненных ногах. – Остатки истин от тех учений, которые никому не будут нужны, если за них не придётся проливать кровь или гнать других на смерть? Да кому из смертных они вообще хоть когда-нибудь были интересны – эти ваши идеи, за которые нельзя сделать рабом или убить? Идеи, за которые убивают, всегда живут дольше. С-смертные принадлежат нам…

Его голос утонул в оглушительном свисте, и в этот же миг извивающийся, словно гигантский металлический червь, луч, метнувшийся от скрещенных запястий похожей на ожившее медное изваяние фигуры, сшиб вниз тяжёлый четырёхконечный крест на угловом церковном шпиле и полетел Алексу под колени.

Тот мгновенно отскочил в сторону, уворачиваясь от удара. Было слышно, как стоящая посреди улицы химера мощными ударами похожих на лопаты лап один за другим валит на землю, рассыпая вокруг себя искры, столбы электропередач; в воздух тучами поднималась пыль.

– Твари… Что вам сделали все эти люди, которых вы так стремитесь уничтожить?

Пара выпущенных из когтистой лапы Тео полупрозрачных, словно осколки хрустальных кристаллов, длинных клинков взвилась в воздух, целя ему в шею. Алекс отшагнул в сторону, разрывая дистанцию, и его рука тут же скользнула вперёд, не давая тому окончить замах; со столкнувшихся лезвий на каменные плиты крыши сверкающим каскадом посыпались искры.

Птицеголовый снова приотрыл серебристый клюв:

– Как сказал однажды классик, эта земля полна лишними, Хаук…

– Да пошёл ты к дьяволу, Заратустра чёртов! – выкрикнул Алекс.

Его чёрный коготь-кинжал проехался по прозрачным изогнутым остриям, и Тео немедленно сноровисто перестроил атаку, вскидывая вновь поменявшие форму лезвия на уровень лба и нанося ими вертикальный удар сверху. Алекс присел, одновременно уворачиваясь от летящего справа огненного бича, тянущегося от выброшенной вперёд руки Вильфа и отработанным движением вновь сводя перед собой жилистые полузвериные ладони; изогнутые вытянутые жала, выпущенные из мощных лап обоих орлиноголовых, ярко замерцали и погасли, но он выиграл от силы пару секунд.

– Да ну, и это вс-сё, на что ты способен, Хаук? – разнёсся в воздухе свистящий голос Вильфа, и обе полуптичьи фигуры снова одновременно двинулись вперёд.

Эта пара явно действовала по давно отработанной схеме, пытаясь заставить его уйти в глухую оборону и оттянуть энергию, необходимую для нападения. Они били слаженно и необыкновенно быстро, словно единое существо, в доли секунды одну за другой меняя боевые стойки и перемежая молниеносные глубокие выпады синхронными энергетическими атаками. В любом поединке важнее всего заставить противника двигаться назад – Алекс прекрасно знал это, но всё равно шаг за шагом отступал всё ближе к краю покачивающейся крыши. Перед глазами у него рябило от мельтешащих в воздухе металлических отсветов, и одновременно удерживать в поле зрения оба находящихся в непрерывном движении, наступающих на него с разных сторон силуэта становилось всё трудней.

Четыре острых сверкающих пики полетели в Алекса, метя одновременно в грудь и в живот, но натолкнулись на глухую стену мгновенно возникшего вокруг получеловека-полулиса тонкого, словно огромный мыльный пузырь, дрожащего купола. В тот же момент алые глаза обоих птицеголовых полыхнули, и поверхность купола пошла трещинами, осыпаясь на землю мелкой, мгновенно тающей в воздухе ледяной крупой. Фигуры его противников одновременно поплыли в тумане стяжки, и Алекс отступил к увенчанной выкрашенным в ярко-алый цвет крестом высокой узорчатой арке, защищая спину и на полсекунды позже них принимая позу силы…

* * *

Пылающий, как зарево пожара, луч, бьющий из глаз изумрудного дракона с плетьми-хвостами, – Полине почему-то упорно казалось, что в человеческом воплощении дракон тоже был женщиной, – раскалённым лезвием полоснул белую сову по темени, с шипением оплавляя мелкие серебристые перья на её макушке. Пахнуло палёным. Сова нырнула к самой земле, задевая крыльями крыши разрушенных домов, а потом снова взлетела вверх и начала закладывать вираж за виражом, пытаясь сбить противницу с толку; на щиты у неё оставалось всё меньше сил, и единственной стратегией, чтобы хоть немного их сберечь, было постоянно оставаться в движении.

Полине никак не удавалось найти боевую позицию, из которой ей можно будет сконцентрироваться на нападении, – а между тем энергии у зелёного дракона, кажется, только прибавлялось. Сова не могла понять, как дракону удаётся с такой лёгкостью парировать любые, даже самые меткие её удары. Дракон как будто даже не отражал атак – казалось, каждый раз он гасит их очередным контрвыпадом, просто потому что мгновенно предугадывает действия противника.

«Она понимает наш код намерения», – изумлённо осознала вдруг Пуля. Код намерения, который ни-шуур используют в бою для связи между собой. Эмпатические волны. Но… Тули-па же неспособны к эмпатии. Как же это у неё получается…

«Удивлена, птичка? Я понимаю ещё очень много ваш-ших штучек, ни-шуур…»

На заострённых концах гигантских темно-зелёных кожистых крыльев внезапно сверкнули длинные огненно-золотые шипы, и в следующий момент похожее на саблю лезвие с силой ударило сову под левое крыло.

«Например, вот это…»

Лезвие прошло насквозь, не задев кость и почти не лишив крыло подвижности, и это было удивительной удачей – но туловище Полины прошибло ошеломляющей болью от шеи до самого хвоста. Она не позволила себе закричать – лишь резко выдохнула, судорожно распахивая клюв и пытаясь пустить через место контакта силовой разряд. Ощущение было такое, как будто тело с ног до головы окатили ледяной водой – а потом крыло дракона вдруг дёрнулось, обмякая, и тут же нелепо затрепыхалось в воздухе.

Дракон попытался косо спланировать вниз, и Полина, не теряя ни секунды, раскинула под ним густое, как пчелиный рой, распространяющее едкий металлический запах туманное облако, состоящее из миллионов бешено крутящихся игл, а сама нырнула следом, впиваясь когтями в вытянутую чешуйчатую морду. Дракон с рёвом вывернулся, неумолимо теряя высоту и выпуская из пасти длинную струю зеленоватого пламени, но Пуля в тот же момент отпрянула, и под брюхо дракону врезался искрящийся и мерцающий, как гигантская шаровая молния, плазменный заряд. Чудовище отбросило в сторону и потащило вниз, к земле. Сова метнулась было за ним следом, но в это время её сознание прикоснулось к находящемуся где-то совсем близко сознанию Алекса, и это чувство отразилось тревожной, колющей болью где-то у неё в подвздошье.

«АКЕРУ!!» – прозвучало вдруг в отдалении оглушительным громовым раскатом…

Глава 10

«Акер-р-р-ру-у-у…» – два сливающихся воедино нечеловеческих голоса отдались в ушах Алекса набатным звоном, словно эхо мощного взрыва. Две огромные птицы, стальная и медная, вспорхнули в высоту, взвиваясь над стрельчатыми ажурными башнями базилики. Четыре тяжёлых металлических крыла слитно ударили воздух; обе фигуры снова сделались нечёткими и размытыми в окутавшем их облаке ало-серебряного огненного марева и начали с пронзительным шипением вплавляться одна друг в другую, превращаясь в одного исполинского, распахивающего хищные кривые зубастые клювы двухголового монстра, длиннохвостого, покрытого жёстким ржаво-коричневым оперением.

Монстр камнем полетел вниз, широко раскидывая мерцающие железной окалиной блестящие крылья, и стремительно увеличивающийся в размерах силуэт рыжего полулиса тут же взметнулся ему навстречу, вонзая вытянувшиеся иглы чёрных когтей тому глубоко в чувствительные сочленения под этими крыльями. Стальная плоть зашипела под лапами Алекса; чудовище оглушительно взревело двумя глотками, и в тот же момент воздух вокруг задрожал, и лиса, так и не разжавшего лапы, окутало жаркой волной мутной мелкой ряби. На секунду его парализовало, и Алекс почувствовал, как невидимые раскалённые иглы прокалывают ему кости и безжалостно впиваются в позвоночник.

«Ты умрёшь…»

Двухголовая тварь кувырнулась в воздухе, сбрасывая его с себя, и тут же мгновенно атаковала сверху, швыряя Алекса обратно на крышу собора; тяжёлые загнутые толстые шипы когтей впились ему в низ живота так стремительно, что тот не успел поставить никакого блока, и новая атака последовала сразу же вслед за первой – ощущение было такое, что сверху на него сыплются невидимые, дробящие кости многотонные каменные валуны.

«Умрёш-ш-шь…»

В глазах потемнело от боли, кровь из открытой раны рекой потекла на серые, покрытые трещинами плиты крыши, пачкая поблекшую от каменной пыли рыжую шерсть.

«Держис-с-сь, Хаук…» – фигура исполинской серебристой совы с круглыми синими глазами и крючковатым клювом вынырнула из-за стены базилики, с силой ударяя одну из голов монстра искрящимися крыльями по красным змеиным глазам, и между её белыми пушистыми перьями тут же скользнули друг к другу, соединяясь между собой, две тонких голубоватых линии, острые концы которых, словно спицы, впились с двух сторон в дёргающуюся полуптичью голову. В тот же миг зубы Алекса мёртвой хваткой сомкнулись на шее другой головы, выпуская яд из клыков. Металлическая чешуя хрустнула под его зубами, монстр с хрипом рванулся прочь, пытаясь освободиться, и отбросил рыжего лиса в сторону мощным ударом тяжёлого железного крыла – а в следующий момент чудовище уже падало вниз, на лету снова разделяясь на две почти человеческие фигуры, мгновенно окружаемые серым дымным полотном защитного кокона, и Алекс с Пулей нырнули за ними следом.

Они приземлились в центре примыкающего к зданию церкви квадратного двора, окружённого рядами широких каменных полукруглых арок, и землю под ногами тут же сотряс очередной мощный толчок. С арочных сводов посыпались мелкие камешки.

Едва коснувшись усыпанной обломками дрожащей земли, оба птицеголовых почти немедленно вскочили, прижимаясь спиной к спине, и вокруг них, словно стая мелких мошек, закрутился вихрь светящихся пурпурных колец, ураганом разбрасывающий вокруг себя ядовитые обжигающие огоньки. Покрытая тусклыми серыми перьями-чешуёй грудь Тео была залита густыми потёками крови, катящейся из глубокой рваной раны на мощной шее, но его уверенные, едва уловимые движения почти не потеряли своей чёткости.

Алекс и Пуля подступили к тули-па с двух сторон, сжимая вокруг них невидимые клещи. Внутренности Алекса то и дело перехватывало от пронзительной боли, но он не позволял себе остановиться, зная, что пару сильных энергетических толчков эти двое ещё сумеют выдержать, а вот множество более слабых окончательно истощат их силы. Пуля, конечно, тоже это прекрасно понимала, и они продолжали синхронные атаки одну за другой – безжалостно и сосредоточенно, то разрывая, то, наоборот, сокращая дистанцию, чётко, с почти математической точностью высчитывая бреши в ослабевающей защите противника. Фигура Алекса, ежесекундно стремительно меняющая формы, со стороны казалась зыбкой, словно язык мечущегося на ветру пламени.

«Вам не удастс-ся уйти на этот раз-з…»

Дальнейшее заняло какие-то доли секунды. Широкое, похожее на гильотинное лезвие, полотно огненного света рухнуло на птицеголовых сверху, разбивая тандем и разом отталкивая две получело-веческие фигуры прочь друг от друга. Вильфа швырнуло на колени, тот стремительно взметнул вверх скрещенные руки с мутными от следов подсыхающей крови когтями, и белую сову с вывернутым крылом тут же подхватило диким штормовым ветром и отнесло далеко вверх и в сторону, отбрасывая за испещрённую маленькими круглыми оконцами каменную стену, окаймляющую двор. Алекс молниеносным броском приблизился к нему, в смертельном замахе занося над головой мгновенно материализовавшуюся в лапах фигуру неясных очертаний, похожую на огромный золотистый молот, и в ту же секунду голубовато-серый, покрытый тёмно-бордовыми пятнами силуэт Тео с глухим задыхающимся клекотом рванул ему навстречу, отшвыривая медного в сторону и целя Алексу в глаза светящимися алыми остриями металлических когтей. Горящее, словно факел, навершие молота врезалось тому в серебристую чешую на окровавленной груди, раздрабливая кости, и Тео стал медленно заваливаться на спину; в воздух фонтаном взметнулись тёмные дымящиеся брызги.

Пылающие оранжевые лезвия, выпущенные из лапы Алекса, в последний раз глубоко полоснули орлиноголового по горлу, и голова того с судорожно дёргающимся стальным клювом резко откинулась назад. Покрытое жёстким оперением тело окуталось на мгновение тусклой бледноватой дымкой, стремительно приобретая человеческие очертания – неподвижное, замершее на испещрённой пятнами крови песчаной дорожке в противоестественной, изломанной позе, с раскинутыми руками, с залитыми красным и дымящимся пшенично-белыми волосами, искорёженным ртом и остановившимися, широко открытыми, быстро мутнеющими бледно-голубыми глазами…

Свирепо ощерившись, Алекс повернулся к Вильфу. Тот изготовился для прыжка, больше похожий уже не на птицу, а на гигантскую рептилию с бронзовым орлиным клювом и метровыми лезвиями, выпущенными из тяжёлых чешуйчатых лап, – и эта птицеголовая ящерица, яростно шипя, подняла на полулиса жутко светящиеся красные глаза с вытянутыми зрачками.

– Ты… за это… – фраза оборвалась отчаянным, хриплым, полным обжигающей ненависти воплем. – Уничто-о-ож-жу тебя!!!

* * *

Диана с трудом поднялась на ноги и с еле слышным стоном начала растирать кончиками пальцев полупарализованные ладони. Её потряхивало. Потоки невидимого ветра всё ещё звенели в ушах, всё тело сводило волнами мелких колючих судорог, влажная духота забивалась в горло и в лёгкие.

Женщина огляделась.

Усыпанный разноцветными ракушками мокрый песок, жёлтый и плотный, был здесь перемешан с острыми чёрными камнями. По правую руку злобно грохотали, вздымаясь трёхметровыми валами и захлёстывая пляж всё новыми потоками горько пахнущей мутной воды, бешеные океанские волны. Океан выплёвывал на сушу сорванные ветром с пальм и рододендронов тяжёлые ветви вперемешку с обломками затейливо раскрашенных весельных лодок и тут же снова тащил их обратно, в бушующую тёмно-синюю глубь.

На похожей на ряд огромных чёрных зубов гряде крупных булыжников, уходящей далеко в воду, тут и там виднелись вышвырнутые волнами красные рыболовные сети.

А прямо перед Дианой, над усеянным редкими клочками выцветшей зелени берегом, возвышался прямоугольный блок электростанции с круглым, похожим на гигантскую яичную скорлупку желтовато-белым куполом, за которым виднелась пара полосатых, красных с белым труб. К станции прямо по широкому волнорезу, выложенному из белых прямоугольных глыб, тянулся длинный автомобильный мост. Небо, блёклое от удушливого солнечного жара, светилось над этим мостом, словно огромный алюминиевый купол.

И в этом небе, прямо над её головой, кружили два гигантских змееобразных силуэта.

«Получ-чай!» – «Умр-ри…»

Расплывающаяся в дрожащем воздухе фигура Навида, напоминающая гигантскую кобру с медвежьими лапами, набрасывалась на извивающегося змея, ловко уворачиваясь от потоков пламени, летящих у того из пасти и из ноздрей. Змей вертелся волчком, вновь и вновь обнажая клыки и щелкая острыми зубами; мелкие шаровые молнии вылетали из его кривых когтей, сшибаясь в воздухе с чередой срывающихся с пальцев Навида огненных лезвий. Пули нигде не было видно, фигура зелёного дракона с похожими на ременные кнуты хвостами тоже куда-то пропала.

Из раскалённого песка у самой кромки воды внезапно вынырнула покрытая мелкими шипами безглазая фиолетовая ящерица на длинных многосуставчатых лапах и, разбрасывая в стороны мелкие камешки, в несколько прыжков приблизилась к Диане. Женщина судорожно выдохнула, выбрасывая перед собой ладонь, – тварь пронзительно заверещала и отлетела прочь, оставшись лежать без движения, но руку Дианы прошибло болью до самого плеча, и она со страхом поняла: о том, чтобы снова принять зверя, не стоило сейчас даже и думать.

Земля под ногами уже почти не дрожала. Куда подевалась химера? Им удалось её обезвредить? Или…

И тут Диана увидела, как неимоверно длинный белый змей в высоте меняет форму, удлинняясь, а конец его хвоста вытягивается, завивается кольцами, словно огромная пружина, и вдруг начинает ярко мерцать пронзительно-алым светом. В следующий момент пружина распрямилась с глухим металлическим звоном, который был отчётливо слышен даже сквозь рокот волн; конец её с силой хлестнул Навида по глазам, тот вскинул лапы, впиваясь в него когтями, но алое свечение тут же потекло вниз по его локтям – и лапы разжались, очевидно, теряя чувствительность.

Окружённая мутным дрожащим силовым коконом, пума с медвежьей головой соскользнула вниз, к воде, на лету пытаясь вновь обрести равновесие – а исполинский змей в тот же момент свечой взвился ввысь, и его, словно огненным смерчем, окружили потоки кроваво-серебряной пыли, которые водопадом посыпались в океан, скручиваясь жгутами и превращаясь в подобие множества бесконечных алых шнуров.

«Приш-ш-шло вр-р-ремя…» – гулко прогромыхало в воздухе.

* * *

Медноголовый крылатый монстр парил в знойном небе напротив Алекса, больше не подпуская к себе близко и практически одновременно нанося с разных точек короткие серии смертоносных энергетических ударов, которые лис едва успевал отбивать. Проклятому тули-па ещё хватило сил вновь совершить полный переход, но Алекс видел, что тот теперь старается экономить движения и держать дистанцию при атаках, и это было хорошим знаком.

Меднокрылый бил обречённо и яростно – полностью сосредоточившись на нападении, оставив всякую осторожность и не создавая уже больше никаких щитов. Алекс отчётливо чувствовал, как от ритмичных волновых колебаний всё сильнее кривится и искрит пространство вокруг них обоих; если бы в небе сейчас было хоть одно облако, оно бы уже давно кипело, проливаясь на землю дождём. Залитые кровью перья огромной птицы расплывались и то и дело искажали форму, ослепительно сверкая и становясь практически невидимыми в лучах пылающего тропического солнца.

«Боишься ближнего боя, тварь», – ожесточённо подумал Алекс, чувствуя, как всё его туловище накаляется и звенит, напитываясь энергией воздуха, которая словно втекала в тело через рваную рану на покрытом рыжей шерстью животе. Две полузвериные фигуры закружили, поднимаясь всё выше, и лис, улучив момент, поднырнул прямо под мощные бронзово поблёскивающие лапы; венчающие лапы изогнутые заострённые лезвия тут же полетели ему в глаза, и в тот же момент Алекс молниеносно отпрянул, изворачиваясь в воздухе, и длинные клыки впились медноклювому в надхвостье.

В ноздри лиса ударил запах свежей крови; их закувыркало, небо и земля несколько раз поменялись местами перед глазами Алекса, далеко внизу мелькнула, приближаясь, пенистая, искрящаяся на солнце полоса бушующего океана. И тут он увидел сверху, как вода около самого берега запузырилась и забурлила, выпуская из себя исполинскую полупрозрачную рогатую фигуру, текучую и мерцающую, как вулканическое стекло.

У химеры не было больше ни глаз, ни носа, ни рта – едва различимое тело её походило на разросшуюся до невероятных размеров чудовищную амёбу. Амёба стремительно взмыла ввысь, превращаясь в подобие длинной вытянутой стрелы или метательного копья. Копьё с оглушительным визгом, от которого у Алекса зазвенело в ушах, вспороло воздух, серой тенью пронеслось мимо – и обрушилось сверху на бело-оранжевый купол станции, и в тот же момент лис увидел, как тот окутывается облаком кроваво-красного, невидимого для человеческого глаза света.

И это облако стало стремительно набухать, словно гнойный нарыв, превращаясь в огромный замедленный взрыв…

Алексу понадобилась лишь секунда, чтобы понять, что сейчас произойдёт, и ещё одна секунда на то, чтобы принять решение.

Настоящий воин может бояться только за других – и никогда за себя. Цена жизни одного бессмертного – чушь по сравнению с десятками тысяч смертных жизней.

Он разжал зубы, мощным силовым ударом отбрасывая в сторону окровавленную медную птицу, и рывком метнулся вниз, растягивая тело в молниеносном, рвущем мышцы головокружительном прыжке.

Исполинская лисья фигура, в доли мгновения распластавшись в воздухе и становясь с каждым мгновением всё огромнее, раскинула в стороны длинные лапы, которые сделались больше похожи на крылья – и упала на куполообразную крышу, растекаясь по ней пылающим огненным пятном, уже не напоминающим больше ни человека, ни животное.

Воздух вокруг Алекса внезапно сделался осязаемым и клейким; как будто ослепительные стеклянные крючья вынырнули из глубины жаркого затягивающего воздушного водоворота, подцепив кишки и безжалостно выдёргивая их наружу вместе с немым, задыхающимся криком. Мучительные судороги раз за разом заставляли внутренности плавиться и пузыриться, словно масло на сковородке, превращая их в раскалённое, бесформенное месиво…

А потом боли просто стало так много, что она перестала ощущаться болью.

«Только бы ещё хватило сил», – успел подумать Алекс, чувствуя, как неумолимо гаснет уплывающее сознание и как мир вокруг него стремительно погружается во тьму.

Только бы хватило сил…

* * *

Милис с хрипом втянула в себя воздух и левой рукой – правая всё ещё висела плетью, – столкнула с покрытой змеиной кожей груди балясину, обрушившуюся с крыльца маленького магазинчика, из открытого окна которого всё ещё свешивались похожие на рваную цветочную бахрому гроздья ярких упаковок с конфетами.

Её пепельное-белое тонкогубое лицо покрывала сеть мелких чёрных порезов; малахитовые хлысты кос, разбросанные по плечам, были присыпаны сероватой бетонной крошкой, с треугольного подбородка стёсан с мясом целый пласт перламутровой шкуры. Чёрная кровь всё ещё капала на расплавленную чешую на исцарапанном животе.

Проклятая сова… а ведь казалась таким лёгким противником…

Из стен полуразрушенных зданий, словно гигантские паучьи лапы, повсюду торчали обломки ржавой арматуры. Вокруг не было видно ни души, – а может быть, этот квартал на самом краю посёлка изначально был не слишком тесно заселён… или был заселён кем-нибудь из смертных низших, которым обыкновенно запрещено приближаться к остальным – такое тоже часто случается. Смертные ведь порой бывают страшно трогательны в этом своём стремлении во всем подражать тули-па…

По усеянному кирпичами пустырю трусила, подвывая, облезлая беспородная псина с порванным ухом. Завидев Милис, та заскулила, оскалила зубы и попятилась, а затем резко развернулась и галопом понеслась по усыпанной осколками битой черепицы земле прочь, скрываясь в лабиринте запутанных деревенских улиц.

В слепящих лучах солнца за тучами песчаной пыли над пустырём был хорошо виден полукруглый купол, возвышающийся над тёмно-зелёной, дрожащей в горячем воздухе полоской деревьев на самом горизонте. Не поднимаясь с земли, Милис откинулась спиной к покрытой потрескавшейся голубой краской, пышущей жаром стене, свела крест-накрест ладони на окровавленной груди и стала ждать.

Тень отречённого была уже почти невидима – она превратилась в облако чистой, ничем не замутнённой, напитанной сумасшедшей яростью энергии, и этой энергии не требовались более никакие зримые формы. Милис не могла разглядеть её уже даже взглядом ту-ли-па – она лишь ощутила сильный толчок в области солнечного сплетения и мгновенный жар от вспыхнувших вокруг запястий нитей, который сложился в далёкий мысленный приказ, отдаваемый Сегуном: «Пор-р-ра…»

Она увидела, как оранжево-белый купол станции накрыло пятном мутного, постепенно становящегося всё ярче розового света – и вдруг в небо над поселком молнией взметнулась исполинская, ослепительная фигура, напоминающая огромную огненно-рыжую лисицу. В какой-то момент её очертания заслонили собой всё прозрачное небо, отбросив на землю гигантскую серую тень, а затем фигура накрыла собой сделавшийся рядом с ней совсем маленьким купол. Ещё не видимые обычным глазом потоки сил отпущенной на свободу стихии, – золотистые гейзеры, фонтаны нерождённого огня, – начали меркнуть и бесследно исчезать, втягиваться в неё, как вода втягивается в морскую губку, а потом очертания рыжего лиса задрожали, пошли мелкой беспокойной рябью и стали покрываться глубокими чёрными трещинами…

Милис приоткрыла склеенный кровью рот и глухо закашлялась, наблюдая, как призрачная воздушная волна подбрасывает тускнеющее, тлеющее, словно лепесток затухающего пламени, оранжевое пятно высоко в воздух, а потом, кувыркая, стремительно тащит его куда-то в сторону бушующего совсем рядом со станцией океана.

– Воис-стину… sublata causa… tollitur morbus, – хрипло прошептала она, не замечая тёмных дымящихся струек, бегущих из надорванных губ. – О да… уничтожь причину, и исчезнет проблема… истинно так…

Милис прикрыла лицо когтистыми лапами, и её захлёбывающийся кашель внезапно перешёл в надрывный, задыхающийся смех, подвывающий, утробный и надсадный, словно собачий лай.

– Она сильно ранила тебя? – послышалось рядом.

Всё ещё продолжая смеяться, Милис наконец оторвала взгляд от горизонта и с трудом обернулась. Сегун стоял над ней, протягивая покрытую глянцевито блестящей драконьей чешуёй жилистую руку. Его сероватые, будто бы стальные губы подрагивали на вытянутых обнажённых клыках; из раздувающихся трепещущих ноздрей вылетали крошечные снопы мелких искр. Под похожими на извивающихся мохнатых гусениц бровями тускло мерцали, обведённые чёрным, словно бы два только что вынутых из костра угля.

– Пус-с-стяки… – Милис выпустила раздвоенный чёрный язык, и косы на её голове зашевелились, как живые. – Мне жаль, что не смогла помочь тебе… Хаук самоубийца, – круглые немигающие зелёные глаза с вертикальным зрачком на миг вспыхнули алым. – Он уже не выживет, кобэс-сими. Лишает нас работы…

– Мы возвращаемся в Цитадель, – сказал Правитель. – Здесь нам больше нечего делать. Один из тэнгу убит…

* * *

– Они уходят, Диана, – Навид скрестил покрытые до самых плеч кровью лапы поверх хитиновых грудных пластин и подошёл ближе, переступая через разбросанные по берегу обломки деревянных лодок и по щиколотку утопая в песке.

Его фигура на мгновение расплылась в воздухе, постепенно вновь приобретая человеческие черты. Длинный извилистый шрам тянулся через перебитый нос вниз по широкой щетинистой скуле; чёрные, как вороново крыло, кудрявые волосы казались почти бесцветными от осевшей на них пыли и водяных брызг.

Диана подняла голову и успела увидеть, как извивающийся, словно огромный безголовый червь, черный рой, напоминавший с этого расстояния просто гигантскую стаю каких-то крупных птиц или насекомых, закрутился в высоте бешеным торнадо и затем ослепительно вспыхнул, растворяясь в лучах солнечного света.

Она чувствовала, как сознание против воли начинает мутиться. Женщине мерещилось, что всё пространство вокруг навсегда пропиталось запахом свежей крови, как на скотобойне; острые камни, перекатывающиеся вдоль линии прибоя, казались ей похожими на обломки мелких чёрных костей, выброшенные на берег розовые морские звёзды – на останки чьих-то разрубленных тел.

Диана всё ещё продолжала держать голову Алекса на своих коленях.

На мужчине не было никакой одежды – обратный переход явно происходил, когда он, отброшенный на берег дикой энергетической волной, уже потерял от боли сознание. В белках неподвижно открытых глаз, под которыми залегли глубокие коричневые тени, полопались все сосуды, так что те сделались почти полностью красными. Русые волосы были покрыты тёмными обгорелыми струпьями, щёки на пепельно-сером лице ввалились; десяток длинных, глубоких рваных ран тянулся вниз по его животу, а всё тело покрывали иссиня-чёрные влажные пятна, похожие то ли на ожоги, то ли просто на куски содранной кожи…

– …он… принял всё на себя? – Навид порывисто опустился на колени около Алекса, торопливо прикладывая покрытые волдырями ожогов пальцы правой руки к ямочке у того между ключиц.

– Да… – Диана закусила губу. – Да, он… он блокировал… взрыва не было… но теперь…

На глазах у женщины выступили слёзы.

– Алексей… – Пуля тоже неловко склонилась над мужчиной, придерживая правой рукой располосованную почти до кости левую. Лицо её было белым как полотно, тёмные складки около губ походили на глубокие трещины; Диане показалось, что седые волосы на макушке женщины чуть опалены. – Он не дышит, Навид…

Изо рта Алекса тянулась вниз по щеке густая клейкая ниточка крови, перемешенная с пузырьками мутной слюны.

– Хаук сильный… он не может… – Диана всхлипнула.

– Не время, Искра! – Навид коротко сжал Алексу виски, прислушиваясь, и затем хрипло скомандовал: – Руки! Давайте мне все сюда свои руки, быстро…

Её дрожащие от слабости ладони и ладони Пули одновременно легли на грудь мужчины, и две усеянные глубокими кровоточащими порезами пятерни Навида тоже опустились сверху.

Пространство вдруг разом пронзили словно бы сотни извивающихся водяных знаков, которые проступили в воздухе и на лицах окружавших Диану ни-шуур. Хрупкие нитевидные линии вокруг её измученных запястий засветились лиловато-белым, а потом это призрачное, рассеянное белесое свечение быстро-быстро поползло вниз, и женщина ощутила, как руки ей сперва обожгло, а потом накрыло волной онемения, будто бы она опустила их в кастрюлю с кипящей водой.

– Терпеть! Никаких блоков! – это было последним, что Навид ещё произнёс вслух, прежде чем он зажмурился, непроизвольно выпуская когти на снова сделавшихся почти что звериными пальцах, плотно прижатых к их лежащим друг на друге ладоням.

А потом весь мир вокруг Дианы померк, мигнул и на секунду опрокинулся, как отражение в гигантской водяной капле. В воздухе закружились тонкие струйки дрожащей золотистой пыльцы, и женщина почувствовала, как по её рукам – или уже сквозь её руки – стремительно утекает что-то невидимое, солоноватое, горячее, словно слёзы или кровь.

Она с трудом попыталась сфокусировать взгляд на своих пальцах. Песок под обломанными ногтями, подсыхающая соль на коже, частый пульс на запястьях… Зацепиться за осязаемое внезапно сделалось необыкновенно сложно. Солнечный свет, сорвавшийся с высоты, ощутился шпагой, а сама она была шпагоглотателем; трахею прострелило болью, мир вокруг утонул в россыпях плывущих перед глазами огненно-фиолетовых пятен. Краем глаза Диана увидела, как болезненно хмурит чёрные брови Навид, как Пуля кривит посеревшие, сжатые в нитку губы и как расширяются во всю радужку зрачки её тёмно-синих, глубоко запавших глаз.

Вдох, и ещё один вдох, и ещё…

…ещё немного…

Лёгкие почти не выдерживали давления.

Диана понимала и одновременно с тем не понимала, что именно делает Навид, и внезапно она удивительно отчётливо осознала себя ребёнком рядом с ними обоими – просто маленькой беспомощной девочкой, ведь она действительно была здесь самой младшей из них всех…

Она отчётливо слышала биение их сердец, как будто записи с электронного стетоскопа: торопливое, словно бы задыхающееся у Пули, прерывистое и медленное у Навида, и своё собственное, неотчётливое и похожее на набираемый кем-то код морзянки.

У Хаука сердце не билось… не билось…

«Прекрати думать об этом! – раздался в ушах резкий окрик-приказ. – Вспоминай живое, Искра! Или не вспоминай ничего. Иначе ничего не удастс-ся…»

И Диана попыталась подчиниться этому приказу – слепо и безнадёжно, как та самая маленькая девочка, которой взрослые вечером пытаются объяснить, что никогда не нужно бояться темноты, потому что…

…потому что…

«Ты же меня знаешь, Искорка… Я всегда осторожен. Не переживай…»

Звуки вокруг Дианы пропали совсем. Окружающая действительность плавилась и таяла под ладонями, словно воск или пластилин, её вибрации отзывались в теле женщины резкими покалываниями, будто бы её пальцы сейчас лежали на клавишах рояля, вот-вот готовые сыграть окончательный, прощальный аккорд…

Сознание гасло, уплывая, волнами накатывала ошеломляющая слабость.

Диана запрокинула голову и стала смотреть на дрожащее в отчаянно кружащемся, словно она сидела сейчас на гигантской карусели, небе, раскалённое пятно солнечного диска. По её лицу давно уже текло тёплое и мокрое, но женщина не замечала этого. Солнце… это от солнца слезятся глаза.

«Пожалуйста…»

Она смотрела на солнце в упор, не мограя – словно бы решив затеять с далёким светилом игру в гляделки, словно бы задавшись целью позволить ему выжечь собственные глаза.

«Пожалуйста. Если только есть что-то выше нас…»

Солнце слишком жестоко – даже самое чёрствое человеческое сердце бывает порой способно на жалость, а солнце – никогда. И время – никогда. И судьба…

«Пожалуйста… Пожалуйста, пожалуйста. Не умирай сейчас. Не умирай…»

Диана всё-таки зажмурилась. Под закрытыми веками пылало огромное сине-зелёное пятно со светящимися краями. Глаза жгло.

Игра в гляделки с вечным заранее обречена на неудачу.

* * *

Гигантская огненно-медная птица, кружащая над искрящейся рдяно-оранжевой бездной, бросилась вниз, подхватила когтями исполинского, покрытого чёрным панцирем монстра с кабаньей башкой, двумя загнутыми вверх клыками и длинной, клочьями свисающей грязной шерстью, раздробила клювом толстые костяные пластины, разбрызгивая в воздухе смолянистую желеобразную массу – и начала яростно рвать слоноподобное существо в клочья, заливая дымящейся кровью мшистую долину под собой.

Клыкастое чудовище несколько раз мучительно взревело бездонной глоткой и почти сразу же затихло. Крылатый швырнул окровавленные ошмётки вниз, на огромную кучу останков других растерзанных тварей, и тут же спикировал снова, выставляя вперед хищный тяжёлый клюв. Ещё остававшиеся в живых обитатели долины – капающие ядовитой слюной облезлые броненосцы, гигантские шершни со змеиными головами, лысые гиены с вытянутыми мордами и оскаленными лягушачьими ртами – с истошными воплями стремглав бросились от него врассыпную, ныряя в подземные норы и в ужасе забиваясь в щели между громадными валунами.

Птицеголовый монстр свирепо заклекотал, вновь раскидывая крылья, и из-под золотисто-алых стальных перьев обрушился наземь мощный, сокрушительный поток огня. В пламени залившего землю напалма мгновенно превращались в пепел тонкие шипастые чёрные лианы, вьющиеся меж камней, визжащие от боли твари корчились и мгновенно обугливались до скелетов в разгорающихся всё ярче ревущих кострах. Тогда меднокрылый оглушительно, отчаянно закричал и кинулся вниз сам, в самую гущу бушующего пламени, нырнул прямо в потоки раскалённой магмы, стекающие со стен, и остался лежать там неподвижно, раскрывая и снова закрывая бронзовый загнутый клюв, который облизывали огромные ярко-красные языки огня.

Когда пожар наконец затух, монстр с трудом вновь расправил дымящиеся оплавленные крылья, резкими взмахами разгоняя тучи пахнущего горелой плотью пепла и облака сажи вокруг себя, и снова тяжело взлетел в высоту, приземляясь на высокую, покрытую жирной копотью скальную площадку и превращаясь в меднокожее двуногое существо с крупной птичьей головой и абсолютно чёрными, мёртвыми как камень глазами, лишёнными зрачков и радужки. Птицеголовый с глухим, подхваченным гулким эхом исступленным воем проделал стальными когтями длинные глубокие царапины в шершавой от гари каменной стене и ещё некоторое время неподвижно стоял, прислонившись к стене лбом и не открывая глаз. По скале стекали тонкие, будто паутина, живые жгуты ледяного алого тумана, болезненно закручивались вокруг его запястий, обжигая, заползали под когти. Звали.

Когда тяжело шагающая фигура с покрытой тусклыми пятнами копоти пурпурной чешуёй появилась на склоне широкого скального уступа над мёртвым серебряным озером, тёмные потоки розоватой взвеси, тянущиеся из входа в Обитель, начали извиваться около её ног мглистыми густеющими струйками. Здоровенный косматый полуволк и стройный голубоглазый ящер с гладкой серебристой шкурой и когтистыми перепончатыми лапами невольно шарахнулись в стороны, когда тот проходил мимо.

– Вон отсюда, – безо всякого выражения сказал им птицеголовый, но в голосе его послышалось что-то такое, отчего обоих ураганным ветром сорвало в скачок.

Потом он молча опустился перед Сегуном и доньей Милис на одно колено, касаясь перепачканной в саже когтистой лапой покрытых чёрным мхом каменных плит. Скрестил запястья на груди, отпуская зверя: обгоревшие рыжие локоны, обожжённая кожа, болезненно-сухие невидящие глаза, мёртвенно-белое, словно мел, лицо с опалёнными ресницами, тёмная кровь, выступающая на растрескавшихся искусанных губах. По-прежнему не произнося ни слова, медноволосый вновь поднялся на ноги, и Правительница непроизвольно сделала шаг вперёд, протягивая к нему ладони:

– Вильф…

– Оставь, – Сегун положил руку ей на плечо. – Тэнгу воин. Пускай он сам решает.

Труп Тео с уже посиневшими губами всё ещё лежал на полу Обители. Ни единой, даже самой тоненькой ниточки энергии не тянулось больше от страшной рваной раны на его груди, ни даже тени её, ни даже запаха. Чёрная запёкшаяся кровь покрывала располосованное горло, словно коростой.

Вильф бросил на распластанное в слепящих розоватых лучах мёртвое тело последний короткий взгляд и закрыл глаза, ничком опускаясь на пол и раскидывая в стороны руки.

«Не бывает побед без павших…» – жаркой дрожью пробежалось по его позвоночнику.

«Человеческое…» – он прижался губами к горячему камню.

«Ты тули-па, воин…»

«Человеческое. Я не могу, Владетель. Убей…»

«…умереть?»

Вильф почувствовал, как на его запястьях сжались, придавливая к полу, два невидимых горячих кольца. Он больше не мог пошевелить руками, но не чувствовал ни сомнений, ни страха, совсем ничего – осталась только лавина отчаянных коротких рваных мыслей, повторяющихся в бесконечном зацикленном потоке:

«Человеческое. Слабость. Постыдная слабость. Убей. Не достоин. Слабость. Не могу. Не достоин. Убей. Постыдно. Я не могу. Акеру… целое. Одно. Одно целое. Единое целое. Всегда. Всегда были единым… я не могу. Не могу. Одно целое. Всегда… убей. Не достоин. Я знаю. Постыдная слабость. Одно целое. Акеру. Единое… Я не могу. Я знаю. Я не могу. Не могу. Не могу… Знаю-не-могу-убей… Знаю-не-могу-убей…»

Туловище как будто прошибло разрядом электрического тока, и Вильф до скрипа сжал зубы, сдерживая крик. Губы его побелели от боли.

«Не-могу-не-достоин-убей…»

Невидимые лезвия впились в напряжённые мышцы, онемевший затылок словно бы проткнули острой иглой, в подреберье и за грудиной зазвенело от нехватки воздуха. Жар усиливался, и сознание уплывало, но Вильф хорошо знал, что это продлится ещё долго, и что он до последнего будет всё чувствовать, потому что быстрая смерть – это милость, которой он не заслужил.

Он чувствовал, как внутренности начинает сводить жгучими короткими спазмами, как раскаляются остатки воздуха в лёгких и как кровь, щекоча кожу, начинает течь из носа, из ушей и из-под крепко зажмуренных век, и знал, что он сейчас вместе с Тео превратится в горстку белого светящегося пепла, а потом и пепел растворится без следа – Вильф ещё помнил, как это выглядит со стороны. И это будет правильно и справедливо, бесконечно правильно и бесконечно справедливо, самое правильное и справедливое, что только могло случиться во всей этой Вселенной…

«Я-знаю-я-не-могу-не-могу-убей…»

Пространство вокруг вибрировало всё сильней. Вильфа уже почти не было здесь. Он едва мог дышать, и в помрачающемся мозгу внезапно всплыл образ из какой-то давным-давно прочитанной книги: опускающаяся сверху, рассекающая внутренности тяжёлая борона…

Вильф прижал к пышущему жаром полу ладони раскинутых рук и в последнем усилии напряг волю, вынуждая себя снять все оставшиеся болевые блоки, отдаваясь наваливающемуся головокружению.

«… спасибо, Владетель…»

И тут ему показалось, что ошпаривающий жар в его голове складывается в одно-единственное оглушительное слово.

«МОЖНО».

Чудовищная, непреодолимая сила скрутила его, вытягивая внутренности, дыхание, жизнь, словно гигантским пылесосом, всё тело накрыло последней волной удушливой, смертельной, ошеломляющей боли…

«… тебе ещё можно…»

…и в следующий же момент боль схлынула, а лежащий на полу Тео выгнулся в мучительно-долгой судороге, захрипел, закашлялся, приподнимаясь на локтях и запрокидывая голову, и тут его начало тошнить кровью прямо на раскалённый каменный пол…

Эпилог

Кейр вышел из-под жестяного синего козырька подъезда, потянулся и ещё раз с удовольствием взглянул на поблёскивающий в золотистом свете, который падал из окон первого этажа, чёрный мотоцикл: роскошный титановый корпус, хромированный руль, карбоновые колёса, тёмное кожаное сиденье ручной работы… Парень до сих пор так и не смог для себя определиться, чем именно эта шикарная мощная малышка, которая стоила – офонареть можно! – не меньше двух годовых зарплат какого-нибудь просиживающего штаны в офисе бруклинского клерка и которую всего полгода назад ещё наивно считал своей собственностью Бугор, его больше радовала: этим своим офигенским внешним видом или просто обилием связанных с ней приятных воспоминаний. Байк был тяжёлым, но при этом невероятно маневренным, с турбированным двигателем, и при желании легко разгонялся до ста сорока миль в час – ну да, это, может быть, была и чушь по сравнению с полётами в теле ту-ли-па, но всё-таки гонки на байке и полёты – это же такие разные вещи, что их даже и сравнивать друг с другом бессмысленно, ведь правда?

Поздний июньский вечер дышал сырым душноватым теплом; двор был наполнен терпкими запахами городской пыли и мокрых после недавнего дождя листьев. На подсвеченном синевато-лиловом небе торопливо плыли, словно гигантские каракатицы, низкие тяжёлые тучи с рваными краями. Аккуратно подстриженная, покрытая капельками влаги трава на газоне под гриндерсами Кейра была засыпана ворохом опавших осиновых серёжек, похожих на толстых мохнатых гусениц – вроде тех, которыми вечно усеяны потолки в базальтовых пещерах Цитадели. На полукруглом лестничном балконе слева от него появился силуэт тощего длинноволосого босого парня в спортивной куртке, накинутой прямо поверх серой клетчатой пижамы. Послышался щелчок зажигалки, и между пальцами у парня засветился едва заметный в сумерках тусклый огонёк. «Домоуправления на него нет», – хмыкнул про себя Кейр.

До встречи с Большим Джо у него оставался примерно час. Парни должны были подъехать прямо на причал; в этот раз Кейр собирался взять с собой только парочку из тех, что были поспортивнее, похладнокровнее и лучше других умели управляться с оружием. Серьёзный разговор назревал уже давно: байк-клуб, разросшийся за последние несколько месяцев уже до сотни с лишним человек, не собирался больше работать с поставками на прежних условиях, и грабительский процент, который мексиканец заламывал за перевоз груза через границу, Кейра уже тоже совершенно не устраивал…

Условие было чётким: не больше трёх человек с каждой стороны; вряд ли тот решится его нарушить, всё-таки он прекрасно понимает, что находится не на своей территории. «Впрочем, вряд ли Большой Джо вообще захочет доводить до стрельбы и проверять на деле легенду о неуязвимости главаря байк-клуба», – подумал Кейр. Он ведь наверняка уже слышал истории о том, чем это обычно заканчивается…

Так что, вполне возможно, достанет просто пары аргументов, подкреплённых чем-нибудь убедительным. В конце концов, у того большая семья, и его младшая уже год замужем за тем самым парнем, чья сеть мексиканских ресторанчиков по всему Нью-Йорку регулярно отстёгивает байк-клубу немаленькую мзду за отсутствие различных неприятностей. И та девчонка вроде бы уже на шестом месяце сейчас… Тео однажды заметил – в своей всегдашней слегка снисходительной манере, – что наличие у смертных будущих родственников обычно оказывает отличное влияние на их договороспособность. А Кейр как-то нисколько не сомневался в том, что Тео в подобных вопросах разбирается ничуть не хуже, чем в том, к примеру, сколько костей можно сломать человеку на руке, прежде чем та окончательно потеряет чувствительность…

Парень задумчиво потёр пальцами слегка занывшее правое запястье. Интересно, что у них там всё-таки такое произошло неделю назад? Тео явно был серьёзно ранен, Правительница, кажется, тоже… Кейр догадывался, что пропустил бой, о котором ни ему, ни Аспиду никто не обмолвился даже словом – но после недавней, оставившей у него несколько незабываемых впечатлений экскурсии в Нижнюю Обитель он как-то уже не очень рвался задавать лишние вопросы. В самом деле, иногда лучше поберечь нервишки… Да и, в конце концов, старшие тули-па всё рассказали бы им сами, если бы посчитали это необходимым, ведь правда? А пока… берегли их, что ли? Кейр невольно ухмыльнулся. Нет, вот это уж очень навряд ли. Скорее всего, просто не слишком доверяли…

В кармане косухи тихонько завибрировал мобильный; парень вытащил его, рассеянно провёл большим пальцем по дисплею – и внезапно вздрогнул, как от пощёчины, разом меняясь в лице.

* * *

– Всё со мной будет хорошо, Верена, – улыбнулся Алекс, грея пальцы о стенки пузатой, как маленький мячик, чайной кружки; видно было, что его познабливает. – Зря ты примчалась.

Он всё ещё выглядел очень слабым. Лицо было непривычно осунувшимся, щёки ввалились, как у глубокого старика, под глазами залегли тёмные круги, и на болезненно бледных, покрытых недельной щетиной скулах горели лихорадочные алые пятна.

– Я же целую неделю ничего не знала! Я же… я только видела в новостях… И всё… почему вы мне ничего не сказали? – Верена порывисто обняла мужчину и тут же отстранилась, присела на жёсткую деревянную табуретку, отворачиваясь к окну, и стала смотреть во двор поверх маленькой, стоящей на широком деревянном подоконнике микроволновки, чтобы ни Алекс, ни Пуля не увидели её глаз.

Выходящее в тесный дворик окно было открыто, и из него лился сырой и прохладный, слабо пахнущий речной водой воздух. Стены близко стоящего дома напротив были выкрашены бледно-жёлтой краской; с висящего под противоположным окном кондиционера с еле слышным звоном равномерно капала на асфальт вода. Сквозь короткую тюлевую шторку в чёрный горошек на покрытый потёртым жёлтым линолеумом пол и на белую кафельную плитку на кухонном фартуке падали золотистые прямоугольники солнечного света. Свисающая с непривычно высокого побелённого потолка круглая стеклянная лампа на длинном шнуре, похожая на перевёрнутую салатницу, едва заметно покачивалась от порывов залетающего на кухню ветра.

– Потому что тебе ещё рано ввязываться в битвы. Ты ещё почти ничего не умеешь, Верочка, – Пуля отвернулась от обшитого серым пластиком кухонного шкафчика с алюминиевыми ручками и озабоченно посмотрела на Верену. Голос женщины внезапно сделался очень серьёзным. – Ты освоила только пару простейших приёмов… стоит тебя всерьёз атаковать кому-нибудь из них, кто способен использовать технику стяжки, да даже замкнуть на тебе банальную энергетическую дугу – и тебя просто убьют, знаешь ли. Это не шутки!

«Ты напал первым, мотылёчек…»

Верена опустила голову, уставившись на свои босые ноги, елозящие по пёстрому мягкому ковру под кухонным столом, и потёрла пальцами виски, которые вновь прокололо резкой неожиданной болью. Она так ничего им и не рассказала. Алексу в его нынешнем состоянии ещё только этого не хватало сейчас услышать…

А самое главное – Верене было стыдно. Жутко стыдно за свою самонадеянность. Она обязана была позвать Алекса или хоть кого-нибудь из старших ни-шуур. Она сама рвалась снять с себя шлейку – ребячество, дурь… Она действительно чудом осталась жива…

– А почему ты вообще сейчас в Петербурге, Алекс? – спросила Верена, чтобы сменить тему. – Почему не в Сиднее, с Дианой рядом?

– Мой дом – моя крепость, – Алекс с трудом поднялся, снял с висящей на стене никелированной сушилки чистую чашку и поставил её на стол перед Вереной. – Искра меня и так прилежно навещает каждый вечер после работы. К счастью, у неё там в школе гибкий график, так что семь-восемь часов разницы во времени почти и не проблема…

Мужчина дотянулся до кнопки стоящего рядом с хлебницей портативного комбайна, тот послушно зажужжал, и кухня тут же наполнилась запахом свежесмолотого кофе.

– А мне тут просто легче будет восстановиться, Верена. Здесь под фундаментом выходит к поверхности один довольно мощный энергетический канал, который до сих пор окончательно не затянулся. Пробитый самым обычным человеком, между прочим, – Алекс хмыкнул. – Не то чтобы тот, правда, сам когда-нибудь понял, что именно он сделал…

– А разве такое возможно? – спросила Верена, наматывая на палец светлую прядь.

– Пару сотен лет назад этот дом принадлежал одному немецкому аптекарю, который в свободное от работы время немного баловался алхимией, – объяснил Алекс, наливая ей кофе. – У него целая лаборатория была здесь в подвале… днём он делал в ней лекарства, а по ночам устраивал спиритические сеансы и упражнялся в приобретении подлинного видения. Мы с ним дружили немного, со стариной Вильгельмом… сначала с ним самим, потом уже с одним из его сыновей, пока тот не сбежал в Германию после революции. Тогда вообще было очень интересное время… с одной стороны, почти все увлекались точными науками, с другой – повально болели играми в мистику…

– Говорили, что этот Пель держал у себя грифонов… – Пуля задумчиво обмакнула в чай последний кусочек печенья, потом встала, подошла к забитой грязной посудой раковине и отвернула кран.

– Включи колонку, – посоветовал ей Алекс. – Мы здесь уже третий день без горячей воды сидим… Что самое интересное, кстати, это ведь даже не совсем неправда была насчёт грифонов, – продолжил он, усмехнувшись. – На мой вкус, правда, они больше напоминали гиен, но люди же любят всё романтизировать. Здесь просто постоянно вертелись какие-нибудь низшие тули-па из тех, что помельче, – сама понимаешь, в аптеки люди редко приходят от хорошей жизни. Так вот, когда открылся канал, тех из них, что были поблизости, просто задавило энергией. Насытились почти до распыления, сделались совершенно неагрессивными, как щенята, и так и застряли здесь. Я их давно уже не видел, а раньше они всё время крутились вокруг вон той башни во дворе.

Верена слушала его, разглядывая стоящий в углу маленький серый холодильник с наклеенными на дверце запылёнными магнитиками и трёхмерной интерактивной панелью домашнего информатора. На холодильнике стоял цветочный горшок с каким-то странным растением, похожим на лиану с треугольными листьями, а на стене над ним была приклеена широкая полупрозрачная панель телемонитора, явно тоже из линейки «умный дом». «Вот ведь странно, – подумалось Верене, – и у Алекса, и у Пули есть телемониторы в кухнях. А в Берлине и в Париже ни у кого такого нет. Интересно, почему?..»

Алекс перехватил её взгляд и провёл пальцем по дисплею лежащего на столе телефона. Монитор на стене вспыхнул, и на нём беззвучно замелькали стремительно сменяющие друг друга картинки: полуразрушенные здания с провалившимися крышами, превратившиеся в груды развалин бетонные заборы, груды кирпича и штукатурки, рассыпанные по пустынным улицам, зияющие провалы выбитых окон в покрытых трещинами стенах домов…

– У меня до сих пор не укладывается в голове, что всё это – результат чьего-то осознанного решения, – сказала Пуля, поджимая губы.

– В жизни бывает и не такое, – Алекс покачал головой. – Человеческие решения вообще зачастую гораздо менее осознанны, чем нам того хотелось бы… Не думаю, что тот человек знал, на что идёт. Скорее всего, просто думал, что получит силу. Так обычно всегда и происходит…

– …ну зачем?! – не выдержала Верена, отворачиваясь от экрана. – Зачем тули-па всё это делают?

– Я ведь уже говорила тебе, Верочка, – Пуля сняла висящее на ручке духовки кухонное полотенце и начала вытирать мокрые руки. – Настоящая сила к ним придёт только тогда, когда всё, что они творят, люди начнут принимать как должное. Вот в этом и цель.

– Чтобы человечество погибло?

– Человечество не погибнет… – невесело сказал Алекс, покачав головой. – Пойдёмте-ка в комнату, девушки. Хочется мне прилечь…

Верена прошла вслед за ними по полутёмному, едва заметно пахнущему мастикой коридору в открытую дверь спальни. Здесь было прохладно; полузакрытые, тяжёлые, словно театральный занавес, свисающие до пола тёмно-вишневые шторы на высоких карнизах почти не пропускали в комнату солнечные лучи. На потолке, углы которого были украшены затейливой узорной гипсовой лепкой, горела хрустальная люстра; комната была залита бледно-жёлтым электрическим светом, словно невкусным пресным чаем. Рыжеватые глянцевые обои с неопределённым геометрическим узором казались в этом свете тусклыми и какими-то выцветшими.

– Человечество не погибнет, девочка моя, – повторил Алекс, опускаясь на застеленный клетчатой простыней широкий плюшевый диван и откидывая голову на подушку. – Всё будет сложнее… сложнее и одновременно проще. Человечество просто сделается совсем иным… совсем не тем, какое ты знаешь сейчас, – договорил он, обессиленно прикрывая глаза. – Всё начнётся потихоньку… Сначала одних людей будут массово убивать, а другие начнут сочинять про это весёленькие карикатуры… вон ты же видела только что в новостях, что та ваша газетка нарисовала у себя после взрыва в Новой Африке?

Алекс вдруг надрывно закашлялся, прикрывая рот рукой, глянул на свою ладонь и начал старательно вытирать её оторванным от стоящего на журнальном столике рядом с диваном мотка бумажным полотенцем. Верена заметила, что на толстой белой бумаге осталось несколько размазанных красных пятен, и невольно прикусила губу.

– Потом бои на выживание и травля беззащитных повсеместно превратятся в весёлое развлечение, в шоу для зевак, – продолжил Алекс. – И однажды людей окончательно поделят на элиту и бесправных, вернут в обиход человеческие зоопарки и массовые публичные казни, потом и вовсе объявят их объектом высокого искусства… А когда-нибудь тули-па научат людей управлять нерождёнными… превращать живых – в живые предметы… или в неживые предметы… а слабых – в скопища живых батареек, которыми станут питаться те, кто сильнее их… Я так хорошо помню, как всё это происходило на Погибшей Планете, – в голосе мужчины послышалась горечь. – Эти и многие другие, гораздо более страшные вещи. Помню тот бесконечный и бессмысленный путь в пропасть… Мы сопротивлялись до самого конца, но мы же ведь проиграли тогда, понимаешь, Верена? Са-Пи оказался сильнее всех нас. И поэтому сейчас нам ни в коем случае нельзя допустить подобного опять.

Последовала пауза, нарушаемая только частым тиканием стенных часов с серебристыми стрелками. Верена подошла к высокому двойному окну в деревянной раме с покрытыми потрескавшейся белой краской откосами, отдёрнула штору и стала смотреть на улицу. Из приоткрытой форточки тянуло духотой начинающегося городского лета. Внизу, по узкой улице вдоль арочной галереи старого рынка медленно прополз блестящий, как никелированный бочонок, рекламный беспилотник с прикреплённым к крыше трёхмерным монитором, изображающим огромную крутящуюся пиццу. Со стороны стоящего на углу выкрашенного бледно-розовой краской собора доносился переливчатый колокольный звон, разбавляемый хриплыми криками неутомимых чаек с Невы. Одна из них подлетела совсем близко к окну, села на широкий металлический наличник за стеклом и стала внимательно разглядывать Верену маленькими блестящими глазами, постукивая клювом об оконное стекло.

– Жизнь продолжается, – раздался голос Алекса за ее спиной. – Нам надо пытаться искать других… Надо пытаться. Всегда может получиться так, что приобретший силу начнёт использовать её во благо, а не во вред…

– В этом мире далеко не так просто найти тех, у кого сила от бога, Алексей, – пробормотала Пуля.

– Враг един, а сила не имеет знака, – хмуро отозвался Алекс. – Я не хочу снова начинать с тобой этот спор, но это же ведь…

– …голая физика и ничего более? – насмешливо спросила Пуля.

– Ну да, голая физика. Воля тули-па управляется человеческой волей, а не наоборот. Так что значение имеет вовсе не то, откуда у человека появились силы, а только то, как человек решит ими распорядиться. То же самое можно сказать и вообще про жизнь, впрочем… – договорил Алекс, не открывая глаз. – Люди почему-то гораздо больше любят спорить о том, откуда именно взялась их жизнь, чем хоть один раз задуматься, как именно они этой жизнью распоряжаются. А ведь все мы по сути – не более чем персонажи нами же сочиняемых историй…

Верена провела пальцами по выкрашенной местами пожелтевшей белой краской холодной чугунной батарее под окном, вздохнула и вытащила из кармана телефон.

У неё больше не было никаких сил всё это слушать. И думать обо всём этом тоже. В конце концов, так ведь рехнуться можно. Нужно же иногда… устраивать себе какие-то передышки, что ли. Покуда жизнь ей ещё это позволяет. И пытаться хотя бы время от времени пожить простой человеческой жизнью. Жизнью, в которой нет всех этих ту-ли-па с их планами по превращению человечества в стаю голодных до крови маньяков, а существуют, например, нормальные, симпатичные парни, рядом с которыми приятно находиться, и можно просто побыть обыкновенной девушкой… а не рассуждать снова и снова обо всей этой чертовщине…

Девушка хлопнула пальцем по иконке «филинг-фри». Интересно, сколько там у них сейчас времени?

Вроде бы должно быть ещё не очень поздно…

* * *

«Ку-ку. Как там поживает наш американский мыслитель? Ты, наверное, уже дома?»

– …м-м-мать!! – непроизвольно выпущенные когти со скрипом оставили глубокие полосы на кирпичной стене рядом с тёмным оконным проёмом. Кейр с шипением выпустил воздух сквозь плотно сжатые зубы и снова тупо уставился на светящийся экран.

Он так упорно старался – и у него, как ему до сих пор казалось, даже вполне неплохо выходило, – выбросить к чертям собачьим из памяти всю эту случившуюся две недели назад историю, что испытанное им сейчас ощущение больше всего напоминало нанесённый безо всякого предупреждения из-за угла хук в челюсть.

…опции – удалить из списка контактов. «Нажмите ОК».

Отмена.

«Прости, что так надолго пропала, но мне помешали обстоятельства непреодолимой силы. Случается иногда в жизни, знаешь…»

Кейр сглотнул, чувствуя себя так, словно бы ему на шею накинули какой-то невидимый тугой шнур, с силой пережимающий горло, – навроде этих нежно любимых Вильфом энергетических удавочек.

Опции, игнор-лист. «Продолжить?»

«Случается иногда в жизни, знаешь».

Кейр осторожно, словно тикающую бомбу с часовым механизмом, положил телефон на сиденье байка экраном вниз, закрыл глаза и с силой потёр руками лицо. Кулаки непроизвольно сжались, и он застыл как изваяние, чувствуя резкую боль от до крови впившихся в ладони хрустальных шипов. В груди что-то мерзко ломило и пульсировало, и глубоко в солнечном сплетении тоже внезапно сделалось тесно и горячо, почти что больно. «Жаль, что я не вижу сейчас твоего личика, крылатик… так было бы намного интереснее…»

Ерунда, ну он же ведь не сделал ей тогда ничего смертельного. Ведь правда?

Не успел сделать.

Так, голова поболела… недельку…

Или две.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Кейр невидящим взглядом уставился на красно-коричневые стены родной шестиэтажки с рядами закопчённых кондиционеров под открытыми светящимися окнами, из которых доносилось треньканье музыки и тянуло слабыми запахами жареной картошки и ещё чего-то сдобного.

Ну он же должен хотя бы спросить. Он же…

Мать твою, да что он, интересно, собирается от неё услышать?!

…ну хотя бы узнать… что с ней всё… Это ведь почти анонимно, чёрт побери. А потом можно будет сразу же свернуть любое дальнейшее общение… ведь правда?

Телефон снова зажужжал, сползая к краю сидения, и Кейр подхватил его двумя пальцами, как ядовитое насекомое.

«Между прочим, смотри-ка: я вот только что попросила у тебя прощения и до сих пор всё ещё не чувствую себя слюнтяйкой. Может быть, нам стоит ещё как-нибудь доработать твои тезисы, а, мистер философ?» Смайлик с высунутым языком.

«…вы собираетесь удалить и заблокировать этого пользователя. Подтвердить?»

Прикусив губу, Кейр ещё несколько мгновений неподвижно стоял, вглядываясь в силуэты автомобилей на расчерченной жёлтыми линиями парковке двора и прислушиваясь к дребезгу длинного серебристого поезда, светящиеся вагоны которого, словно молнии, мелькали в просвете между двумя еле видимыми в сумерках кирпичными домами напротив.

«Привет, Верена. Как ты?»

Конец первой книги

Content

Свенья Ларк
Враг един. Книга первая. Слуга отречения

Пролог

Часть первая Лунный ребёнок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая Слуга отречения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог