Свенья Ларк

Враг един

Чёртов плод

Книга вторая

© Свенья Ларк, 2021

Естество своё мы изменить не властны.

Мы властны лишь над своими поступками.

Филип Пулман «Тёмные начала»

С огромной нежностью и бесконечной благодарностью к авторам посвящаю эту историю героям одной из самых любимых сказок моего далёкого детства

Пролог

Ян знал, что Агнешка всегда любила эту жизнь. Он знал это с самого первого дня их знакомства, сопливо-романтического, словно в дешёвой американской мелодраме. Врач и пациентка, боже добрый, ну что может быть ещё банальнее в этой жизни? «Смотрите-ка, одна удачная операция на сердце – и это сердце уже принадлежит вам, коллега», – добродушно пошутил главный врач в день их свадьбы, пощипывая седые усы. «У бедняжки Янека просто не было шансов, пан Камински, – рассмеялась в ответ Агнешка. – Человек, державший в руках мою судьбу, просто обязан был задержаться в ней надолго…»

Агнешка очень любила жизнь. И всегда ей хотелось жить ярко, вкусно, пёстро, наслаждаясь каждым днём. Это было её кредо, её девиз, её модус вивенди. «Зачем вообще рождаться на свет, если не имеешь права однажды совершить безумство?» – говорила она и тащила Яна прыгать с парашютом, или сплавляться на плотах в Дунаецкое ущелье, или лезть на скалы где-нибудь в Судетах («Да я в жизни этим не занимался! У меня и снаряжения нет…» – «Значит купим. Знаешь, как люди говорят, Янек: кто женится, тот изменится. Даже не думай со мной спорить, это ведь всего только сотня километров от города…»).

Упрямая, как чёрт, взрывная, как динамит, порывистая, как весенний ветер…

Иногда Яна это умиляло. Иногда – отчего-то раздражало.

«Ты слишком легкомысленна, дорогуша».

Зачем он сказал ей это тогда? Сказал в пылу глупой, начавшейся с какого-то полного пустяка ссоры – не думая о последствиях, не пытаясь дождаться, пока уляжется первый всплеск эмоций.

Зачем?

Если бы не эта фраза, Агнешка в тот день осталась бы дома. Не хлопнула бы дверью, не села бы в тот чёртов самолёт. Не ушла бы, чтобы больше никогда не вернуться…

…а дальше были бесстрастные голоса новостных комментаторов, отчаянно сжимающееся сердце, звонки на горячую линию и бессмысленная надежда на то, что, может быть, она всё-таки не успела…

Ян почти не плакал. Стиснув зубы, он с головой погрузился в работу. Оставил плановую хирургию и смену за сменой проводил в отделении экстренной. Операции отвлекали, коллеги поглядывали на него с уважением – парень-кремень, такое горе, а он не падает духом, трудится как проклятый. Качали головами: у тебя железные нервы, Ян. У тебя золотые руки. Знаешь, как люди говорят: кого пан бог сотворит, того уж не уморит.

А он просто-напросто не мог по-другому.

Вечером того дня, когда Ян узнал о крушении, ему приснился огромный раскалённый каменный лаз, узкий, как шкуродёры в Западных Татрах, куда он и Агнешка однажды ходили в поход со спелеологами.

Во сне он извивался всем телом, вытянув руки и пытаясь ползти вперёд, обдирал кожу и обламывал ногти о невыносимо горячий крошащийся камень. Трясясь от ужаса, ощущал, как волосы начинают трещать от жара, как чьи-то острые зубы впиваются ему в пятки, отрывая куски мяса. А потом вдруг увидел длинную, покрытую твёрдым скользким панцирем тварь, которая, перебирая суставчатыми лапами, подползала всё ближе к его лицу и тянула к нему уродливые, покрытые слизью клешни. «Твоя вина», – прошипела тварь.

Ян проснулся с криком, дрожа от озноба и глубоко дыша. По брусчатой мостовой за окном с шорохом проехала машина; длинный и острый, словно сабля, луч от её включённых фар, проникший сквозь стеклянную балконную дверь, торопливо скользнул по потолку. Ян встал и босиком вышел из спальни, внутренне сжимаясь от каждого скрипа рассохшихся половиц под ногами и включая везде свет, потом подошёл к кухонному бару, достал стоящую там уже не первый год бутылку домашней зубровки, в незапамятные времена подаренную отцом Агнешки, трясущимися руками откупорил пробку и жадно хлебнул прямо из горла, чувствуя, как медленно немеет обожжённая глотка.

С этого дня они стали приходить к Яну каждую ночь.

Иногда он видел себя запертым в тесном деревянном ящике, сквозь щели в котором сыпалась земля, и чувствовал, как тонкие чёрные змейки со светящимися алыми глазами ползают по нему в темноте, пытаясь забраться ему в ноздри, в рот и в уши. Мужчина бился в судорогах, кричал и задыхался, но пробуждение никак не наступало и не наступало.

А иногда Яну казалось, что проснуться всё-таки удалось, но в следующий момент он осознавал, что всё ещё не может пошевелиться, словно под наркозом, а в вибрирующей темноте вокруг проступали очертания гигантских зубастых тварей, а потом стальные капканы жадных ядовитых челюстей с хрустом впивались ему в локти и колени…

И каждый раз Ян слышал этот голос. «Твоя вина. Только твоя вина».

Эта фраза звучала у него в ушах, стоило ему только закрыть глаза.

Ночи не приносили больше ни отдыха, ни облегчения.

Ян пытался не спать сутками, только чтобы не видеть больше никаких снов, но вместо этого сны становились лишь всё более и более яркими – порой такими яркими, что их почти невозможно уже было отличить от реальности. В один из вечеров, наполненных безотчётным, мучительным, леденящим страхом перед очередным кошмаром, он не выдержал и выпил снотворного перед тем, как лечь.

И всё повторилось. Ян метался в глубокой и тесной, закрытой сверху ржавой решёткой яме, и со всех сторон его окружали какие-то уродливые карлики с горящими пурпурными глазами и длинными растопыренными когтистыми лапами, а другие карлики вылезали прямо из воняющих плесенью земляных стен, тянули к его горлу морщинистые морды с длинными жёлтыми клыками, и он чувствовал их смрадное дыхание на своей коже. «Твоя вина, твоя вина, твоя вина…»

И в этот момент он сдался.

«Я не хотел этого! Я не хотел! – Ян упал на колени в жидкую холодную грязь, закрывая голову руками. Протяжный, скулящий крик обжёг его глотку, словно кислотой. – Не хотел!!»

– Ты не хотел, – услышал он вдруг спокойный глуховатый голос совсем рядом с собой.

И сразу же открыл глаза в своей спальне.

На стареньком коричневом кресле рядом с балконной дверью – том самом, в котором в бесконечно далёкой прошлой жизни Агнешка любила устраиваться с книжкой или с игровым планшетом по вечерам, – сидел одетый в странную тёмную хламиду человек с чёрными волосами, заплетёнными в стянутую высоко на затылке косу. В падающем из окна свете полной луны были хорошо видны жёсткие складки около его губ и узкие чёрные глаза на желтовато-бледном, словно вылепленном из свечного воска лице. И пахло в комнате тоже почему-то – воском.

– В мире смертных не существует равновесия, Янек, – задумчиво сказал этот человек, и Ян вздрогнул, потому что в целом мире он только Агнешке, одной только своей Агнешке раньше позволял называть себя вот так. – Одни ненавидят свою жизнь и бегут от неё, а другие лишаются жизни по нелепому стечению обстоятельств, вовсе того не желая. Странно, верно?

– Я не хотел… – беспомощно прошептал Ян, всё ещё чувствуя, как чьи-то вытянутые костлявые пальцы цепляются за его судорожно комкающие простынку руки.

– Я знаю, – мужчина качнул головой. – Но это никогда не искупит твоей вины. Ты совершил большую ошибку, Янек… а за ошибкой всегда следует наказание.

Кровать под Яном словно бы растворилась, и он завис над наполненной красноватыми огнями пропастью, растянутый в невидимых призрачных петлях. Какие-то смутные, распространяющие запах гнили фигуры, похожие на человеческие, но с обмотанными то ли паутиной, то ли грязными окровавленными тряпками культями вместо голов, медленно раскачиваясь, обступили его со всех сторон; пространство вокруг наполнилось низким рокочущим гулом.

– Что со мной? Что со мной происходит? – Ян задёргался в незримой паутине, не понимая уже, бодрствует ли он сейчас или всё ещё продолжает видеть сон.

Или просто все эти сны сделались теперь его новой реальностью…

– …ты же знаешь, что на самом деле лишь твоя гордыня убила её. Погибели всегда предшествует гордыня, а падению – надменность, и наказание нечестивому – огонь и червь, так ведь говорится в той книге, которую ты почитаешь, верно?

Голос мужчины то замедлялся, делаясь всё глуше, плыл и терялся, словно Ян вовсе больше не мог понимать польский… то начинал звучать в мыслях уже его собственным голосом, то вдруг снова становился громче, резал слух, причиняя почти физическую боль:

– Знаешь, как люди говорят, Янек: что посеял, собирай. За грехи приходит расплата. Их судят не человеческим судом…

– Кто ты?

Из разверзшейся под Яном пропасти потянуло нарастающим жаром, словно из печного очага, и комната стала медленно заполняться тяжёлым, жгучим, отвратительно смердящим дымом. Сквозь клубы этого дыма Ян отчётливо разглядел, как все фигуры, окружившие его, одновременно вытянули вперёд зубчатые, блестящие, как лезвия ножей, тараканьи лапы.

– Твоя вина, смертный, – снова прозвучало где-то внутри его головы. – Ты можешь остаться здесь навсегда… Тебя будут жрать заживо очень, очень долго, – в голосе послышалась усмешка. – А может быть, вечно.

Одно из лезвий пропороло кожу на его шее, а другие уже приближались к лицу, к глазам, и Ян отчаянно закричал в беспредельном, всепоглощающем, первобытном ужасе, но отчего-то не смог даже расслышать собственного крика.

Нечёткие очертания комнаты вдруг медленно вновь проступили вокруг: массивные подвески отбрасывающей уродливую перекрученную тень золочёной люстры на потолке, белые раздвижные дверцы шкафа рядом с окном, мертвенно-бледное пятно полной луны за балконной дверью. Человек с длинной чёрной косой на затылке стоял рядом с кроватью и внимательно смотрел на Яна сверху вниз. Смуглая жилистая ладонь лежала на левой стороне его груди, распространяя ровное, успокаивающее тепло:

– У тебя сильное сердце, Янек. Я мог бы помочь тебе…

И Ян схватился за эту ладонь, сжал её в своих, чтобы только удержаться, чтобы только не рухнуть снова в тот жуткий, маячащий совсем рядом мир, из которого на этот раз – он чувствовал это так же точно, как и то, что пока что ещё может дышать, – возврата больше не будет никогда.

– Помоги мне, пожалуйста, помоги, – лихорадочно забормотал он, чувствуя, как слёзы ручьями текут по давно не бритым щекам и как удары сердца оглушительно отдаются в ушах. – Не отпускай меня туда… не отпускай, умоляю…

Чёрные глаза над ним ярко блеснули в лунном свете.

– Что было, не вернётся… и я не искуплю за тебя твоей вины, – человек медленно наклонил голову. – Но я мог бы забрать воспоминания, которые причиняют тебе боль…

– Нет… Я не хочу забывать Агнешку…

– А ты не глуп, – усмехнулся черноглазый. – Обещаю, что оставлю тебе разум и память, и ту земную жизнь, к которой ты привык. Никто из тех, кому ты сейчас предназначен, не посмеет тронуть тебя, если я им не прикажу. Ты будешь свободен от человеческих законов и будешь являться только на мой зов… Это достойная сделка, – мужчина пристально посмотрел ему в глаза. – Ты готов пойти под моё покровительство, смертный?

– Да…

– Согласен укреплять мои силы и подчиняться моему слову?

Яну показалось, что несколько тонких незримых щупалец обвилось вокруг его лодыжек и вот-вот потащит вниз, в пропасть.

– Я согласен, – хрипло выдохнул он.

Черноволосый скрестил на груди руки, и Ян заметил, как на запястьях того внезапно затлели тонкие алые линии.

– Тогда я должен услышать это ещё один раз…

«Это ведь всего лишь сон, это всё не может быть не сном, – бессвязно подумал Янек. – Какая разница, что я отвечу ему во сне?..»

«Знаешь, как люди говорят, Янек: обещания – игрушки. Утопающий ухватится и за бритву».

Если бы он только знал тогда, на что соглашается… если бы он только знал…

Часть первая

Пёс полуночи

Глава 1

– Что с тобой творится, Верочка? – голос Пули звучал озабоченно. – Ты как будто стала вообще бояться нападать…

Воздух в полупустом зале кафетерия был пропитан таким резким запахом кофе, что у сидящей на потёртом плюшевом диванчике Верены неудержимо свербило от него в носу. Низко свисающий над лакированным полупрозрачным столиком плетёный абажур напоминал круглую соломенную шляпу, которую Веренин папа неизменно на себя нацеплял, отправляясь летом с семьёй на пляж куда-нибудь в Штайнвердер. Где-то на самой границе слышимости тихонько тренькала музыка – какая-то электронно-навязчивая, без начала и конца, и настолько бессмысленная, что почти наверняка была сгенерирована бесплатным компилятором из числа бесконечных приложений «филинг-фри».

Верена рассеянно поболтала ложкой в тарелке с жирно блестящим томатным супом, автоматически останавливая взгляд на изображении толстого усатого диктора на приклеенном к противоположной стене кафетерия телемониторе. По нижнему краю монитора беззвучно бежала пёстрая трёхэтажная новостная строка: «Облачно, временами осадки, ночью ожидаются заморозки… текущий курс филинг-койна к рублю на международном рынке… дальнейшая эскалация конфликта в самопровозглашённом государстве недопустима, подчеркнул министр иностранных…» Автопереводчик трансляции выдавал фразу за фразой сразу на английском: видимо, здесь, в центре города, хозяева ресторанов ориентировались в основном не на жителей Петербурга, а на туристов из ближайших отелей.

– Даже не знаю. Мне просто показалось, что я не справлюсь на этот раз, – безразлично произнесла Верена после паузы.

Подогреваемая серебристая столешница не давала глубокой, словно перевёрнутая каска, фарфоровой тарелке перед ней остыть, но аппетита у девушки не было никакого. Если бы не Полинино вечное «после морфопространства тебе обязательно надо поесть, чтобы восстановить уровень сахара в крови», она бы, наверное, и вовсе ничего не заказывала, но Верена давно уже поняла, что, когда Пуля пыталась её чем-то накормить, с той проще было не спорить.

Это был уже третий подряд тренинг, который она проваливала с оглушительным треском, и девушка с тревогой начинала понимать, что провалы эти постепенно превращаются в систему, а на чудо надежды остаётся всё меньше. Паралич в морфопространстве, кажется, наступал теперь даже раньше, чем Верена вообще успевала материализовать хоть какое-нибудь оружие – от одного лишь взгляда на приближающихся к ней противников, от одного… просто от одного ожидания схватки.

А ведь тули-па в тот раз нападали на неё даже не вдвоём. «Честный поединок», ну да. Что только было бы сейчас с родителями, если бы её тогда…

– Ты знаешь, Верочка, страх – это ведь совсем даже не стыдно, – заметила Пуля, постукивая каблуком высокого кожаного сапога по серому паркетному полу. – Это, в конце концов, просто наш инструмент общения с окружающим миром, не хуже любого другого. Даже сильным воинам время от времени бывает страшно.

– Да? И вам с Алексом тоже? – Верена недоверчиво подняла на женщину взгляд.

– Конечно. Главное, уметь правильно с этим работать.

– А правильно – это как? Преодолевать панику и всё такое?

– Панику можно преодолеть лишь тогда, когда ты чётко знаешь её причины. Попробуй определиться, о чём тебе пытается рассказать твой страх.

«О том, что я тогда полезла на рожон, как полнейшая дура, – подумала Верена. – О том, что я безнадёжная, самонадеянная неудачница, которую любой тули-па способен парализовать одним движением когтя…»

Вот только как объяснить всё это Пуле, не провоцируя лишних вопросов?

– Наверное, о том, что со мной может случиться что-нибудь непоправимое, – сказала Верена наконец.

– Уже лучше, – Пуля подлила себе чая из керамического, раскрашенного под хохлому заварочного чайничка. – Но «что-нибудь» – это всё ещё не слишком удачный подход для бойца, Верочка. Он эмоционален, а эмоциям, знаешь ли, в битве не место. Спрашивай себя, что конкретно может произойти и каким именно образом? Как ты поступишь в этом случае, как должна подстраховаться? На что тебе стоит обратить внимание, чтобы этого избежать?

Верена рассеянно накрутила на палец прядь светлых волос и честно попыталась задуматься. Разобраться в путанице уже поблёкших воспоминаний было неожиданно трудно, словно кто-то внутри неё неизменно пытался нажать на кнопку «стоп», как только в памяти начинали всплывать картинки того боя. Как же оно всё произошло тогда, а? Она и напасть-то успела толком всего один раз, а потом…

– Ну вот если я начну атаковать, – неуверенно начала наконец Верена. – И… потом не сумею вовремя поставить защиты, когда мой противник…

«…применит какой-нибудь приём, которого я не знаю, а потом я вдруг окажусь на земле и даже пошевелиться не смогу, когда меня соберутся прирезать, как курицу…»

– Это значит, тебе сейчас не хватает концентрации, чтобы координировать между собой нападение и оборону… и ты боишься, что это приведёт тебя к поражению, верно? – заключила женщина.

– В общем, да, – пробормотала девушка. Она не уставала поражаться, как Пуле вечно удаётся формулировать всё настолько… конструктивно.

Верена вздохнула и стала смотреть на улицу. Из арочного окна стоящего прямо на пляже около Петропавловской крепости крытого павильона было видно, как ветер треплет разноцветные флаги на корме проплывающего мимо теплохода и как идёт частыми морщинами, отражая угрюмое серое небо, серебристо-стальная вода в Неве. Вездесущие крикливые чайки ковыляли по мокрому слежавшемуся песку; верхушки шпиля Адмиралтейства и купола Исаакиевского собора на противоположном берегу терялись в пелене низких хмурых облаков.

«Вот и опять наступила осень», – подумалось Верене. Уже целый год и ещё сколько-то там дней миновало с тех пор, как ей в руки попали браслеты-активаторы. Как она впервые услышала от человека, которого много лет считала лишь хорошим другом своей семьи: «Мир един, и враг един». А потом узнала о существовании расы тули-па, стремящейся установить среди людей свои кровавые законы – и о нишуур, их вечных противниках, тех из тули-па, что поклялись ценой своих жизней сохранять гармонию на земле. Научилась тому, что переноситься за пару минут с одного континента на другой для таких, как она, – вовсе не сложно и даже почти нестрашно.

Год прошёл с тех пор, как Верена впервые попала из Германии сюда, в этот город. Познакомилась с Полиной…

А несколько месяцев назад – приняла свой первый бой, чуть было не ставший для неё сразу и последним. Потому что как боец она как была год назад пустым местом, так им по сию пору и оставалась… и так, наверное, останется и впредь.

– Твоё тело теперь – это энергетическая структура, Верочка, – коротко стриженая седоволосая женщина напротив неё сделала неопределённое движение рукой. – Тебе просто надо осознать потоки энергии, которыми ты управляешь, как часть себя… не как какое-то внешнее оружие. Тогда и защитные техники не будут оттягивать у тебя столько сил. Силы не надо ниоткуда специально извлекать, понимаешь? Ими, знаешь ли, пронизан наш мир. Надо только их почувствовать…

Снаружи внезапно бухнул гулкий пушечный залп, и Пуля тут же посмотрела на висящие над барной стойкой старинные часы, отворачиваясь от Верены, которая в очередной раз чуть было не подпрыгнула от неожиданности. Никогда ей не привыкнуть к здешним полуденным традициям…

– Знаешь, Полина, на словах это всё всегда звучит очень просто… – девушка вытянула из глиняной салфетницы в виде ухмыляющейся тыквы (очевидно, сдержанный, как и обычно в России, реверанс в сторону грядущего Хэллоуина) ярко-розовую салфетку с вышитым на ней силуэтом разведённого моста и начала медленно комкать её в руках. – Только вот как?

– Все делают это по-разному. Я вот в своё время много занималась восточными единоборствами, так что для меня энергетические техники практически неотделимы от обычных боевых приёмов. Полагаю, у большинства тули-па дела обстоят схожим образом… но это совсем необязательно, понимаешь?

Пуля коснулась впаянного в стол тёмно-малинового прямоугольничка платёжного терминала широкой лентой серебристых наручных часов, чуть поморщившись от пронзительного писка, который прозвучал словно бы из недр вспыхнувшего над терминалом голографического смайлика, и вполголоса продолжила:

– Диана, например, однажды говорила мне, что представляет себе энергетические техники как игру на фортепьяно, где каждой технике соответствует отдельный аккорд. В древности, когда больше людей верило в сакральность всяческих заклинаний, многие из нас не могли обойтись без произнесённого вслух слова… Для тебя было бы, наверное, проще представить себе, что ты танцуешь… или рисуешь. Ты ведь не задумываешься о каждом отдельном движении кисти по бумаге? Есть просто твоя воля, создающая рисунок, вот и всё.

– Я попробую, – промямлила Верена без особенного воодушевления. В горле у неё вдруг застрял комок. – Знаешь, видимо, я просто не в форме сегодня, Полина. Мне скоро работу по психологии презентовать, а я совсем забросила учёбу со всеми этими… приключениями. И вообще…

Пуля внимательно посмотрела на неё и неожиданно кивнула:

– Знаешь, Верочка, ты права. Может быть, тебе необходимо сделать паузу на какое-то время, – покачала головой она. – К тренингам всегда можно вернуться, но никогда не стоит себя перегружать. Отвлекись немного. Мы с Дианой сегодня вечерком собирались прыгнуть куда-нибудь, где вокруг нет сырой промозглой осени и можно искупаться… хочешь с нами?

* * *

«Десять тысяч лет назад… я-мы начинали бой более открыто… тогда смертных было совсем немного на этой земле».

Стоящая на коленях Милис всё крепче зажмуривает глаза и на мгновение запрокидывает голову, против воли делая глубокий, жадный вдох. Слова Владетеля текут в оглушительно пульсирующем пространстве Обители, словно струйки густой горячей смолы, тугими лентами обвиваясь вокруг её подставленного горла. Волны энергии обжигают кожу, невидимая раскалённая плазма чужого сознания плывёт в разряженном воздухе; вдох за вдохом – жизнь вокруг Милис выжжена дотла, и вот уже не остаётся совсем ничего, кроме сгустков этой энергии, сладких, как капли крови самого злого врага, который распластан у ног твоих и молит о пощаде, а ты – Сила, Власть, Могущество… власть твоего покровителя над тобой и над всеми подобными тебе, и когда вас будет много, вы станете способны на всё…

«Пятьсот лет назад я-мы ещё использовали бактерии. Климатические удары. Травлю посевов…»

Льдисто-колючие слова-импульсы отдаются лёгкой болью в висках, заползают под закрытые веки, звенят напряжёнными струнами за грудиной, подчиняя себе ритм дыхания и всё медленнее бьющегося сердца. Вытаскивают из небытия ещё неродившиеся мысли, выворачивают их наизнанку, растягивая над рвущимся вверх кинжально-холодным огнём…

«У вирусов есть ещё гигантский потенциал, Владетель», – беззвучно шепчет Милис. Тёмно-зелёная линия её слов змейкой тянется сквозь дрожащую перед внутренним взором розоватую взвесь.

Всё ещё коленопреклонённая, женщина низко опускает голову к сомкнутым перед грудью ладоням, касаясь их подбородком; острые, будто лакированные, концы её многочисленных чёрных кос рассыпаются по каменному полу. Изумруды в тяжёлых перстнях отбрасывают тревожные блики на бледное, словно обескровленное лицо с закрытыми глазами:

«…а у создателей оружия в этот век всегда найдётся масса интересного…»

«Это так, – голос Сегуна оплетает её сознание множеством тонких фиолетовых нитей, и женщина чувствует, как, отзываясь на мысли кобэсими, жарко вспыхивают невидимые кольца вокруг её рук. – У смертных есть много самообучающихся биологических программ, которые ещё никогда не применялись всерьёз…»

Милис кажется, что по её телу, которое только что словно бы кусал огонь, с шорохом струится поток колючего морозного воздуха.

«Несвоевременно… – ответ вновь окутывает обоих Правителей мгновенным жаром, и сразу за ним следует новая волна ледяного ветра, и Милис начинает ощущать, как, звеня, завихряется вокруг неё пространство. – Сто лет назад стало ясно… земля переполнена. Будут уничтожать друг друга сами. Только подтолкнуть…»

Клокочущий жар снова подбирается ближе и опять отступает, даёт передышку, когда Милис уже перестаёт её ждать, и вновь на миг лишает её дыхания, стоит только лишь вынырнуть на поверхность из этой дурманисто-душной – то алой, как кровь, то чёрной, как смоль, – пучины, в которой собственный рассудок становится способен лишь отражать мысли Владетеля, подобно кривому расколотому зеркалу…

«Думайте, воины».

Вокруг разом наступает тьма, а затем Милис чувствует рядом с собой ровное серебристо-лиловое свечение разума кобэсими, распространяющее могильный, космический холод. Холод привычно оплетает ей запястья тонкими незримыми цепями, и эти цепи тянут тяжелеющие кисти рук вниз, тянут и жмут, и вдруг – растворяются, будто сдутые порывом тёплого бриза. Не открывая глаз, Милис знает, что Сегун сейчас низко склоняется к полу и прижимает к нему ладони, не поднимаясь с колен, а потом, как всегда, на некоторое время замирает с опущенной головой:

«Я знаю, с чего нам стоит начать, шезин-сама…»

* * *

«На случай, если вдруг произошло чудо, и ты всё же вернулся чуть раньше, как когда-то собирался: я уехала к родителям на все выходные. Можешь составить мне компанию в Ницце, а можешь насладиться покоем после перелёта и постараться покрепче по мне соскучиться. Горничную с кухаркой я отпустила до понедельника, но в холодильнике есть лобстеры с полынью, которые ты любишь, и ещё много всего вкусного. Увидимся послезавтра, mon colonel! Целую. Твоя пташка».

Записка была написана от руки на листке линованной писчей бумаги и остро пахла знакомыми сладкими духами. Как старомодно. Седой грузный мужчина с аккуратной остроконечной бородкой и смуглым от намертво въевшегося загара лицом положил листок обратно на дубовый придверный столик и усмехнулся. Mon colonel… Мужчина любил, когда Вивьен звала его так – кличкой, неизвестно как прилипшей к нему ещё во времена обучения в Сорбонне и сопровождавшей потом всю его сознательную жизнь… пускай в Новой Африке её и сочли бы, пожалуй, недостаточно патриотичной.

Оставалось надеяться, что Вивьен была не слишком обижена на него за то, что он бросил её здесь одну так надолго. В конце концов, за большие деньги женщины многое прощают мужчинам, и хотя Вивьен, конечно, всегда утверждала, что деньги для неё вовсе не главное, в этом отношении Колонель, как и всякий человек его возраста и статуса, никогда не питал особенных иллюзий.

Впрочем, послание было написано по-французски, и это значило, что уезжала она в хорошем настроении. Когда Вивьен на него за что-нибудь сердилась, она демонстративно переходила в общении на английский, хотя прекрасно знала, что Колонель понимает французский намного лучше английского – пусть пташка иногда и подтрунивала над его «варварским» акцентом.

Просторную гостиную заливал бледно-розовый предзакатный свет, отражающийся от зеркальных кафельных плиток, которыми была отделана сонно гудящая панель вентиляции под потолком, и отбрасывающий неожиданно яркие рыжие отсветы на обшитые светлыми буковыми панелями стены. Колонель взял с нижней полки похожего на искорёженный жестяной котёл барного столика (Вивьен, само собой, утверждала, что такая мебель сейчас «самый писк», как и напоминающий огромного медного паука уродливый светильник под потолком авторства какого-то именитого дизайнера) початую бутылку коньяка, плеснул немного на донышко пузатого, с золотистым ободком бокала и устало опустился в просторное кожаное с гнутыми бронзовыми ножками кресло посреди комнаты, потирая виски. Потом он рассеянно провёл ладонью по встроенной в подлокотник кресла серебристой панели.

На противоположной стене тут же вспыхнула плёнка гигантского прозрачного телемонитора, наклеенная прямо на покрытую замысловатой, словно картинка в калейдоскопе, мозаикой центральную стену. Секундой позже на мониторе появилась какая-то отвратительная харя, похожая на бегемота и богомола одновременно, которая мерзким скрипучим голосом произнесла:

– Только послезавтра и только у нас-с-с! Жуткая атмосфера, которая заставит вас вздрогнуть! В канун Хэллоуина посланники с той стороны хлынут на улицы и заглянут в ваши окна… Приходите к нам послезавтра в своих самых жутких нарядах, и ваш столик сможет выиграть бутылку шампанского!

С монитора в комнату потянулись, заставив Колонеля невольно вздрогнуть, длинные перепончатые лапы. Проклятые голографические эффекты… И почему это люди так любят монстров, интересно? Хорошо, что в Новой Африке давно уже изжили себя эти богомерзкие традиции… Скривившись, мужчина опять дотронулся пальцем до панели, и монстра сменила бойко тараторящая молоденькая девочка в надвинутой на глаза прозрачной маске виртуального информатора. Колонель вновь поморщился – он терпеть не мог эту моду, пришедшую в Европу из Японии пару лет назад. Вид у девочки был точь-в-точь как у какого-нибудь биотехнолога в цеху или хирурга во время операции…

– …ситуация вокруг непризнанного государства эскалировалась после выступления полномочного представителя Альянса Независимых Сил на Межконтинентальном саммите, в котором он заявил, что не потерпит подобного впредь, и что весь цивилизованный мир должен наконец осознать: подавление агрессивных…

«Когда же им надоест, наконец, это жевать», – раздражённо подумал Колонель, выключая звук, и, подхватив бокал, вышел сквозь распахнутую стеклянную дверь на облицованную мрамором террасу, уставленную декоративными каменными скульптурами – коллекционирование подобного хлама было, насколько помнил Колонель, одним из последних увлечений Вивьен. Напоённый запахами лаванды и розмарина ветерок, залетевший из сада, сразу начал трепать тяжёлые чёрные жаккардовые шторы с золотым узором, висящие в простенках по сторонам широкого панорамного окна.

Отсюда открывался поистине завораживающий вид на Лигурийское море – бескрайнее, беспокойное, похожее на гигантскую лазурную чашу. Колонеля этот вид почему-то всегда успокаивал. Наверное, оттого, что он время от времени напоминал мужчине о том, что есть вещи, которые, несмотря ни на что, остаются неизменными в этом нестабильном до безумия человеческом мире…

Сегодня на море слегка штормило – видно было, как по воде бегут сверкающие белые барашки далёких бурунов. Оливковые деревья по краям террасы тоже шумно раскачивались от ветра, и вода в огромном подсвеченном бассейне под ногами Колонеля шла мелкими волнами – но воздух всё ещё оставался тёплым и ласковым. Дома было сейчас, конечно, гораздо, гораздо жарче. Говорят же, что жаркий климат располагает к революциям…

Колонель рассеянно покрутил в бокале остатки коньяка. Что ж, может быть, это и к лучшему, что он может пару вечеров провести здесь без Вивьен и немного отвлечься. Вырваться сюда, в глянцево-прилизанное и насквозь благополучное Монако, даже ненадолго, в последнее время не удавалось почти совсем. Сепаратисты, беженцы, мафия, то и дело разжигающая в стране расовые конфликты, истеричные паникёры из парламента и мямля-премьер, миротворцы-мародёры, щёлкающие зубами у самых границ, оппозиция… да ещё эта сбежавшая прямо из-под ареста бритоголовая стерва, естественно, на следующий же день получившая политическое убежище у бывших союзников…

«Несчастное государство, – в очередной раз подумал Колонель. – Молодое и несчастное. Но оно будет способно себя защитить, если дойдёт до дела…»

Так же точно, как смогло отстоять однажды свою независимость – по крайней мере, после двух последних недель, почти без перерывов проведённых в закрытых лабораториях столицы, мужчина был в этом более чем уверен. Один тот факт, что образцы были теперь наконец-то у него, говорил о многом…

За спиной что-то отчётливо зашипело и забулькало. Колонель шагнул обратно в гостиную и успел заметить, как на экране телемонитора с треском и жуткими хрипами пузырятся какие-то странные невнятные помехи. На мгновение мужчине показалось, что сквозь помехи проступили очертания чего-то шипастого, щёлкающего зубами и явно живого. Проклятые голографические эффекты… Колонель потряс головой, и тут монитор вдруг отключился, снова делаясь прозрачным, и одновременно, замигав, погасли светильник в гостиной и свет в столовой за его спиной.

Чертыхнувшись, Колонель растерянно пощёлкал выключателем похожего на гигантский коралловый куст бронзового торшера.

Никакого эффекта.

Вот ведь проклятье…

Вроде бы распределительный щиток был внизу в кладовой… или в прачечной комнате?

Мужчина сердито вздохнул и зашагал мимо запертых дверей, ведущих в комнаты прислуги, по направлению к лестнице, ступая по раскиданным по дубовым шашкам пола плетёным циновкам и привычно отворачиваясь от стоящего посреди просторного проходного зала исполинского аквариума.

Когда Колонель ещё только покупал виллу, дизайнеры предлагали ему сделать этот широкий павильон с выходом на террасу спортзалом или хотя бы просто поставить в нём бильярдный стол, но Вивьен отчего-то сразу же воспротивилась и заявила, что здесь будет её комната для медитаций. Против медитаций Колонель не имел ничего абсолютно, но он оказался совершенно не готов к тому, что в его отсутствие женщина водрузит в центре комнаты эту стеклянную громадину, наполненную несколькими десятками каких-то жутких, похожих на половинки консервных банок жуков, каждый размером с фалангу указательного пальца. Первым порывом Колонеля было вызвать дезинсекторов и уничтожить это отвратительное гнездо вместе с аквариумом, но Вивьен неожиданно устроила ему такую истерику, что мужчина был вынужден отступить.

«Брось, эпиламприды ведь совершенно безобидные. Медитировать надо, глядя на частичку природы в твоём доме. Я же их специально из Шри-Ланки заказывала! И это сейчас очень модно. Их же даже дети не боятся…»

Колонелю пришлось смолчать. Не рассказывать же, как его именно в детстве чуть было насмерть не закусали термиты…

На чёрной лестнице он снял со стены предусмотрительно висящий там как раз на такие случаи маленький фонарик и осторожно пошёл вниз, светя себе под ноги. В длинном узком коридоре на минус первом этаже резко и неприятно пахло то ли мылом, то ли какими-то чистящими средствами, словно в уборной какой-нибудь самой затрапезной забегаловки в Новой Африке. Бог знает, сколько он тут не бывал дальше спуска в винный погреб… да и то предпочитал в таких случаях пользоваться лифтом…

Луч фонарика осветил приоткрытую белую деревянную дверь в конце коридора. Ну точно, прачечная должна быть здесь, вон и вытяжка оттуда идёт. Колонель уже потянул было на себя круглый полированный набалдашник дверной ручки, как вдруг за его спиной послышались какие-то скрипы, шорохи и невнятное бормотание.

– Кто здесь? – выпалил мужчина, резко разворачиваясь на пятках и направляя фонарик в темноту.

Если в дом кто-то попытался влезть, думая, что тот пустует… да нет, бред, Колонель специально не снимал нигде сигнализации, поднимаясь сегодня из гаража… да и охрана…

Он не успел додумать эту мысль, потому что в следующий момент световое пятно внезапно выхватило из темноты странную громоздкую фигуру, более всего похожую на уродливый манекен с то ли крысиной, то ли собачьей головой, покрытой какими-то грязными струпьями…

…и с тускло тлеющими лимонно-жёлтыми глазами, лишёнными всяких зрачков.

* * *

– Ты всё-таки пропробуй ещё раз, – посоветовала Диана и скрестила ноги по-турецки, накидывая на плечи мятое оранжевое парео. – Не пытайся читать, попытайся просто увидеть то, что за знаками.

Верена вздохнула и послушно уставилась на волнистую от пятен влаги страницу глянцевого журнала перед собой. Постаралась чуть расфокусировать взгляд. Покрывающие блестящую бумагу буквы на миг расплылись и тут же снова сложились в слова.

– Какой-то там полёт… кажется… и ещё какие-то протесты…

Точку между бровями снова прокололо невидимой раскалённой спицей. Верена обессиленно откинулась на спину, прикрывая рукой лицо, и снова растянулась на гигантском, словно настенный ковёр, махровом полотенце:

– Всё, не могу больше…

Пуля была права: эта спонтанная вылазка оказалась, несомненно, очень хорошей идеей. И даже не сама вылазка, а просто возможность в очередной раз вспомнить, как мал и одновременно как огромен этот удивительный мир: вот только что висела вокруг пасмурная промозглость осенних городских улиц, усыпанных мокрыми облетевшими листьями… и тут же, на расстоянии одного-единственного мысленного усилия, которого требовал скачок, – внезапный тропический рай. Знойный воздух вечного лета, кокосовые рощи вдоль линии прибоя и маленькие зелёные бочонки кактусов с длинными жёлтыми колючками, и глухой монотонный шум накатывающих на берег волн, и золотистые солнечные блики, дрожащие в бирюзово-прозрачной ласковой воде, в которой мелькают разноцветные рыбки и словно парит над камнями пришвартованная в глубине бухты деревянная лодка…

Стоящая рядом Пуля повертела в пальцах крупную, похожую на лакированный камешек полосатую раковину, и наклонилась к Верене, поднимая отброшенный девушкой журнал:

– …проведших полёт над севером региона для демонстрации потенциала сдерживания, сообщили в пресс-службе Альянса Независимых Сил, – нараспев прочитала она. – Участники протестов жгут покрышки и перекрывают проезжие части, в так называемой Новой Африке отмечены также случаи…

– Нет, ну вот как у вас обеих выходит вообще, а? – перебила её Верена. – Проще ведь так выучить, мама моя… или в переводчик загнать…

– Поверь, специально переводить в незнакомом городе каждую вывеску – то ещё удовольствие, – усмехнулась Пуля. – Да и всех языков тоже не выучишь, знаешь ли. А научишься технике ключа, сможешь читать на любых, даже на мёртвых… а при достаточной практике, прочитав пару страниц, и писать тоже… Может быть, тебе будет проще попробовать с иероглифами. Не будешь отвлекаться на знакомые буквы.

– Почему это так трудно? – Верена убрала со лба мокрые, слипшиеся от соли волосы и глянула на солнце.

Судя по всему, было уже около четырёх часов пополудни; удушливая, словно в раскалённой сауне, жара постепенно спадала. «Как удобно, что здесь ещё так рано», – мелькнуло в голове. Потом ещё раз прыгнуть – и завалиться спать дома в Берлине, там как раз будет около двенадцати. Хоть прыгать она пока ещё не разучилась…

«…в отличие от всего остального», – мрачно подумала девушка.

Седоволосая женщина села на тёплый песок в тени густых манговых зарослей и оперлась на руки, с наслаждением подставляя лицо слабому ветру:

– Понимаешь, Верочка, когда человек стоит с тобой рядом или даже когда вы просто слышите голоса друг друга в телефонной трубке, ты считываешь его волю с помощью своей. Ещё проще, когда человек обращается именно к тебе, когда его воля тянется к твоей…

Пуля задумчиво набрала в ладонь пригоршню раскалённого от солнца песка, тонкого, как мука, и ослепительно белоснежного, с розовыми вкраплениями измельчённых кораллов.

– С чтением сложнее, – продолжила она. – Тут, как на фотографиях: не люди, но их отпечатки. Отпечатки мыслей. Ты должна почувствовать за знаками волю того, кто складывал их в этот узор, делая его осмысленным…

– На самом деле в идеале так стоит поступать и с устной речью… уметь слышать, что человек на самом деле чувствует, вместо произнесённых им слов, – вполголоса заметила Диана, щурясь на солнце. – Иногда ведь бывает и так, что люди говорят «ненавижу», а думают при этом «люблю»…

Верена оперлась на локоть, с любопытством разглядывая крошечный парус, маячащий у самого горизонта – белый, с тонкими синими полосками по краю.

– А если я просто залью этот текст в цифровую читалку и включу её на голосовое воспроизведение? – недовольно спросила она.

– Обожаю вас, современное поколение, – рассмеялась Диана. – Мышление, нацеленное на результат… Читалки, хороший мой, конечно, тоже озвучивают живые люди, но они ведь не вкладывают свою волю в конкретный конечный текст. Вот если бы иностранная речь была сгенерирована искусственно, ты бы не смогла понять её вовсе. А так ты разве что сумеешь расслышать набор отдельных слов, которые тебе крайне трудно будет связать между собой, – она улыбнулась. – Можешь, впрочем, поставить эксперимент как-нибудь на досуге…

На бухту потихоньку опускался душноватый жаркий вечер; бездонное матовое небо из синего делалось малиново-золотистым, необыкновенно красивым, а с севера на него тонкой пеленой наползали отливающие бледным перламутром перистые облака. «Наверное, ночью будет дождь, – подумала Верена, прислушиваясь к шуму тёплого солоноватого ветра в зелёных лохматых шапках высоких, тянущихся прямо из песка кокосовых пальм с тонкими гибкими стволами. – Интересно, когда здесь вообще начинается сезон дождей?»

– Технику ключа так трудно освоить, потому что этот метод напрямую завязан на волю к эмпатии. На способность чувствовать кого-то другого через себя, – Полина рассеянно погладила кончиками пальцев медленно проползшую совсем рядом с ней маленькую рогатую игуану, похожую на крошечного дракона. Судя по всему, живность на этом необитаемом берегу не была избалована визитами и совершенно не опасалась людей. – Поэтому, кстати, тули-па, насколько я знаю, даже не пытаются обучать технике ключа своих воинов. Они и маячками по этой же причине не пользуются, знаешь ли. Хотя, как мы с тобой год назад имели несчастье убедиться, обманывать их иногда всё же умеют… Но всё, что связано с эмпатией, для них в принципе табу.

– Это как у «Псов полуночи» поётся, – задумчиво сказала Верена. – «Лишив себя чувств к человеку, убьёт человека в себе…» Не помню, как там дальше…

– У этих финнов очень хорошие тексты, – кивнула Диана, провожая глазами стаю каких-то крупных птиц с белыми головами и длинными толстыми клювами, которые, тяжело взмахивая крыльями, медленно пролетели над самой водой. – Мне иногда даже кажется, что этот их солист что-то знает…

– Так ты их тоже слушаешь? – встрепенулась Верена. Потом снова приподнялась на локтях и азартно продолжила: – У меня все альбомы есть. Я послезавтра на концерт иду! Они в Берлин как раз приезжают на Хэллоуин. Хочешь со мной, Диан? У меня в том клубе приятель работает, я могу сделать тебе проходку…

– Как говорят здешние жители, «если бог захочет», – улыбнулась женщина. – Я подумаю, Верена. Давненько уже не развлекалась с молодёжью…

Глава 2

– Меня прислали тебя… – утробным низким голосом протянуло крысоподобное существо, цепляя лысой макушкой короб электропроводки под потолком, и вдруг, страшно захрипев и растопырив длинные и толстые, как древесные стволы, когтистые лапы, двинулось прямо на Колонеля.

На мужчину отчётливо повеяло запахом какой-то сырой гнили.

Их ещё разделяло несколько метров, но тварь выглядела настолько реальной, осязаемой и жуткой, что Колонель, не размышляя и даже не вполне отдавая себе отчёт в том, что именно он делает, стремглав метнулся в прачечную комнату, молниеносно захлопнул за собой дверь и прижался к ней спиной, шумно дыша в темноте. «Чёртово воображение, – стучало в голове. – Чёртовы нервы…»

Потом он зачем-то посветил фонариком себе под ноги. В щели под дверью показалась чья-то тонкая, словно хлыст, когтистая лапа…

Нет, померещилось.

«Что за глупости», – пересиливая себя, зло подумал Колонель, утирая тыльной стороной ладони выступивший на лбу ледяной пот. Он же взрослый мужик… он ведь войну прошёл, в конце концов! Как-то поздновато снова бояться чудовищ из подвалов, как в детстве, а? Подчинённые бы тебя на смех подняли, дружок…

Но сердце всё равно бухало оглушительно громко. И в левом подреберье отчётливо покалывало. Возраст, дьявол бы его побрал…

Электрический луч лихорадочно зашарил по серым кафельным стенам. Где же этот чёртов щиток… ага, вот ты где. Что же это с ним только что такое было, а?

– Сейчас-сейчас, – прошептал Колонель себе под нос, открывая широкую жестяную дверцу и по очереди щёлкая переключателями. – Вот ведь до чего стресс людей доводит…

Трубки дневного света под низким потолком ослепительно вспыхнули, заставив мужчину на секунду зажмуриться.

– Стресс… бессонница… – продолжил он уже громче, чтобы окончательно успокоиться.

В конце концов, никто сейчас не услышит, как он тут разговаривает сам с собой (даже если в доме и были «жучки», которые ещё не успели обнаружить безопасники, вряд ли кому-то могло прийти в голову устанавливать их в технических помещениях), так что стесняться было некого.

– А потом насмотришься такой вот рекламы в ежедневных трансляциях, и пожалуйста вам… уже чёрти что мерещится…

– Я не Чёртичто, я Бе-ерон, – скрипуче прозвучало сзади.

Мужчина рывком обернулся и с грохотом выронил на пол всё ещё зажатый в потной ладони фонарик.

В дальнем конце прачечной комнаты, удобно расположившись на широкой деревянной столешнице, уложенной поверх стиральной и сушильной машин, круглыми немигающими глазами на него смотрела кошмарная тварь, напоминавшая огромного многоногого тарантула с мощным, в человеческий рост, обезьяньим туловищем. Двумя многосуставчатыми паучьими ногами… это… зацепилось за серебристый змеевик отопления, тянущийся вдоль стены, а в передних многопалых лапах, покрытых редкой шерстью, оно зажимало двухлитровую пластиковую розовую бутыль стирального геля. Из бутыли капало, и только тут Колонель заметил, что кафельный пол под его ногами покрыт скользкими малиновыми пятнами, и понял, откуда шёл этот резкий химический запах, настигший его ещё в коридоре.

– Отдашь мне свои гла-а-азки, человечек, а? – проскрежетало существо, обнажая на перекошенной бульдожьей морде длинные тонкие шипы многочисленных зубов.

Потом оно поднесло бутыль к чёрным слюнявым губам, сделало большой глоток, выронило бутыль на пол – и вдруг резко перетекло-перебежало ближе, уставившись на него круглыми и выпученными, лишёнными век глазами с крошечными бисеринками непрерывно вращающихся зрачков:

– Я же вижу, что они у тебя вку-усные…

Колонель почувствовал, как от безотчётного неодолимого ужаса у него перехватывает дыхание. Химическая вонь, заполнившая воздух вокруг, вдруг стала вызывать удушье; с трудом поборов накатившую дурноту, он трясущимися руками схватил прислонённую к стене гладильную доску и выставил её перед собой, словно щит. Лопатками мужчина всё ещё прижимался к двери, но ноги его будто приморозило к полу.

«Успокойся, приятель, – яростно приказал он себе, пытаясь не замечать, как неровно, с перебоями, начинает стучать его сердце. – Сосредоточься. Не вздумай паниковать. Ты же понимаешь, что это у тебя бред…»

Отчего у него может быть такой бред? Может быть, это сон? Или действие чего-то психотропного? Может быть… в коньяк было что-то подмешано? Сколько дом стоял пустым? Может…

Тварь с каким-то невнятным чавканьем подбежала ещё ближе – и вдруг рывком протянула к его лицу ставшую вдруг очень длинной лапу с кривыми чёрными коготками, острыми, как швейные иглы.

Колонель изо всех сил отпихнул её от себя доской и потом ещё наподдал по доске каблуком, но не удержался, поскользнувшись на растёкшейся по полу склизкой розовой луже, упал на четвереньки и чуть было не уткнулся носом в чудовищную многосуставчатую ногу, покрытую мелкими, извивающимися, словно черви, тёмными волосками.

«Если это сон, – мелькнуло в голове, – то сейчас САМОЕ ВРЕМЯ проснуться!»

– Дра-аться хочешь, человечек? – раздалось угрожающее шипение над его головой, и в ту же секунду Колонель почувствовал, как его окатило волной пронзительной вони, словно от груды протухшей рыбы.

Острые коготки, оцарапав шею, дёрнули его за ворот рубашки и потащили вверх. Колонель рванулся изо всех сил, сдерживая крик; послышался треск разрываемой ткани, и он пулей выскочил обратно за дверь.

…пусто. Никого и ничего…

Не чувствуя под собой ног, словно в кошмаре, мужчина ринулся вперёд по ярко освещённому («Слава богу!») коридору.

«А что, если ТОТ сейчас опять выключит свет?»

За спиной послышалось размеренное цоканье чего-то острого об пол; Колонель, всё ещё в какой-то дурацкой надежде, что всё это ему просто чудится, на секунду обернулся – и увидел, что тварь, перебирая многочисленными паучьими ногами, неторопливо трусит за ним следом, переваливаясь с боку на бок и оскаливая в свирепых гримасах страшные кривые зубы на чёрной обезьяньей морде.

«Выбраться отсюда. Срочно. Размышлять будешь потом…»

Липкий мраморный пол под ногами. Решётка кладовой. Висящий на стене огнетушитель (тяжёлый, он его поднять даже не сможет, не то что обороняться им…)

Запасной выход на подземную стоянку! Колонель на миг остановился и изо всех сил затряс тяжёлую железную дверь.

…всё заперто. Почему заперто? С этой стороны не должно быть никаких замков!

– Ну куда-а же ты… – скрипуче послышалось сзади.

Всё сильнее задыхаясь, Колонель добежал до конца коридора и стал судорожно давить на кнопку вызова лифта. В шахте что-то загудело, но лифт всё не приходил и не приходил, и тогда мужчина, запинаясь и перескакивая через ступеньки, опрометью помчался вверх по лестнице. Оказавшись в холле, он неверными пальцами несколько раз повернул ручку дверного замка и, лишь дождавшись запирающего щелчка, позволил себе остановиться, переводя дух.

Кто это? Что это было? Ряженые?

«Не бывает таких ряженых…»

Колонель замер, невольно прислушиваясь и всё ещё тяжело и прерывисто, со всхлипами дыша. В доме было тихо и мирно. Лучи неяркого солнца, проникающие с террасы, рисовали золотистые пятна на цветных напольных циновках. Слышно было, как в саду негромко чирикают вечерние птицы. Мужчина сглотнул пересохшим горлом.

«Воды. Надо воды выпить…»

Постепенно успокаиваясь, Колонель двинулся в сторону кухни.

Он успел уже шагнуть в проём широкой полукруглой арки, ведущей из столовой, и остановился как вкопанный, чувствуя, как резко скручивает живот и начинает колоть под языком.

Дверца высокого серебристого холодильника рядом с широким окном, за которым можно было разглядеть освещённый закатным солнцем кусочек теннисного корта, была распахнута настежь. На шахматной плитке мраморного пола виднелись осколки разбитого хрустального блюда и валялась груда запечённой рыбы вперемешку с какой-то зеленью.

А прямо перед Колонелем, опираясь серыми ободранными локтями о гранитную кухонную столешницу, раскорячилось то самое гигантское чудище с крысиной мордой и обвислыми перепончатыми ушами. Помогая себе толстыми, словно грузовые крюки, корявыми когтистыми пальцами, оно с хрустом догрызало зажатого в правой лапе крупного красного лобстера, хрипя и шумно причмокивая.

При дневном свете было отчётливо видно, что морда твари действительно покрыта то ли чешуёй, то ли коростой, а огромная вытянутая пасть в два ряда усыпана блестящими, как осколки металла, зубами.

Колонель отшатнулся, не отрывая от монстра глаз, и вслепую зашарил ладонью по простенку дверной арки. «Сейф… если это всё не сон, то здесь должен быть сейф!»

Чудовище подняло на него светящиеся жёлтые глаза и лениво облизнуло иссиня-чёрным, как у утопленника, языком длинные клыки.

– Пришёл, значит. Хе-хе, – прокряхтело оно и выплюнуло на столешницу изжёванный рачий хвост.

Узнав отпечатки Колонеля и отзываясь на прикосновение его руки, боковая панель арки, наконец, звонко пискнула и отщёлкнулась. В следующий момент мужчина уже пятился обратно в гостиную, сжимая во взмокших ладонях тяжёлую чёрную беретту и держа тварь на мушке.

– Не двигайся с места, урод, ты понял меня? – хрипло каркнул он, снимая оружие с предохранителя. Колонель отчего-то был уверен, что чудовище понимает человеческую речь.

А если это всё ему мерещится? Какой-нибудь приступ… яд… биологическое оружие… мало ли у него врагов. Если он сейчас начнёт стрелять в собственном доме – пустом доме, пустом! – и это станет известно сослуживцам… его же разжалуют…

– Не переживай так, приятель, – донёсся до него глухой гортанный голос из гостиной. – Этот лопоухий ничего тебе не сделает, если ты будешь хорошо себя вести. Верно я говорю, Вельз?

…ЭТИХ было двое. Один, покрытый тёмной короткой шерстью, больше всего походил на гориллу, вот только голова его на толстой бычьей шее будто бы принадлежала то ли волку-переростку, то ли вовсе медведю. Волк-горилла, расслабленно откинувшись на отделанную бронзой спинку, вытянув вперёд скрещённые ноги с гигантскими, как у йети, мохнатыми ступнями и закинув за голову чёрные мускулистые руки, развалился в кожаном кресле посреди гостиной, в котором четверть часа назад сидел сам Колонель. Второе существо, напоминавшее огромного ящера с тусклой серебристой чешуёй, вытянулось на банкетке напротив и рассеянно постукивало короткими блестящими загнутыми когтями по витому ореховому подлокотнику.

– У тебя симпатичный домик, – сказал полуволк. – Знаешь, всегда задавался вопросом, откуда у людей берётся такое количество денег?

Появившееся из столовой громадное существо с крысиной мордой прошлось взад-вперёд по комнате, шумно шаркая тяжёлыми тумбами-лапами по паркетному полу, подёргивая перепончатыми ушами и распространяя вокруг себя запах падали, и наконец встало за спиной у волчеголового и начало с хлюпаньем облизывать чёрным языком широкие как лопаты ладони, не отрывая от Колонеля жёлтых светящихся дыр-глаз.

– Кто вы такие, чёрт побери? – прохрипел Колонель, выставляя перед собой пистолет.

«Как эти… кто бы они ни были… вообще попали сюда? Мимо охраны, мимо сигнализации, мимо камер слежения и радаров периферийного контроля?»

– А ничего нервишки, – заметил волчеголовый с оттенком уважения. – Ну, строго говоря, наша задача заключалась просто в том, чтобы сообщить тебе, что наша раса в принципе существует на этом свете. Вроде бы я ничего не забыл? – он повернулся к ящеру.

Тот подцепил длинной гибкой лапой недопитый коньячный бокал, брезгливо понюхал его и снова отставил на барный столик.

– Вроде ничего не забыл, – подтвердил он. – Просто заглянуть на огонёк и немного пообщаться. Как думаешь, мы справились?

Позади Колонеля раздалось глухое натужное кряхтение, а потом в коридоре с грохотом обрушилось на пол что-то стеклянное, и из-за дверной арки показалось мохнатое обезьяноголовое туловище на длинных паучьих лапах – то самое существо, которое он только что запирал там, внизу, на минус первом этаже…

– Убеж-жать хотел, человечек? – жуткая полуобезьяна приоткрыла громадную пасть, из которой хлопьями вылетала мыльная пена, и, резво перебирая многосуставчатыми лапами, поползла к Колонелю.

«…самое время проснуться…»

Мужчина застыл как вкопанный, не спуская с твари глаз; палец болезненно свело на спусковом крючке, и в следующий же миг раздался оглушительный звук выстрела.

Пахнуло гарью; отдача прошибла мучительной болью напряжённый локоть. Существо с паучьими лапами резво отскочило в сторону, перемахнув через банкетку и опрокидывая стоящий напротив барный столик – по полу со звоном покатились опрокинутые бутылки, – и в тот же момент лежащий на банкетке ящер неразборчиво зашипел и сел, держась лапой за жилистое плечо.

– Вот же ты с-сволочь, – он повернул к Колонелю вытянутую морду, на миг выпуская из пасти тонкий раздвоенный розовый язык. – Больно, между прочим…

Мужчине показалось, что лицо ему при этих словах обдало волной мгновенного жара, как от печной заслонки, и он невольно прикрыл глаза свободной рукой, шарахаясь назад.

– Он сражаться хочет. Хе-хе, – перепончатоухая тварь, всё ещё переминавшаяся с ноги на ногу за спинкой кресла, на котором сидел жуткий полуволк, оскалила мерзкую чешуйчатую пасть.

– Не стоило этого делать, приятель, – заметил полуволк, бросив на Колонеля короткий взгляд. – Очень не советую. Неужели ты и впрямь считаешь, что эта пукалка тебе поможет?

– Я вам всем сейчас мозги повышибаю, – трясущимся голосом пообещал Колонель, по широкой дуге отступая спиной к окну и не выпуская из рук пистолет. Ещё два шага, и он сможет выбраться на террасу и…

«…чтобы бежать, надо будет поворачиваться к ЭТИМ спиной…»

Полуволк неодобрительно покачал головой.

– Как бы ему так покорректнее объяснить, что не стоит разговаривать с тули-па в подобном тоне, а, Аспид?

Ящер на секунду задумался, а потом вдруг скрестил лапы на чешуйчатой груди, на которой проступал узор из серых поперечных полосок.

Колонель почувствовал, как вокруг его локтей обвивается что-то тонкое, скользкое, липкое и, несомненно, живое. Всё сильнее поддаваясь панике, он изо всех сил рванулся прочь, непроизвольно поднимая взгляд к потолку – и увидел, как из-под решётки отделанного зеркальной плиткой кондиционера ползут, извиваясь, длинные, тонкие, ветвящиеся тёмно-зелёные побеги, похожие на трепещущие змеиные хвосты. Побегов становилось всё больше и больше; удлиняясь и утолщаясь, пульсирующие склизкие ленты обвились вокруг его туловища и лодыжек, молниеносно скрутили руки за спиной… а потом тяжёлая жаккардовая штора позади Колонеля зашипела, как разъярённая кошка, раздулась парусом, удлиняясь и меняя форму, и начала… обматывать ему шею…

Онемев от ужаса, Колонель задёргался как сумасшедший, глубоко и шумно дыша, но удерживающие его путы от этого, казалось, сделались только туже.

«Это всё бред, – отчаянно сказал он себе. – Такого не бывает. Это всё иллюзии, миражи, фантомы… Сейчас я просто закрою глаза, а потом снова их открою и…»

Тварь на паучьих лапах мерзко захихикала, подбежав к нему вплотную, и облизнулась. В ноздри вновь ударил резкий запах протухшей рыбы, к горлу подкатила непреодолимая тошнота.

– Теперь ты позволишь мне забрать его гла-а-азки, да? Ну хотя бы оди-ин?

Тонкая лапа с длинными спицами пальцев-когтей дотронулась до его щеки. Колонель отчётливо разглядел, что на кончиках этих когтей блестит скользкая, словно рыбья слизь, белёсая пленка. За грудиной мужчины что-то отчаянно сжалось, отдав пронзительной болью под левую лопатку; рот свело непроизвольной гримасой.

– Прекрати, Берон, – полуволк махнул лапой, совершенно человеческим движением закидывая ногу на ногу. – Абсолютно необязательно начинать знакомство с насилия. Я, например, всегда за конструктивный диалог.

– Надо же различать насилие и самооборону, – возразил ящер, всё ещё разминая себе правое плечо. – Мне вот, например, не очень нравится, когда мне угрожают оружием. И уж тем более, когда в меня из него стреляют.

– Это резонно, – задумчиво произнёс полуволк. – Ты больше не будешь угрожать моему соратнику оружием, приятель?

Колонель что-то нечленораздельно промычал и замотал головой, ощущая, как всё плотнее затягивается скользкое атласное полотно на его шее.

– Ну вот и хорошо, – прозвучало будто бы внутри его головы. – Брось эту игрушку…

Пистолет с глухим стуком упал на палас из раскрывшейся ладони, по которой поползли ледяные мурашки. Мужчина снова приоткрыл рот, пытаясь что-то сказать, но не смог выдавить из себя ни звука. Губы его дрожали, сердце билось в неровном, бешеном ритме, и левое плечо постепенно немело, словно обколотое анестетиками.

«Не хочу, – мелькнуло в мыслях беззвучной панической вспышкой, и в тот же момент Колонель ощутил, как неожиданная жгучая боль разливается в середине грудной клетки, отдавая ему одновременно в челюсть и в спину. Перед глазами поплыли тёмные пятна. – Не могу, не могу…»

Ящер остановил на нём взгляд больших синих глаз со щелевидными зрачками, и маленькие заострённые уши на его серой чешуйчатой голове внезапно шевельнулись; существо порывисто поднялось и подошло к мужчине совсем близко, и тот отчаянно рванулся в сторону, пытаясь отстраниться.

– Ну тихо-тихо, – пробормотал ящер, плотно прижимая две широкие лапы с маленькими перепонками у основания пальцев к его груди. – Не дёргайся ты так. Ничего тебе не сделаю…

Узорчатая чёрная ткань плавно соскользнула с горла. Голова кружилась, и Колонель, не в силах пошевелиться, судорожно хватанул ртом воздух, беспомощно глядя на страшную пластинчатую морду над собой. Когтистые ладони на несколько секунд тускло засветились и будто бы начали распространять вокруг себя слабый жар, как от электрической грелки, и тут же, отзываясь на эту тёплую волну, отхлынула острая боль, простреливавшая ему до этого момента шею и левую руку.

Волк что-то отрывисто спросил, не поднимаясь с кресла, и ящер, на секунду повернув голову, коротко бросил тому что-то в ответ; шум в ушах постепенно затихал, но, когда эти двое разговаривали между собой, Колонель всё равно не мог разобрать ни единого слова.

Мерзкие тиски, секунду назад сдавливавшие вновь забившееся в привычном ритме сердце, куда-то пропали, и мужчина вдруг понял, что снова может нормально дышать.

– Вот так вот… всё… ну что, ожил? – ящер на секунду приложил лапы к его вискам. Губы на продолговатой морде вновь шевельнулись, почти как человеческие. – Пистолет больше не трогай. Иди-ка вон сюда, присядь.

Пут на руках больше не было. И сил больше не было. Ни на что.

Колонель опустился на край банкетки, тяжело дыша, и на несколько секунд уронил лицо во взмокшие сухопарые ладони, прикрывая глаза от бьющего в них закатного солнца.

Ему показалось, что прошла целая минута, а может быть, и несколько минут. Пробуждение всё не наступало и не наступало. И морок никуда не девался: мужчина слышал, как чудовища в шаге от него снова вполголоса перекидываются какими-то неразборчивыми фразами. В конце концов он нерешительно поднял глаза, встретившись взглядом с волчеголовым, и тот тут же встал на ноги и сделал пару шагов вперёд, переступая через стеклянные осколки и через лужу разлитого виски на полу и царапая дубовый паркет короткими прозрачными когтями на огромных звериных ступнях.

– Ты запомнил, как не надо разговаривать с тули-па, приятель? – монстр присел перед банкеткой на корточки и сложил мощные чёрные длиннопалые лапы на узловатых коленях.

Колонель обессиленно кивнул. Он не очень доверял своему голосу.

– Отлично. Свободны, обормоты, – полуволк небрежно взмахнул тяжёлой когтистой ладонью, оглядываясь на переминающуюся с ноги на ногу у него за спиной крысиноголовую гадину.

Гигантский паук с обезьяньим туловищем что-то обиженно проскулил, поднимая голову с высунутым треугольным языком от расплывшейся по паркету мутной винной лужи. Крысиноголовый тут же отвесил тому звонкую затрещину, а потом свёл толстые уродливые лапы крест-накрест у себя на груди. В воздухе мелькнула тень какой-то фигуры, похожей на исполинскую летучую мышь, и секундой позже страшная полуобезьяна тоже завертелась волчком, исчезая в облаке вонючего жёлтого дыма.

И всё стихло.

– Что вам от меня… – слабым голосом начал Колонель, но не договорил. Слова выходили трудными и какими-то обескровленными; язык, казалось, царапает небо, как наждачная бумага. – Зачем это всё?

– Сегодня мы просто зашли познакомиться, как я и говорил, – оскалился полуволк. – А обо всём остальном, думаю, ты узнаешь в самое ближайшее время… Например, завтра вечером. И хорошо бы тебе быть в это время дома, приятель… Не то чтобы я угрожал, но лучше не стоит усложнять жизнь ни себе, ни нам, ага?

* * *

– Пройдёмся до пляжа? – предложил Аспид. – Никогда здесь не бывал…

– Я тоже. Давай, – Кейр протяжно зевнул, почёсывая пальцем покрытый густой тёмной щетиной подбородок, и сорвал с кривого миниатюрного деревца, растущего в глиняной кадушке под полукруглым окном дома, крупный спелый мандарин. – Со шторами это было круто, кстати. Как ты додумался?

– Да так… фольклор. Повесили мальчику в комнату чёрные шторы, а ночью он слышит: «Подойди к окну», а шторы его взяли и придушили, – Аспид шагнул вслед за парнем на вымощенную мозаичной кирпичной плиткой дорожку, которая серпантином спускалась вдоль выложенных из крупных белых камней стены от террасы двухэтажной виллы прямиком к морю. – У нас малышня друг другу в детском садике ещё такое рассказывает.

– Суровые вы ребята, – покачал головой Кейр, взвесил похожий на бильярдный шарик мандарин на ладони и начал сосредоточенно чистить его прямо на ходу, бросая на землю кусочки толстой оранжевой кожуры. – Я же говорил, что тебе понравится, бро, – добавил он, ухмыльнувшись. – А отказался бы составить мне компанию, пропустил бы всё веселье.

– Я всё равно не очень понимаю, нафига они тебя сюда послали… да ещё со всем этим эскортом, – пробормотал Аспид, рассеянно разглядывая казавшуюся в опускавшихся сумерках непривычно пышной растительность по сторонам дороги.

Увешанные многочисленными плодами лимонные кусты, разлапистые пальмы с толстыми, словно водопроводные трубы, волосатыми стволами, тёмно-зелёные плоские кактусы, напоминающие многопалые клешни какого-нибудь монстра, – обалдеть, какие огромные, кажется, что даже выше человеческого роста. А вот это вроде как почти обычные сосны с длинными иголками – вон и шишки под ними валяются, только кроны какие-то плоские и похожи на широкие зонтики…

Повсюду пахло смолой и можжевельником, из травы доносился оглушительный стрёкот множества цикад, и вообще всё вокруг было ярким, душистым и каким-то очень уж летним для конца октября. Последний раз Аспид побывал на юге ещё совсем карапузом, пока были живы родители – тётке никогда не удавалось наскрести достаточно денег на подобные путешествия. А вот этот богатенький… вояка (мальчик сердито вздохнул и опять осторожно помассировал пальцами синяк, проступивший у него на правом плече), небось, даже и не догадывается, что у кого-то в мире могут существовать подобные проблемы…

– Ну, лопоухий и этот… как его там… Берон, положим, сами за мной увязались. Они всякое такое страсть как любят. Я и не стал возражать. Знаешь же, как говорят: добрым словом и пистолетом всегда можно добиться большего, чем просто добрым словом… хочешь? – Кейр протянул ему половинку мандарина. – А Тео с Вильфом, как я понял, планируют с этим типом попозже о чём-то там побеседовать, и им просто неохота тратить собственное время на все эти вот… вводно-ознакомительные… ритуа-а-о-улы, – парень снова мучительно-длинно зевнул и яростно потёр ладонями покрасневшие глаза. – Вот чёрт, суток не прошло вне Цитадели, а уже в сон клонит, непривычно так, правда?

Кейр спрыгнул с последней ступеньки короткой мраморной лесенки на усыпанный мелкой серой галькой пологий берег и подошёл к воде. В серо-голубом небе над головой догорали последние отблески красноватого осеннего заката; небо над гулко рокочущим морем было уже почти чёрным, и в нём лучистой хрустальной крошкой дрожали робкие огоньки первых блёклых звёзд. Аспид остановился рядом, поднял с земли увесистый острый камень, размахнулся и забросил его далеко в воду. «Ого, метров тридцать, не меньше».

А он ведь сейчас даже зверя не принимал…

– Тео и Вильф же оба так давно уже стали тули-па. Сотня лет – это тебе не шутки, верно? – раздумчиво продолжил Кейр, глядя на бурно вздымающиеся волны перед собой. – Наверняка все эти сцены страшно приедаются со временем. Каждый раз ведь одно и то же, ага? «Кто», да «что», да «ой, это у меня крыша поехала»… А с зажравшимися гоношилами, которые живут в таких вот долбаных дворцах и чуть что сразу начинают брать тебя на понт и размахивать стволами, так и вообще море возни. Они же небось привыкли, что их по жизни все кругом боятся, так, да? Считают себя крутыми шишками, хозяевами мира. Пачками посылают других на смерть, ездят в бронированных авто… Наслаждаются жизнью, отдыхают… – он обвёл пространство вокруг себя мозолистой ладонью, – на огороженных от всего мира частных пляжах, катаются на личных яхтах, имеют кучу бабла и любовниц. Надо же хоть иногда добавлять в мир капельку справедливости и объяснять таким, где на самом деле их место, ведь правда?

– Если верить моему бывшему учителю истории, есть парочка стран, где у смертных такие попытки восстановить справедливость кончались революциями, – хмыкнул Аспид.

– Ну мы-то с тобой не смертные, бро… – Кейр пожал плечами. – Да не, он на самом деле вроде бы ничего так кент. Ни одного тебе «пожалуйста», ага? Молодцом. Тео такие нравятся. Сработаются как-нибудь, – он пнул носком кроссовка валяющуюся у самой воды витую двустворчатую ракушку. – Ты сейчас куда?

– Домой на денёк, – Аспид улыбнулся, глубоко втягивая в себя запах водорослей и йода, доносящийся от близкой воды. – Показаться. А то моя тётя теперь уверена, что, если я надолго исчезаю, значит, меня в это время точно уже кто-нибудь где-нибудь пытает до смерти… Не то чтобы она была так уж сильно неправа, конечно, – задумчиво добавил он себе под нос, трогая пальцем глубокий свежий шрам от пятёрки когтей, тянущийся по шее.

Кейр прыснул и пихнул его кулаком в бок.

– Ну иди. А я ещё тут, наверное… поваляюсь чутка, – невнятно произнёс он и опять душераздирающе зевнул, растягиваясь на устилающих кромку пляжа плоских тёмных камнях.

Глава 3

Верена то ли летела, то ли бежала по бесконечной траволаторной ленте хлюпающей под ногами тропинки, вдоль обрывистого берега над каким-то невидимым в сумерках то ли морем, то ли озером, а из-под низкого свода сизых грозовых облаков над её головой, кружась, обрывками пушистой ткани медленно падали в воду окровавленные белые перья.

Деревья и колючая проволока кустарника по правую руку от девушки переплетались между собой так плотно, что не было никакой возможности нырнуть в них, спрятаться от тех…

…от тех, кто преследовал её. Тех самых, неопределимо жутких, с красными глазами, с мощными костистыми лапами, которые были способны кого угодно разорвать в клочья несколькими движениями.

Девушка слышала, как за её спиной громко, влажно чавкает грязь под чьими-то тяжёлыми ступнями и как эти ступни раздрабливают валяющиеся на мокрой земле сухие хрусткие ветки, слышала хриплое прерывистое дыхание, глухой рык и какое-то глухое сдавленное хрюканье прямо за своим затылком.

Она должна была обернуться и принять бой.

Она должна была обернуться.

«Ты же ни-шуур, – отчаянно сказала себе Верена. – Ты ведь умеешь…»

Она не могла заставить себя остановиться.

Внезапно девушке показалось, что между двумя покрытыми густым скользким мхом древесными стволами виднеется узкий, как щель, проход в темноту, и скользнула в эту щель в смутной надежде, что преследователи не заметят, куда она пропала.

Верена вдруг поняла, что ослепла.

Вокруг была кромешная тьма без единого проблеска света, и было совершено непонятно, куда же она попала и как ей теперь выбраться отсюда. Она металась в огромном, бесконечном, как космос, чёрном пространстве, постоянно натыкаясь руками то на гигантские тяжёлые занавеси, то на какую-то клейкую паутину, то вроде бы на чьи-то развешанные в воздухе склизкие шкуры, с которых капало мёртвое и горячее, – и никак не могла найти выхода. Воздух вокруг неожиданно наполнился низким угрожающим гулом.

«Это ведь навсегда, – поняла Верена с ужасом. – Это теперь со мной навсегда…»

И тут же почувствовала, как незримая тяжёлая лапа сжимает когти на её плече.

Собственный крик, невыносимо громкий, отчаянный, исступленный, обращённый в никуда, разорвал девушке барабанные перепонки, разорвал в клочья всё её существо – на лоскутки, на ошмётки, на части.

И тут она проснулась.

Верена открыла глаза, тяжело дыша. Простыня была мокрой от пота, сердце колотилось так, словно она только что пробежала марафон.

За окном стояла кромешная тьма, но луны видно вроде бы не было. «Значит, уже не совсем ночь, – подумала Верена и тут же услышала, как за стеной пронзительно заверещал чей-то будильник. Потом там хрипло закашлялись, завозились и тут же на полную катушку включили радио. – О господи, опять у этого мусорщика, значит, смена…»

Слышимость в блочном доме была такая, что девушке иногда казалось, что соседняя комната отделена от неё не бетонной перегородкой, а максимум тряпичной занавеской.

– …заявили, что не будут предупреждать непризнанное государство об ответных мерах за массовые нарушения прав человека, – отвратительно бодро донеслось из-за стены. – Эти нарушения, по словам наблюдателей, в так называемой Новой Африке были многократно допущены в ходе…

Верена застонала, приподнялась на локте и сердито забарабанила кулаком о стену. Потом недовольно потёрла кулаками глаза, перевернулась на живот, вытянула руку и включила тусклый, похожий на цветочный горшок напольный светильник, привычно ткнув пальцем в экран валяющегося на коврике рядом с кроватью смартфона.

Ну точно, пять минут седьмого. Звук за стеной убавили, но сна всё равно уже не было ни в одном глазу. «Значит, придётся в такую рань начинать субботу…»

Верена тяжело вздохнула и подняла с пола телефон, садясь на кровати. Голова была как чугунная. Вчерашний вечер, проведённый на солнечном берегу Карибского моря, как выяснилось, совершенно не помог ей почувствовать себя лучше. Днём обычно всё было ещё почти нормально, но вот по ночам…

Все эти кошмары повторялись с завидной регулярностью. Иногда Верене снились какие-то заполненные водой гулкие тоннели, по которым за ней плыли жадно чавкающие твари, иногда – те самые заселённые многолапыми оскаленными монстрами пещеры, которые она помнила по морфотренингам. Изредка ей ещё снилась безжизненная мёртвая скала на краю какого-то одинокого каменистого островка посреди моря, на которую с неба набрасывались полчища огромных хищных птиц. Общим во всех этих снах было только одно.

Она никогда, никогда не умела себя защитить…

Новое оповещение. Пользователь «Суперволк» вышел онлайн. Верена почесала нос и невольно улыбнулась. Вот чего ему не спится, интересно, её философу? «В Нью-Йорке вроде бы сейчас должна быть почти ночь», – привычно прикинула девушка.

И тронула пальцем иконку с изображением зубастой волчеголовой мультяшки из старого американского мультика.

* * *

– Слушай, Хавьер… ты просто послушай меня, ладно? – начал Кейр в очередной раз, отчаянно пытаясь сохранить самообладание. – Ты ведь уже почти год работаешь на байк-клуб, дружище. Я привёл тебя к нам одним из первых, потому что мы с тобой всегда были… чёрт побери, не перебивай меня, Хота, ага?! Просто выслушай… Ты же видишь, что всё это только сейчас начинает приносить свои плоды. Ну… Так ты можешь, наконец, объяснить мне, в чём твоя проблема? Почему ты вдруг теперь от всего отказываешься?

Не отнимая от уха телефона, Кейр медленно, со скрипом провёл далеко выпущенными хрустальными когтями по шершавой белой стене спальни, на которой уже красовалось с пару десятков глубоких вертикальных царапин. Эту дурацкую привычку парень явно успел в своё время перенять от Вильфа, и данное обстоятельство его слегка раздражало, но сейчас Кейр просто ну вот совсем ничего не мог с собой поделать. Чёрт с ним, в конце концов, вряд ли ему стоит опасаться проблем с домоуправлением… три раза «ха-ха», твою мать. По-хорошему, давно уже пора было бы вообще съехать отсюда в какое-нибудь нормальное жильё, больше подходящее ему сейчас по статусу, – только вот был ли в этом смысл, если Кейр и тут-то в последнее время почти не появлялся?

Гипсокартон крошился под плывущими в дымке трансформации полузвериными пальцами, словно мокрый песок.

«В известном смысле враги лучше друзей, – подумал парень, стараясь успокоиться. – От врага, по крайней мере, всегда чётко знаешь, чего ждать…» Он мельком глянул на своё отражение в длинном треснувшем зеркале, висящем рядом с раздвижной дверцей стенного шкафа. За глазами жгло, радужки отчётливо алели у самых зрачков.

«Так, чёрт, всё. Довольно эмоций! – Кейр на несколько секунд закрыл глаза и сделал пару резких глубоких вдохов и выдохов. – Раз, два, три, четыре… раз, два, три, четыре… окей, всё уже в норме, ведь правда?»

– Я просто не понимаю, старик… Ты что же, хочешь, чтобы об тебя и дальше все вытирали ноги, так, да? – он переложил раскалившийся как утюг мобильник от правого уха к левому и раздражённо пнул стоящий в изножье кровати плетёный ящик, наполненный старыми рюкзаками и похожими на полосатые дыни порванными футбольными мячами. – Помнишь, как нас отделали в тот раз те козлы из «партизанского братства»? Тебя – за то, что ты латинос, а меня – просто за компанию, потому что у меня тогда не было ствола… Сейчас бы все эти твари перед тобой на коленях ползали, зная, что ты один из нас. Байк-клуб знает весь город! И уже не только этот город, кстати… Так почему именно сейчас ты хочешь уйти?

Парень сжал зубы и снова нервно заходил взад-вперёд по комнате. Неслышно чертыхнулся, запнувшись босой ногой о валяющиеся около двери запылённые гантели. Настроение было откровенно дерьмовым, и этот диалог абсолютно не способствовал его улучшению. Да и вообще Кейр чувствовал себя сейчас довольно погано. Он планировал позвонить Хоте ещё сегодня днём, но в результате, распрощавшись с Аспидом, всё-таки отрубился на том пляже и продрых на прохладной гальке под шум ночных волн шесть с лишним часов. В результате, когда Кейр снова оказался в своей квартире, в Нью-Йорке уже опять наступала полночь, а башка была как будто набита мокрой ватой, словно с похмелья, и больше всего на свете ему сейчас хотелось послать всё к чертям и просто рвануть обратно в Цитадель. Нырнуть туда, на самое дно Атлантики, а потом отпустить зверя и упасть лицом в густой, горько пахнущий прохладный чёрный мох рядом с ведущими в Обитель каменными ступенями… почувствовать наконец, как уходит из оживающего тела мутная свинцовая усталость и как, словно после кружки горячего крепкого кофе, постепенно проясняется сознание.

Наверное, именно так он и поступит немного погодя. Главное, не попадаться в таком вот расклеенном виде на глаза Тео – постыдной человеческой слабости тот на дух не переносит, так что совершенно точно не упустит случая в чисто воспитательных целях как-нибудь там помочь Кейру взбодриться… уже своими собственными методами. А отлёживаться после этих методов ему сегодня явно будет уже некогда. «Твою мать, как же это всё-таки неудобно, что во внешнем мире регулярно нужно спать…»

– Неужели до тебя не доходит, Хота? Нас же теперь стало так много! – он невольно опять повысил голос. – Нам ведь сейчас можно не бояться ничего, ага? Понимаешь, совсем ничего и никого! Ни суда, ни полиции, ни даже федералов, никого! А у нас море бабок и власть. Власть, сечёшь? Твою мать, Хавьер, ты ведь… да. Хорошо. Ладно. Да, я всё понимаю. Конечно, мы можем поговорить с тобой попозже…

Парень нажал на отбой и яростно выругался, борясь с желанием, как последняя истеричка, запустить телефоном о стену – тот явно не выдержал бы такого обращения, да и Кейр точно знал, что спустя пять минут начнет чувствовать себя как полный идиот, если настолько поддастся эмоциям. Словно отзываясь на его мысли, всё ещё зажатая во взмокшей ладони пластинка мобильного коротко зажужжала. Кейр присел на край промятой несвежей постели, растирая ушибленный мизинец правой ноги о жёсткий серый палас, и угрюмо посмотрел на экран.

Стикер. Фея Динь-Динь из мультика, сидящая на камешке, грустно подперев рукой щёку. «Не спится ей, значит, хоть и суббота…» А ведь у них там в Европе сейчас была страшная рань – когда Кейр только что прыгал домой, на горизонте над Лигурийским морем ещё только-только занимался рассвет…

Как и всегда, при виде знакомой аватарки по телу словно прокатилась невидимая тёплая ласковая волна, на некоторое время даже слегка примирившая его с паршивым самочувствием и общим мрачным расположением духа. Это всё были, конечно, просто глупости, но Кейру каждый раз отчего-то было жутко приятно оттого, что светлячок о нём вспоминает.

Сопротивляться парень бросил где-то в самом начале. В конце концов, всё это их общение – оно же Кейра совершенно ни к чему не обязывало, ведь правда? Он ведь не собирался с этой Вереной, скажем там, встречаться… и всякое такое. И он ещё ни разу, между прочим, даже не написал ей первым. И девчонка никогда в жизни не узнает, что всё это время беседовала с тем самым тули-па, который её полгода назад чуть было не прикончил… чёрт, спасибо звёздам, что не прикончил… Ну то есть ни-шуур, разумеется, враги, никто с этим не спорит. Но, с другой-то стороны (рассуждал Кейр), простая логика ведь подсказывает, что враг – это всё-таки тот, кто может тебе навредить, разве нет? Ну вот и какой вред, спрашивается, ему может быть от светлячка? Воин из неё откровенно аховый…

Кейр осознавал, конечно же, как рискует. Он прекрасно понимал, что Тео подобные умозаключения вовсе не пришлись бы по вкусу… и это было ещё очень, очень, очень мягко сказано. Но думать об этом совсем не хотелось. Как в народе говорят, если живёшь не по правилам – просто живи с осторожностью. В конце концов, старшим тули-па совершенно неоткуда было узнать, что Кейр уже полгода как переписывается с одной из ни-шуур… по крайней мере, парень сильно на это надеялся.

Он подошёл к распахнутому настежь окну и хмуро посмотрел на улицу, с которой всё громче доносились задорные и, судя по всему, уже не очень трезвые выкрики. На расчерченной лимонно-жёлтыми квадратами парковке во дворе тусовались два парня лет восемнадцати в бесформенных серых хламидах. Лицо одного из них прикрывала чёрная рогатая маска, у другого оно было сплошь покрыто блестящей чёрной краской.

Кейр усмехнулся. Развлекаются смертные… Тренируются перед завтрашним карнавалом фриков в Гринвич-Виллидж, не иначе. Вот интересно, если бы ему пришло вдруг в голову завтра принять зверя и махнуть к ним туда, на Шестую авеню, кто-нибудь бы вообще обратил на него внимание? А если бы он Вельза с собой взял?

Парень представил себе лопоухого в окружении разодетой в костюмы супергероев малышни, которая размахивает пластмассовыми ведёрками в виде опрокинутых тыкв, требуя сладостей, – и даже развеселился.

Мобильник снова тихонько загудел.

«Что ты делаешь, когда тебе тухло, а?»

Кейр подавил непроизвольную ухмылку. «Читаешь мысли, мотылёчек. Я ныряю в Цитадель и пытаюсь голыми руками замочить кого-нибудь из низших, кто пострахолюднее… Вильфа вот, например, подобное всегда успокаивает, когда он бесится… меня иногда тоже».

Нет, этого она точно не оценит.

Было слышно, как в отдалении гулко простучали колёса проезжающего поезда. Кейр задумался и рассеянно повертел телефон в пальцах, глядя, как покачиваются от слабого ветра запылённые оконные жалюзи.

«Смотря по какой причине».

Верена посмотрела на мерно раскачивающиеся шторы на приоткрытом окне, из-за которого доносился ровный гул пробуждающегося города, и поджала под себя ноги, укрывая их одеялом.

«Вот ты знаешь, какую фразу вечно приписывают Наполеону? Нужно сперва ввязаться в драку, а там видно будет…»

С улицы заметно тянуло осенней сыростью, и, наверное, в комнате сейчас было довольно холодно, но холод с тех пор, как Верена впервые приняла зверя, абсолютно перестал её тревожить – она и одеяло-то на себя натягивала ночью скорее по привычке, а вовсе не потому, что хотела согреться. Алекс, впрочем, говорил, что в этом нет совершенно ничего особенного, и сразу пускался в пространные объяснения насчёт изменяющейся материи и прочих хитрых штук, но Верену всё это, сказать по правде, интересовало довольно слабо. Ну да, перестала она со временем чувствовать дискомфорт от холода, ну, раны стали заживать неправдоподобно быстро, как в дешёвом кино, чего уж теперь… на фоне всего остального, случившегося с ней за последний год, было бы совсем уж странно ещё и этим обстоятельствам как-то специально удивляться…

Девушка рассеянно погладила ладонью пушистый серый плед и снова пробежалась большим пальцем по клавиатуре телефона.

«Так вот, считай, что я однажды ввязалась в драку. Теперь вроде как расхлёбываю последствия…»

Пользователь пишет сообщение. Пользователь удалил сообщение.

Верена вздохнула, встала, натянула розовые пижамные штаны и, подхватив телефон, босиком прошлёпала в ванную. Сердито смахнула с раковины несколько длинных чёрных волосков. Минус жизни с соседями… места общего пользования всегда выглядят как в каком-нибудь общежитии. И когда уже она только приучит Луизу по-человечески убираться за собой после душа?

Верена ещё раз мельком глянула на экран мобильного. Пользователь пишет… пользователь удалил сообщение.

Девушка выдавила на щётку полоску зубной пасты. Щётка слабо зажужжала и тут же отключилась. «Вот ведь, кто только делает эти аккумуляторы, спрашивается, если они разряжаются за одну ночь?» Верена подняла глаза на заклеенное переводными картинками зеркало. Лицо было болезненно-бледным, под глазами выступили тёмные круги. Ну и видок, прости господи. В гроб краше кладут… Ей вообще удастся уже хоть когда-нибудь нормально выспаться, или это теперь всегда так будет? Вот тули-па, как Пуля говорила, вроде как вообще почти никогда не спят. Знать бы, как это у них выходит… Но у кого ж тут спросишь, не у кого.

Она снова посмотрела на экран.

Пользователь удалил сообщение. Что же он там такое формулирует, интересно?

Девушка успела почистить зубы, дойти до кухни и включить похожий на маленький аквариум пузатый стеклянный кофейник, когда лежащий на исцарапанной деревянной столешнице телефон, наконец, снова зажужжал.

«Это ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ ПЛОХАЯ стратегия, Верена. Особенно если ты не уверена в своих силах».

Верена присела на белый пластиковый табурет, глядя на поблёскивающую в свете круглой бумажной люстры десятилитровую кастрюлю тыквенного супа, которая со вчерашнего вечера стояла на кухонной плите. Кажется, у Луизиной однокурсницы сегодня вечером намечалась вечеринка в честь грядущего Хэллоуина, а Луиза никогда не шла в гости с пустыми руками. Верена покачала головой. Интересно, как она собирается тащить с собой это ведро? Неужели на велике? Впрочем, с Луизы станется…

«Тебе в самом деле понадобилось целых пятнадцать минут, чтобы сформулировать эту оригинальную мысль?» Хохочущий смайлик. «Я-то думала, что сейчас увижу рассуждение минимум на сотню знаков на тему того, что со слабостями положено бороться, а то стыдно…»

«Стыдно. Только до тех пор, пока ты их не осознаешь». Пауза. «Но вообще никогда не надо прыгать выше головы. Переоценишь свои силы, и тебя убьют. И хорошо ещё, если быстро убьют…»

Верена поморщилась. Вот и Пуля ей тогда так же сказала…

«Надо же, какой ты стал серьёзный».

«Опыт».

«Хочешь сказать, что знаешь, о чём говоришь?» Задумчивый смайлик.

Пауза. Пользователь пишет сообщение. Пользователь удалил сообщение.

«Просто пообещай мне, что не будешь больше ввязываться ни в какие драки, окей?»

Верена налила себе кофе и неодобрительно покосилась на батарею пустых молочных бутылок, громоздящуюся в углу кухни под окном. Надо уже будет дойти наконец до стекольного контейнера…

«Сидеть дома, вязать носки, да?»

«Ну зачем сразу носки. Мало, что ли, в этом мире простых человеческих радостей?»

«Например?»

Стикер. Лежак с пёстрым зонтиком на пляже. Бокал шампанского на фоне фейерверка. Рожок мороженого с пятью разноцветными шариками.

Верена улыбнулась.

Стикер. Фея Динь-Динь с гигантским тортом на вытянутых ладонях.

«Ну вот, так тоже ничего».

«Приезжай как-нибудь». Подмигивающий смайлик. «Я не жадная, могу и с тобой поделиться…»

* * *

Ночь – странное время. Время снов и бессонницы, время бессознательного, время забвения. Часы, когда затухает разум, а в теле пробуждаются порой глубинные, звериные инстинкты. Колонель знал всё это – ещё вчера ему казалось, что он давно и прочно с ночью на «ты».

То, чего боишься ночью, утром кажется глупым и по-детски бессмысленным. То, чего ты боялся днём, ночью может неожиданно воплотиться в реальность. Ночь – время первобытного страха.

Время, когда приходят монстры…

В первый раз в жизни, сидя в кабинете собственного дома, Колонель не ощущал ни покоя, ни защищённости – лишь всё нарастающую дурностную тревогу. Отделанные ониксом стены кабинета вызывали у него ассоциации с какой-то гробницей, бронзовые узорные решётки на дубовых потолочных балках давили гнетущей тяжестью. Узоры на шерстяном напольном ковре вдруг начали напоминать мужчине то ли свившихся в клубки змей, то ли ещё каких-то червеобразных тварей, нерастопленный мраморный камин – чью-то огромную разинутую пасть.

Колонель сжал пальцы на подлокотниках кожаного кресла, переводя взгляд с зеленоватого пасмурного полумрака за высоким окном на отражение позолоченного светильника в стеклянных дверцах книжного шкафа, и в очередной раз попытался выровнять дыхание, ощущая, как царапает горло горьковатый душный запах, исходящий от настольной сигарницы.

«Нельзя. Так просто нельзя. Надо, чёрт побери, оставаться рациональным…»

Не доверять своим собственным воспоминаниям смысла не было – навещавшие его существа, по крайней мере те, что разговаривали с ним, по зрелом размышлении никак не походили ни на голограммы, ни на плод воображения. Они говорили с Колонелем на его родном языке, но этот язык явно не был родным для них самих. Больше всего это напоминало разговор с людьми, использовавшими какую-то хитрую маскировку, более того, лишь с исполнителями, чего те сами даже не скрывали… как они там себя называли? Талита… или талипа? «Никогда ничего не слышал о подобной организации…»

Прятаться от них сейчас было бессмысленно – очевидно, что следующей мишенью при таком подходе сделается Вивьен… в конце концов, Колонель прекрасно представлял себе, как работают подобные схемы.

И ещё они были достаточно уверены в себе, чтобы сообщить Колонелю, когда ему следует ожидать следующего визита – явно понимая, что он усилит охрану и задействует все возможные системы оповещения.

Очевидная демонстрация силы.

Хорошо, любую цифровую систему можно взломать. Вчера на радарах не осталось никаких следов, он проверял это сам…

Что же это могло быть? Какое-нибудь психотронное излучение? Биологическая конвекция… или о чём там ещё так любят рассуждать бульварные газетёнки?

«Бред, бред, бред! Тупик…»

Колонель почувствовал, как по его спине сползает тонкая струйка пота.

Было слышно, как по стеклу окна с отчётливым стуком барабанят крошечные капельки дождя.

Мужчина мог бы поклясться, что он опустил глаза всего лишь на секунду – а когда он снова взглянул на тяжёлую деревянную дверь кабинета, перед ней уже стоял ТОТ.

Огромный, покрытый чёрной шерстью, с то ли волчьей, то ли медвежьей головой на короткой шее и с чёрными немигающими глазами.

– Убери оружие, – брезгливо произнесла тварь, мельком глянув на зажатый в ладони Колонеля пистолет. – Неужели в прошлый раз не настрелялся?

«Спокойно, – судорожно напомнил себе мужчина. – Главное, сохранять предельное спокойствие».

– Я так понимаю, разговаривать мы будем не здесь? – тихо спросил он, кладя пистолет на секретер и поднимаясь с кресла.

Волчеголовый, как ему показалось, одобрительно хмыкнул и распахнул дверь в коридор:

– Вперёд, полковник.

Глава 4

Больше всего на свете Флинн любил две вещи: писать песни и летать.

Но если музыку он любил бескорыстно и трепетно, как рыцарь любит свою прекрасную даму, то к полётам относился как к земным женщинам из плоти и крови: как и полёты, отношения с женщинами давали ему ощущение полноты бытия, дразнили, привлекали своей непредсказуемостью. Плавные или стремительные, неторопливые или рискованные, утомительные или безудержно сумасшедшие… («Знаешь, Флинн, что интересно. Ты ведь вроде бы даже и не кобель, – со свойственной ей прямотой заметила однажды Фрейя после того, как он развёлся в четвёртый раз. – Тебе просто скучно всё время находиться рядом с одной и той же. Постоянно нужно завоёвывать кого-нибудь нового…»)

Впрочем, Фрейя всегда подкалывала его исключительно по-дружески. Её, в отличие от своих многочисленных фанаток, Флинн никогда в жизни даже не пытался соблазнить – Фрейя была ему почти как сестра. Даже, пожалуй, ближе, чем трое родных сестёр Флинна, которые вечно хором сочувствовали по очереди всем его бывшим жёнам.

А Фрейя была давний боевой товарищ. Незаменимая скрипачка-самородок, душа и второй голос «Псов полуночи».

Свой первый спортивный самолёт – серебристого стального красавца с удивительной скороподъёмностью и волшебным обзором из кабины – Флинн купил после первого же их крупного стадионного тура по Европе. В детстве он всегда мечтал научиться летать. Лет в пять любил ещё представлять себе перед сном, что летает по-настоящему, сам, безо всякой техники. В двадцать лет, когда «Псы полуночи» только начали устраивать первые мировые турне, подсел на прыжки с тарзанки – прыгал и со знаменитой швейцарской плотины в Тичино, и с моста в Инсбруке, и ещё с одного моста в Западном Кейпе. Прыгал даже с телебашни Макао в Китае. Фрейя качала головой и обзывала его адреналиновым наркоманом. А Флинну почему-то никогда не бывало по-настоящему страшно во время этих прыжков – было просто очень хорошо.

И он старательно воплощал в жизнь свои детские мечты – иначе зачем вообще было столько лет добиваться в жизни какого-то там успеха и заполненных под завязку стадионов?

Впрочем, справедливости ради, мерить успех степенью заполненности стадионов Флинн перестал уже довольно давно. Сочинять песни ему всегда нравилось больше, чем играть перед публикой, и сейчас, спустя три десятилетия после начала музыкальной карьеры, он был как никогда рад тому, что его продюсерский центр приносит хороший и стабильный доход, и можно, наконец, слегка остепениться и выступать только тогда и там, где ему самому захочется – в любимых городах, в маленьких клубах, просто для души. И можно позволить себе всякие другие милые чудачества.

Например, рвануть на пару дней на другой континент, в родной город музыкального кумира своей юности, с твёрдым намерением выложить кругленькую сумму за какое-нибудь имущество этого кумира, от которого решили избавиться его благодарные внучата…

Флинн бросил сигарету в высокую придверную пепельницу, примостившуюся рядом с жёлтым, как светофор, пожарным гидрантом, и посмотрел на часы. Торги должны были начаться в два часа дня, до открытия оставалось ещё минут сорок. В душный зал раньше времени идти страшно не хотелось – на улице было славно, в Торонто всё ещё стояла золотая осень, немного непривычная Флинну после промозглого Хельсинки, где накануне его отлёта как раз выпал первый снег.

На маленьких деревянных крылечках кирпичных домиков с полукруглыми окнами и островерхими крышами были аккуратно выставлены крупные тыквы, остроконечные шляпы и фигурки разнообразных игрушечных монстров. Домики трогательно соседствовали с возвышающимися на противоположной стороне улицы многоэтажными бетонными громадами и казались необыкновенно нарядными на фоне сияюще-синего октябрьского неба.

Терпкий осенний воздух трепал волосы порывами пронизывающего ветра, и ветер этот был словно струи ледяного расплавленного хрусталя в золотистых лучах солнца, которое пробивалось сквозь сыплющиеся на землю пожелтевшие листья.

«Нет на свете явления природы более красивого и завораживающего, чем осенний листопад», – философски подумал Флинн, перекатывая меж широких, сплошь покрытых татуировками ладоней подобранный с земли гладкий, словно пуля, жёлудь (выпитая час назад пара рюмок крепкого, как обычно, настроила его мысли на возвышенно-лирический лад).

Мир вокруг невообразимо прекрасен – и невообразимо холоден, словно взгляд василиска. Если долго смотреть на него, наверное, можно окаменеть под этим взглядом и застыть меж красно-золотых деревьев ледяной прозрачной скульптурой, безмолвным памятником собственному прошлому – но кто сказал, что люди замирали не от восхищения, встретившись со взглядом василиска?

Флинн проводил взглядом с жужжанием прокативший мимо красный одновагонный трамвайчик, обкатывая в уме последнюю фразу. Надо бы не забыть её записать – может, пожалуй, получиться неплохая баллада. За что Флинну нравилось сочинять песни, так это за то, что те всегда приходили к нему сами. Он не представлял себе, как люди пишут, например, романы под триста страниц. Ведь для написания хорошего романа, наверное, десять лет по миру шляться надо… а для написания хорошей песни вполне хватит и одного-единственного дня.

Мужчина снова посмотрел на часы и потянул на себя тяжёлую дубовую дверь, шагая обратно в здание.

В просторном, залитом электрическим светом фойе было людно; под белым лепным потолком раздавался пчелиный гул множества оживлённых голосов. Телемонитор на облицованной розовым мрамором стене беззвучно демонстрировал последние новости: какие-то грязные улицы под тропическим небом, заполненные толпами скандирующих что-то людей, бронетранспортёры, баррикады из автомобильных покрышек. «Новый, более серьёзный виток конфликта в так называемой Новой Африке не за горами, – сообщил телеканалу высокопоставленный источник в службе безопасности страны. – А теперь к новостям спорта…»

В мире всё было как обычно.

Флинн мрачно усмехнулся, отводя глаза от экрана, и прошёлся вдоль висящей у входа в аукционный зал длинной интерактивной доски, разглядывая список лотов. Демозапись «Многих миль земной коры» на старинной аудиокассете в исцарапанном пластиковом футляре. Какая-то тетрадь – явно рабочие заметки, местами смахивающие на ежедневник, с колонками телефонных номеров («Ах, этот трогательный символ безвозвратно ушедшей эпохи», – сентиментально вздохнул про себя Флинн), планами встреч, наспех нарисованными табами и прочими совершенно непонятными постороннему человеку «паролями и явками»…

В начале века Кристофер Браун был фигурой в музыкальном мире знаковой, если не сказать легендарной. По материнской линии он был исландцем, и свой принёсший ему мировую популярность проект назвал «Асатру» – по названию единственной официально признанной в Европе языческой религии, которая в Исландии, кажется, до сих пор была второй государственной. Это именно им, «Асатру», подражали «Псы полуночи», когда Флинн писал свои самые первые песни, основанные на древнегерманских мифах, – про Нифлхойль, про валькирий, про Рагнарёк…

Что бы сказал знаменитый «исландец из Торонто», если бы мог понаблюдать сейчас за тем, как в очередную годовщину его смерти все его дорогие сердцу цацки торжественно идут с молотка? «Вот она, вся твоя жизнь, дружок, любуйся, – хмыкнул про себя Флинн. – Жизнь, оценённая совершенно посторонними тебе людьми вроде меня во сколько-то там миллионов невидимых электронных монеток». Как любила говаривать его бабушка, бывшая истинным кладезем финских мудростей разной степени потрёпанности: жадность собирает, да смерть с землёй ровняет… Интересно, а как будет выглядеть жизнь самого Флинна, когда придёт срок?

Иногда так хотелось бы стать бессмертным…

Ну-с, что тут у нас ещё? Именные гитары, концертный реквизит, пара раритетных синтезаторов, опять именные гитары… Альбом «Сто дней лета», получивший платину в две тысячи четвёртом – в золотистой рамочке с эмблемой Всемирной музыкальной премии. Стартовая цена: тысяча филинг-койнов… тоже хлам. У любого более-менее известного музыканта с определённого момента этих почётных рамочек набирается такое несметное количество, что их начинают отправлять пылиться на чердак чуть ли не сразу же после вручения.

Так, а это ещё что?

«…долгое время они были чем-то вроде нашей семейной реликвии, – говорит Хлоя Браун. – Эти браслеты, привезённые из тура по Африке, дедушка собирался надеть для выступления в тот самый день – самый последний день своей жизни. Когда у него остановилось сердце накануне так и не сыгранного концерта, они всё ещё были у него на руках…» Стартовая цена: пятьдесят тысяч филинг-койнов. В качестве доказательства к описанию была приложена знаменитая последняя прижизненная фотография Брауна – скриншот с камеры одного из тусовавшихся в день его смерти в гримёрке журналистов. Пресловутые браслеты были заботливо помечены на фотографии двумя жирными мигающими красными стрелочками.

Флинн ухмыльнулся. «Ух-х ты, вот это маркетинг. Семейная реликвия, ну надо же как загнули, чтобы цену набить. Ну ничего святого у ребят…» С другой стороны, а за что им любить своего дедулю, если их родители даже родство после смерти папани, кажется, доказывали через суд? Да и вообще в обычной жизни Браун был, как рассказывали, той ещё сволочью…

Лидер «Асатру» умер при загадочных обстоятельствах – на сердце, насколько было известно Флинну, тот не жаловался никогда. Одно время даже поговаривали, что беднягу якобы чем-то отравили, но это уж определённо являлось простой третьесортной журналистской байкой из числа тех, на которые иные издания не стесняются литрами изводить типографскую краску.

Мужчина прикоснулся к фотографии лота, загружая медленно поворачивающуюся вокруг своей оси голографическую модель. Симпатичные побрякушки. То ли золотые, то ли серебряные… и тоненькие, словно женские серьги. Надо же, настоящие Браслеты Судного Дня, как в одной из его ранних песен.

Флинн обожал подобные мрачные штучки.

«Сегодня этот сувенирчик точно станет моим», – решительно подумал он.

* * *

Колонель шёл по полутёмной галерее, отчётливо слыша, как поскрипывает лакированный паркет под лапами волчеголового, и физически ощущая взгляд того на своём затылке. Тени от растопыренных пятерней декоративных канделябров на обшитых буком стенах слегка подрагивали в такт тяжёлым шагам за его спиной.

Почти сразу же, свернув за угол, он увидел двух своих бойцов, которых оставлял охранять лестницу.

На самом деле Колонель, наверное, ничуть не удивился бы, обнаружив, что на их месте давно уже лежат два мёртвых тела – но парни около резных лестничных перил всё ещё стояли по стойке «смирно», уверенно сжимая оружие, застывшие, словно восковые куклы.

Глаза у обоих были закрыты.

Колонель отвёл взгляд и, не дожидаясь толчка в спину, стал спускаться по тёмным деревянным ступеням, против воли чувствуя, как смерзается глубоко в животе огромный ледяной ком.

Если его сейчас собираются затолкать в какой-нибудь автомобиль и увезти отсюда в неизвестном направлении… Нет, Новая Африка ни за кого не станет платить никакой выкуп. Хочется надеяться, что те, кому нужно, об этом осведомлены.

– Они живы? – глухо спросил Колонель, не оборачиваясь.

– Живы, – раздалось сзади после недолгой паузы. – Лично мне совершенно ни к чему здесь лишние трупы, приятель.

В холле на первом этаже ярко горел свет, а прямо посреди просторного проходного зала вполоборота к ним стоял рослый мужчина с рыжими кудрями до плеч и с любопытством разглядывал заполненный ползающими блестящими жуками гигантский аквариум.

– Не думал, что у богачей сейчас в таком тренде инсектарии. Чудные существа, – стоящий повернулся к нему лицом. – Ты ведь знаешь, что у них с рождения оч-чень острые челюсти, м-м? Когда мамаша укрывает детёнышей у себя под крыльями, те сразу же разгрызают ей кожу и начинают пить её кровь. По-моему, это ужасно трогательно. Совсем как у людей…

Колонель невольно тоже глянул на аквариум, чувствуя, как по его позвоночнику пробегает короткая неуправляемая дрожь, сменившаяся волной мучительной тошноты.

– Послушай, – начал он, с трудом снова переводя взгляд на лицо незнакомца и стараясь говорить уверенно. – Я не знаю, что за фокусы вы здесь используете, но вам не удастся больше запугать меня… всем этим маскарадом.

Он кивнул на волчеголового. Тот оскалился и издал короткий хрюкающий звук, отдалённо напоминающий сдавленный смешок.

– Да ну? – мужчина улыбнулся. – А разве я выгляжу так, словно собираюсь тебя чем-то запугивать, смертный? – он развёл руками. – Или неужто мои соратники уже пытались?

Фигура рыжеволосого неожиданно подёрнулась мелкой рябью и в следующий момент вдруг материализовалась словно из ничего в полушаге от Колонеля. Тот дёрнулся от неожиданности, непроизвольно отступая к стене.

– В общем-то, знаешь, у нас с тобой пока ещё есть немного времени, – продолжил незнакомец, закладывая большие пальцы в карманы джинсов и насмешливо прищуривая золотисто-карие глаза. – Так что я, пожалуй, могу даже выслушать твои жалобы. Чем, например, провинился перед тобой этот шустрый волчара, м-м? Насколько я знаю, он всегда выступает за конструктивный диалог… так ведь, юный воин? – рыжеволосый положил узкую жилистую ладонь полуволку на плечо. – Или, может быть, тебе показалось, что он говорил с тобой недостаточно почтительно?

– Чт-то означает весь этот спектакль? – хрипло спросил Колонель, сжимая кулаки и не отводя взгляда от заострённого птичьего лица.

– А ты был прав, молодой тули-па, – рыжеволосый ухмыльнулся, на секунду оборачиваясь. – Он действительно ничего. Мне нра-витс-ся… А ты никогда не думал, смертный, что твоим зверушкам может быть тесновато в этой большой стеклянной коробке, м-м?

Он отступил в сторону и вдруг взмахнул рукой, поворачиваясь к аквариуму. Колонелю показалось, что в воздухе мелькнула острая медная стрелка, а в следующий момент толстое стекло покрылось сетью трещин и с оглушительным звоном осыпалось на пол. Мужчину мгновенно прошиб ледяной пот. Он с трудом сглотнул, чувствуя, как кровь отливает от лица и как предательски слабеют колени.

Чёрт. Только… только не…

Мерзкие жуки, обрадованные неожиданной свободой, резво поползли во все стороны по дубовым паркетным шашкам. Некоторые из них с отвратительным жужжанием распахивали короткие жёсткие надкрылья, безуспешно пытаясь взлететь.

Длинноволосый мужчина на несколько секунд задержал над полом открытую ладонь – и вдруг все эти копошащиеся твари, плотоядно двигая длинными усиками и перебирая тонкими лапками, стали сползаться в одну большую шевелящуюся серебристую кучу, а потом, словно по команде, стремительно двинулись прямо на Колонеля. Сразу несколько жирных блестящих жуков проворно залезло ему в штанины, мужчина судорожно попытался стряхнуть их с себя, но другие в это время уже забирались ему на руки, ползли вверх по шее и по волосам, и Колонелю почудилось, что он ощущает исходящий от них гадкий землистый запах…

Крошечные лапки повсюду защекотали кожу. Перед глазами помутилось, по телу прокатилась волна озноба, ноги словно свело короткой судорогой, и Колонель, хватая ртом воздух, лихорадочно смахнул одного из этих мерзких, толстых, усатых, многоногих гадов со своей щеки и начал медленно сползать по стене, чувствуя, как желудок прокалывает внезапная непреодолимая тошнота.

– Ты лучше не делай резких движений, – посоветовал заинтересованно наблюдавший за ним рыжеволосый, складывая руки на груди, и Колонелю почудилось, что глаза у того на мгновение блеснули тусклым рубиновым светом. – Они, конечно, вроде бы не ядовитые, но иногда, если их разозлить, могут ведь и укусить…

В ушах оглушительно зазвенело, перед глазами тучами замелькали слепящие искры, и Колонель почувствовал, как пол, покачнувшись, разом уходит у него из-под ног…

– Ты смотри-ка, и впрямь отключился, – присвистнул Вильф. – Нет, ну так совсем неинтересно…

– Аспид говорил, что у него вроде бы сердце… – неуверенно начал Кейр, присаживаясь рядом с осевшим на пол мужчиной на корточки.

– Я помню, – рыжеволосый подошёл ближе и, наклонившись, небрежно прикоснулся двумя пальцами к ямочке у того между ключиц.

Смуглое лицо мужчины, казавшееся сейчас при ярком галогенном свете почти жёлтым, было неподвижно запрокинуто к потолку, морщинистые, покрытые белыми шрамами руки – безжизненно разбросаны в стороны. Кейр, не в пример Аспиду, всегда плоховато умел различать постороннюю боль извне; тем не менее, насколько он мог судить, токи энергии, тянущейся сейчас от смуглолицего, были вполне себе живыми и чистыми. Да и правда – ну как можно получить сердечный приступ от посаженного на морду таракана, в самом-то деле? Это же тебе, в конце концов, даже не Вельз с Бероном…

– Ерунда, – лениво подтвердил Вильф, отнимая руку. – Просто обморок. Ну надо же, а ещё военный…

Блестящие насекомые, освободившись от наброшенной рыжеволосым невидимой упряжки, медленно расползались по комнате. Один крупный, металлически поблёскивающий жук с едва слышным стуком свалился с седой шевелюры бесчувственного мужчины на дубовые шашки пола и тут же проворно взобрался Кейру на покрытую густой шерстью ступню. Полуволк подставил ему чёрную длиннопалую ладонь и с любопытством поднёс её к глазам. Жук был похож на миниатюрную модельку какого-нибудь декоративного беспилотника. Зрением тули-па было видно, словно под лупой, как двигаются два маленьких чёрных глаза на его прикрытой блестящим, словно фарфоровая пластинка, щитком треугольной голове, и как беспокойно шевелятся крошечные щетинки на тонких подвижных усиках.

И вот чего, спрашивается, этот мужик вообще держит у себя дома подобную живность, если он весь из себя такой нервный?

– В Цитадели их тоже всегда так много, всех этих… разных ползучих… – задумчиво проговорил Кейр, стряхивая жука с ладони.

– Владетель ничего и никогда не делает без причины, юный воин, – откликнулся Вильф. – Подумай сам. Ползучие многочисленны, беспощадны к чужим и не признают слабых среди своих. Живут везде, живут и среди людей, но не являются частью мира людей. Многие из них живут на столетия дольше людей и способны… как видишь… заставить смертных бояться себя, совершенно ничего для этого не делая. М-м? Считай, что они уже по-своему завоевали этот мир, – рыжий улыбнулся и распахнул широкую стеклянную дверь, выходя на погруженную в сумерки террасу.

Кейр поднялся, опираясь руками о мохнатые колени, и шагнул за ним следом.

На улице было сыро и свежо. Над крышей роскошной виллы плыли низкие серые тучи, из тёмного сада доносилась разноголосая перекличка первых ночных птиц. Накрапывал дождь; редкие увесистые капли барабанили по жёстким вытянутым листьям растущих по сторонам террасы оливковых деревьев, висящая в воздухе водяная пыль терпко пахла морем и мокрым деревом. Холодные мраморные плиты под лапами Кейра, уставленные какими-то уродливыми абстрактными скульптурами, были покрыты блестящими, словно обрывки глянцевой плёнки, лужами, поверхность которых то и дело вздрагивала от падающих на них дождевых брызг.

Кейр щёлкнул одну из скульптур когтем по мясистому приплюснутому носу. Больше всего та напоминала растолстевшую рогатую крысу из базальтовых пещер Цитадели. А вот Хота бы, наверное, сказал, что она похожа на Галактического Мутанта из комиксов про капитана Грома…

Парень нахмурился. Про Хоту ему сейчас хотелось думать меньше всего. И про ту долбаную вожжу, которая попала под его долбаный хвост. Противно было даже представлять себе, что Кейр должен снова уговаривать его, как капризную бабу… да не уговаривать даже – почти просить, а ведь тули-па, чёрт побери, никогда и никого ни о чём не просят…

Хавьер как будто специально нарывался на неприятности. Будто бы он был уверен, что Кейр так до бесконечности и будет жевать сопли, будто бы нарочно делал вид, словно не понимал, что с другим разговор давно бы уже был гораздо жёстче… Кейр невольно сжал чёрные длиннопалые кулаки. «Ладно, – мрачно подумал он. – Посмотрим…»

В конце концов, они ведь всегда были не разлей вода, твою мать. Может быть, стоит с ним просто встретиться вдвоём. Выпить по пиву, как в старые добрые времена. Ещё раз спокойно обсудить всё с глазу на глаз.

Погано было только то, что времени оставалось всё меньше…

– Тули-па ведь берёт под покровительство смертного, только если тот ему полезен, так? – спросил Кейр негромко, поднимая взгляд от ряда похожих на детские пирамидки газонных фонариков, которые тлели вдоль кромки виднеющегося под ногами гигантского бассейна тусклыми гнилушками – видимо, за сегодняшний день их солнечные батареи так и не успели набрать достаточно энергии.

Вильф повернул голову и внимательно посмотрел ему в глаза.

– Конечно, юный воин. Среди смертных полно бессмысленного мусора. Этим мы и отличаемся от них… что тебя смутило?

– Я просто, бывает, думаю… – Кейр посмотрел на едва заметно мерцающие призрачные когти на собственных пальцах. – Ведь наши браслеты могли же оказаться у кого угодно, ага? И кто угодно из смертных, получается, мог бы найти их и тоже стать…

Рыжеволосый покачал головой:

– Нет, молодой тули-па. Не мог бы.

Во взгляде Кейра мелькнула растерянность.

– Вспомни, как ты себя чувствовал, когда впервые надел активаторы? – Вильф облокотился о мокрую каменную балюстраду.

– Паршиво… – пробормотал парень.

– Активация – это всегда боль, – кивнул мужчина, глядя на проникающие из панорамного окна электрические блики, которые сверкающей сетью дрожали на чёрной глади бассейна. – Она как рождение. Или как смерть. Существуют, конечно, счастливчики, которые рождаются и умирают спящими, но их очень, очень мало, юный воин. А активация – ещё и чудовищно мощный выплеск энергии. Слабое сердце воссоединение со зверем просто уничтожит. Смертного похоронят, браслеты снимут, и они останутся ждать того, кто способен выдержать слияние. Могут похоронить и в браслетах, конечно, – Вильф усмехнулся. – Тогда вся надежда на археологов. Думаю, активаторы каждого из нас убили немало народу перед тем, как попасть к нам в руки… – рыжеволосый с наслаждением потянулся. – Возвращайся в Цитадель, молодой тули-па. Ты мне сегодня здесь больше не нужен.

Кейр кивнул было, скрещивая руки на груди, но остановился. Он давно уже усвоил, что Вильф (разумеется, когда тот бывал в хорошем настроении) может съездить когтями по уху за лишние вопросы всё же с несколько меньшей долей вероятности, чем Тео, – а спросить хотелось уже давно.

– Почему Правитель всё время называет вас тэнгу?

– М-м… кажется, какая-то японская легенда, – рассеянно отозвался рыжеволосый. – Какая разница, малыш? – он пожал плечами. – Это всё такое человеческое. Все мы заложники того, во что верили когда-то…

Когда фигура полуволка растворилась в дрожащих сумерках, Вильф вдохнул полной грудью пахучий ночной воздух и на несколько секунд запрокинул голову, закрывая глаза и с удовольствием подставляя лицо под струи постепенно усиливающегося дождя. В Цитадели легко было позабыть о том, что на свете существует дождь. Холодные водяные капли, щекотящие щёки и мелкой пылью оседающие на ресницах. Солоноватый морской бриз, который облизывает кожу, забираясь в волосы…

– Как тебе с ним вместе работается? – раздался знакомый голос за его спиной.

– Он мне нравится, Тео, – ответил рыжеволосый, не поворачивая головы. – Сильное сердце. Видно ещё, конечно, что пока не особенно умеет переступать через себя… но уж этому-то ты его научишь. Знаешь, он мне даже иногда немножко напоминает меня самого в молодости…

– Даже так? – Тео не удержался и фыркнул. – Не могу сказать, что меня это радует. Если я сейчас начну вспоминать всё, что ты умудрялся проделывать за спинами у Правителей, пока был оруженосцем…

– Ну бро-ось… – протянул Вильф, улыбаясь. – Я просто старался по возможности получать от жизни удовольствие… Я и сейчас стараюсь. Кроме того, каждого ведь иногда в юности тянет на эксперименты.

Он повернулся к Тео лицом и снова оперся локтями о балюстраду:

– А вот ты вообще уверен, что знаешь о малыше всё?

– Я знаю, что он, в отличие от тебя, по крайней мере, умеет подчиняться приказам… – проворчал Тео. – Что вы сделали с этим бедолагой, воин? Похоже, я пропустил что-то интересное…

Он кивнул на панорамное окно, с любопытством наблюдая за тем, как смуглолицый мужчина массирует себе лоб, а потом, сделав над собой видимое усилие, с натугой приподнимается на локтях и садится на полу, помогая себе руками.

– А будешь знать, как опаздывать, – Вильф поймал на язык несколько дождевых капель, прислушиваясь к плывущему в мокром воздухе едва слышному гулу автомобилей, который доносился с далёкого шоссе. – Ну, похулиганили немного… Чёрт, Тео, ну я правда не рассчитывал, что этот малый настолько сильно боится своих собственных питомцев.

Прислонившийся к стене ярко освещённого зала мужчина тем временем начал судорожно осматриваться, прикасаясь к лицу дрожащими ладонями. Тео с трудом подавил смешок и отодвинул в сторону стеклянную дверь, шагнув внутрь зала. Мужчина пошевелился, оборачиваясь на звук, поднял взгляд – и замер, цепенея.

– Отрадно видеть, что ты очнулся, – беловолосый обвёл взглядом комнату, усыпанную стеклянным крошевом с ползающими по нему блестящими жуками, и задумчиво хмыкнул. – Полагаю, было бы страшно бестактно с нашей стороны не дать тебе немного времени, чтобы прийти в себя, как ты думаешь? Мне не хотелось бы, чтобы у тебя оставались ещё какие-то сомнения насчёт того, что тебе всё это не привиделось.

Он подошёл ближе, глядя на мужчину сверху вниз:

– А вот теперь можно и поговорить…

– Я не знаю, кто вы… или что вы… – сипло начал смуглолицый, с трудом поднимаясь на ноги и опираясь рукой о стену.

– А этого от тебя в данный момент и не требуется, смертный, – вошедший следом за блондином Вильф улыбнулся, отряхивая воду с отсыревших кудрей.

– Я хочу знать, что вам от меня нужно.

– Ну что же, это справедливо, – Тео поднял с пола и повертел в руках длинный, словно кинжал, прозрачный осколок. – Я люблю работать с теми, кто с самого начала задаёт правильные вопросы. Постарайся и дальше меня не разочаровывать… Нас интересует ваша последняя разработка… как её там? «Чёртов плод», да? – светловолосый усмехнулся. – Хорошее название.

– Неплохое, но немного отдаёт средневековьем, как по мне, – вполголоса заметил Вильф, опускаясь на плетёную циновку рядом с разбитым аквариумом и сцепляя пальцы на коленях.

– Вы не получите от меня образцы, – твёрдо произнёс смуглолицый. – И не найдёте их в этом здании.

– А я пока что и не говорил, что нам нужны от тебя образцы, – лениво отозвался Тео, трогая пальцем острый стеклянный край. – Или что мы собираемся их где-то искать…

– Убирайся… убирайтесь из моего дома… – хрипло прошептал мужчина, стискивая зубы.

Губы его сжались в одну тонкую линию, тёмно-карие глаза, не отрываясь, смотрели на Тео.

– А ты разговорчив, смертный, – беловолосый внезапно выбросил вперёд правую руку, и в следующий момент блеснувшие сталью пальцы ловко разжали мужчине челюсти, и два изогнутых заострённых лезвия подцепили его за язык. – В принципе, я ничего не имею против разговорчивых. Но только если они… разговаривают… по делу…

Блондин неторопливо потянул руку на себя. Из горла мужчины вырвался глухой подвывающий стон; по страшным кривым когтям Тео заструилась, пачкая смуглолицему рубашку и капая на тёмный деревянный пол, густая липкая кровь.

Глаза светловолосого ярко вспыхнули, и вскинутые было руки вжавшегося в стену мужчины тут же плетьми упали вдоль туловища, поражённые мгновенным парализующим разрядом:

– Что ж, я полагаю, нас сегодня ожидает очень увлекательный вечер… как ты думаешь, Вильф?

Глава 5

– Куда ты опять собрался, а?

– Дела, тёть. Я же вчера целый день уже дома просидел, – мальчик подгрёб вилкой со щербатой тарелки с голубым ободком остатки омлета с ветчиной.

Блестящий как зеркало никелированный чайник на плите пронзительно засвистел, и Ангелина торопливо сняла его с конфорки и выключила газ, невольно скривившись от этого звука. Голова опять страшно болела с самого раннего утра, а сейчас был уже девятый час, и совсем скоро надо было выходить на смену. Больничный она уже брала совсем недавно… начальство не поймёт, если снова будет просить отгул. Значит, придётся идти. Уволят, не дай боже, на что жить-то тогда?

Надо бы давление снова померить…

– Ты ведь ничего не рассказываешь… И в школу не ходишь…

Ангелина пошарила в рассохшемся деревянном ящике старой кухонной тумбочки.

«Ну неужели все таблетки опять закончились? Вот же несчастье… Вроде бы только на прошлой неделе ещё их покупала. И ближайшая аптека открывается только с десяти, как назло…»

– Находился уже, – фыркнул мальчик с набитым ртом.

Женщина почувствовала, как глаза её начинают слезиться от яркого света, и выключила серебристый потолочный светильник, оставив гореть только красную лампу с запылённым стеклянным абажуром, висящую над кухонным столом. Стало немного легче.

– Тебе бы всё шуточки шутить, да? – зло спросила она и приоткрыла форточку, чтобы впустить в кухню хоть немного свежего воздуха. – Куда ты пропадаешь всё время?

Небо во дворе было серовато-синим, словно стёганое деревенское одеяло, но сквозь прорехи в облаках уже пробивались первые солнечные лучи, поблёскивающие на подмёрзшей за ночь гигантской луже около подъезда и на крышах припаркованных рядом с лужей прямо на усыпанном уже почерневшими кленовыми листьями газоне автомобилей. Хотелось и вовсе распахнуть окно настежь, но нельзя – холодно всё же, а цветы на подоконнике надо беречь…

– Ко мне из опеки уже в третий раз приходили в четверг… – нервно продолжила женщина и поправила горшок с искусственной пластиковой лианой, который стоял на исцарапанном кухонном шкафчике и отбрасывал причудливую тень на полосатые бледно-зелёные обои. – Меня же прав лишат, дурная твоя башка!

– Лишат прав на меня? Ну чего, пускай лишают. Я не против, – усмехнулся мальчик, постукивая пальцами по укрытой белой клеёнкой столешнице. – Я думал, что я вообще у них там в мёртвых числюсь.

Ангелина раздражённо бросила на тумбочку зажатую в ладони вязаную варежку-прихватку и встала перед мальчиком, сцепляя руки на пояснице.

– Умничаешь… тебя же в детдом заберут, балбес!

– Не переживай, тёть. Не заберут. Ни в детдом, ни в полицию.

– Шибко смелый стал, да? С кем ты там связался? Я имею право знать, наконец!! – Ангелина взмахнула рукой перед его лицом.

В тот же момент вилка оглушительно громко звякнула о тарелку, и мальчик перехватил кисть женщины, безо всякого видимого усилия отводя от своей щеки занесённую ладонь. Ангелине сделалось не по себе: она неожиданно поняла, что не может вырваться. Мальчик пристально смотрел ей в глаза, и около его зрачков женщине вдруг померещился едва заметный алый отблеск. Наверное, от лампы… Она сморгнула.

– Ты мне не враг, тёть. Но не стоит больше повышать на меня голос. Ни-ког-да.

Ангелина вздрогнула, невольно поднимая взгляд на покрытую копотью иконку в золотистом окладе, стоящую на узкой резной деревянной полочке в углу под самым потолком кухни. Что-то такое было в его голосе… Или в выражении глаз… Или в самой этой странной формулировке… Или в том, что худенькие пальцы на её запястье были как каменные, и женщине никак не удавалось пошевелить словно бы вмиг окостеневшей рукой.

Последнее время Ангелина совсем не знала, как ей держаться. Что ей было делать? Что? К кому идти? В полицию? И что там говорить?

Честно признаться, иногда ей больше всего хотелось пойти к священнику. Слишком уж всё это было странно. Тим пропадал где-то целыми неделями, а потом появлялся вечно словно из ниоткуда – каждый раз бойкий, здоровый, румяный и хорошо одетый… совсем не похожий на того затюканного птенца, которого Ангелина помнила и с которым вроде бы знала когда-то, как себя вести. И повадки у него тоже изменились. Появился откуда-то совершенно новый, непринуждённый, неуловимо снисходительный тон… не враждебный, нет, но какой-то отчётливо безапелляционный.

И было ещё что-то, чему Ангелина вообще не могла подобрать никакого названия.

Иногда ей делалось страшно.

Позавчера Тим опять появился почти ночью – без предупреждения, как и всегда, – с едва поджившими свежими шрамами на горле, будто от ножа. Раздражённо отмахнулся в ответ на её расспросы и сразу завалился спать.

Ангелина остановила взгляд на тонкой мальчишеской шее. Нет, наверное, ей тогда всё же показалось. Нет у него никаких шрамов и в помине… ну ведь не могли же они просто взять и исчезнуть бесследно за одни сутки, да?

Женщина вспомнила, как позавчера ночью, воровато – в самом деле, как будто действительно опасаясь чего-то, – обыскивала карманы брошенной в прихожей короткой джинсовой курточки. Она была почти уверена, что найдёт оружие, а может быть, наркотики… или ещё что похуже. Но нашла только витую двустворчатую ракушку. Ещё мокрую и пахнущую йодом и солью, словно её и вправду только что выудили из какого-то южного моря…

– Тимка… – беспомощно произнесла Ангелина, чувствуя, как неприятные ледяные мурашки испуганно ползут по её немеющей ладони. – Я же беспокоюсь за тебя, понимаешь…

Мальчик почему-то улыбнулся, услышав своё имя.

– Понимаю. Но не нужно.

Аспид медленно разжал пальцы, стараясь не обращать внимания на то, как ломит запястья и как предательски покалывает под ногтями. Сейчас вот только когти выпустить ещё не хватало… Он сердито уставился на экран древнего плоскоэкранного пластмассового телевизора, висящего в простенке рядом с кухонным окном, и старательно прислушался, пытаясь отвлечься.

– В последние годы непризнанное государство сумело существенно укрепить свой оборонный потенциал, – воодушевлённо сообщил с экрана усатый дородный дядька в надвинутой на глаза маске-информаторе, похожей на прозрачный мотоциклетный шлем. – Однако риски формирования новых экстремистских течений в регионе также нельзя недооценивать. В сегодняшнем выпуске мы поговорим с признанными российскими экспертами в области международных отношений о том, мог ли бы ввод в так называемую Новую Африку миротворческих войск в действительности предотвратить нежелательные…

«Надо бы ей нормальный телемонитор подарить, что ли, – рассеянно подумал Аспид. – Какой-нибудь там люксовый, чтобы с голографическим режимом, голосовым управлением и функцией домашнего информатора. Пускай бы радовалась…»

Своих денег у него, конечно, не было, зато у Кейра их в последнее время стало как грязи. «А бабло – это вообще мусор, бро. Для нас-то. Только скажи…»

– Что с тобой произошло, а? – тётка выключила телевизор и обессиленно опустилась на скрипнувший деревянный стул напротив мальчика, сжимая голову руками.

– Ничего особенного. Считай, что просто повзрослел немного раньше положенного, – отмахнулся он, вставая.

У Аспида не было ни сил, ни желания продолжать этот бессмысленный разговор. «Смертные нужны тули-па ровно настолько, насколько они приносят тули-па пользу», – так, вроде бы, любит говорить Вильф. Ну и… Значит, самое время было уже сваливать и не длить больше эту дурацкую мутотень.

Но не прыгать же при ней…

Мальчику больше не было противно находиться в этом доме, как это бывало когда-то, но всё здесь… этот запах вчерашнего супа из жёлтой алюминиевой кастрюли в розовый цветочек, стоящей на закопчённой плите, и эта уставленная посудой деревянная доска на стиральной машинке в углу, и эта паутина на запылённом окне под потолком, выходящем в ванную, – с некоторых пор всё это стало казаться мальчику каким-то неопределённо-тягостным.

Жизнь смертных такая короткая, и все так по-разному её проживают, ну вот почему, спрашивается?

Кейр бы его понял, точно. Он как-то признался, что чувствует себя похоже, когда видится с матерью. «Ты появляешься там, как такой, типа, пирожок с дерьмом, бро… ну ты понял меня, ага? Это ведь всё тебе просто вот так вот дали, и ты теперь такая раскрутая задница, так, да? А другим всё равно хреново, и нифига ты тут не сделаешь, вот хоть убейся…»

– Тимочка… – глухо проговорила женщина, закрывая руками лицо.

В её голосе внезапно послышалась такая неподдельная горечь, что Аспид поневоле почувствовал себя не в своей тарелке.

Вон, за стеклянной дверцей висячего кухонного шкафчика над раковиной, прямо рядом с выставленными в ряд пузатыми как маленькие бочонки хрустальными стаканами, стоит его фотография, где он, сидя на коленях у мамы, размахивает пластмассовым игрушечным вертолётиком. Эта фотография появилась за стеклом полгода назад, когда Аспид снова вернулся домой, и тех пор тётка её уже больше оттуда не убирала.

Ну вот что он тут, в самом-то деле…

– Вкусно так, – примирительно сказал мальчик, подцепляя пальцами с тарелки и отправляя в рот последний кусочек омлета. – Спасибо тебе. У меня всё в порядке, поверь, тёть.

Ему, кстати, и вправду всегда было вкусно. Впрочем, Аспид уже почти привык, что после Цитадели, когда человеческое тело заново училось осознавать внешний мир, даже самая обычная еда каждый раз начинала ощущаться каким-то необыкновенно изысканным деликатесом.

– Да куда же ты хоть раздетый-то, – безнадёжно спросила тётка, кивая на висящий за окном термометр, и снова оперлась лбом о ладонь. – На улице же, поди, градусов пять уже, ночью заморозки были…

Аспид внимательно посмотрел на неё и неожиданно подошёл ближе:

– У тебя голова опять, да? Давай-ка я тебе массаж сделаю…

Не дожидаясь ответа, он встал за спинкой стула и положил пальцы женщине на виски.

– Да не надо, Тимка… – едва слышным шёпотом отозвалась та.

– Сиди-сиди. Это быстро, ты же помнишь, – Аспид сосредоточился, считая про себя.

Одно касание – контакт, два касания – перехват, три касания – контроль…

(«Четыре – обруч, пять – игла, шесть – костёр, – тут же зазвенел в ушах насмешливый голос Вильфа. – Тише-тише, малыш, не дрыгай лапками. Мы ещё не закончили, кричать ты у меня будешь после восьмого…»)

…три касания – контроль. Лёгкий горячий зуд в кончиках пальцев, похожий на дрожь от вибрирующего мобильника. Вот это Аспиду всегда удавалось на удивление легко. Даже странно, насколько легко, если вспомнить, скольких трудов ему вечно стоили любые боевые трансформации. Впрочем, по словам Вильфа, гордиться тут было особенно нечем. «Снимать боль вообще намного проще, чем её причинять, юный воин, – отмахнулся тот как-то от его нерешительных расспросов. – Тут и объяснять нечего, так что избавь меня от этих своих… благоглупостей. Если тебе это когда-нибудь вдруг зачем-то понадобится, сам разберёшься».

Вильф оказался тогда прав, как, в общем-то, и всегда: вся хитрость заключалась лишь в том, чтобы удерживаться на уровне второго-третьего касания, остальное получалось как-то само собой, интуитивно. Приходящие образы были всегда спонтанными, но очень чёткими, и управляться с ними было совсем несложно. Сжимающаяся цепь – расколоть одно из звеньев, тлеющие угли – затушить, трепещущее на ветру полотно – разгладить, успокоить…

– Легче стало?

– Легче… – пробормотала тётка. – Матерь божья, как у тебя это получается-то, а, Тимка?

– Техника есть такая, эм-м-м… китайская. Точки там всякие, знаешь… друзья научили.

Аспид улыбнулся, опуская руки. На душе у него снова сделалось легко.

Но пора было возвращаться в Цитадель.

* * *

– …как видишь, от тебя не требуется ничего невозможного, смертный. Всего лишь быть там в нужное время и впустить его внутрь, – подытожил стоящий у балконной двери высокий блондин с грубым обветренным лицом. – А до тех пор можешь оставаться здесь, у себя в Бреслау.

Блондин отвёл в сторону тонкую, свисающую до пола зеленоватую тюлевую занавеску и рассеянно проводил взглядом первый тряский трамвай, продребезжавший за окном. Мелко зазвенели стеклянные подвески на тусклой золотистой люстре под потолком; световые блики от электрических лампочек испуганно запрыгали по выкрашенным бледно-серой краской стенам спальни, пытаясь развеять сгустившиеся вокруг Яна удушливые предрассветные сумерки.

– Они этот город теперь называют Вроцлав, Тео, – мужчина с рыжими волосами до плеч, оседлавший стоящий посреди комнаты на вытоптанном узорчатом ковре колченогий венский стул, слегка качнулся на нём, опираясь локтями о гнутую скрипучую спинку, на секунду вынул изо рта блестящую золотистую карамельку на палочке и усмехнулся.

– Ужасно звучит, как ты думаешь? – светловолосый обернулся к нему, поморщившись.

Эту пару Ян видел рядом с покровителем впервые. Он отчётливо различал, что между собой они оба вроде бы говорили по-немецки, но слова, обращённые к нему самому, почему-то слышал будто сразу на двух разных языках одновременно, и от этого у Яна каждый раз нестерпимо сильно ломило между бровей, а воздух вокруг него словно начинал дрожать, делаясь липким и тяжёлым, будто в отделении лучевой терапии рядом с линейным ускорителем.

Когда мужчины разговаривали с покровителем, Ян переставал разбирать их речь совсем.

«Сегодня минуло ровно три года с тех пор, как всё это произошло», – подумал вдруг Ян. Три года с того момента, как он, за минуту до того, как потерять сознание, с ослепительной ясностью понял, что всё произошедшее с ним было вовсе не сном – впервые разглядев жуткий подлинный облик покровителя, его огромные, словно высеченные из белого камня, полузвериные лапы с тёмными изогнутыми когтями, и его лицо, больше всего похожее на уродливую карнавальную маску.

С того дня Ян видел эту маску бессчетное количество раз. И вот сейчас она опять неумолимо плыла перед его внутренним взором, накладываясь на жёсткое азиатское лицо с прищуренными глазами, – отчётливая, словно медицинская голограмма во время операции. Обведённые густой тёмной каймой алые глаза, огромный расплющенный нос, широкая пасть с острыми оскаленными зубами…

– Ты хорошо понял моих соратников, Янек? – покровитель поднялся с потёртого мягкого кресла около окна.

…раньше тот всегда являлся к Яну в одиночку. А вот теперь, три года спустя, в канун Дня всех святых, он привёл с собой ещё и этих двоих… и они вытащили его прямо из постели, и теперь Ян стоял перед жилистым мужчиной с длинной чёрной косой, завязанной высоко на затылке, босиком на холодном как лёд деревянном полу, и дышать ему, как и всегда, делалось всё тяжелей, и мелкая колючая вибрация пробегалась по мышцам с каждым новым обращённым к нему словом.

Ян судорожно вздохнул и поднял голову, пытаясь говорить твёрдо:

– Зачем вам… Для чего я должен буду это сделать?

Все эти три года Ян принуждал себя не задумываться над тем, с какими именно силами он связался, не давать этим силам имени, даже про себя. Ян никогда не считал себя трусом, но думать о том, что он в действительности натворил и какую власть дал над собой этим силам, так опрометчиво произнеся тогда клятву, было просто нечеловечески страшно.

Только вот сейчас, видя перед собой этих троих, Ян как никогда отчётливо понимал: за ними стоит смерть. Бездонная, адская, неодолимая пропасть, и не оставалось в этом мире уже больше никого, кто был бы в силах помочь удержаться на её краю…

– Забываешь своё место, раб? – покровитель подошёл ближе, пристально глядя ему в глаза, и Ян невольно отпрянул к стене.

Тусклый пасмурный свет раннего осеннего утра, падающий из окна, показался ему нестерпимо ярким, будто он исходил от операционной лампы. Чёрная нейлоновая майка давно уже повлажнела от пота, веснушчатые плечи покрылись противными мурашками. Липкий холодок безотчётного страха привычно потёк по позвоночнику, и мужчина отчётливо различил шумное биение собственного сердца, болезненно отдающееся в висках.

Он никогда не мог этому сопротивляться.

Он просто не знал, как…

Твёрдые, словно отлитые из медицинской стали пальцы сжали ему подбородок:

– Ты хорошо знаешь, что бывает за неповиновение… Или, может быть, тебе стоит напомнить?

Покровитель говорил негромко и спокойно; он никогда, ни единого разу ещё не повышал на Яна голос. Мужчина сглотнул всухую, не в состоянии больше выдавить из себя ни слова. Он не хотел этого, не хотел, не хотел… К горлу подкатил ком, в груди что-то судорожно сжалось. Жёлтые пластиковые настенные часы над головой тикали, казалось, оглушительно громко. Слышно было, как журчит вода, бегущая по трубам отопления. За стеной в шахте приглушённо прогрохотал лифт.

– Я не слышу ответа.

Безжалостная хватка не разжималась. Отпечатки чужих пальцев жгучими пятнами проступали на скулах, острая сосущая пустота скручивала желудок. «Бессмысленно, – подумал Ян с отчаянием. – Всё это бессмысленно».

Любая попытка воспротивиться не стоит ничего. Чего он добьётся этим своим жалким бунтом?

– Я всё понял, покровитель, – еле слышно проговорил Ян, опуская взгляд.

Он успел увидеть, как беловолосый, повернувшись к нему спиной, снял с пыльной деревянной книжной полки, под которой на старом полосатом половичке грудой валялись растрёпанные журналы, плюшевую фигурку большеголового волчонка с большой буквой «S» на красной футболке – любимый талисман Агнешки, которая почему-то всегда была сама не своя до всех этих дурацких американских мультиков про супергероев. Блондин задумчиво повертел игрушку в руках, что-то тихо сказал и протянул её медноволосому, и тот почему-то громко фыркнул, широко ухмыляясь и подхватывая фигурку двумя пальцами.

«Не трогайте, – хотелось крикнуть Яну. – Не смейте…»

Он не решался открыть рта.

Рыжий перехватил его взгляд и неожиданно рассмеялся:

– Что, сентиментальные воспоминания, да, смертный? Наверное, какая-нибудь трогательная история, м-м? Мне прямо так и хочется взять этого малыша в заложники, когда ты так на него смотришь…

Он снова поднёс игрушку к лицу, с интересом её разглядывая, и Ян почувствовал, как, отзываясь на собственное бессилие, мучительно приливает кровь к его щекам. Рыжеволосый несколько раз подкинул волчонка на ладони и зашвырнул на укрытый шерстяным пледом диван в углу, и в тот же момент мужчина с длинной чёрной косой подступил к Яну почти вплотную; деревянные половицы жалобно скрипнули под его ногами.

– Ты ничего не забыл, Янек? – насмешливо спросил он.

– Покровитель… – Ян прижался к шершавой стене голыми лопатками, начиная мелко дрожать. – Пожалуйста, не надо… я не выдержу больше…

Пронзительные чёрные глаза стоящего перед ним ярко заалели у зрачков.

– Мне ли не знать, сколько ты сможешь выдержать…

Мужчина свёл запястья на груди, и Ян невольно зажмурился, чтобы не видеть крупной свинцовой ряби, которой подёргивается стоящая перед ним рослая фигура; всё его тело охватило лихорадочным паническим жаром, дышать сделалось больно.

– Не прячь глаза, Янек… – гулко, обжигающе зазвенело где-то меж висков.

Жилистая ладонь, покрытая мутными стальными чешуйками, прикоснулась к его груди, чёрные губы, едва прикрывающие острые белоснежные клыки, растянулись в жутком подобии улыбки. Тлеющие угли глаз, обведённые чёрным, хищно впились в побелевшее измождённое лицо:

– Ну?

– Силы и кровь, – выговорил Ян омертвелыми губами.

На запястьях монстра сверкнули пурпурные кольца, кисти его рук ослепительно запылали огненно-красным.

И в следующий миг огромная полузвериная лапа с длинными узловатыми пальцами погрузилась Яну в солнечное сплетение, будто плоть того превратилась в мягкое желе.

Мужчина выгнулся, тело его задёргалось, словно по нему пропустили электрический ток. По пригвоздившей Яна к стене руке побежали сгустки пульсирующего розового света, и он закричал, судорожно хватая ртом воздух. Кривые когтистые пальцы легли ему на губы – крик тут же оборвался протяжным мучительным хрипом. Дыхание сделалось частым и прерывистым, в уголках губ выступила пена.

Голова Яна откинулась назад, ударившись о стену, глаза стали закатываться. Монстр на мгновение отнял руку и вновь обнажил в застывшей ухмылке влажные клыки, дожидаясь, пока взгляд мужчины снова сделается осмысленным.

Ян тяжело дышал, обливаясь потом.

– Пожалуйста… – прошептал он, ощущая, как немеют готовые подломиться колени.

Страшное полудраконье лицо-маску напротив него исказила насмешливая гримаса.

– Я уверен, что ты способен на большее, Янек…

И мгновение спустя мощная лапа с постепенно всё удлиняющимися когтями снова пронзила его грудь.

– Пойдём, воин, – Тео едва заметно улыбнулся, поворачиваясь к рыжеволосому. – Полагаю, мы здесь больше не нужны.

Вильф кивнул, не отрывая жадных прищуренных глаз от сотрясаемого судорогами тела у стены, потом поднялся, вслепую пошарил в стоящей на широком деревянном подоконнике хрустальной вазочке и сунул в карман джинсов ещё несколько завёрнутых в пёстрые радужные бумажки леденцов.

– Нет, вот ты знаешь, всегда немного завидовал ему, – рыжий зажмурил всё ещё отчётливо поблёскивающие красным глаза, на секунду останавливаясь под тускло светящимся в тумане старинным фонарём. – Свой собственный источник энергии. И больше уже ни-ког-да не нужно спрашивать согласия… ведь здорово, правда?

Пустынная набережная Одера с рядами низкорослого декоративного кустарника вместо ограждения казалась призрачной и нечёткой в плывущей над ней серовато-белой дымке, словно размоченная акварель. В небе, подгоняемые ветром, торопливо ползли многослойные тяжёлые облака, цепляющие набрякшими брюхами зелёный шпиль высокого старинного костёла вдалеке. Около самой воды, рядом со стеклянной верандой маленького спящего ресторанчика, на широком деревянном помосте были кучей составлены похожие на тележки открытые самоходные автомобильчики под покрытыми лужами белыми пластиковыми тентами, испещрёнными туристической рекламой. Огромная, чёрная как смоль ворона спорхнула с одного из этих тентов, на мгновение зависла в воздухе перед самым лицом у Тео, раскидывая в стороны мокрые облезлые крылья, а потом присела на край решётчатого мусорного бака на высокой ножке и громко, угрожающе гаркнула: «Смер-р-р-р…»

– Кыш отсюда, – брезгливо сказал ей беловолосый.

Его лениво шевельнувшаяся ладонь коротко блеснула слабым серебристым светом, и ворона, сорванная со своего импровизированного насеста порывом мгновенного ветра, кувырком полетела было в воду, но тут же подхватила себя в воздухе, мерзко зашипела и растрёпанным комком шлёпнулась на вымощенную камнем серую дорожку рядом с Тео, приобретая очертания маленького, размером с небольшую кошку, то ли карлика, то ли гнома с чёрной дырой на месте лица и на коротких толстых ножках.

– Нигде от них покоя нет, – блондин с наслаждением отвесил карлику смачного пинка, и тот, пролетев несколько метров вдоль дорожки, снова грохнулся оземь и с громким пыхтением припустил прочь через увешанный гроздьями разноцветных замков пешеходный мост, чуть не сбив с ног одетого в длинную мантию и шляпу мужчину, который бродил по противоположному берегу и один за другим гасил декоративные газовые фонари.

От неожиданности тот едва было не выронил шляпу, потом проводил гнома взглядом, неспешно покачал головой и снова принялся за работу.

– Невозмутимый народ, – хмыкнул Вильф, с любопытством глядя на фонарщика.

– Бреслау – средневековый город, чего ты хочешь, – пожал плечами Тео. – Тут кто-нибудь обязательно да должен уметь видеть низших… Так что же тебе мешает попробовать повторить подобное самому, а, воин? – он насмешливо прищурился, продолжая прерванный разговор. – И уже никогда больше не надо будет никому завидовать… м-м?

– Для этого нужно быть Сегуном… – Вильф улыбнулся и тоже шагнул на узкий мостик, рассеянно ведя пальцами по блестящим от влаги зелёным металлическим перилам.

– Правитель – подлинный тули-па, – согласно кивнул Тео. – Для меня честь знать его своим делателем.

– Да… найти настолько сильное сердце, отобрать самое ценное, сломать, добиться клятвы… – мечтательно протянул Вильф. – Чёрт, но это же столько работы, Тео. Нет, у меня на подобное никогда не хватило бы терпения… хотя оно того и стоит, безусловно. Терпение вообще никогда не было моей сильной стороной, – на губах рыжеволосого снова мелькнула слабая улыбка. – Ты же знаешь…

– Скажи лучше, что тебе просто пока что вполне хватает и моей крови, м-м? – ухмыльнулся Тео.

Последовала пауза.

Вильф остановился на середине моста, сцепив в замок внезапно побелевшие пальцы, и некоторое время молча смотрел на беспокойно плещущую серую воду под собой. Висящая в воздухе сизая пасмурная хмарь, казалось, без следа глотала тяжёлый низкий гул только начавшего просыпаться города. Над рекой змейками ползли седые нити промозглого зыбкого тумана; в холодном утреннем воздухе, густом, влажном и тяжёлом, как молоко, отчётливо разносился слабый горьковатый запах дыма от далёких угольных печей.

– Я… благодарен за то, что ты тогда остался жив, – тихо сказал наконец мужчина, не глядя на Тео.

Тот встал рядом и тоже опёрся локтями о мокрые перила.

– Владетель милостив, – задумчиво отозвался он. – Но всё же воскрешать воинов из мёртвых – это, хм-м… вовсе не в его привычках. Может быть, это акеру… Он ведь провёл тебя по самому краю тогда… верно же?

– Я ни о чём таком тогда не думал… я хотел, чтобы… – рыжеволосый запнулся и резко сжал губы.

– Молчи-молчи. Всё знаю, – Тео покачал головой. – Не надо ничего говорить, воин.

– Когда Владетель нам… когда я только узнал, что этому лисьему отродью всё-таки удалось не сдохнуть…

Толстая железная опорная балка моста с треском прогнулась под пальцами Вильфа; в воду посыпались чешуйки зелёной краски.

– Хаук не заслуживает быстрой смерти, нет, – с глухой ненавистью выговорил он, продолжая глядеть вниз. – Он не заслуживает даже хоть сколько-нибудь… сколько-нибудь честного поединка. И он не увидит меня больше в честном поединке, Тео. Я уничтожу его. То, чего он заслуживает…

Мужчина рывком сдёрнул с решётки ограждения разом целую горсть ржавых металлических замочков и начал медленно, с хрустом сминать их в напряжённых ладонях в один большой серебристый комок.

– Ну-ну, воин, не заводись, – светловолосый усмехнулся. – «Гордитесь своими врагами», ведь помнишь? А? Помнишь же? – он протянул руку и взъерошил Вильфу густые медные кудри на затылке.

– Оставь… – тихо фыркнул тот, отводя глаза.

– Отчего же? Это же всегда был твой любимый лозунг, разве нет? – возразил Тео. – Как там говорится дальше, кстати, м-м?

– Гордитесь, и их успехи станут вашими успехами, – нехотя проговорил Вильф, разжимая ладони и роняя увесистый стальной шарик в шумно плеснувшую воду. Потом он посмотрел на Тео и опять невольно улыбнулся. – Чёрт, нет, ну вот ему, тогда и там, легко было говорить…

Беловолосый хлопнул его по плечу.

– Пойдём-ка лучше обратно в Цитадель, орлиное сердце. Покажешь мне в деталях, что именно ты сделаешь с Хауком, когда снова встретишь его в бою, м-м? Да и твой оруженосец наверняка там заждался уже…

Глава 6

«…Нет, ну вот что у всех этих клубных дизайнеров, интересно, творится в мозгах? Кому только могло прийти в голову делать писсуары изнутри зеркальными?» – недоуменно спросил себя Флинн, с облегчением застёгивая многочисленные, позвякивающие, как монетки, заклёпки на серебристых кожаных штанах концертного костюма и всё ещё глядя на искажённое отражение своего мокрого от пота лица со слегка осоловелыми глазами и уже основательно поплывшим демоническим гримом: покрытые белилами щёки, карикатурно вырисованные брови, огромные чёрные круги вокруг спрятанных под бледно-розовыми линзами глаз, густо обведённый кроваво-красной краской рот… Как есть Астарот.

«А ещё Велиал, Асмодей и Мамона в одном лице», – подумал музыкант с удовлетворением: грим он всегда предпочитал наносить себе сам, лично, получая от этого процесса немалое удовольствие, и сегодня, на Хэллоуин, это у него получилось, как казалось Флинну, как-то особенно удачно.

Впрочем, настоящие демоны вряд ли бывают так унизительно зависимы от собственной физиологии. Всё же демонам не положено отвлекаться на еду или там на сон. Как ни крути, а их работа – преследовать смертных и строить тем всяческие коварные демонические козни… Как минимум, в противном случае всё будет в высшей степени не романтично… тьфу, то есть не демонично. Астарот на унитазе, подумать только, какая это была бы возмутительная вульгарщина!

«А вот вам, так сказать, неприглядная проза жизни обычного смертного, – ухмыльнулся про себя Флинн. – Очень трудно оставаться на сцене в должной мере демоничным, когда все мысли только о том, как бы тебе поскорее воспользоваться уборной…»

По большому счёту он был сам виноват, конечно. Может быть, стоило всё-таки послушать Фрейю и не накачиваться так уж основательно горячительным перед самым концертом. Но Флинн на тот момент сумел убедить себя в том, что ему просто необходимо накануне выступления несколько… взбодриться. Хотя самолёт из Торонто и приземлился в Берлине ещё сегодня утром, и мужчина, в общем-то, успел немного поспать и даже почти не лажал на репетиции.

Ну ничего, ещё только одна песня, и всё, дело, так сказать, сделано… что у них там осталось на бис? Ах да, точно, «Оставь планету»…

Слегка покачнувшись, Флинн вышел за дверь и тут же запнулся о стоящий посреди тесной гримёрки винтовой трёхногий табурет, похожий на детский стульчик. «Понаставили тут», – сердито подумал он.

Фу ты, чёрт, как же голова-то кружится… А вот и не от выпивки, а просто… просто душно тут очень. Душно и, это… накурено. Флинн уставился на висящий над дверью на заклеенной разноцветными афишами бетонной стене гигантский, с ладонь величиной, турецкий «глаз Фатимы» из синего стекла. Нет, вроде бы ничего уже больше не двоится…

Ладно, всё путём… интересно, у него там аспирин остался в отеле? Так, исключительно на всякий случай. Ах, у Фрейи в сумке точно что-нибудь да найдётся – не первый год вместе играют…

Флинн подошёл к гигантскому зеркалу, окружённому изогнутыми, словно змейки, трубками дневного света. Чуть не опрокинув на чёрный палас недопитую бутыль минералки с края уставленного пёстрыми флаконами и коробками с гримом столика, он на несколько секунд опёрся руками о колени, прислушиваясь к доносящимся из зала воплям и свисту. Ничего, потерпите, драгоценная публика. Дайте своему Асмодею чуток отдышаться…

«Волосы надо будет снова в чёрный покрасить, вот что, – подумал Флинн, отбрасывая с глаз слипшиеся от геля пряди. – А то голубоглазый блондин – это как-то уже не совсем демонично…» Разве можно такого всерьёз испугаться? А у него, вон, русые корни уже отросли сантиметра на полтора…

Взгляд мужчины упал на купленные накануне браслеты, небрежно брошенные на гримировальный столик рядом с мобильником. «Надеть их, может? А то… тут, конечно, всё запирается, но мало ли…» А Флинн, как-никак, вчера за них пятизначную сумму заплатил, если перевести в евро…

Он повертел браслеты в пальцах. Гладенькие, блестящие, даже словно бы какие-то тёплые. Почему-то вдруг очень захотелось нацепить их одновременно сразу на обе руки. Как там было у этих… египетских фараонов. А неплохо было бы, кстати, сочинить песню про какого-нибудь такого египетского фараона. Например, как в той санкт-петербургской легенде… Что-нибудь про душу, которую после смерти заточили в каменных сфинксов… а потом люди, которые смотрели сфинксам в глаза на рассвете, начинали бы сходить с ума…

Когда «Псы полуночи» выступали в Петербурге, Флинн очень любил приходить на берег Невы и рассматривать этих двух сфинксов. Что-то там чувствовалось такое, в этом месте… до мурашек странное и одновременно с тем жутко вдохновляющее.

Решено, так он и сделает, вот прямо завтра же в самолёте. Напишет про фараонов… тьфу, чёрт, в смысле, про сфинксов. Ещё с какой-нибудь никому толком не понятной, этакой бессмысленной, но очень глубокомысленной фразой в припеве… например… э-э… «но он любил гораздо реже, чем умирал бы, не солгав»… вот, вообще отлично!

«Главное, не забыть это предложение, когда протрезвею», – строго сказал себе Флинн, поправил насквозь мокрую от пота чёрную бандану, повязанную на лоб, и, подхватив со столика браслеты, нетвёрдым шагом двинулся обратно на сцену.

* * *

– Никогда бы не подумала, что на подобных мероприятиях можно так легко строчить сообщения в чат, стоя в первом ряду, – усмехнулась Диана. – Или это просто все эти рокеры сделались спокойнее со времён моей молодости?

– А мы тут вообще все очень дисциплинированные, – Верена зажала в потной ладони прозрачную пластинку телефона, перелистывая сделанные десять минут назад фотографии. – Вот в Мексике или в России, говорят, на концертах всё гораздо более жёстко…

Вот эта, где Флинн стоит около самой рампы на четвереньках с гитарой на шее, вроде бы получилась ничего. Белое лицо, розовые линзы, кривая, как у горгульи, улыбка на словно бы окровавленных губах…

Опции, отправить фото: пользователь «Суперволк». Файл отправлен.

«Круто, ага. Когда я был на их концерте здесь в Нью-Йорке, он ещё гримировался под сатира…»

«Испугался бы такого ночью в тёмном переулке?»

«Вряд ли. Я и пострашнее видел».

Стикер. Фея Динь-Динь, задумчиво закатывающая глаза. «У тебя, похоже, очень увлекательная жизнь».

«Ты даже не представляешь себе, насколько». Стикер. Монстроподобная летучая мышь, сидящая на оскаленной оранжевой тыкве.

«И тебе тоже счастливого Хэллоуина. Жаль, что тебя тут нет, мистер „я-видел-и-пострашнее“. Всё, я ушла наслаждаться прекрасным…»

В тот же момент в полумраке ярко вспыхнули огни рампы, и Верена поспешно засунула телефон обратно в сумку.

Сцена перед ней заполнилась полупрозрачными извивающимися голограммами, напоминающими тощих карликов в похожей то ли на спортивную, то ли на военную форме. Лица карликов закрывали уродливые средневековые маски с длинными птичьими клювами. Зал тут же наполнило угрожающее, делающееся всё громче и громче низкое тяжёлое гудение, перемежаемое тонкими трелями невидимой флейты, и эфемерные фигурки закружились в странном изломанном танце, то и дело наскакивая друг на друга; в публике раздались оглушительный свист и одобрительные возгласы.

– Смотри, Диана, они опять выходят, – Верена вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. – Я же говорила тебе, что это ещё не конец…

Свет снова померк, и секундой позже ослепительно яркий луч прожектора осветил одетую в тёмный, подпоясанный волосяной верёвкой монашеский балахон скрипачку. Солист с вымазанным чёрно-белым гримом лицом и закрытыми глазами стоял перед скрипачкой на коленях в клубах горьковато пахнущего искусственного тумана, который струился из многочисленных дым-машин под потолком, и Верена, мгновенно оценив эту мизансцену взглядом художника, невольно залюбовалась, глядя на них обоих: восхитительные маски, рабы своих ролей, перевоплотившиеся в существ из другого мира, из страшной сказки, из детского кошмара…

Меланхоличный голос скрипки, словно серебряными гирляндами, украсила череда переливающихся во мраке электронных аккордов, и в душном воздухе зала над головами людей поплыл ровный и проникновенный женский голос:

Картонные маски изгрызли крысята

и в трещинах стены в театре проклятом…

Не видеть, не видеть, не видеть, но жить –

вот мой сладкий бред… что ещё говорить?..

«Как же это всё-таки странно, – мельком подумала Верена. – Я столько раз слышала эту песню на финском, и только теперь могу вдруг понимать её слова…»

Звуки скрипки оборвались на высокой пронзительной ноте – словно прощальная вспышка ночного костра перед тем, как его затушит холодный утренний дождь в сером, наполненном сырыми тёмными тенями лесу, – и в следующий момент свет в зале плавно погас, и за спиной у скрипачки вновь разошёлся гигантский чёрный занавес, открывая красноватую, кроваво-пламенную глотку сцены с ярко освещённой ударной установкой, на которой красовался светящийся логотип в виде жуткого четырёхглазого безволосого пса с ощеренными клыками.

Зал восторженно взревел. И сразу же грянула уже совсем другая музыка – закладывающая уши, неторопливая и неумолимая, словно поступь сказочного великана, – и Флинн порывисто поднялся с пола, цепляясь руками за микрофонную стойку.

Укусы яда в тишине –

бежа-ать!

Невинность мелом на стене

распя-ать!

Любовь в безжалостном огне

забы-ыть!

И совесть в ядерной войне

уби-ить!!

Окружённый налетающими на него со всех сторон белёсыми призраками страшных голограмм мужчина протянул микрофон в зал. Публика подхватывала каждое его слово уже почти в экстазе, в животном кайфе от единения с музыкой, и внезапно обострившимся зрением Верена увидела, как будто бы прозрачные языки пламени, невидимыми факелами взметнувшись над толпой, сливаются в один бурный штормовой вал, и как этот вал, дрожа и вибрируя, стремительно катится поверх человеческих голов прямо к сцене. Верена почувствовала, как в солнечном сплетении у неё что-то сладко запульсировало, отзываясь на эту вибрацию. «Верховая и низовая энергия», – в очередной раз вспомнила девушка что-то из объяснений Пули. Слияние сил и обмен силами.

Красиво как…

– Посмотри, Диана… А у него ведь браслеты на руках, совсем как… наши, правда?

Опять на страшном тёмном дне

леж-и-им!

Оставь планету сатане –

бежи-и-м!!!

Солист, крепко сжимающий двумя руками микрофонную стойку, неожиданно пошатнулся. Лицо его исказилось от боли, и он опять рухнул на колени, почему-то так и не выпуская стойки из рук. «Вот это экспрессия», – успела подумать Верена, и в этот момент кисти у неё заломило, словно от погружения в ледяную воду – знакомо и необыкновенно сильно. Она обернулась к Диане и увидела, как на руках у той тоже начинают светиться чёткие золотистые линии. Женщина изумлённо повернулась к ней, перекрикивая вопли беснующейся толпы:

– Ты тоже это чувствуешь, или?..

И в этот момент свет на сцене начал дробиться и мерцать, вторя раскатам оглушительного барабанного соло. В зале сделалось совсем темно, потом всё вокруг осветилось красным, а потом опять рухнула тьма. Верена сумела ещё разглядеть, как Флинн опирается на руки, безуспешно пытаясь подняться, как вокруг его запястий вспыхивают ослепительно белые полосы, и как на некоторое время в мельтешении световых эффектов проступают контуры похожего то ли на кабана, то ли на гигантскую собаку зверя, всё ещё окружённого какими-то ещё более кошмарными голограммами.

Сумасшедший ритм ударных продолжал бить по ушам, а мужчина уже лежал ничком, почти не шевелясь. Откуда-то из-за кулис к нему стремглав выскочило несколько человек в чёрных футболках. Те торопливо помогли Флинну подняться и под руки увели со сцены – а вновь освещённая лучами направленных на неё со всех сторон прожекторов женщина в монашеском балахоне снова вышла к огням рампы, поспешно вскидывая к подбородку пузатую электронную скрипку.

Видно было, что импровизировать подобным образом на концертах ей было далеко не впервой.

* * *

– Мо-ой бог, Аспид, ну это уже просто скучно. Я ведь ещё даже во вкус не успел войти…

Вильф облизнул перепачканные кровью когти и рассеянно пнул оказавшийся под ногами крупный серый булыжник, похожий на чьё-то огромное пятнистое яйцо. Булыжник пронзительно пискнул, выбросив в воздух разом несколько десятков тонких червеобразных щупов, и, как футбольный мяч, отлетел метров на десять в сторону, приземлившись у подножия гигантской горы, под которой громоздились груды осыпавшихся, вероятно, в незапамятные времена замшелых валунов.

– Нет никакого удовольствия тебя мучить, пока ты так легко позволяешь себя парализовать, маленький тули-па.

Под сводами боевого зала царил зыбкий полумрак, который лишь высоко под почти невидимым снизу пещерным куполом прокалывали лучи яркого-белого, очень похожего на дневной света из узких скальных ниш. Полумрак смущал Аспида особенно – он совершенно не понимал, каким образом при таком освещении вообще можно толком различать действия противника, не говоря уже о том, чтобы как-то их предугадывать. («Это я тебя ещё пока полностью зрения не лишал, малыш, – рассмеялся как-то Вильф в ответ на его робкий протест. – Учись использовать глаза тули-па, находясь в человеческом теле, пока у меня окончательно не пропало настроение делать тебе поблажки…»)

Мальчик глядел на Вильфа с пола, тяжело дыша.

– Почему это всё время происходит? – хрипло спросил он. – Этот паралич… что я делаю не так?

Вопрос означал передышку – скорее всего, очень недолгую, и Аспид, пользуясь моментом, попытался сесть, опираясь на кровоточащие ладони. Обожжённые ноги всё ещё почти не слушались его.

Со склона возвышающегося по правую руку холма из пористой застывшей лавы стекал едва ощутимый поток горячего, пахнущего пеплом воздуха, и мальчик чувствовал, как в горле у него начинает мучительно щекотать при каждом вдохе. Холм был усеян глубокими расселинами – словно кто-то огромной стамеской вырезал в нём похожие на исполинские ступени уступы. Сидящий на краю одного из этих уступов Тео сдул с ладони трепещущую размытую тень, очертаниями напоминающую полупрозрачного, отливающего медью электрического ската, и насмешливо посмотрел на мальчишку сверху вниз.

– Ты не отпускаешь человеческое, Аспид, – сказал он. – А человеческое делает тебя слабым.

– Как это?

Вильф неторопливо приблизился и присел за спиной у Аспида на корточки.

– Всё очень просто, юный воин. Тули-па безразлично всё то, чего ещё боится бывший смертный внутри тебя…

Жёсткая ладонь плотно легла ему на губы.

– И этот смертный – твой враг, малыш. Он лишает тебя контроля над собственным телом…

Пальцы другой руки вдруг зажали ему нос, и Аспид, не успевший сделать вдох, инстинктивно дёрнулся, пытаясь освободиться.

– А врага жалеть недопустимо, ведь верно? Врага нам нужно стреножить… привязать к его ножкам большой тяжёлый камень… и потом пустить его поплавать…

Лёгкие почти сразу отчаянно зажгло. «Это вот так и было, так и было когда-то давно, в прошлой жизни, в школьной уборной», – мелькнуло в голове. Когда чужая рука давит на шею, не давая поднять лицо от воды, судороги заставляют всё тело сжиматься, словно от озноба… удушье раскалёнными прутьями пронзает трахею, а потом и всё туловище, кусает, режет…

Дикая тяжесть навалилась на грудь. Мальчик затрепыхался, как пойманная в силки птаха, судорожно пытаясь вдохнуть. В ушах шумело, всем телом он чувствовал всё ускоряющиеся удары собственного сердца. Перед глазами поплыло марево трепещущих жарких пятен – красных, оранжевых, белых…

– Забудь человека, Аспид. Ты не принадлежишь ему. Чувствуешь, как ему страшно? Пускай он умирает, – раздался тихий вкрадчивый голос у него над ухом. – У тебя нет тела. Нет сердца, нет лёгких. Как у твоей тени на этой стене. Ты не умеешь дышать. Ну-ну, не дёргайся, маленький тули-па. Ты ведь знаешь, что я тебя не отпущу, м-м?

Кровь с бешеным стуком забилась в висках, и Аспид рефлекторно потянул слабеющие руки к горлу, уже не ощущая больше почти ничего, кроме ожогов красно-жёлтых огней, которые плескались где-то глубоко-глубоко в груди, выныривали на поверхность сознания, а потом снова тащили его вниз, в бездонно-жаркую глубину. Ледяная вибрация хлынула по позвоночнику, руки перестали слушаться, от пальцев к локтям снова прокатилась болезненная волна cонемения.

– Меня утомило с тобой возиться, Аспид. Ты у меня сейчас вот прямо в таком виде отправишься в базальтовые пещеры, я тебе обещаю. Может, его хоть там сумеют привести в чувство, как думаешь, Тео?

– Всё может быть, Вильф, – блондин сцепил пальцы на колене. – Вообще, насколько я знаю, низшие очень любят беспомощных деток, когда те пальчиком пошевелить не способны…

Сознание плыло – колючий песок вместо дыхания, ядовитый дым вместо лёгких; Аспид из последних сил замотал головой, ощущая себя марионеткой из дурацкого кукольного театра. Его умоляющий взгляд встретился с рдяно светящимися глазами внимательно наблюдавшего за ними Тео – и беловолосый неожиданно усмехнулся, укоризненно качая головой.

– Ну вспомни хоть, как ты обычно ныряешь в Цитадель, юный воин, – посоветовал он негромко. – Или ты когда-нибудь боялся захлебнуться при этом?

Тело начало обмякать; мальчик вдруг крепко зажмурил глаза, потом пальцы мучительно дрогнули, и он с усилием поднял к груди трясущиеся руки, медленно скрещивая запястья.

Фигура Аспида ослепительно вспыхнула зелёным, на миг делаясь полупрозрачной и эфемерной, – и в следующий момент он вырвался из рук Вильфа и стремительно перекатился по полу подальше от него, ещё в движении принимая зверя. Там, где он только что находился, остался висеть лишь столб ядовито-оранжевого дыма, состоящий из тонких извивающихся нитей. Нити тут же заискрили и хищно потянулись к лицу Вильфа; мужчина небрежно стряхнул с себя призрачную паутину ладонью, и та золотистыми блёстками безжизненно осыпалась на пол.

– Смотри-ка, получилось… – улыбнулся он. – Но ты ведь понимаешь, что в настоящем бою я вряд ли стал бы так терпеливо дожидаться, пока ты наконец удосужишься поставить блок, малыш? – он подошёл ближе. – И уж тем более я никогда не стал бы оставлять при этом свободными твои ла-апки… м-м? Что, закрепим навык?

Над головой Аспида свистнула петля мгновенно раскрученной удавки. «Если подпустил врага близко – лучше атакуй», – вспомнил он и тотчас пригнулся, отпрыгивая назад и выпуская из лап два тонких, блестящих, как трёхгранные стилеты, жала. Правая рука полетела вперёд, целя острием мужчине под подбородок.

– Хорошая попытка, – рыжий отдёрнул голову, ловя ящера за запястье и выкручивая его в сторону. – Но правильно замахиваться тебе ещё надо поучиться…

Правая рука потянула Аспида вниз, а левая – вверх, и тот ахнул от боли, чувствуя, как теряет равновесие. Вильф резко наклонился вперёд, опрокидывая его на усыпанный каменной крошкой пол, и сейчас же наступил коленом на поясницу:

– Так вот, малыш, о лапках… Обычно, чтобы твой противник не рвался лишний раз принимать позу силы, с ним делают следующее…

– Может быть, всё-таки не стоит, Вильф? – послышался вдруг мелодичный женский голос над их головами. – Мальчик ведь, кажется, показывает успехи, разве нет?

Ребром занесённая над заломленной рукой ящера ладонь на миг замерла, и тот тут же попытался перекатиться на бок и сбросить противника со своей спины.

– Как скажешь, Правительница, – не поднимаясь с колен, рыжеволосый на секунду наклонил голову, слегка ослабляя захват.

Аспид рывком вывернулся, откатываясь прочь, вскочил на ноги и тут же выставил перед собой огненно полыхающие когти, окружённый тонкой радужной плёнкой энергетического щита. Потом он посмотрел на Милис и, опомнившись, неловко приопустился на одно колено, касаясь правой лапой пола.

…сколько времени, интересно, Правительница уже наблюдала за ними?

– Иди, маленький тули-па, – кивнул ему Вильф. – Считай, что тебе повезло сегодня. Я с тобой попозже закончу…

Крутая скальная гряда вдалеке, над которой стаями вились странные длинноклювые птицы, похожие на мелких птеродактилей, внезапно осветилась тусклым розовым светом, и Аспид всем телом почувствовал пронизавшую землю дрожь, когда там, за грядой, что-то забулькало и загрохотало, а потом раздался подхваченный эхом оглушительный свист и клёкот, и снова сделалось тихо.

– Выглядишь так, словно несёшь нам добрые вести, Правительница, – успел он услышать задумчивый голос Тео, уже складывая руки для скачка.

Женщина улыбнулась.

– Ты всё верно чувствуешь, воин. Для вас двоих есть работа…

* * *

– Таким образом, современная биоинженерия – это наука интегрального типа на стыке молекулярной физики, химии… – Алекс начал загибать пальцы на правой руке. – Медицины, бионики, информатики… а также, что особенно важно, микробиологии и генетики.

Он выключил приклеенный к обшитой кремовыми панелями стене аудитории огромный, словно простыня, телемонитор, усыпанный разноцветными слайдами, и снова поднялся за высокую деревянную кафедру.

– Используя нейросети и другие технологии искусственного интеллекта… которые в последнее время развиваются, как вы все знаете, чрезвычайно высокими темпами… эта наука занимается изменением свойств живых организмов. Например… каких? – он вопросительно взглянул на своих притихших слушателей.

– Колоний бактерий? – тут же поднял руку длинный вихрастый парень в круглых очках, вынимая изо рта в мочало изгрызенный карандаш.

– Совершенно верно, – подтвердил Алекс, сочувственно покосившись на карандаш. – Бактерий или вирусов… а также эта наука изучает управляемое развитие разнообразных биосистем, таких, допустим, как мицелий, или, проще говоря, многоклеточная грибница… Да, Алиса?

– Алексей Владимирович, получается, что та техника, которую использовали в Новой Африке, тоже была разработана на биоинженерной основе? Ну, это их оружие, которое вроде бы использует растительные споры?

Хрупкая кудрявая девушка в тёмно-синем дамском блейзере поправила на шее пушистый шерстяной шарф – отопление на выходных так и не успели толком продуть, и от высокого закрытого окна отчётливо тянуло по полу сырым осенним холодком, – и сняла с глаз плоскую маску виртуального информатора. «Вот повадились же ходить с этими штуками на лекции, – привычно посетовал про себя Алекс. – И как у этих детишек только голова кругом не идёт от такого обилия экранов единомоментно…»

– Насколько мне известно, существует и такое предположение, – сдержанно отозвался он. – Но давайте-ка мы с вами будем оставаться в рамках темы, коллеги…

Алекс бросил короткий взгляд на дисплей лежащего на кафедре смартфона.

– Впрочем, на моих часах всё равно уже почти десять вечера, так что наше время на сегодня, дорогие мои, четверть часа назад как истекло. Надо бы нам с вами расползаться по домам…

Парни и девушки, сидящие за составленными вместе тяжёлыми библиотечными столами с чёрными кожаными столешницами, тут же с готовностью завозились, сворачивая в трубочки и складывая в сумки настольные планшеты, и вразнобой начали прощаться. Алексу всегда нравились студенты-вечерники – было среди них немало довольно-таки взрослых ребят, которые искренне считали биологию своим призванием, и работать с ними всегда было очень интересно. Но даже у самых прилежных из них глаза к вечеру, как правило, уже неумолимо слипались, и на последней паре мужчина неизменно чувствовал острую жалость, физически ощущая, как накрывает сидящих в аудитории невидимый свинцовый купол неодолимой усталости.

По полированной стенке стоящего рядом с дверью книжного шкафа вдруг отрывисто постучали костяшкой пальца. Алекс поднял глаза – и с лёгким удивлением улыбнулся, приветственно разводя в стороны руки:

– Какими судьбами вы к нам так поздно, Полина Геннадьевна? Ночь уже почти на дворе… Неужто приключилось что-то, напрочь исключающее возможность телефонного звонка?

Пуля проводила взглядом последнего из студентов, с невнятным «до-свидань-лексей-владимич» выскользнувшего за дверь, и молча кивнула.

– У тебя сейчас есть время, Алексей? – спросила она, глядя через его голову на чучело сложившего крылья орла, примостившееся на застеклённой полке в углу аудитории, сплошь заставленной запаянными пробирками.

– Конечно, – отрывисто проговорил Алекс, сразу же становясь серьёзным.

Мужчина накинул пиджак, подхватил с кафедры ключ-карту, и они вышли в длинную галерею, заполненную тёплым жёлтым светом, льющимся из плоских квадратных светильников под потолком. Университетская библиотека в этот час уже закрылась, и в галерее было пустынно. Многочисленные овальные портреты, висящие в простенках между высокими полукруглыми окнами, за которыми клубилась промозглая слякотная мгла, строго смотрели на них со стен. Прохладный воздух еле заметно пах деревом и книжной пылью. На обшитой потрескавшейся искусственной кожей скамейке под одним из окон валялась позабытая кем-то выключенная библиотечная планшетка с выдавленным на пластиковом чехле инвентарным номерком.

Пуля молча шла рядом с Алексом, озабоченно поджимая губы. Старинный паркет едва слышно поскрипывал под подошвами её высоких старомодных сапог.

– Если хочешь, мы можем пройти ко мне в кабинет… – неуверенно предложил Алекс, по привычке скользя взглядом по корешкам древних фолиантов в двустворчатых, тянущихся до потолка деревянных шкафах, которые были выставлены вдоль стены галереи.

Женщина отрицательно покачала головой.

– Лучше на улице, – напряжённо ответила она. – Мне так будет спокойнее…

Глава 7

– Знаешь, а это ведь даже очень забавно, Тео, – задумчиво произнёс рыжеволосый, затягивая в узел мокрые кудри, которые немилосердно трепал долетавший с воды ветер. – Последний раз я, хм-м-м… близко общался с музыкантами, когда у смертных ещё были в ходу граммофонные пластинки…

– Полагаешь, что ты так уж много потерял, воин? – скептически отозвался блондин и перешагнул через очередную лужу, в которой свечными огоньками дрожали отражения тусклых уличных фонарей.

– А вот это мы сейчас и узнаем, – улыбнулся Вильф.

Они вышли к красному кирпичному мосту с двумя украшенными флюгерами остроконечными башнями, между которыми над зубчатыми арочными сводами то и дело с грохотом пролетали жёлтые стрелы ярко освещённых железнодорожных составов. Прямо напротив моста стояло лакированное деревце туристического указателя, обклеенное пёстрыми телемониторчиками, а рядом с указателем высился одинокий огрызок покрытой граффити бетонной стены, который был заботливо заключён под прозрачный защитный колпак, весь мокрый от сыплющей с чёрного неба мороси. Снующие вокруг многочисленные прохожие стайками обтекали колпак, прячась под неуклюжими разноцветными зонтиками.

– Вы не скажете, как мне попасть отсюда к вокзалу? – рядом с Тео вдруг остановилась молодая женщина с полными бледными щеками и вьющимися от влаги тёмными волосами, которые спадали на прикрытые прозрачным дождевиком сутулые плечи.

В одной руке женщина тоже крепко сжимала раскрытый полосатый зонт, пытаясь не дать тому вывернуться наизнанку от резких порывов ветра, другой – придерживала просторную детскую коляску, в которой сидел пухлый карапуз лет пяти, наряженный в карнавальный костюмчик чёрной летучей мыши.

– Отчего же нет, – хмыкнул беловолосый, проводив глазами ниточку очередного поезда, который медленно, как гигантская гусеница, прополз через протянутый над перекрёстком виадук. – Тебе всего лишь нужно и дальше идти по этой набережной вперёд, никуда не сворачивая.

– Ой, как здорово, что вы тоже говорите по-голландски! У меня так сильно заметен акцент, да? – затараторила женщина, близоруко щурясь на белые кубические часы на высоком столбе, торчащем из асфальта на противоположной стороне улицы. – А то я впервые в Берлине, а здесь всё так… так запутанно… Я, кажется, сначала села в какой-то не тот автобус, и теперь нас уже почти час как ждут все остальные гости, а мы вот…

– Дядя, а почему у тебя клюв? – спросил вдруг мальчик, задирая голову и показывая пальцем на Вильфа.

– А чтобы драться с врагами, – улыбнулся рыжеволосый, с любопытством разглядывая того с высоты своего роста.

– Простите его, он у меня сам на себя не похож сегодня, – женщина смущённо потрепала мальчика по белокурым вихрам. – Хэллоуин ведь как раз, а здесь же у них кругом ночные клубы, везде бродят всякие разные… вампиры с демонами, вот он и…

Она стеснительно улыбнулась, не договорив:

– А может быть, просто переживает, что все конфеты на вечеринке достанутся другим, верно, Леви?

– И крылья у тебя тоже есть, да? – не унимался ребёнок, не обращая никакого внимания на мать и не отрывая от Вильфа зачарованного взгляда больших серо-голубых глаз.

– Может, и впрямь лучше не будешь задавать чужим столько лишних вопросов, м-м? – негромко спросил рыжий, опускаясь на корточки перед коляской.

Потом он внимательно посмотрел мальчугану в глаза и договорил, не размыкая губ, так, что лишь стоящий рядом Тео увидел, как в темноте с лёгким шипением чуть приоткрывается, выпуская длинный тонкий язык, полупрозрачный бронзовый клюв: «А не то ведь приду к тебе ночью, когда все с-спят, а ты совсем один в с-своей кроватке… загляну под твоё одеялко… с-стану пить твою кровь…»

– А я тебя не боюсь!

– Да ну? – спросил Вильф вслух.

«Может быть, и руку мне даш-шь?» – беззвучно добавил он, прищуривая слабо заалевшие глаза, и медленно поднёс к лицу карапуза подрагивающие в дымке трансформации железные когти, острые, как мясницкие крюки.

– А вот и да! – тот скорчил непонятную гримаску и вытянул ладошку, вкладывая её в раскрытую птичью лапу.

– Детка, оставь человека в покое, – рассеянно проговорила мать, сосредоточенно разглядывающая карту города на покрытом водяными брызгами экране мобильного. – Хватит уже приставать к посторонним…

– Я тоже хочу клюв, как у дяди, – сказал ей мальчик, выпуская из пальцев ладонь Вильфа и глядя вверх. – И чтоб летать…

* * *

– …а ты любишь Берлин?

– Можно ещё фото?

– А у вас когда-нибудь будет снова настоящий тур?

– …вот здесь можно ещё добавить «для Катарины»… это девушка моя, да… вот спасибо…

– А как ты пишешь свои песни?

– Они обычно сами себя пишут, ангелочек… а я всего лишь их проводник в этот бренный мир, – с привычным пафосом отозвался сидящий за обшитой светящимся пластиком барной стойкой Флинн, расписываясь очередной девчонке ядовито-красным маркером прямо на чехле усыпанного стразами гигантского смартфона.

Голос его звучал уже почти нормально, несмотря на то, что Флинну постоянно приходилось перекрикивать ритмичный грохот танцевальных битов, доносившийся со всех сторон. Так что сейчас музыкант был занят очень важным делом: он пытался изо всех сил продемонстрировать окружающим – прежде всего, конечно же, Фрейе, стоящей на другом конце зала в окружении малолетних (большинство из них и правда годилось ей как минимум в сыновья) поклонников, – что у него всё под контролем… и в целом всё в полном порядке. Вот, пожалуйста, вышел же к людям, общается, так сказать, и даже голова у него, между прочим, почти совсем не болит…

Впрочем, Флинн хорошо понимал, что самое позднее завтра утром, когда рядом не будут греть уши ни бесконечные «филинг-фристы» со своими видеотрансляциями, ни ребята из собственной группы, не относящиеся к «ближнему кругу», его наверняка ожидает со скрипачкой далеко не самый приятный разговор…

– А почему у тебя так много текстов о смерти и о насилии?

– Трудно объяснить, золотце. А почему бы и нет?

– Это, наверное, что-то личное, да?

– Это всегда личное. В конце концов, в призме нашего творчества всегда отражаются только наши собственные грехи… где, здесь, прямо на футболке? Да чего же нет, могу и на груди, только смотри, этот маркер долго не смывается…

В силу многолетней привычки общение с почитателями практически не мешало мужчине думать о своём.

Нет, бывало, конечно, и раньше, что у Флинна от спиртного или ещё чего другого бодрящего вдруг начинала кружиться голова во время выступлений – пятьдесят лет это вам не двадцать, да ещё когда все нервы натянуты звуками музыки, когда все струнки души до единой дрожат от единственного её аккорда… в общем, всякое бывало.

Но не так же, чёрт побери, чтобы совсем-то уж с ног валиться! Что это могло быть вообще, сердце? Оба запястья болят, как сволочи, говорят же, что такое случается иногда из-за сердца…

Может быть, и впрямь стоит потихоньку начинать завязывать с выпивкой…

А с другой стороны, а не чёрт бы с ним?

Флинн рассеянно махнул бармену, чтобы тот повторил пиво. Всё равно из жизни живым не выйдешь…

«Ну ладно, наверняка никто ничего почти что и не заметил, – нервно сказал себе Флинн, мысленно обращаясь к Фрейе, и в очередной раз скорчил профессионально-зверскую рожу, покровительственно приобнимая за талии сразу двух девчонок, делающих фотографии с вытянутой руки. – А тому, кто заметил, мы скажем в случае чего, что так оно всё, так сказать, и было задумано, а? Раньше это всегда прокатывало на „ура“, и никаких тебе проблем…»

…а самое поганое заключалось в том, что вдобавок ко всем прочим неприятностям куда-то бесследно пропали те самые браслеты с аукциона, которые Флинн вроде бы перед этим оставлял в гримёрке.

Он же как будто собирался потом их надеть… или всё-таки нет?

– А песня «Умирает закатное солнце» – она же про войну в Новой Африке, да?

– Боже упаси… У меня вообще нет песен о политике.

– А о чём тогда?

– Просто я так вижу и чувствую наш мир… Что, какая демозапись? Нет, конечно, не тут, дружок. Пришли на адрес «Миднайт Рекордс», у нас в сети есть все контакты. Да-да, мы всё всегда слушаем лично…

Крутящийся зеркальный шар под потолком бросал серебристые отсветы на нечёткие силуэты на танцполе, цветные прожекторы выхватывали из темноты причудливые, будто и вовсе не человеческие, тени. Безучастный, казалось, ко всему происходящему ди-джей – то ли в гигантских тёмных очках, похожих на мотоциклетные, то ли в замаскированном под них виртуальном мониторе, – прилежно тряс дредами, окружённый клубами сигаретного дыма, который змейками извивался под потолком в проблесках часто мигающих стробоскопических вспышек.

Толпа вокруг Флинна вроде бы слегка поредела – судя по всему, организаторы в кои веки раз вняли просьбам музыкантов и не стали раздавать на вечеринку после концерта совсем уж невменяемое количество проходок, – и мужчина с некоторым облегчением поднёс к губам ледяной пивной бокал, опустошив его разом чуть ли не наполовину.

Потом Флинн снова старательно попытался сосредоточиться и напрячь сопротивляющуюся память.

…нет, ну он ведь совершенно точно стоял тогда перед зеркалом в гримёрке, и ему в голову ещё пришла абсолютно гениальная идея какой-то новой песни (в этом месте воспоминания, как назло, делались особенно нечёткими). Выходит, браслеты он после этого так и не надел – куда бы они могли иначе деться? А может быть, он вообще оставил их в отеле?

Проще всего было бы уточнить всё это у Фрейи, но Флинну достаточно было один раз увидеть её выражение лица после сегодняшнего выступления, чтобы мужественно отказаться от этой затеи до лучших времён. Самым мягким, что она ему сейчас может ответить на подобные вопросы, было… было, в общем, определённо не то, что Флинну хотелось бы в данный момент о себе услышать.

Взгляд мужчины выхватил в толпе окружавшей его разномастной молодёжи двух женщин, стоявших несколько поодаль. Одной, с короткой мальчишеской стрижкой и тонким строгим лицом, усыпанным едва заметными веснушками, на вид было слегка за тридцать. Другая, с длинными густыми волосами, забранными в высокий тяжёлый хвост на затылке, явно была чуть помладше подруги, но тоже необычно собранная и серьёзная.

Обе стройные, светловолосые и довольно-таки симпатичные.

Встретившись с Флинном глазами, младшая девушка нерешительно приблизилась и прикоснулась к его руке, почему-то внимательно глядя мужчине не в лицо, а на покрытые многочисленными татуировками кисти. Стесняется, что ли? Надо же, какая прелесть…

– Флинн… – девушка обернулась на старшую подругу, и ему показалось, что та коротко кивнула.

– Где тебе расписаться, зайка? – подбодрил её мужчина. – Или ты хочешь фото?

И в этот момент женщина с короткой стрижкой шагнула ближе и решительно взяла его правую ладонь в свои:

– Произошло кое-что очень важное, Флинн…

Музыкант подавил невольную ухмылку, услышав, что та говорила по-фински. Ах, это сладкое бремя славы… Что ни говори, а приятно осознавать, что у «Псов полуночи» на родине существуют поклонники, готовые мотаться за ними по всей Европе.

– Нам надо поговорить с тобой, – женщина посмотрела ему в глаза.

Руки у неё были мягкие и тёплые. На секунду мужчине почудилось, что те даже словно бы засветились в прыгающих по залу лазерных лучах, совсем как отвороты его куртки обычно светятся под дискотечными ультрафиолетовыми лампами.

– Нужно поговорить, – настойчиво повторила женщина, не отрывая взгляда от его лица. – Не здесь.

Несмотря на ревущие танцевальные басы и несмотря на то, что та и произнесла-то эти слова вроде бы совсем даже негромко, Флинн отчего-то услышал её голос так отчётливо, словно тот звучал из мониторных наушников. Окружающие будто на миг отдалились от него, отделённые какой-то сумеречной тенью, и толпа почему-то тоже расступилась, но Флинн заметил это лишь краем глаза. Запястьям сделалось горячо, и внезапно мужчине показалось, что он может расслышать сейчас своё дыхание, а может быть, торопливый ритм собственного сердца, обволакивающий сознание золотисто-белой ласковой пеленой… как на берегу моря, утром, в дымке непроснувшегося воздуха, когда кажется, что тебе подарили крылья…

Неожиданно для самого себя Флинн широко улыбнулся.

Бывают же на свете девчонки с такой потрясающей энергетикой…

– Ну… пойдёмте, милые, раз так, – сказал он. – Я знаю тут одно место…

* * *

– Что, небось пометил очередного любимчика, м-м? – ухмыльнулся Тео, когда они миновали мост и зашагали по пёстрой от переливающихся неоновых огней улице, вдоль которой по подсвеченной в темноте красной кирпичной дорожке целеустремлённо мчались мокрые велосипеды и помигивающие разноцветными лампочками автономные роллеры.

Один из велосипедистов на какой-то футуристической тарантайке с тремя колёсами, круглым рулём и прицепленным к багажнику радужным флажком пронёсся на красный прямо под носом едва успевшего затормозить автофургона; тот отчаянно засигналил, и, вторя ему, со всех сторон тоже раздалось разноголосое рассерженное гудение десятка тормозящих машин.

– Ну он же са-ам захотел, – протянул Вильф, проводив велосипедиста задумчивым взглядом. – Обычно они сразу начинают плакать… Нет, знаешь, а мне вот всегда очень нравились маленькие смертные. Из них же можно слепить всё что угодно, правда?

– А ведь Владетель был прав… Ты прирождённый делатель, воин. Вон и Аспид… – Тео покачал головой. – Не сомневаюсь, что у тебя получится.

Рыжеволосый польщённо улыбнулся:

– Посмотрим, хм, лет через десять… что из него там вырастет. Это ведь здесь, верно, Тео? – спросил он, рассматривая похожее на заброшенный склад одноэтажное бетонное строение без единого окна на противоположной стороне улицы, громадное и сплошь обклеенное многочисленными плакатами. – Если я правильно помню, то он сейчас должен будет… что… что за… дьявол!!!

Голос Вильфа неожиданно оборвался протяжным змеиным шипением, и мужчина медленно шагнул вперёд, не отрывая глаз от трёх появившихся из-за тяжёлой металлической двери фигур – мужской и двух женских. Тео перехватил его взгляд и в следующий же миг молниеносно поймал рыжего за ярко вспыхнувшее запястье, заставляя отступить за круглую рекламную тумбу, которая стояла в густой тени около светофорного столба.

– Ти-хо, – негромко и жёстко приказал он, крепко сжимая на напряжённой кисти Вильфа блеснувшие металлом пальцы. – Не открывайс-ся. Я не хочу, чтобы они почувствовали нас сейчас…

Неслышно выругавшись, Тео быстро повёл в воздухе свободной рукой, и жёлтый светящийся ободок вокруг тумбы мигнул и тут же погас, погружая и так плохо освещённую улицу вокруг них в окончательный мрак.

– Опять!! – рыжеволосый скрипнул зубами от ярости. – Как, дьявол их всех разбери по косточкам, ни-шуур это снова провернули, а, Тео? Ну вот как?! Правительница ведь сказала, что прошло не больше часа на этот раз… Откуда они могли узнать? Нет, пус-сти меня, я сейчас-с этих гадин…

– Успокойс-ся, воин, – Тео придержал его за локоть, не давая свести ладони на груди. – Ввязаться в бой сейчас означает проиграть нового соратника. Это будет не лучшая стратегия, поверь мне. Как сказал бы Сегун, сильный ястреб прячет когти до поры…

– Японские премудрости, – пробормотал Вильф, раздосадованно опуская руки. – Ненавижу прятать когти…

Он вздохнул.

– И что же ты предлагаешь? Ждать, пока ни-шуур ему тоже прополощут мозги, как вон этой девчонке?

Тео усмехнулся.

– В этот раз мы поведём себя умнее, чем с девчонкой. У меня есть одна идея. Думаю, она придётся тебе по вкусу…

* * *

Этот роскошный кабак пристроился как раз на задворках того самого концертного клуба, где «Псы полуночи» только что выступали, и вроде бы даже принадлежал тому же самому владельцу.

Флинн, считавший, что вполне неплохо ориентируется в злачных заведениях Берлина, ценил это местечко прежде всего за то, что в ста метрах от входа здесь располагалась круглосуточная стоянка такси и беспилотников. Разнообразных таксистов, как, впрочем, и личных водителей, музыкант, правда, всегда терпеть не мог – мир нынче стал слишком уж прозрачным, а право на личную жизнь, даже у известных людей, никто не отменял, – зато вот беспилотник тут можно было без проблем заказать прямо к самой двери. А это после иных вечеринок бывает ох каким важным моментом…

Бар был в меру уютным, хотя претенциозная обстановка вокруг несколько и отдавала китчем: дорогие кожаные диваны, разгороженные узорчатыми дубовыми стенками, тихая восточная музыка из подвешенных в углу под потолком колонок, перемежаемая художественными стонами невнятно-эротического толка, и – ни одного окна, ни одного телемонитора, вообще ни единого яркого источника света… только овальное зеркало на потолке, который распространял сонное золотистое сияние. Самое то для задушевных бесед разной степени интимности. Флинну пару раз уже случалось зависать здесь с поклонницами после концертов, но эти двое были, несомненно, чем-то бодряще новеньким.

– Ну хорошо, в общем, суть я как будто уловил… – он подцепил татуированными пальцами пивную кружку и снова поднес её к губам. – Выше вас только звёзды, круче вас только яйца, и вы хотите, чтобы я был, так сказать, в вашей лиге, потому что у меня к этому есть сверхъестественные способности, так?

Кружка вроде бы была третьей по счёту. А может быть, уже и четвёртой? В любом случае, пиво после напряжённого концертного вечера, как обычно, шло как вода. Да ещё под такой экзистенциальный трёп…

– Нет, суть не в этом, – устало сказала женщина со стрижкой.

– А в чём же тогда? В борьбе, так сказать, добра и зла? Ну, сладкая моя, так ведь это всё давно уже устарело. Я в эти игры не игрок, я сам по себе. И вообще, доброго и злого в чистом виде на этом свете в принципе не существует.

– Ты что, всерьёз так считаешь? – с ужасом спросила его та, что была помладше.

Флинн посмотрел на неё, невольно переключаясь на привычный снисходительный тон, который он обычно использовал при общении с молоденькими журналистками:

– Ну вот даже теоретически, подумай, надо ли, например, спасать от смерти человека, про которого известно, что он после этого уничтожит весь мир?

– Добро и зло определяются поступками, а не их последствиями, Флинн, – блондинка со стрижкой откинулась на спинку дивана. – Последствия – это сила уже почти стихийная…

– Ну-у, это тоже вопрос, так сказать, философский, золотце, – протянул мужчина, отпивая ещё пива и пытаясь выудить что-нибудь подходящее случаю из числа смутных воспоминаний, оставшихся у него от недолгого посещения университета, который он бросил тридцать лет назад. – Существует же, например, ещё, э-э, эта… доктрина о всеобщей причинности…

– …кроме того, весь мир никому не под силу уничтожить в одиночку, – продолжила женщина, не дав ему договорить. – Это возможно только совместными усилиями большой толпы. Так что того человека, о котором ты спросил, надо было бы спасать даже дважды. Сначала от смерти, а потом от того, чтобы он захотел пойти под чужое покровительство и начал подстрекать к смерти других…

– Ну ладно, принято, – Флинн стукнул пустой кружкой о панель для автономных заказов на прозрачном стеклянном столике.

Столик был выполнен в виде аквариума со снующими внутри голографическими золотыми рыбками, похожими на крошечные лепестки каких-то экзотических цветов. Их мельтешение отвлекало, да и в голове уже очень прилично шумело, но в целом мужчина чувствовал себя в ударе. В конце концов, рассуждения о бренности бытия всегда были его коньком.

– А вот если в результате насилия вдруг родится ребёнок, которому суждено будет мир потом от уничтожения спасти?

– Да с какой стати это может служить оправданием насильника? Какое вообще одно имеет отношение к другому? – возмутилась длинноволосая, сцепляя ладони под подбородком.

– А такое, что всё в этом мире от-но-си-тель-но, зайка… Знаешь такую поговорку: лучше быть честным грешником, чем набожным обманщиком? Ну так и вот, – Флинн глубоко вдохнул плывущий в воздухе густой запах кальянного дыма, глядя на подсвеченную кирпичную кладку на противоположной стене. – Один и тот же человек кого-то может научить любви, а кого-то ненависти. Кого-то… скажем так, искусить, а кого-то, наоборот, удержать от падения. Причём в большинстве случаев человек, э-э… даже сам не подозревает об этом. Это всё происходит, так сказать, помимо нашей воли, потому что люди… так сказать, э-э… не в силах всем этим управлять.

– А ты всё-таки постарайся представить себе, что ты больше не человек, и поэтому ТЫ теперь в силах этим управлять, – с нажимом произнесла женщина со стрижкой. – В конечном счёте тебе ведь всё равно придётся выбирать сторону, Флинн.

– Чего это?

– Я же пыталась тебе объяснить только что: ты…

– Славная моя, – перебил её Флинн. – Я вот даже и сам не знаю, чего я с вами так запросто сюда припёрся, но, должен честно признаться, меня никто и никогда ещё раньше так креативно не клеил. Да ещё чтобы землячки…

– Да не землячки мы тебе, – уныло пробормотала младшая.

– Ну перестань ты уже кокетничать, золотце. Своя земля – земляника, так сказать… У меня бабушка родом из Южной Карелии, я хорошо знаю этот мягенький выговор. Сам так разговариваю. Лаппенранта ведь, верно? Я, между прочим, всегда считал, что в тех краях живут самые красивые девушки… Ты мне вот скажи лучше, а летать вы меня научите, зайки? А то я маленьким всегда мечтал. Может, махнём ко мне в отель, и вы побудете обе моими… э-э… инструкторами… инструкторками… как оно там сейчас правильно называется?

– Это безнадёжно, Верена, – коротковолосая покачала головой.

– Да покажи же ты ему! Он же просто не верит!

– Ну хорошо… – женщина зачем-то скрестила на груди руки.

Флинн уже открыл было рот, чтобы вставить в разговор какую-нибудь в меру развязную шуточку («А может быть, и не шуточку, – подумал он, глядя на серьёзные лица своих собеседниц. – Может быть, просто какой-нибудь галантный комплимент…») – но в следующий момент все крутящиеся на языке фразы разом вылетели у него из головы.

Бледное веснушчатое лицо женщины напротив сначала подёрнулось словно зыбким дрожащим туманом, а потом неожиданно расплылось перед глазами, словно картинка на экране телемонитора, на котором кто-то разрегулировал фокус. А на месте лица…

Флинн почувствовал, как у него болезненно перехватывает дыхание.

На месте лица появилась какая-то то ли кошачья, то ли медвежья морда – длинная, обтянутая огненно-золотой бархатистой шкурой. Потом на морде блеснули короткие острые клыки…

– Адова сатана… – помимо воли вырвалось у Флинна, и он судорожно зажмурился, тряся головой.

– Прос-сти… Мы совс-сем не хотели тебя пугать, – услышал он словно издалека странный, чуть свистящий голос.

Женщина опять смотрела ему в глаза, и лицо у неё снова было человеческим… вроде бы человеческим… только вот в коротких светлых волосах будто бы затухали крошечные огненные искры.

Кисти рук снова мучительно заныли; Флинн начал яростно растирать их пальцами, задел локтем пустую пивную кружку, и та с глухим стуком упала на покрытый цветастым персидским ковром пол.

Всё его игривое настроение словно ветром сдуло. «Это уже просто финиш, – вспыхнуло и погасло в мозгу. – Полный финиш. А ведь так хорошо всё шло…»

Когда же он снова успел так нализаться, а? В дрожжи ведь… до галлюцинаций… Отличненький вышел Хэллоуин, ничего не скажешь. Дерьмо поганое…

«Надо валить отсюда, пока ещё ноги держат, – конвульсивно подумал Флинн. – А потом сказать Фрейе, что та во всём, во всём, во всём была права…»

– Ты просто попробуй сделать это сам, – с улыбкой предложила ему длинноволосая. – Надо же, чтобы ты понял, наконец…

– Нет, вы знаете, я… мне… – мужчина встал, неловко придерживаясь рукой за перегородку ресторанной кабинки и чуть было не сорвав с неё какой-то выцветший гобелен. – Ничего у нас сегодня не выйдет, зайки… Мне надо бы… того… сегодня отдохнуть. И проспаться. Обязательно нужно проспаться…

Флинн торопливо пошарил в кармане джинсов, кинул на стол несколько скомканных бумажных купюр и, стараясь на всякий случай больше не оборачиваться, почти побежал к выходу.

Глава 8

– …а четыре часа назад этот полковник попытался застрелиться в собственном кабинете, – закончила Пуля. – К счастью, случилась осечка. Жена… или кто она ему там… запаниковала, естественно. Охрана сразу же вызвала спецтранспорт по своим каналам – у них у всех там, как я понимаю, есть инструкции, как поступать в подобных случаях…

На спускающемся к Неве брусчатом пандусе, покрытом рябыми от ветра лужами, было почти тихо: днём здесь постоянно толпились свадебные фотографы, но сейчас, в одиннадцатом часу вечера, только лишь увлечённо целовалась, прислонившись к парапету у самого выхода на Дворцовый мост, какая-то молоденькая парочка. Резкие порывы ветра разносили в наполненном городским шумом воздухе ледяную пыль крошечных снежинок, чувствительно покалывающих кожу на лице, и Алексу казалось, что ветер вот-вот сорвёт с массивной тумбы на краю пандуса покоящийся там уже не первую сотню лет каменный шар и столкнет этот шар прямиком в шумно плещущую под ногами чёрную воду.

– Сам понимаешь, это всё закрытая информация, конечно, – добавила Пуля, растирая себе ладонями щёки. – Гриф три креста.

Алекс отрешённо провёл пальцами по шершавой гранитной поверхности парапета и посмотрел на облитый голубовато-золотым светом, словно ювелирное украшение, шпиль Петропавловского собора вдалеке.

– Всегда поражался, как это тебе удаётся так быстро…

– У меня свои отношения с разведкой, знаешь ли, – женщина махнула рукой. – С тех ещё времён… В общем, насколько я смогла понять, он был не в себе, нёс что-то про каких-то гигантских жуков, про крылатых монстров, которые заставили его отдать чёртов плод… но кому отдать, как – ничего было не разобрать. Жена, конечно, решила, что это у него просто бред, но… кому надо, все поняли, что произошло. Образцы исчезли бесследно. Сейчас он на нейролептиках в какой-то новоафриканской спецклинике, к диалогу не способен в принципе.

– За ним наблюдали накануне?

– Пытались, да. Вся прослушка мёртвая, Алексей. У наших сигнал пропал в субботу вечером, и его так и не удалось с тех пор восстановить. А теперь и смысла нет. Охрана тоже вроде бы утверждает, что не замечала ровно ничего странного или необычного в эти дни…

– Ментальное сканирование… – полувопросительно произнёс Алекс, стряхивая с рукава пиджака налипшие снежинки.

Пуля покачала головой.

– Решето, насколько я поняла. Ни одного знакомого образа. Это если бы по свежим следам… И то, если с ним работали аккуратно, знаешь ли… Но… Ты же чувствуешь, чем всё это пахнет?

– Да… – мрачно сказал Алекс. – Очень похоже на них…

– Я одного не понимаю, – медленно проговорила Пуля. – Если бы их целью было массовое заражение, они должны были бы вести себя совсем иначе. Этот «чёртов плод» ведь даже не вирусной природы, насколько я помню…

– Слава богу, нет, – Алекс покивал. – Это грибок контролируемого действия. Хотя то, на что он способен…

Он замолчал, не договорив.

– Да что тут говорить, Пуля, когда экспериментами на ниве сельского хозяйства начинают интересоваться военные лаборатории, ничего хорошего в принципе ждать не приходится…

Они миновали ограждённые тяжёлыми цепями ростральные колонны, похожие в лучах подсветки на гигантские голографические проекции, – сидящие у их оснований белые мраморные фигуры словно распространяли в пахнущей осенним морем темноте свой собственный свет, – и, не сговариваясь, двинулись через мост на противоположный берег Невы.

– Но дело не в этом, ты права, – вновь заговорил Алекс после паузы. – Всем известно, чья эта разработка, понимаешь? Она применялась только одной страной и только в одной войне… если этот бардак в Новой Африке можно назвать войной…

– Провокация… – пробормотала Пуля.

– Именно. Малейшая провокация… особенно с массовыми человеческими жертвами… и никто уже ни в чём не будет разбираться.

Некоторое время они шли молча. Потом мужчина, не удержавшись, мрачно ударил раскрытой ладонью по ледяным перилам моста.

– Чёрт побери! Альянсу вся эта ситуация так давно уже стоит поперёк горла, что… – он невольно повысил голос, чтобы женщина услышала его на фоне неумолчного рокочущего гула проносящихся мимо машин. – Им ведь не нужно будет больше никаких доказательств, Полина. Они попросту попытаются сравнять всю республику с землёй – а возможностей у них много, как ты понимаешь. И я даже просто навскидку могу назвать сразу десяток крупных государств, которые воспримут это как покушение на собственные интересы и вряд ли захотят остаться в стороне… Ты представляешь себе, какое количество стран столкнутся там лбами, и что там может начаться? Они ведь все и так на последнем Межконтинентальном саммите разве что только в глаза друг другу не плевали…

Алекс нервно потёр друг о друга ладони.

Вереница бело-зелёных автобусов на остановке напротив нарядной, как праздничный торт, громады Зимнего дворца устало выплюнула из своих душных недр на припорошённые полупрозрачным снегом мокрые мостовые много-много устало-серых людей. В чьих-то взглядах отчётливо угадывались мысли о предстоящем ужине, непослушных детях и маленькой зарплате. Это были в основном взрослые люди, они и шли-то чуть ссутулившись, словно не удерживая на себе груза своих забот. Были и ребята помоложе – эти собирались небольшими стайками на вечерние гуляния, и лица их, напротив, так и брызгали стремлением доказать всем окружающим, что они в данный момент очень довольны этой жизнью.

А им ведь и в самом деле, наверное, было сейчас хорошо – и на холод им было плевать, и на слякоть под ногами, и на всё плохое, что могло бы произойти или что уже происходит в этом мире. Вон пара человек нацепили себе на плечи какие-то театральные плащи с белым подбоем и демонстрируют приятелям зловещие чёрные полумаски с мигающими красными пятнами на месте глаз – не иначе, предвкушают празднование Хэллоуина в каком-нибудь ночном клубе. Музыка из портативных колонок, задорные выкрики, заливистый смех…

«Детишки, – подумал Алекс, пытаясь прогнать внезапно накатившую апатию. – Славные, милые, хорошие детишки. Какое будущее ждёт их всех впереди?»

– Знаешь, пошли-ка сейчас ко мне, – хмуро сказал он Пуле. – Нам надо будет ещё раз хорошенько всё это обмозговать. Ты же знаешь, сколько у тули-па сейчас уже слуг в высших эшелонах… Если за всем этим действительно стоят они, то мы на волоске от новой мировой войны, Полина. На чертовски тоненьком таком волоске… В этот раз всё и в самом деле очень, очень непросто.

* * *

Две исполинские звероподобные фигуры – серебристо-стальная, крылатая, и угольно-чёрная, напоминающая очертаниями гигантского волка с медвежьей головой, – метались в бледно-голубом утреннем небе в головокружительном ураганном вихре. Вихрь немилосердно трепал и раскачивал кроны растущих повсюду деревьев – высоченных, метров под сто каждое, и с пятнистыми, как у платанов, стволами. «Хватит игр, – сказал им Тео час назад. – В Цитадели, рядом с Владетелем, вы сильнее. Все мы сильнее. Но биться с ни-шуур вам придётся не в Цитадели…»

Не то чтобы это прозвучало слишком уж воодушевляюще, но, с другой стороны, всё определённо могло бы обернуться куда хуже. Когда Тео с Вильфом вновь появились в Цитадели (Аспиду всё время хотелось мысленно добавить к этому «вчера», но он боялся опять запутаться в сутках), Тео был отстранён и задумчив, Вильф же явно находился на таком взводе, что мальчику хватило лишь мельком глянуть на него один-единственный раз, чтобы отчётливо понять: вот сейчас было бы ну просто ОЧЕНЬ неудачной идеей навести того на мысль о продолжении прерванной накануне тренировки. То есть, конечно, ты не тули-па, если чего-то там боишься, и всё такое, но…

«Существует трусость, бро, – вечно говорил в таких случаях Кейр. – А существует, мать его, разумная предусмотрительность…»

Так что Аспид изо всех сил старался вести себя как можно незаметнее, а потом и вовсе смылся от греха подальше на один из нижних уровней Цитадели, к горячим источникам, куда, как он давно успел выяснить, старшие тули-па наведывались довольно редко. Там, в тёплом полумраке, мальчик и провёл, если судить по слегка притупившемуся ощущению времени, несколько часов кряду в относительном покое, валяясь на мягком янтарном песочке и рассматривая дерущихся над мутной водой гигантских красных стрекоз, пока его не вытащил оттуда Кейр.

А теперь вот кругом высились развесистые шатры пальм с ярко-зелёными, почти что неоново светящимися в лучах утреннего солнца листьями… и ещё какие-то странные деревья с покрытыми отслаивающейся корой стволами, настолько толстыми, что их, наверное, не обхватишь и вчетвером…

В общем, вокруг вроде бы была Австралия. Мальчик только и успел понять, что это, судя по всему, должна быть Австралия, потому что, когда они прыгали, Тео, как водится, нашёл пространство поветренее и заставил младших воинов выбирать «точку притяжения» сразу же в воздухе, а не на земле. А потом на пару с Вильфом ещё долго гонял их обоих, находящихся в связке, по разным техникам полёта – в вечном своём экзекуторском стиле, с раскалёнными стрелами, энергетическими бичами, поджиганием пяток и прочими неизменными издевательствами, – и в конце концов загнанный куда-то под самый купол неба Аспид сумел-таки кое-как разглядеть сверху очертания континента.

Воздух вокруг был душным, влажным и вязким, как недопечённая детсадовская запеканка. Какие-то необычно большие мураши, похожие на паучков, ползали по большим трубчатым грибам с ядовито-жёлтыми шляпками, которые росли из-под ярко-зелёных мшистых валунов. На одном из валунов сидела крупная, с ладонь величиной, красноглазая лягушка с трёхпалыми, похожими на присоски лапами и ритмично раздувала огромный зоб, издавая каждый раз то ли кряканье, то ли мяуканье.

В другой раз Аспид непременно завис бы, всё это рассматривая, но сейчас ему было, конечно, не до того.

Мальчик обречённо смотрел вверх, запрокинув голову и пытаясь хотя бы отчасти понять, как именно полуволку удаётся каждый раз отражать наносимые Тео удары и уходить от прямой атаки. Это было непросто; ещё пару месяцев назад он, пожалуй, вряд ли вообще сумел бы разобрать, какая из фигур в данный момент атакует, а какая защищается – с такой бешеной скоростью те двигались. Впрочем, пару месяцев назад он ещё почти не мог управлять зрением тули-па, при должном навыке работавшем не хуже, чем хороший бинокль…

Вот здесь Кейр, замешкавшись, явно неосторожно подставляет спину, в которую тут же вонзаются тяжёлые изогнутые кинжалы когтей («Спина – это не только то, что находится позади тебя, юный воин, – сейчас же вспоминает Аспид. – Ты сражаешься не в двухмерном пространстве, запомни это…»). На кончиках стальных крыльев монстроподобной птицы немедленно начинают вспыхивать почти незаметные при свете дня пучки лиловатых искр. Кажется, сейчас будет дуга…

Аспид закусил себе щёку, против воли вспоминая это жуткое ощущение, как будто твой череп лопается, сдавленный раскалённым металлическим обручем. Кейр вывернулся, разбрасывая в воздухе клочья окровавленной шерсти, косо дёрнулся вниз и тут же миниатюрным торнадо молниеносно раскрутил над головой смолисто-чёрное лассо, намереваясь, видимо, обездвижить гигантскому орлу лапы. В следующий момент стальной клюв с размаху ударил полуволка в грудь, швырнув в сторону. И ещё раз. И опять…

«Если ты не нападаешь – считай, что ты проиграл».

Отброшенный очередным мощным ударом к земле зверь издал глухой захлёбывающийся вопль и рухнул на спину, успев только свести на груди длиннопалые лапы и создать вокруг себя какое-то подобие защитного кокона. Кокон вышел рваным, с неровными пузырчатыми краями; от удара о землю он лопнул с отчётливым громким хлопком, похожим на выстрел сигнального пистолета. Волчеголовый снова хрипло взвыл; из густых зарослей гигантских, в человеческий рост, папоротников рядом с Аспидом с громкими писками испуганно сорвалась стая странных птиц, похожих на красных голубей с длинными хвостами и лакированными чёрными крылышками.

– Неубедительно, – приговорил Тео, наступая тяжёлым чешуйчатым коленом Кейру на живот и сжимая тяжёлые клешни-лапы на покрытой тёмной шерстью шее.

Аспид в очередной раз не успел заметить, когда крылатый вновь принял своё антропоморфное обличье.

– Если у тебя есть силы кричать…

Кейр оскалил волчью пасть, безнадёжно пытаясь перехватить руки Тео своими.

– …значит, силы у тебя есть, – шерсть на его шее затлела, алые кольца вокруг запястий Тео на миг ярко вспыхнули, и обе лапы Кейра тоже на секунду засветились пурпурно-алым и в следующий момент безжизненно упали на землю.

– Лежачих не бьют… лежачих… добивают, – наставительно продолжил птицеголовый, один за другим методично нанося рефлекторно взвизгивающему полуволку удары по окровавленной морде изогнутыми стальными когтями. – Нет сил встать, используй стяжку.

Тео занёс мощную лапу над его рёбрами, выпуская из ладони широкое искрящееся лезвие:

– Не можешь использовать стяжку…

Массивная фигура под ним померкла, растворяясь в облаке густого как кисель серого тумана, и в следующий момент гигантская волчеголовая тень стремительно материализовалась за спиной у Тео, пытаясь вонзить клыки тому в шею.

– Неплохо, – одобрительно сказал стоящий рядом Вильф, расслабленно покусывая травинку. – Но без подсказок было бы лучше.

Тео, не оборачиваясь, чуть пригнулся, и Аспиду показалось, что тело того на миг тоже сделалось полупрозрачным и размытым, так что у мальчишки невольно заслезились глаза. Полсекунды спустя полуволк, скульнув, кувырком полетел через голову Тео в заросли похожей на гигантскую осоку травы с острыми, будто пластиковыми краями. На лету превращаясь в человека, Кейр лицом вниз плюхнулся в бегущий между кривых древесных стволов извилистый ручей, по которому плыли длинные жёлтые листья. Проточная вода вокруг него сразу приобрела розоватый оттенок.

Это явно был уже окончательный финал, потому что птицеголовый, проводив парня взглядом, больше не стал его преследовать, а скрестил чешуйчатые лапы на груди, отпуская зверя, – и Аспид, наблюдая за тем, как проступают сквозь серебристую дымку трансформации черты знакомого лица с насмешливо прищуренными серыми глазами, почувствовал, как у него сразу, от одного только ожидания, заранее мучительно заныли все кости и засосало под ложечкой. («Тули-па не способен причинять другому боль, которой он боится сам, малыш, – заметила как-то донья Милис, когда тот прихромал к ней однажды после тренировки в надежде разобраться с очередным мозгодробительным энергетическим приёмом. – И это ведь очень справедливо, разве нет? Из смертных, которые воображают, что научились иному, обычно потом как раз и выходят самые беспомощные жертвы…»)

– Откуда вообще берутся силы на стяжку, если нет даже сил встать, а? – хмуро спросил Аспид в пространство, тщетно пытаясь оттянуть неизбежное.

– Тело тули-па – это энергетическая структура, юный воин, – Тео тоже подошёл к ручью, плеснул себе в лицо пригоршню прозрачной воды и присел на крупный шершавый камень, похожий на исполинскую черепаху, привычно сцепляя пальцы на колене. – Это даёт тули-па возможность преобразовывать любую постороннюю энергию в свою собственную.

Почти как и всегда, ответ был предельно конкретным… и совершенно ничего не объяснял.

– А откуда тогда берётся вся эта… посторонняя энергия? – мальчик сделал ещё одну попытку, осторожно глянув на Вильфа, и утёр собравшийся под нижней губой пот (судя по всему, тело тули-па с холодом умело справляться гораздо ловчее, чем с такой вот жаркой тропической сыростью). – Из космоса?

– Можно сказать и так, малыш, – рыжеволосый опустился на толстое поваленное дерево и закинул ногу на ногу. – Материальный мир целиком пронизан ею. Солнце и огонь, звёзды и ураганы, луна и океанские приливы…

– Четыре стихии, как в фэнтези, ага? – хрипло прогнусавил Кейр, на секунду приподнимая голову, и тут же, вполголоса чертыхнувшись, снова уронил избитое лицо в журчащую воду.

Судя по всему, парень не был ни в малейшей степени озабочен тем, чтобы хоть понемногу дышать или даже задерживать дыхание. Аспид посмотрел на него с завистью.

– Не будь настолько примитивен, юный воин, – Тео покачал головой. – Три-четыре сотни лет назад, если верить Правителям, это, конечно, могли называть и так. Но к какой стихии относится тогда, например, закон, приводящий в движение планеты, как ты думаешь? Или магнитная волна? Или телепатическая? А мощь атомного ядра?

– …или силы и кровь в телах смертных, – сладко улыбнулся Вильф. – Любую из этих энергий можно объединить со своей собственной… и сделать, к примеру, вот так…

Рыжеволосый положил руку на иссушённый солнцем гладкий белёсый ствол, на котором сидел, и дерево под его пальцами медленно затлело, а потом неожиданно полыхнуло, словно облитое бензином.

– Напомни-ка мне, что нужно уметь делать, чтобы тебя при этом не парализовало, малыш Аспид, м-м? – он поднял взгляд на мальчишку, не вынимая руки из огня.

Тот вздрогнул и побледнел.

– Отпускать… человеческое, – проговорил он, не отрываясь глядя на ладонь Вильфа, которую облизывало разгорающееся всё жарче пламя.

Медноволосый снова заулыбался.

– Чёрт, нет, мне это никогда не надоест, – протянул он, жмуря ярко заалевшие глаза. – А ну-ка, давай мне сюда свою лапку, маленький тули-па.

* * *

– …в общем, это всё, что мне пока что известно, – подытожил Навид, глядя на мелькающую за окном автомобиля каменистую обочину, усыпанную мелкими сухими листьями, среди которых тут и там виднелись эвкалиптовые ветки с жёлтыми, как маленькие солнышки, пушистыми цветками. – Слушай, ну что вот этот, перед нами, так тащится, а?

– А вон видишь значок? У него права ещё временные. Нельзя превышать девяносто… сейчас обгоним, не переживай, – отозвалась Диана, опуская козырёк: солнце ещё не поднялось высоко, и яркие лучи, которые пробивались сквозь пушистые кроны высоких деревьев по сторонам дороги, слепили ей глаза. – Это всё действительно очень тревожно, Навид… Но ведь это могут быть и не тули-па, верно? Я имею в виду, вокруг Новой Африки сейчас столько спекуляций…

– Уж больно знакомый почерк, Искра. Хаук практически уверен, что это они. И я тоже… почти уже в этом не сомневаюсь. А главное, процесс, судя по всему, уже запущен, а у нас – ни единой зацепки, чёрт возьми…

Мужчина поднёс к губам сложенный кулак.

– Надо будет, конечно, попытаться последить за их слугами, из тех, о которых нам известно. Тогда, может быть… но эта прорва времени, и я не знаю, есть ли у нас вообще это время. Искра, у вас здесь что, вообще все обходятся без кондиционеров? – Навид кивнул на зеркало заднего вида, в котором отражался едущий сзади многовагонный автопоезд. – Вон у этого монстра тоже все окна открыты…

– А мы в Австралии люди непритязательные, – улыбнулась Диана. – Я как-то и не привыкла его включать…

– Жарища же… – недовольно проворчал мужчина, опуская оконное стекло.

В кабину тут же ворвался поток тёплого воздуха, напоенного древесными ароматами и ещё каким-то едва уловимым горьковатым запахом, будто от горелой бумаги.

– Знаешь, я жутко рада, что тебе удалось к нам вырваться, – призналась Диана, глядя на пятнистые тени на бегущей под колёсами автомобиля дорожной разметке, и щёлкнула пальцем по кнопке на руле, выбирая музыку поспокойнее. – Вот вроде ведь мы и прыгать умеем, а видимся всё равно чуть ли не раз в полгода, верно? Да ещё и вечно при страшно… невесёлых обстоятельствах.

– Я тоже рад. Полицейским всё-таки тоже иногда нужны выходные, – Навид проводил глазами гигантский плазменный щит, на котором мигала угрожающая оранжевая надпись: «Забывая о перерывах во время езды, ты подвергаешь опасности себя и окружающих!» – Ты мне скажи, тебе хотя бы удалось поспать после всех этих… разговоров с новым обращённым? А то, может быть, лучше мне за руль?

– Я часов в шесть утра была уже дома, – отмахнулась женщина, постукивая пальцами по обшитому шершавой искусственной кожей рулю. – Пять часов сна – это, в сущности, моя норма, так что я прекрасно себя чувствую. Да и машина застрахована, если что… У ребят завтра будет к тебе тысяча вопросов, Навид. А потом ещё у нас запланирован конкурс презентаций про Ближний Восток, а тебя мы сделаем главой экспертного жюри. Посмеёшься…

Они проехали под увитой лианами тяжёлой гирляндой подвесного перехода, растянутого между деревьями. По гирлянде, цепляясь всеми четырьмя лапами за пышные ветви, медленно перебиралась на другую сторону дороги маленькая серая коала. Музыка в машине сменилась приглушённым бормотанием диктора.

«В Сиднее полдень, и вы слушаете последние новости. Глава Специальной комиссии по вопросам Новой Африки предупредила о введении дальнейших ограничительных мер. Эти действия должны, по её словам, в долгосрочной перспективе способствовать стабилизации ситуации в проблемном регионе…»

– Знаешь, порой бывает очень трудно объяснить детям, что мир един, когда они сидят безвылазно, считай, на острове, и ничего об этом мире не слышат, – продолжила Диана, убавляя звук. – Кроме разве что вот новостей из Новой Африки… да и то, это для них так, полная абстракция. Не все сходу даже скажут, где эта страна находится. Скажут, наверное, что и правда в Африке…

Диана сбросила скорость, съезжая с магистрали, и машина покатилась по узкой грунтовой дороге.

– Значит, так, мы сейчас заедем за одной моей коллегой, я обещала её с тобой познакомить, а потом, если хочешь, можем все вместе махнуть в какой-нибудь стейк-бар. Ты же ешь стейки?

– Я всё ем. Кроме свинины… Слушай, Искра, а тебе не кажется, что дымом пахнет?

Диана принюхалась.

– И правда…

Из открытого окна действительно всё сильнее тянуло едкой удушливой гарью, и секунду спустя женщина мучительно закашлялась.

И вдруг прямо перед машиной с жутким скрипом повалилось на землю, перегораживая шоссе, толстое искривлённое дерево с тлеющими обгорелыми ветвями.

Глава 9

Диана резко ударила по тормозам, успев услышать, как непроизвольно выругался сидящий рядом Навид, – и тотчас разглядела по правую сторону от дороги трепещущие дымные языки огня, которые плясали в глубине леса, между высокими эвкалиптовыми стволами.

Навид распахнул дверцу и первым выбрался из автомобиля, сразу же оглядываясь назад.

Небо над трассой в сотне метров позади них тоже понемногу затягивало мглистой текучей пеленой, с каждой секундой делающейся всё плотнее. Из просветов между деревьями уже вовсю валил дым. Дыма – видимо, из-за сменившего направление ветра – становилось всё больше и больше буквально с каждой секундой. Он походил на опустившуюся к самой земле штормовую тучу; отсветы редкого пламени в его сизых облаках напоминали проблески крошечных молний.

«Как же плохо, – подумала Диана, тоже останавливаясь рядом с машиной. – Как же всё ужасно, ужасно неудачно…»

Ядовитые клубы горелого чада, за которыми сделалось уже совсем не видно солнца, вовсю извивались над дорогой и, подгоняемые резкими порывами ветра, летели на другую её сторону; ветви деревьев там тоже потихоньку начинали тлеть.

Диана невольно задержала дыхание и поспешно скрестила руки на груди, принимая зверя, и секундой позже то же самое сделал стоящий рядом с ней Навид.

Дышать сразу стало легче – вернее, дышать сделалось не нужно. Привычная слабая пульсация пробежалась по мышцам, и Диана оголённым разумом разом почувствовала катящуюся со стороны пылающего леса волну мучительного ужаса… услышала сотни жалобных, отчаянных криков, издаваемых его обитателями: «Смерть, смерть, смерть…»

Воздух вокруг мало-помалу наполнялся раскалённым жаром, как в печной трубе. Сухие эвкалиптовые деревья, каждое высотой с многоэтажный дом, занимались словно свечки и начинали один за другим пылать гигантскими факелами; их кроны постепенно превращались в пятна сплошного огня. Огонь, перемешенный с горелым смрадом, струился вдоль грунтовки, тучи искр кружили в воздухе, как стаи крупных светящихся мух.

– Надо взлетать, – напряжённо сказала Диана. – Может быть, можно ещё…

– Да… Нужно выяснить, какая территория охвачена, – черноглазый получеловек-полупума отрывисто кивнул, сводя на груди мускулистые лапы. – Посмотрим, что мы можем сделать…

Они одновременно взметнулись в воздух, взмывая над лесом сразу на несколько сотен метров, и тут же увидели с высоты огромное красноватое зарево, которое как будто прикрывало пологие холмы прозрачным малиновым платком. Пламя стекало с холмов узкими ручейками, затем его потоки делались всё шире, всё гуще, огромные волны серо-белого дыма и клубы гари рвались к небесам, а сквозь них просвечивало золотисто-алое муаровое полотно – живое, движущееся, ненасытное, оставляющее за собой только обугленную чёрную землю с торчащими из неё остовами мёртвых древесных стволов…

А потом это полотно гигантской серовато-рыжей волной перехлестнуло через дорогу, заструилось по ней огненной рекой, в мгновение ока оплавляя остов оставленного внизу одинокого автомобиля.

Несколько секунд спустя по обе стороны грунтовки уже стояли стены пламени.

…обычный человек оказался бы сейчас там, внизу, в жуткой, смертоносной ловушке…

…а там, где внизу несколько мгновений назад ещё можно было разглядеть зелень, уже ворочалось гигантские чудовище, многолапый, безголовый монстр, уничтожающий всё вокруг себя… и это чудовище издавало глухой рев, выпуская из невидимой пасти снопы искр, лизало небо тысячей огромных жарких языков, жадно пожирая тропический лес, как хищник пожирает свою добычу…

«Ещё не так с-страшно, – мысленный голос Навида пролился в сознание Дианы базальтово-ледяным отрезвляющим потоком. – Попробуем с-сдержать… с-сделаем мембрану…»

Тучи тянущейся к небу копоти стремительно заволакивали пространство даже на этой высоте, так что Диана почти что перестала видеть перед собой чёрную пуму. Она ненадолго закрыла глаза, ориентируясь уже только на зрение ни-шуур, и неподвижно замерла в воздухе, широко разводя в стороны передние лапы.

«Я готова…»

Тёплый янтарный свет, который Диана ощущала в середине своей груди, тут же начал разгораться всё ярче и затем живой солоноватой волной побежал вниз от её плеч прямо к пальцам. Диана чувствовала, как невидимый Навид точь-в-точь повторяет её движения.

Струи света, исходящие от рук Навида, объединились с двумя перекрученными тонкими лучами, которые потекли с кончиков её вытянутых когтей. Диана ощущала их пульсацию где-то глубоко в горле повторяющимся фортепианным аккордом на ноте соль мажор.

Они синхронно спланировали ниже, всё больше отдаляясь друг от друга, расширяя и увеличивая растягивающееся между их разведёнными ладонями полупрозрачное кольцо. Силовые нити вибрировали от катящихся по ним потоков энергии натянутыми рыболовными лесками; фигурка Навида впереди сделалась совсем крошечной, но изменённым зрением Диана могла хорошо разглядеть, как судорожно раздуваются от напряжения его подвижные звериные ноздри.

«Больше не получитс-ся, Навид… с-слишком далеко… давай по-пытаемс-ся…»

Она почувствовала хлынувшую от того тёмную, ритмично мерцающую волну согласия – при выполнении совместных техник На-вид всегда предпочитал, когда мог, обходиться без слов, – и внутри созданного ими энергетического круга медленно материализовалась тонкая, мутно дрожащая зеленовато-белая плёнка.

Ниже, ещё ниже…

Самые высокие языки пламени коснулись плёнки, и та отчётливо зашкворчала, как вода, кинутая на раскалённые камни, но не порвалась. Диана едва успела поставить блок, поэтому волна боли всё же докатилась до неё – но лишь несколько секунд спустя, многократно ослабленная.

«Ничего, – подумала она. – Справлюсь. И не с таким справлялась…»

Ещё ниже, и ещё…

Пламя уже вовсю кусало сделавшиеся почти прозрачными от напряжения звериные ступни.

Огненные лужи на земле, плавящийся асфальт, оглушительный гул бесконечного бешеного пламени, дымящиеся кроны, хруст ломающихся в огне веток…

«Дос-статочно, Навид?» – «Отпус-скай…»

Эфемерная плёнка-покрывало плавно опустилась на обгорелые верхушки эвкалиптов под ногами, и пламя яростно зашипело, задыхаясь. Всё пространство внизу заволокло густой как молоко туманной пеленой.

Кажется, получается…

Они вновь одновременно взлетели вверх, чтобы увеличить обзор.

Земля молниеносно отдалилась, и миг спустя Диана опять увидела под собой уже весь огромный лес, похожий с высоты на заросли сухого лишайника, а вдалеке – блёклое пятно пустыни, которое терялось в голубоватой воздушной дымке.

Тлеющие огоньки, кажущиеся сейчас совсем крошечными, – просто мелкие искорки на пушистых пятнах зелени – понемногу затухали. На несколько секунд Диана замерла в воздухе и вновь напрягла зрение.

Она разглядела, как несколько минут назад бушевавшая внизу багрово-оранжевая буря, с оглушительным треском обгладывавшая стволы эвкалиптов, начинает медленно стихать.

Деревья ещё горели, одно за другим превращаясь в почерневшие бревна, из-под которых вырывались тонкие дымные струйки, но беспощадное пламя уже потеряло свою силу. Пляшущий свет далёкого пожара внизу мерк, причудливый танец пламени сменялся мельтешением хлопьев пепла, которые чёрными бабочками опускались на раскалённые угли и разбросанные по потемневшей земле остывающие головни.

«Надо бы повторить ещё раз… для надёжнос-сти», – начала было Диана, и вдруг почувствовала, как что-то тонкое и раскалённое вонзается ей прямо под правую лопатку.

И тут же она услышала голос Навида:

«Ис-скра! Сзади!»

* * *

«Быс-стро примчалис-сь, ни-шуур…»

«Значит, мы всё-таки правильно выбрали мес-сто, правда, Тео?»

Исполинская медная птица издевательски раскинула могучие крылья, в очередной раз обрушивая из-под них вниз струи косматого рыжего пламени; на далёкую землю уродливыми блестящими насекомыми посыпались клочья жидкого бездымного огня.

Как и всегда после полного перехода, голоса обоих крылатых в сознании Кейра были едва отличимы друг от друга – он слышал их словно единой линией, слитным, медно-алым потоком сконцентрированной энергии.

«Разве эта огнешкурая тварь не должна была быть здесь одна?» – меднокрылый взмыл в вышину за спиной у Тео, угрожающе распахивая тяжёлый бронзовый клюв.

«Думал так… Неваж-жно. Нас-с всё равно больше…» И – уже совсем другой волной, слепяще-красной, хлёсткой и обжигающей, словно ременная плеть:

«К БОЮ, ЮНЫЕ ВОИНЫ! Ваша цель – рос-сомаха. Покажите, чему научилис-сь…»

Последняя фраза ошпарила Кейра, будто кипятком, и тут же он почувствовал зеленовато-медную, искристую волну мгновенной растерянности от распластавшегося рядом с ним в воздухе Аспида. «Вот ведь чёрт», – мелькнуло в голове. В самом деле, зная Тео, можно было бы и догадаться, что эта их милая скаутская вылазка должна будет завершиться не просто очередным набором воздушных упражнений…

Противников было двое, и они явно были не в связке. Какая-то хищная зверюга, похожая на чёрного барса с шипастой шкурой, с угрожающим шипением распахнула на голове гигантский, как у кобры, кожаный капюшон, а вторая тварь, с рыжей шерстью, которая вся состояла словно из крошечных язычков пламени, прыжком приблизилась, оскаливая жуткую полукошачью морду.

В следующую секунду Кейр атаковал.

Врага нужно пытаться застать врасплох. «Исход схватки, бывает, могут решить даже самые первые её секунды, молодой тули-па, – говорил обычно Тео, когда изредка бывал в настроении слегка потеоретизировать. – Это значит, что тот, кто завладеет инициативой, и будет потом диктовать противнику свои правила…» Это был второй в жизни Кейра бой с ни-шуур (если его короткую схватку со светлячком можно было, конечно, считать настоящим поединком), и на этот раз проверять, нападают ли ни-шуур первыми, у него не было совершенно никакого желания. Хватит уже, действительно, игр…

Огненная росомаха – впрочем, скорее это чудовище походило на тигра или вовсе на медведя гризли – на миг замешкалась, готовясь снова сигануть вперёд, и оттого первый выпад получился у Кейра мгновенным и необыкновенно удачным. Росомаху отшвырнуло в сторону, по её шкуре проехался с десяток почти невидимых шипов, далеко выпущенных из длинных полуобезьяньих пальцев, и Кейр тут же соскользнул вниз, разрывая дистанцию и уворачиваясь от удара тяжёлой, сверкающей, словно тлеющая головешка, лапы. Маячащий сверху Аспид, который, как видно, всё ещё не решался опуститься ниже, – в ближнем бою парнишка всегда был не айс – заученным движением мгновенно выставил перед собой когти, набрасывая на росомаху ячеистую, как будто состоящую из тонких струек воды, зеркальную сеть.

Боковым зрением Кейр успел заметить, как две огромные птицы с разных сторон кидаются на чёрного, как ночь, полубарса с распахнутым змеиным капюшоном. Серебряные крылья Тео ярко сверкали, одну за другой выпуская в противника длинные стальные лезвия и оттягивая у того энергию на щит, а Вильф уже, плавно взмыв ввысь, падал сверху, целя клювом зверю в затылок. Тот завертелся вокруг своей оси огромным песчаным вихрем; в воздухе рядом с Кейром с оглушительным треском засверкали искры сталкивающихся друг с другом энергетических разрядов, отголоски которых прокалывали ему шкуру незримыми горячими иглами.

И тут бугрящиеся мышцы на покрытой то ли короткой шерстью, то ли чешуёй спине росомахи на миг напряглись, и в тот же момент путы наброшенной на неё призрачной паутины лопнули по швам. В воздухе далеко разнёсся пронзительный звон, словно от бьющегося стекла, и огненная бестия молниеносно ударила полуволка тяжёлыми лапами в грудь, метя зубами ему в шею.

Рассуждать стало совсем некогда.

Крылатые уж явно как-нибудь позаботятся о себе сами…

«Получ-чи!!»

Кейр вонзил когти росомахе в плечо и тут же изо всех сил полоснул её задними лапами по животу; ступни немедленно ожгло, словно он приложился ими к раскалённой кухонной плите. Кейр зашипел, невольно ослабляя хватку, и росомаха, не разжимая зубов, с силой мотнула головой, отбрасывая его прямо на метнувшегося к ним ящера, и немедленно бросилась следом.

Несколько судорожно выброшенных Кейром щитов прогнулись под её тяжестью, как резиновые, но выдержали удар. «Если силы противников хоть немного сопоставимы, – вспомнил он, – то победит тот, кто занял более удобную позицию… Твою мать, нельзя позволять сейчас загнать себя в оборону!»

Стараясь не замечать боли в обожжённых лапах – блокировать её попросту не было времени, – Кейр атаковал снова. Два полузвериных тела заметались в воздухе, сцепившись, словно сиамские близнецы.

Линия горизонта оказалась вдруг где-то над самой макушкой. На секунду под растопыренными лапами мелькнул изогнутый, как серп, край далёкого берега и тёмно-синяя гладь воды рядом с ним. Стремительно удаляющиеся редкие зелёные пятна леса сделались похожи уже просто на мох или на пушистую губку, а дальше эти пятна всё больше и больше блекли, уступая место желтовато-коричневым, словно выделанная кожа на сиденье мотоцикла, лысым проплешинам.

Кейр совсем потерял из виду обоих крылатых; проклятая ни-шуур тащила его за собой ввысь, явно намереваясь лишить всякого контроля над волей тули-па. Энергия, удерживающая материальное, на этой высоте неумолимо ослабевала, и тело непроизвольно начинало размазываться в воздухе, течь в растяжке, словно перед скачком. Тео их, конечно, иногда заставлял драться и так, но Кейру от этого каждый раз уже через четверть часа становилось дурно. А вот старшим тули-па было хоть бы хны, и как им это удавалось, для него до сих пор оставалось загадкой…

Равнина внизу, зеленеющая по краям, там, где её окаймляла вода, металась под лапами, и уже ни ветра, ни вообще воздуха не чувствовалось вокруг. Над головой давным-давно всё стало фиолетово-чёрным. «Миль сорок, – успел лихорадочно прикинуть Кейр (он уже немного научился разбираться в таких вещах). – Практически граница космоса…»

А видно-то всё как хорошо, твою мать. Как на карте, ни единого облачка… Внизу уже никакого леса и в помине нет, всё блеклое-блеклое, словно ржавой пылью покрытое. А уж с какой скоростью они сейчас перемещаются, тут и вообще бесполезно мерить человеческими мерками…

«Помогай, Ас-спид!»

Еле заметный далеко внизу силуэт ящера, словно только и ждавшего от Кейра команды, тут же стрелой рванул в высоту, мгновенно растягивая тело в одну тонкую, гибкую, бесконечно длинную линию, – и секунду спустя рухнул огненной росомахе на спину, одновременно мысленно потянувшись к Кейру.

В связке сразу сделалось проще: так бывает, когда кто-то решает помочь тебе поднять непомерную тяжесть, которую ты сам готов уже выпустить из рук. Два потока сил встретились, создавая энергетический хомут.

«Затягиваем! На шестом касании!» – беззвучно выкрикнул Кейр. Он услышал, как Аспид послал ему в ответ короткое рваное «да», и тут же снова напрягся, концентрируясь на намертво вбитой в память последовательности атак.

Перехват – контроль – обруч – игла…

Мысли Аспида зазвучали в унисон с его собственными стуком часто тикающего метронома, переливаясь в искажающемся пространстве мерцающими синими камешками:

«…обруч, игла, костёр…»

«Сейчас!» – Кейр сжал лапы на горле у их противницы, ощущая, как прочнеет, натягиваясь и хищно подрагивая, отбирая чужую энергию, невидимая силовая лента. Росомаха отчаянно рванулась вперёд, оскаливая страшные длинные зубы, но обвившаяся вокруг туловища зверюги двойная нить удерживала её, словно резиновый поводок.

«Какой кайф, – успел подумать Кейр, чувствуя, как начинает сладко жечь за глазами. – Ну какой же это всё-таки кайф. Наконец-то… Вот сейчас мы тебя и сделаем, дорогуша…» – «…игла, костёр… дыба! Распятье!! Ещё раз, Аспид! Вмес-сте!»

Росомаха слабо задрожала, резко теряя высоту.

«Так тебе!!»

Но Кейр так и не сумел как следует насладиться ощущением победы.

Как выяснилось секундой позже, связь была ещё слишком прочна, и обоих младших тули-па потащило за противницей следом, словно на привязи. Всё ниже и ниже, всё ниже и ниже, как будто к каждой лапе разом привязали по тяжеленному камню…

Полуволк задёргался, инстинктивно пытаясь порвать их связку…

…мать твою, да где же они умудрились накосячить, а?..

…и в следующий момент хомут лопнул, не выдерживая перегрузки. Ещё миг – и тело громадного зверя рядом с ними осветилось ярко-лимонным, снова взвиваясь вверх, и Кейра отнесло в сторону порывом раскалённого огненного ветра, едва не парализовав. Аспида, окружённого облаком густого грязно-жёлтого пара, кувырком поволокло было следом, но он тут же подхватил себя в воздухе и коротко свёл и опять развел когтистые перепончатые лапы.

Меж двух раскрытых ладоней ящера вспыхнул необыкновенно ярко пылающий шар, и сразу же следом на месте этого шара, постепенно увеличиваясь, материализовалась тяжёлая заострённая хрустальная глыба, похожая на огромный вертящийся бур.

«Ого, как он, оказывается, умеет, – мелькнуло в голове у Кейра. – А на тренировках-то вечно строит из себя такого, мать его, скромника…»

Прозрачный бур понёсся на росомаху снизу.

Кейр уже почти видел, как тот распарывает чудовищу мягкий незащищенный живот…

Но тут ни-шуур внезапно окружила тонкая мерцающая плёнка, а глаза у неё отчётливо засветились, выпуская в пространство два концентрированных белых луча – и прозрачная глыба распалась на тяжёлые острые осколки, которые, будто военные снаряды, полетели на далёкую землю, кружащуюся под ногами.

Кейр успел заметить, как один из этих осколков ударил не успевшего среагировать ящера куда-то в самый низ живота, и в следующий же миг тот спиной рухнул вниз, не в силах больше удерживаться в воздухе…

Глава 10

Неожиданно резкая боль пронзила Аспиду тело как будто кинжалом, и он мучительно захрипел, чувствуя, как неумолимо отнимаются обе ноги. «Только не паралич, ну пожалуйста, ну я ведь почти уже научился!» – отчаянно взмолился он про себя, обращаясь неизвестно к кому.

Уши всё сильнее закладывало от перепадов давления. Тёмное и морозное, почти ночное небо над головой стремительно светлело; в каком-то километре над Аспидом сквозь бездонную синь пролетел, оставляя за собой белый след, крошечный серебристый самолёт. Металлически блестящие на солнце фигуры крылатых в доли секунды вновь остались где-то далеко наверху, и Кейр с этой огненной тоже, а его всё несло и несло навстречу земле, сквозь редкие пушистые облака – словно камень, пущенный из пращи.

Человек в этот момент, наверное, теряет сознание.

Тули-па теряет способность двигаться.

Каким-то образом Аспиду удалось бросить взгляд на свои руки, и он тут же в ужасе зажмурился, увидев, что на месте когтистых звериных лап медленно проступают очертания человеческих ладоней.

Если он сейчас – ВОТ ПРЯМО СЕЙЧАС! – не сумеет создать хотя бы кокон, то он труп…

«Забудь человека, Аспид. Чувствуешь, как ему страшно? Пускай он умирает…»

Ящер с криком вскинул к груди скрещённые запястья, не открывая глаз.

«…нет сердца, нет лёгких… ты не умеешь дышать…»

Дыхание перехватило.

«Ну вспомни хоть, как ты обычно ныряешь в Цитадель, юный воин…»

По позвоночнику пробежала судорожная дрожь, и Аспид почувствовал, как смертельное онемение отхлынуло, смытое тёплой тугой волной, которая тут же разошлась по оголённым нервам потоками живительной энергии. Он выгнулся всем телом, разбрасывая в стороны лапы, и перевернулся в воздухе на живот, стараясь если не остановить, так хотя бы немного замедлить падение. Пространство вокруг мало-помалу снова делалось упругим и податливым, словно эластичная бархатистая ткань. Воздух запружинил под раскрытыми ладонями; боль ещё не ушла окончательно, но теперь Аспид, по крайней мере, снова мог удерживать высоту.

Коричневая земля, покрытая низкими мелколистными деревцами, была, оказывается, уже совсем близко, опасно близко – хорошо всё-таки, что он не успел заметить этого, пока не поставил блок…

До самого горизонта тянулась, приближаясь, серая безжизненная равнина, перечёркнутая ровной, прямой – будто по линейке проведённой – чёрной линией. А прямо на этой линии, словно нацепленная на верёвочку бусина, блестел гигантский мутный осколок от так удачно созданного Аспидом совсем недавно бура.

Ящер напряг зрение и разглядел в мутной голубоватой дымке под собой кажущиеся с такой высоты ещё совсем тоненькими железнодорожные пути. Точно, вот и поезд по ним бежит вон там, вдалеке…

Аспида вдруг прошибло жаром.

Поезд…

Как же…

…таран непросто создать, зато непросто и уничтожить. Недаром этой огненной полумедведице, которая была, как показалось Аспиду, очень даже сильным воином, удалось лишь расколоть его на части. И это было, в общем-то, здорово…

Но это же означало, что сама по себе эта штука очень нескоро растворится в воздухе даже после падения.

Совершенно непроизвольно, не думая, Аспид стрелой рванул вниз.

Большущий, величиной с грузовой автомобиль, изломанных очертаний обломок мутной плиты действительно покоился прямо на рельсах, искрясь на солнце множеством зеркальных граней.

Аспид на лету метнул в него несколько пылающих огненных шариков, но те раз за разом отскакивали от гладкой поверхности плиты резиновыми мячиками – даже царапин не оставалось. Тогда он с размаху швырнул вниз серебристую силовую сетку, пытаясь оттащить обломок в сторону, но все его усилия снова не возымели никакого эффекта.

Слишком тяжёлый…

Ящер с силой выдохнул и выпустил из обеих лап одновременно две вибрирующие, словно туго натянутые струны, световые ленты.

Ленты заострились на концах, вонзаясь в полупрозрачную плиту, та покрылась трещинами…

Ещё чуть-чуть, и он сможет её развоплотить.

Аспид уже совсем чётко видел под собой быстро-быстро ползущую вдалеке ниточку приближающегося поезда, необыкновенно длинного, блестящего, словно стальная змейка.

Явно не грузового…

«Ну… ну! Ещё немного!»

Ничего не срабатывало.

«Сил не хватает, – понял Аспид. – Их просто не хватает, слишком много энергии уходит на то, чтобы удержаться в воздухе…»

Ящер спикировал на землю с такой скоростью, что в ушах у него пронзительно свистнуло. Он совсем не подумал об ускорении, и приземлился в итоге неловко, на четыре лапы, в кровь разодрав себе локти и колени, вспахав ими сухую землю и оставив на ней глубокие борозды. Аспиду показалось, что земля под ним дрогнула от удара; перед глазами потемнело от боли, и он, почти не думая, закрыл боль мгновенным блоком и вытянул вперёд руки, мучительно напрягая волю.

«Ну же! Давай, ну!»

Поезд приближался. Уже видна была голова состава – квадратная, жёлтая, с синим силуэтом какой-то птицы на махине локомотива. Ещё мгновение – и он врежется в невидимую машинисту преграду, и тогда…

Из ладоней Аспида снова потекла струя ослепительного голубоватого света, как от кинопрожектора. Все мышцы свело, словно от удара током, из горла вырвался протяжный, захлёбывающийся крик – и тут он увидел, как лежащая на рельсах монолитная глыба тает, оседая под собственной тяжестью.

Растворяется в воздухе, превращается в клубы еле заметного пара…

Железнодорожный состав с грохотом пронесся мимо, слившись перед глазами в одну сплошную серую линию, окатив волной горячего душного воздуха, пахнущего металлом и ещё чем-то горьким. Перед глазами у Аспида всё плыло и двоилось от отпустившего напряжения; во рту ощущался медный привкус крови. Голова кружилась; он опустился на колени, вцепившись перепончатыми пальцами в пучки редкой желтоватой травы, тут и там виднеющейся на земле, и на некоторое время закрыл глаза, заставляя себя выровнять дыхание.

А когда снова открыл их, состав был уже далеко, а вокруг осталась лишь безмолвная, залитая солнцем пустыня.

Без единой возвышенности, без единого высокого деревца…

Правда, здесь не видно было никакого песка – лишь красноватый массив спёкшейся земли, рассыпанные по нему осколки камней, и так – до самого далёкого, дрожащего от жара горизонта…

Всё ещё жадно хватая воздух пересохшей пастью, Аспид посмотрел в тёмно-синее безоблачное небо. Зрение тули-па ещё отказывалось ему подчиняться – видимо, он сейчас потратил слишком много сил. Но он всё равно мог отчётливо видеть против света едва заметные силуэты дерущихся, похожие с этого расстояния на крошечные тёмные пятнышки.

«Надо к ним немедленно, – успел ещё подумать Аспид. – Немедленно…»

И в этот момент с неба гигантским черным покрывалом стремительно упала густая липкая тень, а потом кисти рук ящера пронзило острой болью, и сразу же следом на него обрушилась оглушительная липкая темнота.

* * *

Все силы у Навида уходили на то, чтобы не дать этой парочке совершить слияние. Он помнил по предыдущим боям, что в слиянии те становятся невероятно сильны, как безупречная боевая машина, и одолеть их очень непросто. В одиночку Навид просто не выдержит такую дуэль, а Искра сейчас вряд ли сможет прийти ему на помощь…

Только вот поодиночке твари были гораздо более маневренны, и отражать их слаженные одновременные атаки с каждой минутой становилось всё труднее.

Страшные птицы в очередной раз с гортанным клёкотом налетели на него с двух сторон, выпуская из-под крыльев тучи тонких полупрозрачных, как стеклянные иглы, стрел, сливающихся в одну дрожащую силовую волну. Глаза обожгло болью, одна из стрел едва не клюнула его в солнечное сплетение, и Навид тут же кинулся вниз, окружая себя плотным облаком плазменного кокона.

Кокон ярко полыхнул и стал расширяться, оттесняя монстроподобные фигуры в стороны, но Навид понимал, что долго удерживать подобную защиту в одиночку он будет не в состоянии.

«Надо отступать, – понял он. – Двое против четверых – это просто слишком много… кстати, а где четвёртый?»

Совсем рядом мелькнула фигура Искры, сцепившейся с чёрным волчеголовым монстром. С рёвом рассекая воздух массивным туловищем, Навид скользнул ближе, стараясь удержать дистанцию. Ладони окутало мгновенным жаром, словно от костра, и он послал в волчеголового несколько заострённых на концах, похожих на короткие зеркальные копья энергетических лучей; тот громко скульнул от неожиданности, на секунду разжимая лапы.

«Уходим, Ис-скра… Ты вниз-з, я прикрою. Их больш-ше. Не в этот раз…»

Навид не увидел – лишь почувствовал, как росомаха тотчас растягивает тело в прыжке, уходя в крутое пике. Он хорошо знал, что Диана никогда не станет спорить с подобными командами, отданными в бою. Всё же она была самой юной из всех старших ни-шуур…

«И ведь крылатые гады это тоже прекрасно понимали, – осенило его вдруг. – Не могли не понимать…»

Значит, они затеяли всё это специально именно здесь, чтобы устроить бой, в котором не встретят никакого серьёзного сопротивления… и вот так, вчетвером, они бы действительно его не встретили. На Диане же не было маячка, а Навид лишь по счастливой случайности оказался сегодня с ней рядом…

Широкая каменная плита внизу, похожая с высоты на серую зубчатую пластину, парящую над поверхностью океана, стремительно приближалась. И вдруг Навид услышал гулкое хлопанье огромных крыльев прямо над собой, а потом в воздухе раздалось слитное, тонущее в шуме ветра «акер-р-ру…» – и жуткая птица с двумя извивающимися на длинных шеях орлиными головами устремилась на них сверху, тотчас же в клочья разрывая когтями неумолимо слабеющий щит.

О нападении не стоило больше даже и думать. Всё тело Навида, от затылка до кончика извивающегося полузмеиного хвоста, прошибло жгучей, как от удара кнутом, пронзительной болью, и щит стал таять – стремительно и неумолимо.

Он ощутил, как Искра, не замедляя движения, одновременно старается дотянуться до него, делясь силами, и с благодарностью принял хлынувший куда-то в подвздошье тёплый энергетический поток, пытаясь только не взять сразу слишком много. Блестящий защитный кокон вокруг них снова ярко засветился; внизу мелькнула бесконечно длинная береговая скалистая терраса, о которую бились пенные волны, потом на её месте показалась земля – то ржаво-красная, то охряная, как слежавшийся мокрый песок.

«По крайней мере, во время схватки нам хотя бы удалось сместиться вглубь континента, – мелькнуло на краю сознания. – Подальше от городов, подальше от тропического леса…»

Чёрный полумедведь спланировал ниже, уворачиваясь от льющихся сверху потоков огня, перемешенного с густым, как вулканическая лава, ядовито пахнущим дымом.

И в ту же секунду Навид заметил прямо под собой крошечную с этой высоты фигурку четвёртого тули-па.

Серебристая тварь, похожая на большую ящерицу с вытянутой мордой, почему-то замерла на задних лапах, глядя в небо, и Навид, не раздумывая, на лету набросил на неё чёрную парализующую сеть, не оставляя шанса напасть.

Зверюга рухнула на спину, судорожно дёргая лапами, когда их оплели колючие энергетические путы, и почти сразу же замерла неподвижно.

«Вот так-то лучше, поганец…»

Навид, а следом за ним и Искра одновременно опустились на рыжую потрескавшуюся землю, подняв клуб мелкой песчаной пыли, немедленно мучительно защекотавшей иссохшее горло.

Чёрная пума тут же вытянула лапы вверх и скрестила над головой запястья.

В следующий миг воздух над ними помутнел и потяжелел, затянутый быстро расползающимся в стороны чёрным облаком, похожим на множество сгустков то ли какой-то невесомой материи, то ли просто плотной чернильной гари.

– На какое-то время хватит… С-спасибо за силы, Искра. Ты в порядке? Ос-силишь скачок?

– Всё нормально, – не отпуская зверя, Диана замерла над лежащей на земле неподвижной фигурой, окутанной дрожью обратной трансформации. – Господи… ведь совсем ещё мальчишка…

Она опустилась рядом на колени.

– Он… он жив, Навид?

– Куда он денется… – тот тоже присел на корточки и коротко прижал тёмные когтистые пальцы к ямке у парнишки между ключиц.

Потом он положил обе ладони тому на виски, и бесчувственное тело окутала зыбкая, похожая на многослойную полупрозрачную ткань розовато-красная пелена.

– Что ты собираешься делать? – непонимающе спросила Диана.

– Забираем с собой. Он явно не из старшей касты, но… где фрукты не растут, там и свекла за апельсин сойдёт. Быс-стрее, помоги же, Искра, я не смогу прыгнуть с ним в одиночку!

* * *

Кейр успел только увидеть, как Аспид стремительно падает спиной вниз, а через пару секунд та, огнешкурая, ринулась на полуволка снова. Он не успел отпрянуть и отчаянно напряг все силы, пытаясь успеть сгенерировать хотя бы один силовой разряд, прежде чем острые, как бритвы, клыки снова прорежут ему шкуру – но тут второй из ни-шуур, тот, что походил на чёрного медведя с распахнутым капюшоном кобры, внезапно оказался прямо у Кейра за спиной, и спину ему обожгло болью, а потом оба противника почему-то одновременно рванули вниз.

Полуволк кинулся следом, пытаясь попасть в ещё не до конца погасший энергетический след, оставленный в воздухе Аспидом. Если эти двое решат сейчас напасть на того вдвоём, парнишке точно несдобровать…

От резкой перемены скорости тело окутало неожиданное ощущение невесомости. Под лапами распростёрлась стремительно приближающаяся полупустыня, песчаное плоскогорье с вкраплениями чёрных каменистых площадок. На красно-серой, сплошь покрытой какими-то выщерблинами и пятнами монолитной плите виднелась светлая лента вроде бы шоссе, змеящегося совсем рядом с обрывистым берегом.

Но след вёл ещё дальше.

И этот след был не вертикальным.

Как будто Аспид не падал, а совершенно намеренно уже улетал куда-то всё дальше от края каменного плато, в сторону от того места, где происходил бой…

«…почему, твою мать? Он что же, просто смыться хотел?»

Гигантская двухголовая птица спикировала к земле почти одновременно с Кейром – тот совершенно не заметил, когда Тео и Вильф успели совершить слияние. И в этот же момент полуволк понял, что землю ему перестало быть видно.

Вернее, там, где только что была земля, раскинулась теперь какая-то тёмная густая сеть, напоминающая грозовую тучу, но не мутную, а наоборот, лаково бликующую на солнце, словно краска на раме его байка.

Не успевший сбавить скорость Кейр по инерции с размаху врезался в эту сеть, и его тут же со звонким щелчком подбросило вверх, будто на батуте. Он попытался располосовать неожиданное препятствие тонким, почти невидимым на солнце энергетическим кинжалом, но следы от ударов тут же затягивались снова. Тогда Кейр прыгнул на растянувшуюся уже до самого горизонта сеть на все четыре лапы, стараясь порвать её длинными хрустальными когтями.

Ничего не получалось.

«Откройс-ся, юный воин, быс-стро!!» – оглушительно грохнул слитный, обжигающий голос-приказ в его ушах. Кейр судорожно сжал челюсти, но деваться было некуда, и он послушно развёл в стороны лапы, сосредотачиваясь:

«С-силы и кровь…»

Чёрт, сейчас бы только не заорать…

Когда собственной энергии не хватает для полноценного удара, во время битвы отдаёшь её тем своим соратникам, которые справляются с задачей лучше, – это закон. Кейр терпеть не мог находиться на подпитке у старших – благо, в учебных схватках такой необходимости почти никогда и не возникало. Снимать болевые блоки ему, что неудивительно, до сих пор удавалось гораздо хуже, чем их ставить (во время тренировок Тео использовал обычно методики довольно действенные, так что ставить-то блоки как раз после девяти сломанных пальцев самое позднее на десятом волей-неволей приходилось учиться автоматом).

Да и вообще приёмчик сам по себе был откровенно страшненьким. Открывшись, всякий раз поневоле опасаешься, что тебя, увлёкшись и случайно опустошив до дна, мимоходом угробят свои же… но тут уж ничего было не поделать. На кой, спрашивается, тули-па оруженосец, который не приносит ему пользы в бою?

А сейчас если у кого и выйдет дематериализовать эту чёртову тучу, так это у крылатых…

Тело, будто распятое на невидимом колесе, от кончиков одной лапы до кончиков другой пронзило острой, режущей болью. Кейр не удержался и всё-таки взвыл, словно подвешенный в петле из невидимой колючей проволоки; мгновенно онемевшее туловище, удерживаемое в воздухе уже только исключительно посторонней волей, окатило жгучим холодом, как будто его швырнули в ледяную зимнюю воду.

К счастью, это продлилось недолго.

Раздался похожий на удар колокола звук, и с крыльев двухголовой птицы синхронно сорвались две тяжёлые металлические стрелы.

Потом ещё и ещё раз…

Стрелы врезались в силовую преграду с оглушительным шипящим свистом, и несколько мгновений позже туча под ними стала растворяться мыльной пеной, плавающей на поверхности воды, и Кейр лихорадочно свёл лапы на груди, чтобы не упасть, почувствовав, как крылатый вновь разрывает энергетический канал.

Тэнгу опустились на землю, одновременно принимая антропоморфный вид. Кейр нырнул следом за ними и тоже приземлился на расстелившееся до самого горизонта бесконечное известняковое плато.

Полуволк огляделся; он отчётливо чувствовал ещё, что энергетический след обрывался именно здесь.

Камни, камни, камни. Редкие, низкие, тёмно-зелёные то ли кусты, то ли пучки какой-то высокой травы, бело-серые пятна будто бы слежавшейся соли тут и там… прямые как стрела железнодорожные рельсы, тянущиеся сквозь эту пустошь от края горизонта прямо к другому его краю… и ничего, и никого больше.

Оба ни-шуур бесследно исчезли.

И Аспид вместе с ними.

– С-сопляк… – Вильф с корнем выдрал из каменистой почвы мелкое засохшее деревце с побелевшими высохшими ветвями и с размаху швырнул его о землю. Деревце немедленно вспыхнуло, окутанное тучей вонючего чёрного дыма. – Он ведь даже не был толком ранен! КАКОГО ЧЁРТА он делал всё это время на земле?

Медноголовый резко повернулся к Кейру:

– Почему вы не восстановили с-связку, юный воин? Вы что, мало тренировалис-сь в паре, а?!

Полуволк беспомощно пожал плечами:

– Я видел только, как он…

– Я тоже всё видел!! – оборвал его Вильф; красные глаза с вытянутыми щелевидными зрачками полыхнули ослепительным рубиновым светом. – Вот же ведь бес-столочь… недоношенный молокосос-с…

Кейр предпочёл смолчать и на всякий случай незаметно отступил на пару шагов в сторону, чтобы ненароком не попасться птицеголовому под горячую руку. Он знал, что Вильф отходчив, но находиться поблизости, когда тот всерьёз бывал чем-то взбешён, всегда было чревато для окружающих очень травматичными последствиями. А у Кейра всё тело и так уже страшно ломило после недавнего боя, а в глазах мутилось из-за оттянутой только что энергии.

– Что ж, – в голосе стоящей рядом с медноклювым стальной полуптицы послышалась недобрая усмешка. – Возможно, наши враги и не будут с малышом особенно уж жестоки… как ты думаешь, Вильф?

Тот ничего не ответил, отворачиваясь. Потом с яростным шипением поднял правую лапу и пустил череду похожих на горящие спички огненных стрелок в какого-то мелькнувшего между камнями мелкого грызуна, с писком припустившего прочь.

Кейр скрестил руки на груди, возвращаясь в человека – от слабости у него уже сводило все кишки и предательски подкашивались ноги, и удерживать зверя было сейчас чертовски трудно, – и сразу почувствовал, как от сухой сероватой земли шибает удушливым жаром, словно из духовки.

– Что с ним теперь будет, Тео? – чуть растерянно спросил парень.

– Трудно сказать, молодой тули-па, – птицеголовый качнул серебряным клювом. – Всё зависит от того, как он поведёт себя сейчас. Может быть, наказание. Может, просто смерть…

Он пристально посмотрел Кейру в глаза:

– А может быть, медленная смерть.

– Ни-шуур… способны и на такое?

– А кто тебе сказал, что речь идёт о ни-шуур?

Часть вторая

Чёртов плод

Глава 1

– Значит, у тули-па появилось ещё двое новых воинов? – Алекс нервно прошёлся взад-вперёд по гладким как стекло плиткам пола, покрытым цветочными узорами.

– Ну, насчёт воинов, это уж, пожалуй, пока что слишком громко сказано, Хаук, – Диана невольно усмехнулась. – Эти двое, к счастью, совсем ещё щенята. Младшая каста, знают явно только самые азы… Но наскакивают уже довольно агрессивно, этого не отнять. Они, судя по всему, были просто на подхвате у тех птичек…

Просторная как ресторанный зал гостиная была залита тусклым утренним светом. Навид настоял, чтобы они прыгали прямо к нему в Тегеран («Нам всё равно нужно будет сейчас ставить „зеркало“, чтобы этого шкета не сумели отследить его соратнички, а мне в моём доме это делать спокойнее, Искра, и не спорь со мной…»), и теперь вокруг снова было раннее утро, а не два часа пополудни, и солнце только-только взошло. Диану всё ещё слегка познабливало после недавнего боя и, в особенности, после их последнего совместного скачка. Что ни говори, а для того, чтобы прыгать на такие расстояния, таща на себе ещё кого-то бесчувственного, требуется немалая концентрация…

– Чёрт, я поверить не могу, что эта крылатая нечисть снова парой, – Алекс с досадой хлопнул себя кулаком по раскрытой ладони. – Ну кто бы мог подумать, что проклятый гад окажется настолько живучим, а…

– Оба как новенькие, – мрачно подтвердил Навид. – Не представляю, как им это удалось, но факт остаётся фактом.

Черноволосый подошёл к окну и прикрыл пластиковую створку, из-за которой отчётливо тянуло первым осенним холодком.

– Прости, что я к тебе спиной, Хаук, – хмуро добавил он и задёрнул колышущуюся от лёгкого ветерка белую хлопковую занавеску.

– У цветка спины не бывает… – автоматически отозвался Алекс, подцепляя из стоящей на журнальном столике похожей на гигантскую ореховую скорлупку глиняной миски крупную очищенную фисташку. – Нет, коллеги, мы многого, конечно, не знаем о возможностях Са-Пи…

Он задумчиво отправил фисташку в рот и посмотрел на абстрактный натюрморт в тяжёлой бронзовой раме, который висел в стенной нише около окна:

– Нет, но я всё-таки был совершенно, совершенно точно уверен тогда, что прикончил его…

Мужчина вдруг с силой потёр ладонями глаза.

– Ты вообще сегодня не ложился, Хаук? – сочувственно спросила Диана.

Босым ступням стало холодно (никогда ей не привыкнуть к этой странной восточной традиции ходить по дому без обуви), и женщина забралась с ногами на квадратный деревянный топчан, забросанный вышитыми золотистой вязью зелёными бархатными подушками, и утомлённо помассировала себе виски. Кто знает, насколько длинными и напряжёнными окажутся для неё эти сутки…

– Я долго могу не спать, – махнул рукой Алекс. – Да и у нас там пять утра всего лишь… Пулю вот я не стал дёргать, мы же с ней просидели почти всю ночь. Я её только час назад отправил домой на такси, она даже прыгать уже не могла…

Он со скрипом отвернул краник похожего на медный котелок пузатого самовара, который примостился на маленьком трёхногом столике в углу рядом с кухонной стойкой, и подставил под него снятый с золотистого подноса изогнутый стаканчик; на всю комнату запахло крепким чаем.

– Сейчас вот глотну ещё чуть-чуть… кофеиносодержащего… и совсем всё будет в порядке. А этот музыкант так больше и не вышел с тобой на связь после вашего разговора, Искра?

Диана опустила глаза на огромное полотно персидского ковра с геометрическим узором на полу гостиной – неизменный атрибут всех иранских квартир, в которых ей до сих пор приходилось бывать, – и отрицательно покачала головой:

– Я бы давно сообщила тебе, Хаук… Но времени прошло ещё совсем немного. Думаю, он сейчас пока отсыпается, – она пожала плечами. – Знаешь, я была бы рада сказать, что этому Флинну просто нужно время, чтобы всё осмыслить… но, если честно, я немного опасаюсь, что он, когда проснётся, вообще уже слабо будет помнить, о чём у нас там с ним шла речь…

– Ни одной хорошей новости за весь день, – расстроенно проговорил Алекс, запуская пальцы себе в волосы.

– Одна всё-таки есть, – проворчал Навид, не оборачиваясь. – Пожар остановить удалось. Несколько лет назад в Сибири нам с этим повезло гораздо меньше…

– Да, я помню, – нахмурился Алекс. – В Сибирь тули-па тогда ведь и возвращались несколько раз… Что ж, будем надеяться, что на какое-то время они теперь успокоятся. И ты верно поступил, что забрал сюда этого мальчишку, Навид.

– Не знаю, Хаук… – с сомнением произнесла Диана, отводя взгляд от ведущей в неширокий полутёмный коридор гипсовой арки, прикрытой тяжёлыми парчовыми занавесями. – Мне как-то совсем не по душе такие методы.

– Я понимаю тебя, Искорка, – кивнул Алекс. – Мне самому тошно… Но в этот раз всё просто слишком серьёзно, ты понимаешь? Человечество последние несколько лет находится на грани масштабной войны, и очень похоже на то, что в этот раз тули-па намерены спровоцировать эту войну уже так, чтобы она сделалась окончательно неизбежной. Ты осознаёшь, что стоит на кону? У нас нет выхода. Нам просто необходимо найти того, кому передали эту адскую штуковину. И если мальчишка хоть что-нибудь об этом знает…

Не закончив фразы, Алекс раздвинул занавеси, шагнул в коридор и решительно потянул на себя деревянную дверь спальни, на ходу вытаскивая из кармана телефон. Диана со вздохом поднялась и последовала за ним.

Парнишка насторожённо смотрел на них с узкой металлической кровати, стоящей посреди комнаты, и при взгляде на его тонкие, покрытые синяками запястья в кольцах силовых запоров (Навид предусмотрительно прихватил те из полицейского участка, пока их пленник был без сознания) и на разом побледневшее, почти детское лицо с накрепко закушенными губами – на вид мальчику было лет четырнадцать, совсем как некоторым из её учеников, – у Дианы болезненно сжалось сердце.

Стальные балки в основании кровати, к которым были прикреплены силовые замки, были погнуты в нескольких местах. Видно было, что запоры держали крепко, и сил на то, чтобы сорвать их с креплений и принять позу силы, в человеческом теле парнишке уже не хватало.

«Господи, – подумала Диана, – ну что же мы делаем…»

– Значит так, дружок, – Алекс подошёл к кровати, листая фотогалерею на смартфоне. – У меня есть к тебе несколько вопросов, и мне нужно получить на них чёткие и ясные ответы.

Он хлопнул пальцем по экрану, увеличивая изображение седого смуглолицего мужчины в военной форме, стоящего на фоне роскошной приморской виллы, и поднёс телефон к глазам мальчишки.

– Вопрос первый. Тебе знакомо это лицо?

* * *

– Я очень рад, что нам удалось увидеться, Хавьер, – Кейр крепко обнял смуглокожего скуластого парня, хлопая того по спине. – Для меня это много значит.

Таймс Сквер заполняла прохладная сырая темнота – совсем как та, что обычно царит на нижних уровнях Цитадели. Сырые плитки тротуара мутно блестели под ногами, волосы трепали порывы сырого ветра – поначалу этот ветер всегда кажется пронизывающим, но потом понимаешь, какой он тёплый.

Вокруг то и дело мелькал пёстрый народ в париках, зловещих клоунских масках, разнообразном гриме и замысловатых маскарадных костюмах: гигантские зубастые рептилии, зомби с пластмассовыми топорами, какие-то человекообразные насекомые с окровавленными лошадиными головами… «Нет, – в очередной раз подумал Кейр, – Вельзу бы тут сегодня совершенно точно никто особенно не удивился». Некоторых здешних чудищ, наверное, и вообще вполне могли бы принять за своих в базальтовых пещерах…

Если бы не ряженые, было бы трудно поверить, что сегодня всё ещё тридцать первое, и что вот к этому кенту на виллу в Монако Кейр в последний раз прыгал только вчера, а сегодня днём ещё переписывался со светлячком, которая слала ему фото с концерта «Псов полуночи».

Кейр как раз тусил в это время вместе с Кривым на хате у Бугра и решал, что делать с костариканцами, которые вот уже неделю не отдавали байк-клубу положенный куш. А ещё пару часов спустя, стоило ему только выкатиться оттуда и присесть на скамейку с бутылочкой тоника в надежде хоть немного выдохнуть, как сразу же объявился Тео. Причём Нитями тот воспользовался в той самой гадостной манере, которая, как давно уже успел изучить Кейр, обычно свидетельствовала у обоих тэнгу о крайней степени недовольства окружающим миром: рывком затянувшееся на горле невидимое горячее кольцо-ошейник, мгновенный колкий образ, настолько ярко вспыхнувший перед закрытыми веками, что от боли тут же заслезились глаза, и резкий язвительный голос внутри головы, ощутившийся как полновесная пощечина: «Прохлаждаемся, м-м? А ну марш в Цитадель и найди-ка мне Аспида, юный воин…»

И верно, шести часов не прошло с этого момента, а столько всего уже успело случиться…

А в Нью-Йорке между тем сейчас всё ещё было около полуночи всё того же дня.

Да ну бы их всех к чёрту совсем с этими долбаными часовыми поясами…

– Если честно, я не ожидал, что ты меня позовёшь, – Хавьер стащил с головы и тут же снова натянул на пышную копну вьющихся чёрных волос серую бейсболку с мокрым от капель падающей сверху мороси козырьком.

– Да брось ты, старик. С кем же, как не с тобой на пару, мне ещё напиваться после тяжёлого трудового дня, а? – Кейр всплеснул руками, ловя себя на том, что всё ещё жадно разглядывает разноцветный бисер жёлтых, фиолетовых и красных светотеней вокруг.

Как и всегда после сильного оттока энергии, внешний мир казался ему очень ярким и каким-то… вкусным, что ли. По крайней мере, Кейр не мог подобрать определения лучше, чтобы описать все эти переливающиеся огнями рекламные телемониторы – поворачивающиеся, гипнотизирующие, притягивающие взгляд, которые будто жили собственной жизнью, преображая стены высотных домов в гигантские голограммы и окатывая толпу внизу каскадами холодных пёстрых отсветов. Эти плывущие во влажном воздухе запахи такос, рыбных палочек, свиных рёбрышек и чёрт знает чего ещё из многочисленных уличных будочек по сторонам. И светящиеся как лампы алые ступени широкой лестницы над бродвейскими кассами, и ярко подсвеченную каменную фигуру мужика на фоне кельтского креста у их основания… как бишь его там… и вереницы сердито гудящих, усталых к ночи желтобоких такси, застывших в неизменной пробке на Сорок Седьмой улице…

И, в общем-то, всё это было сейчас именно то, что надо: просто возможность побыть в человеческом теле, которое хоть и ныло так, словно Кейр накануне целую неделю грузил тяжеленные ящики где-нибудь в порту, но всё же вполне себе ощущало, например, здоровый голод…

…а потом – просто хорошая компания, крафтовое пиво и свежие бургеры прямо с гриля. Ну вот чего ещё, спрашивается, нужно человеку (в смысле, тули-па, конечно, а не человеку) после боя… да ещё после так неудачно завершившегося боя… чтобы прийти в себя и восстановить силы?

И ведь всё было бы в самом деле, наверное, очень даже неплохо… не виси сейчас между ним и Хотой эта чёртова дурацкая недоговорённость.

– Ты ведь знаешь меня чуть ли не с детского сада, бро, забыл? – Кейр проводил глазами очередного ряженого, загримированного под Галактического Мутанта. – Помнишь, когда вы только переехали в Нью-Йорк, ты мне единственному рассказывал, как твой дед вплавь добирался до Майами с кубинскими контрабандистами, так, да? А мы ещё пытались проследить его маршрут по карте, чтобы потом когда-нибудь его повторить? Ну? Помнишь?

Кейр посмотрел через его плечо на проехавший вдалеке беспилотный туристический автобус с трёхмерным логотипом «филинг-фри», мерцающим на его малиновом боку, и потом снова глянул Хоте в глаза, хлопая его по плечу:

– Мы же с тобой отличная команда, ведь правда, дружище? И ты прекрасно знаешь, что всегда будешь в доле и что я никогда тебя не кину. Я, твою мать, вообще никогда не кидаю своих ребят, ага?

Кейр сделал паузу, прислушиваясь к ровному, размеренному шуму машин, сквозь который изредка прорывались резкие автомобильные сигналы, и в очередной раз вспомнил насмешливую гримасу Тео, когда тот впервые услышал про «его ребят». Только после целого года, прожитого по законам Цитадели, до парня окончательно дошло, как именно он выглядел со стороны в тот памятный день, окончившийся первым близким знакомством с беловолосым тэнгу и стоивший ему сломанной (всего лишь только в самый первый раз, конечно же) кисти. Малявка, едва-едва выучившаяся принимать зверя, которая в первые же дни уже внаглую пытается взять клятву одновременно c ДВАДЦАТИ с лишним смертных… офонареть замашечки, ведь правда?

Кейр невольно широко улыбнулся, вспоминая. Неудивительно, что Тео тогда так взвился… Если подумать, так Кейр ещё очень легко отделался в тот раз – скорее всего, потому что ему всё-таки хватило ума не просить прощения. Впрочем, парень и впрямь ни о чём не жалел. Байк-клуб принадлежал теперь только ему одному и работал слаженно, как огромный механизм. Только разве что Бугор, оставшись с Кейром как-то однажды с глазу на глаз и отчаянно смущаясь, попытался заговорить с ним о той самой первой разборке, после которой Кейр, ещё не ставший тогда тули-па, чуть было не остался инвалидом (чёрт побери, а ведь кажется, что это было не год, а целую грёбаную вечность назад… и ещё одна вечность прошла с тех пор, как Тео, спасибо звёздам, не поленился-таки потратить своё время на пару десятков оплеух, чтобы вправить наконец Кейру его щенячьи мозги: «Запомни, верности смертного невозможно добиться, когда ты желаешь лишь самоутвердиться, молодой тули-па. И даже само это желание совершенно недостойно подлинного воина…»)

«Если бы я сейчас считал тебя своим врагом, то ты бы здесь сегодня уже не стоял, ага? – сказал Кейр в тот единственный раз Бугру. – И не смей больше передо мной унижаться, Майки, между нами же никогда не было ничего личного, и ты всё делал по правилам. Я ведь тебя знаю, ты очень крутой кент и ни разу не трус, тебя весь Бруклин уважает, и неспроста так уважает, ведь правда?» Бугор посмотрел на него долгим странным взглядом и с тех пор, словно по мановению волшебной палочки, с радостью взял на себя роль его правой руки.

Нет, тот бы, наверное, всё равно никуда не делся, но всё же в этом отношении Кейр ожидал сперва куда больших трудностей. А оказалось, стоило только пару раз показать им всем зверя – и мир поменялся, и, что самое интересное, Кейр ведь видел, что и Бугор, и остальные парни, в общем-то, вовсе не ощущали себя от этого как-то там особенно оскорблёнными. А это, в конце концов, не так уж мало значило, ведь правда? Вернее, это значило лишь то, что Тео, как водится, был совершенно прав. Смертный может почувствовать себя оскорблённым, если ему надерёт задницу какой-нибудь там другой смертный… а вот если ему покажет его место тули-па – это уже совсем другое дело. («Потому что подлинный тули-па требует от любого низшего подчинения вовсе не потому, что хочет его как-то оскорбить, юный воин, а единственно лишь оттого, что он имеет на это полное право…»)

И ведь все его люди действительно понимали, что это было справедливо. Некоторые даже гордились немножко. В самом деле, ну ведь круто же, что их босс, с которым «не так всё просто», – это именно их босс, а не работает вместо этого с каким-нибудь «партизанским братством» или ещё с кем похуже.

А вот Хоте Кейр ещё ни разу не показывал зверя… может быть, кстати, и совершенно зря. Стеснялся он, что ли? Или, типа, не хотел пугать? Короче, до сих пор проявлял слабость – и вот вам закономерный результат: сейчас тот наверняка начнёт снова как-нибудь компостировать ему мозги…

Словно услышав его мысли, Хавьер чуть виновато улыбнулся:

– Понимаешь, я просто хочу… начать жить иначе, Кейр. То, чем сейчас занимается байк-клуб…

– Послушай меня, Хота, – парень посерьезнел. – Ты единственный из нас можешь хакнуть ту систему наблюдения. Мне некем тебя заменить, чёрт побери! Не подводи меня, ладно? Я правда очень, очень не хотел бы делать этот разговор… неприятным для нас обоих.

– Мне… мне правда нужно подумать, – Кейру показалось, что полные губы Хоты отчётливо дрогнули, и тот отступил от него на полшага, прислоняясь спиной к стенке пёстрого вагончика с переливающимся на крыше голографическим хот-догом.

– Подумай, Хавьер, – Кейр нахмурился. – Хорошенько подумай, ага? Запомни, я не могу больше тебя уговаривать, время поджимает. У нас есть проблема, и мне необходимо, чтобы ты предложил мне определённое решение этой проблемы. И это решение мне нужно до завтра, ты понял меня? До завтрашнего утра…

Кейр успел так накрутить себя во время этого разговора с Хотой, что, когда он добрался до постели в родной квартире и попытался, наконец, закрыть глаза в темноте и расслабиться, то понял, что совершенно не может уснуть.

А может быть, это было даже и не совсем из-за разговора, а просто вообще… от нервов.

После такого-то денёчка…

С улицы то и дело доносился глухой гул проезжающих поездов, необычно громкий – наверное, из-за сырости. От распахнутого окна тянуло ледяным сквозняком. Ну да ладно, холода он не боится, а иначе здесь было бы и вовсе нечем дышать…

Парень скинул одеяло на пол и перевернулся на бок, засовывая обе руки под подушку. Ладоням сразу стало жарко. Матрас казался чересчур жёстким; от простыней пахло чем-то затхлым и кисловатым, словно из корзины для грязного белья. Сколько же времени он, интересно, их не менял? Да когда он спал-то тут вообще в последний раз?

«Может, лучше просто махнуть назад в Цитадель?» – подумал Кейр, раздражённо переворачиваясь на другой бок. Вот чего он здесь, спрашивается, дожидается? Монетки под подушкой от какой-нибудь там зубной феи?

Но, с другой стороны, завтра – то есть, чёрт подери, уже сегодня – с самого раннего утра нужно уже снова быть здесь, в Нью-Йорке. Ну и в чём тогда смысл покидать внешний мир всего на пару часов и нырять на дно океана просто из-за того, что у тебя, видите ли, случилась бессонница?

Хотя… может быть, тули-па удалось уже узнать что-нибудь новое про Аспида? Найти его… как там объясняла Правительница… через вот эти же самые их Нити и всякое там такое?

…и зачем пацан вообще мог понадобиться ни-шуур, интересно? Ведь вроде бы старшие тули-па всегда говорили, что брать пленных не входит в число привычек их врагов…

Хотелось бы верить, конечно, что насчёт «медленной смерти» Тео ввернул всё же так, для острастки и в воспитательных, так сказать, целях – в конце концов, подобные присказки из серии «чтоб не повадно» всегда были более чем в его духе. Или он имел в виду, что Аспид может всерьёз захотеть сделаться перебежчиком? Тогда, конечно, случиться может всё…

Кейр открыл глаза, потом перевернулся на живот, обнял руками плоскую как блин подушку и уткнулся в неё носом. Да ну, нет, чёрт, глупости. Аспид же тули-па, ну вот с чего бы ему?

С другой стороны, силовой след-то ведь тогда и правда вёл в сторону…

Из квартиры наверху отчётливо доносились отголоски неопределённых рэперских речёвок. Чёрт побери, да заткнутся они уже когда-нибудь или как?! Хотя нет, судя по всему, там в самом разгаре отмечание Хэллоуина, а значит, это у них на всю ночь…

Парень снова перекатился на спину и потёр ладонями отчего-то разгорячённое лицо.

…а вот если Аспида там чем-нибудь шантажировать будут? Или вообще пытать?

Вряд ли ведь все ни-шуур такие уж невинные детки, как его маленький мотылёчек (ну то есть не «его», конечно, а просто… ну просто мотылёчек, тут же поправил себя парень) – иначе тули-па не считали бы их хоть сколько-нибудь серьёзными противниками…

Твою мать, сколько, интересно, сейчас уже времени вообще?

Кейр дотянулся до лежащего на полу рядом с кроватью телефона, провёл пальцем по дисплею – и мобильник вдруг завибрировал прямо у него в руках, заставив парня вздрогнуть.

Входящий вызов.

Фея Динь-Динь из старого мультика на аватарке.

«Ну вот. Довспоминался, называется, – парень чертыхнулся про себя. – Почему она, интересно, звонит? Чёрт. Никогда же раньше не звонила… Может быть, лучше не отвечать?»

…а вдруг у неё там что-нибудь случилось?

«Да ладно», – нервно оборвал себя Кейр.

В конце концов… Он-то уж точно никогда не собирается становиться перебежчиком.

И светлячок ровным счётом ничего про него не знает. И не узнает. И вообще это всё почти что анонимно. Просто ни к чему не обязывающий трёп, всё равно что с какой-нибудь там смертной. Ничего конкретного или там опасного.

Ведь правда?

* * *

– Слюнтяи… – мальчишка презрительно поджал губы. – Правители давно бы уже посадили вас всех пятками над костром, а потом только… может быть… начали задавать вопросы.

– А тебе, значит, так сильно хочется быть посаженным над костром? – начал Навид, медленно закипая.

Разговор в подобном тоне продолжался уже битый час, и Диана отчётливо видела, что терпение у черноволосого начинает понемногу иссякать.

– Хватит, пожалуйста, – тихо попросила она. – Он же совсем ещё ребёнок…

– Я не ребёнок! – выкрикнул мальчик. – Я давно мужчина, в отличие от тебя… паршивый предатель своей расы! – добавил он, яростно глядя на Навида.

Тот сделал шаг вперёд, мгновенно наливаясь кровью.

– Ну раз уж тебе так непременно хочется говорить со мной по-мужски, щенок…

– Прекрати немедленно! – Диана резко перехватила его занесённую для удара руку. – Он же тебя просто провоцирует, неужели ты не понимаешь?

– А вот сейчас и спровоцирует, – огрызнулся Навид, выдёргивая у неё ладонь. – Будешь мне доказывать, что если этот тули-па выглядит так, будто ему нет ещё пятнадцати, он чем-то сильно лучше остальных своих сородичей?

Диана пристально посмотрела ему в глаза, и черноволосый отвернулся, пробормотав что-то неопределённое, и стал старательно разглядывать маленькую финиковую пальму, стоящую в глиняном напольном горшке в углу около окна, как будто вдруг увидел среди её островерхих желтоватых листьев что-то страшно интересное.

Всё было неправильно.

Диана видела, что мальчишке сейчас горько, очень страшно, одиноко, стыдно – видела, но никак не могла объяснить. Тянущиеся от него энергетические токи, пронизывающие душный воздух спальни, просто болезненно били ей по нервам слабыми электрическими разрядами.

«Это всё эмпатия», – подумала женщина. При работе в школе эмпатия ей всегда только помогала. Сейчас – мешала.

Диана знала, что все ни-шуур были в той или иной степени эмпатами, но те, кто поопытнее, наверное, просто умели как-то осознанно этим управлять. Знали, как вести себя, чтобы ощущения, транслируемые чужим сознанием, не затмевали свой собственный рассудок. В конце концов, у них действительно есть одна, самая главная задача… и Диана полностью доверяла Хауку.

…но она никак не могла избавиться от ощущения, что они сейчас всё, совершенно всё делали не так.

Только вот КАК надо делать, женщина не знала. В бою она и то всегда чувствовала себя уверенней. В бою, в конце концов, всё обычно бывает гораздо проще…

– Ему действительно нет пятнадцати, Навид, – Алекс присел на краешек резного деревянного письменного стола, задумчиво вертя в пальцах пульт от силового замка. – Ты же сам чувствуешь, что это не изменённая материя.

– И что это меняет? – черноволосый повернулся к нему всем телом; голубоватая напольная плитка скрипнула под его босыми ступнями. – Знаешь, сколько у него уже может быть крови на руках? Да по локоть! Поверь мне, я в своей жизни достаточно насмотрелся, на что в его возрасте уже вполне способны такие детки… Да и теперь… в полиции… вижу то же самое, – договорил он, постепенно остывая.

– Вы просто слабаки и слюнтяи, вот и всё, – мальчик вновь скорчил деланно-пренебрежительную гримасу. – Вы ведь меня всё равно в живых оставите, верно?

– Был бы ты постарше… – процедил Навид сквозь зубы.

– Достаточно, Навид, – устало оборвал его Алекс. – Вот сейчас в самом деле достаточно. Ты ведь видишь, как его уже выдрессировали, – он посмотрел на мальчишку и хмыкнул. – Тоже мне, мальчиш-кибальчиш… пионер-герой перед расстрелом…

– Вот, значит, как… – мальчик бросил на него короткий хмурый взгляд исподлобья. – Земляк, значит… Только не думай, что это что-нибудь изменит.

– Да уж не думаю, – проворчал Алекс.

Потом подошёл ближе, присел рядом с кроватью на корточки и опёр локти о колени.

– Послушай меня, парень. Да, ни-шуур не причиняют боли беззащитным. И нет, мы не занимаемся избиением младенцев. В отличие от твоих… драгоценных соратников, – он саркастически скривил губы. – Но нам НУЖНА от тебя эта информация. И поэтому, пока мы не получим от тебя информации, ты просто не покинешь этой комнаты. Может быть, хоть мозги немного на место встанут… со временем.

* * *

– …просто захотелось вдруг услышать твой голос. А то переписываться с тобой по-английски это, конечно, здорово, но… а у тебя там ещё ночь, да? Ну я же вижу, что ты онлайн. А почему ты не спишь?

– Уснёшь тут… у меня во дворе знатная движуха сейчас, прямо как на день Независимости. Слышишь, как палят? – Кейр на вытянутой руке протянул телефон к окну, за которым вот уже пару минут слышались звонкие раскатистые хлопки и мерцали огни фейерверков.

– Да, неслабо… А у меня уже утро. «Филинг-фри» мне тут напомнил, что пользователю «Суперволк» месяц назад, оказывается, исполнилось двадцать два года, а я тебя тогда даже не поздравила, дурная голова…

Кейр представил себе, как она валяется сейчас на кровати… или, может быть, сидит в каком-нибудь кресле, поджав под себя ноги… наверное, у них там уже светло… как шевелятся её губы и как она наматывает на палец длинную прядь светлых волос – тогда, ещё при встрече, парень приметил у неё такую привычку.

– Да брось, Верен… Я всё равно никогда его не отмечаю. И я тоже рад слышать твой голос, – Кейр невольно улыбнулся, ощущая, как от произнесённых слов начинает едва заметно звенеть где-то под ложечкой, совсем как перед боем… только не тревожно, а наоборот, как-то очень приятно, успокаивающе. – Кстати, как тебе вчерашний концерт?

– Мне понравилось, – Верена сделала паузу. – Хотя мне кажется, что этот Флинн не очень счастливый человек. Ну или просто плохо различает добро и зло, так, наверное.

– А почему это тебе так кажется? – парень перевернулся на живот, опираясь на локти, и стал смотреть на полосы света, пробивающиеся меж пластинок оконных жалюзи.

Бледно-жёлтые лучи были размазаны по сероватой стене спальни и по тёмному паласу на полу, словно полоски арахисового масла по тосту. Фейерверки во дворе наконец стихли, зато теперь под самым окном завопила сигнализация какой-то машины. Потом послышалось чьё-то сдавленное чертыхание, и снова стало тихо.

– Мне трудно будет тебе объяснить, почему я это чувствую, Кейр. Это… в общем да, это правда трудно. Ну посмотри хотя бы на то, сколько у него жестоких текстов.

– Ну что поделаешь… какой мир, такие и тексты, так, да?

– Вот в этом и состоит вопрос, который меня уже очень давно, между прочим, занимает, мистер умник. Почему это у нас мир такой поганый, вот как ты думаешь? Почему люди вообще убивают людей?

– А места потому что слишком мало… вот и освобождают, – беспечно отозвался Кейр, прислушиваясь к отголоскам сирен и кряканью проехавшей где-то вдалеке скорой… а может быть, коповской тачки. – Дерутся типа за ресурсы, всё как у животных. Вот если бы на земле народа было в десять раз меньше…

– Да я даже не совсем об этом… Ну вот смотри, даже если просто перебрать в памяти… да даже не только тексты этого Флинна, а, ну, я не знаю, хотя бы сериалы последних лет. Откуда там столько крови, насилия, вывернутых кишок, показного цинизма? С какой стати это всё сейчас так хорошо продаётся?

– Ну так людям всегда это было по кайфу, не только сейчас. Раньше смотрели на публичные казни, теперь в кино воспроизводят их понарошку. Это же очень щекочет нервишки, ага? Смотреть на чужую беспомощность, – Кейр ухмыльнулся в трубку. – А если в кино, так ещё и позволяет почувствовать себя типа крутым, ничем для этого особенно не жертвуя. Как же это может продаваться плохо?

– Ну вот и откуда вообще берется такая потребность, интересно?

– Такова человеческая природа. Банальный инстинкт продолжения рода, если хочешь.

– Инстинкт… продолжения рода? Вот знаешь, эту логическую цепочку я уже тоже с трудом воспринимаю, мистер философ. При чём тут это вообще?

– Да ну, это же совсем просто, Верен, – Кейр перекатился на бок, снова подставил локоть под голову и посмотрел на мутное в полумраке отражение собственного лица в длинном треснутом зеркале, висящем рядом со стенным шкафом. – Слабость не оправдана эволюционно, слабые всегда погибают первыми. Хочешь выжить и передать свои гены дальше – значит, не должен быть слабым. Всё, что даёт тебе такое чувство, всегда будет востребовано. Это всё у нас в ДНК заложено, если хочешь. Или прошито в подсознании… на уровне базовых настроек.

– Думаешь, у всех?

– Думаю, у большинства. Хотя у девчонок, может, конечно, всё и иначе.

– Очень ты в девчонках разбираешься…

– Вот веришь, вообще не разбираюсь. Все вы немножко инопланетянки, ага?

– Вот это в точку. Сейчас я точно на инопланетянку похожа. Или на зомби.

– Ах вот почему ты меня не по видео набрала? – рассмеялся парень. – Не выспалась после вчерашнего?

«…интересно, во что она сейчас одета?» – подумал Кейр, слушая её смех в ответ.

Это если она сейчас одета…

– Ага, не выспалась. И вообще я ещё в постельке. И тебе тоже спать пора, верно?

– Верно. Пришлёшь мне свое фото на сон грядущий, а? Можно не сегодняшнее.

– У меня, между прочим, тоже твоих нет…

– Хоть какой, а подарок мне на день рождения, ага? Раз уж не поздравила вовремя.

– Ладно уж, пришлю, вымогатель… А ты ложись баиньки, да?

– И тебе доброго утра, – улыбнулся Кейр.

За окном опять послышался рокот паркующейся внизу машины и чьи-то голоса. Но всё это почему-то больше не раздражало. И где-то глубоко в груди было тепло-тепло, словно он ненадолго выбрался из какого-то провонявшего тухлой плесенью ледяного подвала на ласковый солнечный свет.

Глава 2

«Вот тебе и первое знакомство с врагом», – с горечью подумал Аспид, тупо уставившись на цветное мозаичное стекло ромбической люстры, висящей на тяжёлой металлической цепи под самым потолком.

Суставы после напряжения боя всё ещё крутило, как будто кто-то ему специально их выворачивал. Хотелось воды. Немножко хотелось в туалет. Это сейчас немножко, а что будет потом?

Дурацкое человеческое… и он полностью во власти всего этого человеческого. Попробуй тут отпусти человеческое, когда…

Но ведь на это же, наверное, у ни-шуур сейчас и весь расчёт, да? Чтобы он, оруженосец тули-па, сдался и стал бы их всех для начала о чём-нибудь там ПРОСИТЬ. Да ещё чтобы о чём-то таком вот… стыдном… вот, например, чтобы его просто сводили в уборную, верно? Только ведь фиг они его для этого раскуют. Не дураки же. Да и тот, светловолосый, ведь очень чётко всё объяснил. Они вместо этого, наверное, придумают ему что-нибудь этакое…

Аспид изо всех сил прикусил себе щёку, чтобы сдержать слёзы.

Как же всё это было… грязно, гадко, мерзко. Изощрённо. Даже Вильф никогда не поступал с ним так во время тренировок… а уж Вильфа на тренировках очень трудно было обвинить в недостатке воображения.

Хотя какие там тренировки… он же ведь в плену.

…и кого теперь, кроме себя самого, спрашивается, обвинять в том, что он оказался в плену? А ведь у них с Кейром, вроде бы, всё ещё так неплохо получалось в самом начале боя, несмотря на то, что Аспиду действительно было всё время очень-очень страшно…

Руки снова дёрнулись в запорах, мучительно выгнувшись. Бесполезно, естественно. Мальчик еле слышно застонал через нос.

Сколько его продержат теперь вот так? Сутки? Двое? Неделю? Или ещё дольше? И сколько он, интересно, сможет выдержать? И что будет потом?

Из окна, которое Аспид мог видеть слева от себя, лился тусклый пасмурный свет. Сквозь белый тюль – совсем как дома, у тётки в комнате, но с какими-то непривычными, слегка вычурными узорами по краю, – виднелась крона непонятного дерева с жёлтыми, наполовину облетевшими листьями.

Явно уже не Австралия… если там, во время боя, конечно, вообще была Австралия. Вот у них в Луге сейчас нигде листьев на деревьях нет и давно уже заморозки по ночам. А здесь, получается, как будто ранняя осень…

Куда же его всё-таки притащили?

На стене над столом, стоящим напротив кровати, к которой был прикован Аспид, явно висел календарь. Ну, то есть… выглядел он вроде бы как календарь, но вместо привычных цифр можно было разглядеть лишь какие-то странные значки, вообще ни на что не похожие. Вроде как иероглифы, что ли… Где такие, интересно, могут использовать? Япония, может? Чтоб он знал, как у них там выглядят цифры, в японских календарях…

Полукруглая деревянная рама зеркала, висящего на противоположной стене, вся была исписана какой-то вязью. Рядом с зеркалом прямо в стену был вделан высокий стеллаж с бумажными книгами. Аспид напряг глаза, приглядываясь к корешкам. Тоже везде вроде как вязь. Может быть, какая-нибудь арабская? Но у арабов ведь вроде бы не бывает осени… или всё-таки бывает?

А вообще, не всё ли равно?

Мальчик глубоко вздохнул, закрывая глаза. Он осознавал, что все эти мыслительные упражнения нужны ему сейчас исключительно для сохранения ясного сознания. Всё же так было немного легче. «Даже если твои лапки когда-нибудь окажутся под гусеницами танка, малыш, – вечно внушал ему Вильф, когда устраивал Аспиду очередное „распятье“ где-нибудь там, где невозможно было найти ни единой точки опоры для сопротивления. – Всегда думай в этот момент не о том, как больно твоим лапкам, а только о самом танке… потому что только тогда ты будешь способен однажды его уничтожить…»

Скрипнула дверь, и Аспид тут же вскинулся, судорожно сжимая прикованные к основанию кровати кулаки.

В комнату вошла женщина с короткими светлыми волосами. Та самая, которая схватила за руку этого черноволосого урода, когда тот попытался тогда его ударить.

В руках она держала до краёв наполненный какой-то прозрачной янтарной жидкостью стаканчик – тонкий, стеклянный, похожий формой на бутон тюльпана, – дома Аспид такие видел в азербайджанских киосках с шавермой.

– Хочешь пить? – спросила женщина и, не дожидаясь ответа, поднесла стаканчик к его губам.

Мальчик подозрительно принюхался.

Вроде бы просто чай… Чёрный. Холодный.

Он зажмурился и всё-таки сделал несколько глотков – горло давно уже было как песком набито.

В конце концов, вряд ли тело тули-па так уж просто позволит себя отравить или как-нибудь там одурманить, даже если бы они и попытались…

– Меня зовут Диана, – сказала женщина. – А у тебя есть человеческое имя?

– Для ни-шуур у меня его нет! – огрызнулся Аспид. – С чего ты вообще взяла, что я позволю кому-нибудь из вас называть себя по имени?

Женщина отставила стаканчик на прикроватную тумбочку и подошла к завешенному тюлем окну. Потом она чуть приоткрыла белую пластиковую створку, и комнату сразу заполнил слитный шум машин, гудки и тарахтение мотоциклов.

Значит, там снаружи всё-таки какой-то город…

Некоторое время светловолосая молчала, неподвижно глядя на невидимую Аспиду улицу.

Мальчик напряжённо смотрел на неё с кровати.

На вид женщине было, наверное, примерно столько же лет, сколько могло бы быть сейчас его родителям. Хотя всё это, конечно, вполне может оказаться и просто обманкой… даже почти наверняка окажется.

«Между человеческими телами тули-па и смертного не больше общего, чем между вот этим жуком-палочником и древесной веточкой, – объясняла когда-то донья Милис, посадив Аспиду на ладонь странное существо с тонкими лапками и похожим на сухой лист вытянутым тельцем. – Поэтому людская внешность для нас – всё равно что грим или одежда для смертного… и в человеческом теле ты всегда будешь выглядеть таким, каким сам себя в этот момент ощущаешь…»

Аспид тогда, кажется, даже не очень удивился. Он и вправду давно уже заметил, что Вильф, например, когда тот по какой-то причине пребывал в игривом расположении духа, иногда смотрелся чуть ли не ровесником Кейру, а вот во время спаррингов ему, наоборот, всегда можно было дать разве что далеко за сорок.

Если верить Правительнице (а ей мальчик верил всегда), то при должной тренировке и навыках можно было при желании вроде даже и вообще до неузнаваемости изменять себе внешность… но это было сложно и, кроме того, требовало постоянного самоконтроля. По крайней мере, у Аспида, когда он из чистого любопытства однажды попытался попробовать, ни разу не вышло осознанно даже поменять себе цвет глаз или волос. «Да и зачем бы, малыш? – сказала ему ещё тогда, кажется, донья Милис. – Другие тули-па, как правило, всё равно обладают подлинным видением. И ты тоже обладаешь, мальчик мой, только тебе ещё нужно для этого слегка потренироваться… А ради смертных устраивать подобный маскарад и вовсе глупо. Существует миллион способов заставить их подчиняться тебе, не прибегая к таким сложностям…»

Они тогда сидели рядом на чёрной мраморной скамье у покрытой затейливой мозаикой стены, а сквозь разлом в стене виднелись заросли тонких, покачивающихся от лёгкого ветра шипастых лиан, освещённых мутным серо-зелёным светом, и Правительница ещё рассеянно гладила кончиками пальцев дымчатого полупрозрачного то ли мангуста, то ли длиннохвостого хорька, свернувшегося клубком у неё на коленях.

Как здорово было бы сейчас снова оказаться там, в прошлом. Когда ничего ещё не произошло…

Не удастся, конечно. Сейчас все старшие тули-па считают его, наверное… даже думать неохота, кем…

– Что они с тобой теперь сделают за то, что ты попался? – негромко спросила стоящая у окна женщина, не поворачивая головы.

– Совершенно не твоё дело… – Аспид сжал зубы.

– Почему ты позволяешь так с собой поступать?

– Потому что это справедливо, – упрямо проговорил он.

– Что же с вами там творят, господи боже…

Женщина судорожно вздохнула, потом подошла и присела рядом с ним на краешек кровати.

– Знаешь, ты ведь совсем не кажешься мне плохим человеком, – тихо сказала она. – Что привело тебя к тули-па? Что тебя рядом с ними держит? Тебя ведь просто используют, используют как инструмент, неужели ты не понимаешь этого?

Её интонации, а может быть, её взгляд неожиданно напомнили Аспиду что-то неопределимое… навсегда и безвозвратно утраченное. Перед глазами на долю секунды отчего-то мелькнул образ, вынырнувший из какого-то давнего полузабытого сна: он вот так же лежит лицом вверх на кровати – немного странной кровати, окружённой высокими тонкими решёточками, – разглядывает свои пальцы, зацепившиеся за эти решёточки… Над головой – едва заметное кольцо белого света, а темнота вокруг этого кольца – густая, но вовсе не страшная, и пахнет эта темнота почему-то сладким молоком.

А рядом… поднимает голову от чего-то, лежащего на коленях, улыбается: «Ты ведь уже понимаешь, когда я тебе читаю, маленький мой, правда?»

Аспид непроизвольно мотнул головой.

…вот ведь глупости какие…

«Ты в плену, слюнтяй сопливый. В плену и в наручниках, забыл?»

– Меня… никто не использует, – мальчик непроизвольно шмыгнул носом. – Мы просто… просто добавляем справедливости в этот мир… вот и всё.

– Да при чём же здесь справедливость?

– Вильф бы тебе объяснил…

– Со мной этот Вильф вряд ли стал бы разговаривать, – покачала головой женщина.

– Тоже верно…

– Послушай… – она на секунду задержала ладонь над левой стороной его груди. – Ты ведь оказался там, внизу, только потому, что испугался, что люди погибнут, верно? Я успела увидеть… Ты поступил как воин. Настоящий воин всегда боится за других, а не за себя.

– Мне не нужна ничья жалость! – отрезал Аспид. – Тем более твоя…

– А почему ты решил, что это жалость?

Мальчик вновь сморгнул невольные слёзы. Только сырость здесь сейчас разводить не хватало… Аспид пересилил себя и заставил улыбнуться; улыбка вышла больше похожей на болезненный оскал.

– Вы приволокли меня сюда, – начал он, пытаясь сделать так, чтобы голос не дрожал. – Сковали мне руки, чтобы я не мог принять зверя… и теперь вот ты сидишь здесь… смотришь на меня сверху вниз… и объясняешь мне, каким должен быть настоящий воин?! Знаешь, это не слишком умно…

Некоторое время светловолосая ничего не отвечала, со странным выражением глядя ему в глаза. Потом снова вздохнула.

– Наверное, ты прав, – медленно произнесла она, поднимаясь. – Это всё с самого начала было глупо и жестоко. И совершенно бессмысленно. Поверь, никто из нас не хотел причинять тебе боль.

Женщина снова отошла к окну и взяла со стола пульт от силового замка. Аспид следил за ней неверящими глазами.

Светловолосая нажала на кнопку, и в тот же момент магнитные запоры на его запястьях звонко щёлкнули, открываясь.

Аспид не позволил себе потратить ни единой лишней секунды на удивление или размышления. Молниеносно, как на тренировке, он вскинул к груди сведённые руки, и в следующую же секунду его фигура растаяла в воздухе, растворяясь в облаке мучнистого желтоватого дыма.

Аспид прыгнул сразу же на самый большой угол, на который он только сумел растянуться спустя четыре с лишним часа полной неподвижности. После года тренировок скачок окончательно перестал ощущаться похожим на обычный полёт, как это бывало в самом начале – скорее он походил именно что на бесконечное растягивание в пространстве, когда Аспид почти переставал ощущать собственное тело. «Точка притяжения» тоже выбиралась уже не глазами, а словно сразу разумом, видимая мальчику точно так же отчётливо, как те мысленные образы, возникающие в сознании, когда он в Цитадели использовал Сферу, чтобы заглядывать во внешний мир.

Впрочем, словами это всё объяснить было практически невозможно – во всяком случае, гораздо сложнее, чем выполнить. Тули-па, в отличие от смертных, вообще старались не изобретать лишних слов там, где какую-то технику можно было просто продемонстрировать или объяснить с помощью мысли. «Как глаза тули-па видят во тьме, так и разум тули-па в действительности не нуждается в человеческой речи, малыш Аспид, – любила повторять донья Милис. – От смертных привычек трудно избавиться полностью, но и потакать им слишком уж сильно тоже не стоит…»

Как бы то ни было, точку притяжения Аспид в этот раз выбирал, практически не размышляя, поэтому не было ничего удивительного в том, что он оказался так близко от дома – на запылённой, засыпанной мелким песком обочине узкого шоссе прямо рядом с квадратным синим указателем «Луга – 5 км». Кажется, здесь было позднее утро, почти полдень – по крайней мере, если судить по теням от стоящих вдоль дороги высоких серых фонарей с бетонными ножками, похожих на перевёрнутые поварёшки.

Аспид бездумно побрёл в сторону от шоссе, меж зарослей облезлых берёз и высоких елей, не замечая, как мокрые колючие ветви хлещут его по лицу. Лес вокруг, постепенно становящийся всё гуще, почему-то дарил ему обманчивое ощущение безопасности.

Небо над головой было пронзительно-синим, а ковёр осенних листьев, укрывающий землю между голыми деревьями, пестрел красным, жёлтым и коричневым. Аспид присел на заросший плоскими грибами пенёк, похожий на кривую табуретку, опустил ступни в мягкий сырой мох и глубоко вздохнул, бессмысленно уставившись на опавший берёзовый лист под своими ногами. Чистый и прозрачный воздух пах недавним дождём; по листу, огибая капельки росы, стайкой бежали муравьи. Всё ещё немного тёплое солнце, нерешительно пытающееся согреть тёмно-зелёный выстывший ельник, ласкало кожу. Его золотистые лучи, пробивающиеся сквозь древесные кроны, робко касались лица мальчика и сразу же исчезали с него, путаясь в капельках воды, которые висели на иголках и на почти невидимых паутинках между пышных колючих еловых ветвей.

Было слышно, как где-то вдалеке мерно кукует кукушка.

В глазах Аспида дрожали злые беспомощные слёзы. «Только минутку, – пообещал он себе. – Всего только минуточку… и всё…»

Он всхлипнул и шмыгнул носом, прижимая кулаки к глазам.

Никто не увидит.

«И прощения просить… как в прошлой жизни… тоже никто заставлять не станет», – сказал себе Аспид, не отрывая взгляда от острых теней на пожелтевшей траве и пытаясь не замечать усиливающегося тревожного нытья глубоко в животе и противного холодка под ложечкой. Как же всё-таки по-идиотски всё вышло, а. Так облажаться. Так бессовестно, нелепо, безобразно напортачить в первом же настоящем бою…

– А ты не торо-опиш-шься, да? – раздалось вдруг мерзкое скрежещущее шипение над самым его ухом, и Аспид услышал, как вокруг одна за другой умолкают только что беспечно чирикавшие птицы.

Мальчик вздрогнул, торопливо утирая глаза. Не хватало ещё, чтобы заметили…

Исполинский многоногий паук с обезьяньим туловищем подбежал ближе, шустро перебирая многочисленными суставчатыми лапами, покрытыми редкой встопорщенной шерстью, и в ноздри мальчику тут же ударил резкий запах протухшей рыбы. Слюнявая бульдожья рожа Берона была почему-то сплошь покрыта мелкой желтоватой ряской, как будто тот только что вылез из какого-то пруда.

– А он тут просто, хрр… посидеть хочет. Хе-хе, – появившийся между двух белых берёзовых стволов Вельз закинул в пасть зажатый в правой лапе трухлявый мухомор и начал с громким чавканьем его жевать.

За его спиной мячил ещё один гад, похожий на огромного богомола с рыбьей головой и оскаленными острыми тонкими зубами.

Мальчик почти не удивился. Наверное, подсознательно он уже ждал чего-нибудь подобного.

Вот только голоса монстров звучали неприятно нагло. Впрочем, по имени назвать Аспида никто из них пока что так и не решился. И то хорошо…

Гигантский богомол встал на четвереньки – судя по всему, передвигаться таким образом ему было привычнее, – и проворно, словно каракатица, подполз совсем близко, выставляя перед собой зелёные зубчатые клешни. Потом он оглянулся на обезьяноголового и про-булькал что-то неразборчивое. «Как же его, а? Йамму вроде бы… или Абуми. Хотя, если тот разучился говорить, то имя ему всё равно скоро уже больше не понадобится…»

– Пошли, что ли, – Вельз сделал шаг вперёд, ухмыляясь кривозубой мордой и выпуская когти на тяжёлых растопыренных слоновьих лапах. – Хе-хе…

Аспид не шелохнулся, не отрываясь глядя в пылающие, словно фонари, жёлтые глаза. Если что, с одним он справится… наверное, справится. А вместе они сейчас не полезут.

Но Вельз не стал нападать. Он остановился в паре метров от Аспида и вдруг отвёл взгляд, явно не выдержав затеянной мальчиком молчаливой игры в гляделки.

– Тебя, хр-р… ждут, – прохрипел монстр, глядя куда-то поверх его головы.

– А с чего это ты вдруг взял, что я не собираюсь возвращаться? – мальчик со скучающим видом опёрся локтями о колени.

– А может быть, тебе там понра-авилос-сь? – прошипел Берон, хихикнув. – Может…

– Попридержи язык, низшая тварь!! – вырвалось у Аспида, и он встал.

Обезьяноголовый монстр нерешительно попятился к краю поляны, выставляя перед собой мохнатые лапы с острыми, как рыболовные крючки, чёрными коготками.

– Знаешь, у меня ведь очень, очень хорошая память, Берон. Ты действительно так уверен, что хочешь портить отношения со мной? – негромко спросил Аспид, медленно наступая.

Между его пальцев запрыгали мелкие мошки золотистых искр, и Берон тут же отпрянул и пугливо втянул голову в плечи, выпучив круглые глаза с непрерывно вращающимися зрачками.

– Значит, не уверен? – мальчик резко скрестил запястья, и в следующий момент обезьяноголовый оглушительно заверещал.

Дуга получилась отменной – стремительной, мощной и идеально выверенной. («Никогда даже не пытайся бить понарошку, малыш Аспид, – вечно приговаривал в таких случаях Вильф, в очередной раз беря его в замок. – Как только ты перестаёшь опасаться за свою жизнь – ты начинаешь проигрывать…»)

Окутанный невидимым пламенем Берон опрокинулся на спину, громко, по-собачьи скуля, и начал кататься по земле, разбрасывая в стороны слежавшуюся хвою и суча многочисленными паучьими лапами. Потом он налетел на полубогомола, и тот тотчас же отпрыгнул в сторону, снова упал на четыре костлявые ноги и на четвереньках перебежал за ближайшее дерево.

Аспид брезгливо ткнул обезьяноголового носком кроссовка в дёргающийся живот.

В солнечном сплетении у мальчика вновь мучительно и тошно зазвенело. Пытаясь сохранить бесстрастное выражение лица, он в последний раз глубоко вдохнул свежий, терпкий, пахнущий осенним лесом воздух внешнего мира и повернулся к настороженно замершему в отдалении Вельзу, сводя ладони на груди:

– Всё, пошли…

* * *

– Нет, всё-таки какого дьявола, Искра? Ну вот какого? – Навид раздражённо махнул рукой, собирая пальцы в щепоть. – Ты ведь сама отлично видела, что мальчишка узнал этого, на фотографии…

– Он не знал ничего про чёртов плод, – повторила Диана и снова затянулась.

Тонкие женские сигаретки сгорают так быстро – невольно начинаешь торопиться, пытаясь урвать для себя ещё немного яда. «А ведь была бы человеком, кто-нибудь здесь обязательно бы раскритиковал, – усмехнулась она про себя. – Или, может быть, штраф бы выписали? Или штраф тут положен только за непокрытую голову?» Впрочем, Диана давно уже привыкла отводить глаза прохожим, когда бывала у Навида.

Утреннее небо совсем распогодилось и вовсю улыбалось зелёной земле тёмно-синими глазами. Ровно подстриженная трава перед белой мраморной башней на площади Азади была залита ярким солнечным светом; сквозь проём башенной арки можно было разглядеть всё ещё укрытые густым как вата туманом мутные силуэты далёких гор. Кусочки неба с плавающими в них осколками облаков и солнечных лучей были разлиты по выложенным гладкими плитами дорожкам, и люди ходили по ним, дробя ногами свои отражения.

«Люди всегда будут топтать свои отражения, а потом вспоминать об этом, когда будет уже поздно что-то изменить», – неожиданно подумала Диана.

Ей было грустно.

– Вот почему ты так уверена в том, что он ничего не знал, а? – Навид снова рубанул ладонью воздух, всё ещё продолжая кипеть.

Женщина покачала головой.

– Ты же помнишь, я вижу такие вещи. Они ведь не идиоты, На-вид. Когда младшим воинам начнут доверять подобные сведения, те перестанут быть младшими. А так, может быть, есть шанс… что он ещё одумается.

– Сильно в этом сомневаюсь, – пробормотал черноволосый.

– Искра права, – Алекс опустился на низкую скамейку рядом с пышной клумбой, пестреющей белыми и красными цветами, и вынул из кармана блестящий пакет с сушёными финиками. – Шанс-то всегда есть…

Навид махнул рукой.

– Да брось ты. Ты же его видел. Знаешь ведь, как тули-па сами об этом говорят… «Ты всегда будешь любить своего делателя…»

– Терпеть не могу это их словечко, – поморщился Алекс.

– Делатели… – медленно повторила Диана. – Я не в первый раз уже слышу это слово. Что оно вообще означает?

Она присела рядом с Алексом, ёжась от зябкого сырого ветерка и рассеянно глядя на компанию молодых девушек в накинутых на волосы разноцветных шёлковых шарфах, которые сидели неподалёку на траве, подложив под себя пёстрые рюкзачки. И не холодно же им… Хотя это как раз она, по идее, не должна была ощущать холода, но тут ничего уже не попишешь – надо теперь ждать, пока окончательно не восстановятся потраченные в недавнем бою силы.

– А это очень просто, Искра, – презрительно отозвался черноволосый и прошёлся взад-вперёд по мокрой дорожке. – Есть наставники и есть делатели. Наставник помогает тебе сделаться тем, кем хочешь стать ты, а делатель превращает тебя в то, что нравится ему. Это совсем разные подходы, понимаешь? Нормальному человеку действительно претит обычно становиться тем, чем являются тули-па… – он ненадолго замолчал и посмотрел на шумный сверкающий фонтан, который виднелся в отдалении между развевающимися на высоких шестах зелёно-бело-красными флагами. – Хотя, впрочем, если так подумать, среди людей наставники тоже всегда были в меньшинстве… делателей намного больше… поэтому людям и трудно их различать, наверное.

– Да… – печально подтвердил Алекс. – Страшно подумать, сколько таких детишек по всему миру используют втёмную… Кто-то следует за сильным просто вместе со стадом, кто-то – по расчёту… А кто-то и вот так – по убеждению. И каждый из них искренне уверен в том, что принимает самостоятельные решения… А ты знаешь, Искра, какая у них любимая фразочка? «Делатель никогда не потребует от тебя невозможного…»

Мужчина непроизвольно скривился.

– Не думаю, что это правда, – нахмурилась Диана, прислушиваясь к доносящимся откуда-то нежным и печальным звукам скрипки – видимо, где-то неподалёку играл уличный музыкант, но женщина никак не могла понять, где именно.

Верхушка сигареты, длиной уже сантиметра полтора, никак не желала стряхиваться в пустую пачку. «Так и наша жизнь, – подумалось ей вдруг. – Даже когда от неё остался только пепел, она не хочет срываться в никуда и погибать. Пока что-то ещё тлеет внутри неё… ещё живёт…»

– Ну как тебе сказать, Искорка… – Алекс достал из пакета ещё один финик и задумчиво закинул его в рот. – Если сначала сломать личность, лишить её точки опоры, то потом, конечно, не существует больше уже ничего невозможного… Вот только что начинает пониматься под «возможным», выбираешь-то уже не ты. Мерзкий метод, но действенный, чёрт. А подход-то какой пафосный, а? «Не потребуем невозможного»… ну да, тули-па вообще мастера подобных формулировочек.

– Что, такой стокгольмский синдром? – задумчиво спросила Диана.

– Хуже, – отмахнулся Навид. – Намного хуже… Жертва стокгольмского синдрома хотя бы иногда ещё понимает… что она жертва.

– Но ведь даже делателя можно принять только добровольно, ведь так? – Диана посмотрела ему в глаза. – Невозможно же насильно заставить?

– Заставить невозможно, – кивнул Алекс. – По сути возможность выбора наставника – это единственная настоящая свобода, которая вообще есть у человека. Но если бы ты знала, как мало людей осознаёт, что эта свобода у них в принципе существует…

* * *

– …тебя привела к поражению постыдная слабость, юный воин, – в приглушённом голосе высокого мужчины с толстой чёрной косой на затылке послышалось брезгливое презрение.

Сегун нахмурил густые чёрные брови, и его жилистая ладонь медленно опустилась на рукоять длинного страшного меча, который был заткнут за пояс тяжёлого кимоно:

– Слабость, недостойная тули-па…

– Прервать бой, Аспид… – покачал головой Вильф. – Самому подставить врагу спину…

– Да…

Мальчик глядел в пол, опустившись на одно колено, впиваясь наполовину выпущенными когтями в ладони и прижимая крепко стиснутые кулаки к холодному чёрному мху, покрывающему скальной уступ. Слышно было, как в широкой расселине позади него плещет густая мёртвая вода и как хлюпают и булькают скользящие по ней похожие на исполинских водомерок многоногие твари. Равномерный стук падающих в воду тяжёлых свинцовых капель отдавался в висках крошечными стеклянными молоточками, которые вторили ударам бешено колотящегося сердца.

– Владетель милостив… – мягко сказала донья Милис и заглянула мальчику в глаза, коснувшись пальцами его подбородка. – Но ты ведь понимаешь, что слабости нужно искупать, маленький тули-па?

– Я понимаю, Правительница, – прошептал Аспид.

Слова застревали в горле кусками жёваного картона.

Женщина наклонилась к нему, поднимая с колен. Тонкие щупальца туманно-розовых нитей, которые сползали от входа в Обитель, закрутились вокруг шеи, и горло на миг перехватило, а в голове, казалось, чуть помутилось от терпкого медицинского запаха, которым тянуло из ледяного серебряного озера за спиной. Мальчика бросило в жар, по вискам поползли тонкие струйки пота. На секунду вслушиваясь, Милис задержала руку со слабо блеснувшими острыми коготками на левой стороне его груди, и Аспид почувствовал, как чуть ощутимо кольнуло между рёбер.

– Искреннее сердечко, – она наклонила голову. – Я знаю, что ты всё преодолеешь, мой мальчик.

Грустно улыбнувшись, Правительница чуть приобняла его и потом легонько подтолкнула к Вильфу:

– Иди.

Аспид успел увидеть, как стоящий за спиной у Правителей Кейр отводит глаза, едва заметно закусывая нижнюю губу.

* * *

Когда Ян вышел с литургии, дождь уже закончился, и всё кладбище было освещено ярким и умытым утренним солнцем. Столетние дубы тихо шумели над головой; мягкая земля на узких тропинках между могилами была усыпана жёсткими как пергамент рельефными листьями и спелыми желудями.

Было людно; вдоль рядов могил, разгороженных аккуратно подстриженными кустами, похожими на сетчатые заборчики, ходили целые семьи. Негромко переговаривались, убирали пыль с блестящих каменных крестов и гранитных обелисков и украшали их венками из цветов.

День Всех Святых – не просто обычный выходной. Когда-то в этот день отдавали дань памяти мученикам. Сейчас – подают в церквях поминальные записки, молятся о тех, кого больше нет рядом. Может быть, их души и правда могут ненадолго вернуться домой в этот день?..

Ян прошёл по выложенной камнями тропинке вдоль увитой увядшим плющом высокой кирпичной стены, которая была расчерчена острыми стилетами резких теней, и опустился на колени рядом с гладкой каменной плитой.

– Здравствуй, родная, – тихо проговорил он.

Потом смёл с приступка около надгробия горсть мокрых опавших листьев и поставил на него глиняный горшочек с живыми хризантемами.

Золотистые кроны лип и раскидистых клёнов купались в солнечных лучах, и лишь несколько тёмно-зелёных ёлочек потусторонними стражами молча и понуро стояли вдалеке, опустив к земле потяжелевшие от влаги ветви. На жёлтых пластмассовых мусорных баках, расставленных вдоль центральной дорожки, курлыкали голуби. Осенний воздух был горек и сладок одновременно; вокруг царили безветрие и покой.

Только вот на душе у Яна не было покоя.

Неужели они и вправду приходили к нему только вчера? Неужели он лишь одну-единственную ночь провёл после этого без сна в своей пропахшей потом и ночными кошмарами постели? Кажется, что прошла уже целая вечность…

«Тебе нужно всего лишь быть там в нужное время и впустить его внутрь…»

Кого он должен был впустить? Такого же раба, как и сам Ян?

Зачем это могло быть нужно покровителю? Что они задумали?

Ян не знал ответа ни на один из этих вопросов, но всем своим существом он чувствовал приближающуюся беду. Надеяться на что-то иное было… просто глупо, очень глупо.

«Помнишь, как люди говорят, Янек: надежда – мать дураков».

На прошлой неделе он уже проходил виртуальный инструктаж, где их предупредили, что территория, на которой организуется Конгресс, будет охраняться серьёзнее, чем любая правительственная резиденция. Обслуживающий персонал – весь за третьим охранным периметром, а уж Дом конгрессов, где будут проходить выступления и в котором предстоит жить Яну и остальным иностранным гостям, – и вовсе под замком.

Электронный ключ, действительный эти две недели, будут вживлять инжектором под кожу. Въезд на закрытую территорию – строго после двойного сканирования. Не столько из-за именитых медиков, которые соберутся там со всего света, сколько, конечно, из-за присутствующих там власть имущих.

Что бы не собирались сделать ОНИ, за ними шло несчастье. Смерть. Или нечто, что бывает хуже смерти…

Но что Ян может сделать? Пойти в полицию? Попытаться кого-нибудь предупредить?

Но о чём предупредить?

Что он сможет ответить хотя бы на один конкретный вопрос там, в полиции? И о чём рассказать? О визите покровителя?

Смешно…

«Мы позаботимся о том, чтобы тебе никто не помешал оказаться там, где необходимо, – говорил тот, беловолосый, и Ян понимал, что тот не врёт. – Надеюсь, ты понимаешь, что тебе не стоит пробовать помешать себе самому…»

А если в полиции вовсе решат его арестовать? Что могут сделать с ним тогда, если начнут подозревать в чём-то, а ему нечего будет им говорить?

«Ты хорошо знаешь, что бывает за неповиновение, раб…»

О да, он слишком, слишком хорошо это знал…

Мужчина зажёг стеклянную узорчатую лампадку, поставил её на плиту рядом с цветами, поднялся на ноги и некоторое время стоял, опустив голову и глядя на поникший папоротник, растущий у самой могилы. Когда стемнеет, всё кладбище будет освещено этими крошечными тёплыми огоньками – от каждого, кто захотел в этот день обогреть души тех, кого любил сам, или тех, кого любили другие и о ком уже больше некому вспоминать…

Ян запрокинул лицо, подставляя изжаленные бессонницей веки под свет холодного равнодушного солнца. Побелевшие пальцы сжались в кулаки.

«Как же мне быть, Агнешка? Подскажи, как мне быть…»

* * *

– Ты знаешь, что ты должен делать, – сказал Вильф.

Они стояли на краю залитого мертвенным зеленоватым светом гигантского болота, на поверхности которого то и дело лопались фиолетово-чёрные пузыри. От болота поднимался удушливый горький запах, напоминающий запах молотого перца, и Аспид старался дышать медленно и неглубоко, чтобы не закашляться, но всё равно ощущал мучительную тошноту при каждом вдохе.

Широкая тёмная впадина между двумя похожими на застывшие чёрные волны скалами, которые были усыпаны полупрозрачными и пульсирующими, будто живыми камнями, открывала вход в неглубокую сводчатую пещеру. Внутри пещеры мелькали какие-то размытые тёмные тени и время от времени раздавался странный приглушённый звук, напоминающий чьё-то хриплое дыхание. А под самым её потолком с шорохом и шипением двигались, наползая друг на друга, сине-зелёные, четырёхпалые, с ладонь величиной, паукообразные твари с чешуйчатыми, оканчивающимися острыми жалами лапами.

Они были похожи на рогатых крабов – со слюдянисто поблёскивающими клешнями, с фасеточными глазами, прикрытыми красными мигательными перепонками. Тёмные капли дрожали на кончиках блестящих чёрных жвал.

Аспид стиснул зубы, отчаянным усилием воли заставляя себя не дрожать, и медленно кивнул, глядя в пылающие алые глаза с вертикальными зрачками. Потом стащил рубашку и бросил её себе под ноги. Босые ступни тонули в ледяной каменной крошке, усыпающей пол, и он ощутил, как кожа на руках тут же покрылась мелкими зябкими пупырышками.

Он шагнул внутрь пещеры, подошёл к стене, затянутой толстыми переплетениями скользкой серой паутины, прижался к ним спиной и вжал в липкие сети кисти опущенных разведённых рук.

Жуткие твари встрепенулись, завидев жертву.

– Не закрывай глаза, – напомнил ему Вильф.

Потом улыбнулся и пустил тонкую медную стрелку в недра отвратительно шевелящегося гнезда.

Глава 3

Сперва Яну показалось, что у этого человека… что у этого тощего, словно оживший скелет, существа с длинными сальными волосами, которые спадали на плечи неряшливыми жирными сосульками, вовсе не было глаз.

Потом он понял, что глаза всё-таки были – но какие-то жуткие, белесые, неживые, как бы закаченные, в которых никак не удавалось разглядеть радужек.

Тем не менее, тот, что стоял сейчас по другую сторону перечёркнутой тонкими нитями красных лазерных лучей каменной арки, ведущей во внутренний двор Дома конгрессов, явно его видел. Видел – и мог, по каким-то одному ему известным признакам, Яна узнать.

– Мы с тобой под одним покровительством, – чёрные, словно покрытые запёкшейся кровью губы слегка приоткрылись.

Тощий говорил по-польски с очень сильным, но абсолютно неопределимым акцентом, всё время путая ударения и сглатывая шипящие. Голос у него был хриплым и как будто придушенным.

Ян молчал, сжимая в карманах пальто вспотевшие ладони и не отрывая напряжённого взгляда от скуластого, всего в каких-то едва подживших шрамах лица напротив себя.

За прошедшие десять дней он успел хорошо изучить территорию Альпийской Резиденции и понимал, что без помощи человека с вживлённым ключом проникнуть в Дом конгрессов было действительно невозможно. Как минимум – тому, кто обладает физическим телом.

Вот только для покровителя перенести куда угодно любого, кто обладает физическим телом, вряд ли стало бы большой проблемой. Как и было сказано Яну, тот, кого покровитель называл странным словом «илот», проник внутрь, без шума обойдя все охранные посты. Выходит, цель приказа, данного Яну, была на самом деле совершенно иная…

Может быть, им нужно было, чтобы Ян открыл вход как раз для кого-то, обладающего телом… телом человека, которого впоследствии можно будет опознать? Чтобы тот, кого впустят, оставил за собой чёткие следы? Ведь если тот попадёт внутрь сейчас, система всё равно это запомнит…

Фигура тощего была едва различима в царящих кругом сумерках – вокруг было ещё почти совсем темно, только далеко-далеко над зубчатой кромкой далёких гор виднелись первые робкие проблески близящегося рассвета. Слышно было, как шумят кроны деревьев и как звонко перекликаются первые утренние птицы.

Существо шагнуло ближе, и в ноздри Яну ударил резкий кисловатый запах, будто от подгнивающей древесины.

– Впусти-и…

При звуках глухого, задыхающегося голоса по спине Яна, от шеи до копчика, вновь пробежал лёгкий холодок, без труда пробравшийся под толстое драповое пальто. Сознание на секунду поплыло; плечи мужчины покрылись мурашками, и он почувствовал, как встают дыбом волоски на руках. Он знал, что стоит ему только приложить ладонь к считывающему сканеру, как дрожь отступит, и пропадут с горла незримые сжимающиеся клещи, потому что он выполнит приказ покровителя.

Если же он продолжит тянуть…

– Впус-сти…

В мертвенном свете вделанных в стену фонариков лицо стоящего напротив походило на уродливую карнавальную маску. Яна познабливало; руки его стыли от резких порывов сырого, пахнущего снегом и хвоей осеннего ветра.

…холод может превратить человека в лёд и заморозить боль. Но ненадолго, совсем ненадолго, потому что придёт буря и опрокинет ледяную статую, чтобы потом расколоть её на мелкие кусочки…

Ян медлил, отчаянно пытаясь удержать ускользающее ощущение реальности. Он отчётливо понимал, что перед ним сейчас стоял не человек… почти уже не человек. Огрызок разумной души, манекен, биоробот… Мужчине уже приходилось видеть таких рядом с покровителем – практически лишённых собственного сознания, способных лишь выполнять команды, одновременно страшных и жалких.

Внезапно Ян понял, что ему следует делать.

– Озвучь свою задачу… – отрывисто велел он, припоминая интонации капрала Мицкевича, запомнившиеся ему ещё со времён службы в армии.

Приказной тон мог подействовать сейчас, ведь покровитель всегда повторял, что у Яна сильное сердце… и за три года мужчина успел понять: для ТЕХ сил эти слова означали, что при других обстоятельствах покровитель и впрямь мог бы дать ему право приказывать таким вот тварям.

Ян не ошибся. Существо отшатнулось и затем нерешительно оскалило покрытые коричневыми пятнами зубы.

– Убить… – послушно отозвалось оно.

Сердце оглушительно бухнуло, словно Ян стоял сейчас на узеньком мостике над пропастью, в которой бушевали ядовитые волны… вздымались, крушили всё вокруг себя, а небо давно уже порвалось, и из него неудержимыми потоками хлестали чьи-то крики…

Сосредоточься, Янек. Сохраняй ясную голову. Как на операции, когда делаешь первый надрез. Что бы они ни задумали, у тебя всё ещё есть – слышишь, всё ещё есть! – возможность на это повлиять…

– Подробнее, холера!

– Он будет активирован а-а-а… а-автоматически, – тощий вытянул из кармана драного резинового плаща маленький продолговатый предмет размером с косточку от авокадо. – Но для активации нужно человеческое тело. А у меня-я-я… человеческое тело.

– А дальше?

– А дальше всё… всё произойдёт само собой, – существо говорило монотонно и вяло, словно бы слово в слово повторяя надиктованный кем-то текст, смысла которого совершенно не понимало. – Мукоровые споры прорастут… а после детонации образца остальные споры тоже попадут в воздух…

«Мукоровые споры», – повторил про себя Ян, чувствуя подступающую к горлу тошноту.

«Боже добрый… Неужели он имеет в виду ту самую штуку, о которой год назад было столько разговоров в прессе и дискуссий в медицинских кругах? Об этих грибках-мутантах, которые, попадая в лёгкие, выделяют нейротоксины? Снижают количество лейкоцитов в крови и потом мгновенно поражают нервную систему…»

Это было бы чудовищно.

И это ведь вполне могло оказаться правдой…

– Носитель станет первым переносчиком? – резко спросил он.

– Да-а… – голос тощего снова изменился, превращаясь в пронзительный старческий фальцет. – И хана-а-а тогда людишкам в радиусе километра…

Существо прижало к груди сжатые кулаки с обломанными ногтями и безумно захихикало.

Значит, покровитель намеревался оставить Яна в живых – ему ведь ясно приказано было оставаться всё это время снаружи… какое великодушие.

Где-то в подреберье опять мучительно заныло. Мужчина зажмурился, пережидая новый приступ острой боли, пережимающей горло. Он чувствовал, что на размышления времени почти уже не осталось.

Клятва не допускала прямого ослушания, это Ян понял уже очень давно. Дело было даже не в боли, хотя и в ней тоже, конечно…

Но клятву иногда можно было обмануть. Пока покровитель был уверен в его покорности, её ещё можно было обмануть…

А что будет потом… совсем неважно.

Ян снова открыл глаза и сделал глубокий вдох.

– Ты здесь больше не нужен, – хрипло произнёс он. – Дальше я всё сделаю сам.

– Мне было приказано… не та-а-ак…

Ян оглянулся на высокие полукруглые окна центрального зала Дома конгрессов, разделённые белыми мраморными колоннами. Ярко подсвеченные стены здания отражались в покрывающих плитку двора лужах. Аккуратно подстриженная трава с розовыми цветочными клумбами и гипсовые статуи, стоящие вдоль дорожек, поблёскивали от капель прошедшего недавно дождя. И всё кругом казалось таким мирным и безмятежным…

Все ведь ещё спят. Сейчас наверняка бодрствует разве что обслуга на кухне. И в ближайшие часы вряд ли кто-нибудь решит выйти на улицу…

«Мне надо только правильно подобрать слова, – подумал Ян. – Пара простых правильных фраз, и всё получится…»

– У меня тоже есть приказ! Такую работу никогда не доверили бы безмозглым идиотам вроде тебя!

Тощий урод явно стушевался, нерешительно перекатывая блестящую пульку из ладони в ладонь.

– Отдай мне эту штуку, – Ян повысил голос, стараясь не обращать внимания на давящую тяжесть в груди. – Покровитель ведь забрал у тебя память, я прав? Это значит, что он не вернёт тебя к жизни после этой миссии. А ты ведь не хочешь умирать?

– Я… не зна-а-аю… – рот существа изогнулся в мучительной судороге.

«Вот как оно бывает, без памяти и без разума, – мелькнуло в голове. – Вот во что он мог бы превратить меня тогда, три года назад, если бы я согласился…»

Но, в конце концов, стараться избежать гибели – это ведь врождённая форма поведения всех живых существ, так? Птицы улетают на другой край света, а млекопитающие впадают в спячку, спасаясь от зимы, рыбы зарываются в ил, когда пересыхают реки… Это всё инстинкты, а инстинкты не имеют ничего общего с разумом.

И страх тоже основан на этих инстинктах.

– Носителем должен стать я! Зачем мне тебе врать, кур-ра ты болотная? Может быть, мне лучше стоит позвать покровителя прямо сюда? Сомневаюсь, что он будет доволен твоим упрямством…

Сердце Яна тревожно кололо, в горле будто застрял ком смятой бумаги, мысли путались, волнами накатывало удушье. Это ощущение – расплату за невыполнение приказа – можно было бы, наверное, сравнить с паническим страхом наступления смерти, вот только мужчина отлично понимал, что собственная смерть давно уже больше не принадлежала ему – как и собственная жизнь.

Той жизни, которой он жил теперь, было совсем не жаль.

Но покровитель ещё долго, очень долго не позволит ему просто умереть, если…

Ян сурово нахмурил брови, чувствуя, как длящаяся пауза затягивается незримым узлом на его подрагивающей шее.

– Ну что же, тогда я сейчас… – начал он, и в тот же момент ледяная, колкая, мучительно болезненная дрожь вновь пробежалась по его хребту.

Яну ещё никогда в жизни не бывало настолько страшно.

И он ещё никогда в своей жизни так не блефовал.

Мертвенно-бледное лицо с тёмными кругами под глубоко запавшими глазами исказила гримаса ужаса:

– Не надо… не зови… я отдам…

В горле запершило, волной вновь накатила дурнота. Ян прижал руку к считывателю; решётка лазерных лучей померкла, и тощий вложил серебристую пульку в его протянутую ладонь.

Все суставы вдруг заломило, как будто кто-то выкручивал ему руки во время спортивной тренировки. Кишки свело, в солнечное сплетение словно вонзили раскалённый кол.

Спокойно, Янек, ты выдержишь. Ты ведь помнишь, как это бывает, когда покровитель забирает у тебя силы… Ты выдержишь…

Ян ощутил, как ладонь, на которой лежала пулька, коротко обожгло, а пулька на секунду вспыхнула бледно-зелёным светом. Мужчина успел разглядеть на проступившем на её боку маленьком экранчике лаконичную надпись по-английски: «Физический канал донора зафиксирован».

– Когда это случится? – спросил он, холодея. – Сколько времени у меня ещё есть до детонации?

– Он уже активирован…

– Это я уже понял! Сколько?!

– Полчаса…

Мужчина едва сумел расслышать ответ из-за всё усиливающегося шума в ушах.

– Пошёл вон отсюда…

Ян резко развернулся, сжимая пульку в потном кулаке, и, больше уже не оборачиваясь, быстрым шагом двинулся через выложенный мозаикой двор вдоль аккуратно подстриженных кустов, мимо круглых деревец в высоких кадках, вверх по украшенной каменными шарами лестнице…

Тихо, Янек, только не ускоряй сейчас больше шаг. Ты же просто выполняешь приказ, так? Он ведь наверняка всё ещё смотрит тебе в спину…

Сердце колотилось как бешеное, воздуха не хватало. Шейные мышцы мучительно сводило; прохладный осенний воздух обжигал глотку, словно Ян приблизил своё лицо к пылающему костру, и он чувствовал, как по спине одна за другой ползут жаркие струйки пота.

Ощущая, как дрожат его пальцы, Ян потянул на себя тяжёлую дубовую дверь и только тогда уже почти побежал по уложенной поверх золотистого паркета бархатной дорожке.

Стеклянная дверь, ещё одна.

Главный зал с потухшим каменным камином и стоящим на мраморном возвышении огромным концертным роялем.

Писк биомониторного считывателя, ещё один широкий коридор с обшитыми дубовыми панелями стенами, увешанными абстрактными картинами в золочёных рамах…

Ян посмотрел на отражение своего покрасневшего, покрытого лихорадочными пятнами лица в зеркальной стене рядом с лифтом – и наконец приложил ладонь к гладкому блестящему сканеру около раздвижной двери, трясущейся рукой нащупывая в кармане пальто ключи от машины.

* * *

– Как ты вообще умудрился его тогда не заметить, бро? – спросил Кейр, ковыряя босой ногой мягкое илистое дно неглубокого ручья, усеянное мелкими стеклянными камешками.

Ручей сбегал с заросшей лиловым лишайником стены и затем, разбрасывая брызги, срывался с невысокого обрыва вниз маленьким сверкающим водопадиком. Пахнущая тиной вода внизу казалась почти чёрной в золотистом полумраке, и видно было, как в ней стайками плавают усыпанные костяными шипами светящиеся безглазые рыбы с толстогубыми, почти человеческими ртами. Поросший каменными, покрытыми седым мхом деревьями пол был усыпан горячим желтоватым песком; от множества мелких гейзеров вдоль берега облаками поднимался густой сизый пар.

– Сам не знаю, – Аспид, поморщившись, подставил сплошь покрытые крупными тёмными волдырями распухшие руки под струящуюся воду, потом вздохнул и осторожно лёг на живот, опираясь на локти. – Дурак потому что.

– Ещё придётся потерпеть, – с ноткой сочувствия произнёс Кейр.

– Пустяки… – чуть хрипло ответил мальчик. – Уже почти всё и прошло. За десять-то дней…

– Это… очень больно? – Кейр невольно опустил взгляд на тонкие струйки пара, бьющего из скальных щелей под своими ногами.

– Знаешь, больше страшно. До чёртиков страшно, если честно, – голос Аспида, явно сорванный, на мгновение опять сорвался в сип, и он, снова поморщившись, прочистил горло. – Особенно когда…

Мальчик мотнул головой, не договорив.

– И зверя не принять, – он передёрнулся. – Но ведь в том и смысл… Как там говорится-то… когда ударили по одной щеке, подставь за это другую, так, вроде?

– Если тебя ударили по правой, подставляй левую за то, что позволил этому случиться, – автоматически поправил Кейр и усмехнулся.

Эту фразочку из безграничного репертуара Тео он тоже вынужден был выслушивать в финале практически каждого спарринга.

– Ага, вот. Всё время забываю, как правильно. Сейчас меня по крайней мере снова считают чистым, наконец, – тихо проговорил мальчик, отрешённо пересыпая из одной ладони в другую горсть золотистой каменной крошки и разглядывая прилипающие к пальцам мелкие янтарные песчинки. – Снова считают тули-па. И Вильф больше не будет обливать презрением с головы до ног… ты же помнишь, как он это умеет. Он ведь не стал бы требовать от меня невозможного… А ещё он мне теперь разрешил себя по имени называть, представляешь?

Аспид непроизвольно расплылся в улыбке.

– Знаешь, вот они с Тео – мне иногда кажется, что они вообще ничего не боятся, – задумчиво добавил он. – Даже Владетеля.

– По-моему, ни-шуур тоже мало чего боятся. Сначала ввязываются в драку, а потом… расхлёбывают последствия, – Кейр хмыкнул. – Вернее, знаешь, они вроде как боятся, но больше за других, а не за себя.

– Это и вправду звучит очень по-нишуурски. Эта их… Диана тоже мне что-то подобное говорила. Это же она меня отпустила, – Аспид подобрал с пола покрытый блестящим налётом булыжник и с плеском забросил его в самый центр подземного озера.

Кейр присел рядом, рассеянно глядя на текучую зыбь, по поверхности которой побежали густые чернильно-пенные волны. По краям воды почти не было видно под плотным покровом синих широколистных водорослей; в просветах между ними смутно виднелись прозрачные шарики серебристых пузырчатых гнёзд, в которых копошились толстые водяные пауки.

Некоторое время они оба молчали.

– Мне показалось, Тео и Вильф знали, что ни-шуур не станут долго удерживать тебя силой, – сказал наконец Кейр.

– Ну да… наверное, им было ясно, что мне там ничего такого особенного не сделают. Она же меня потом ещё даже вроде как утешать пыталась, представляешь? Сказала, что я поступил как воин и всё такое, – мальчик усмехнулся. – Таким тоном ещё… ласковым. Знаешь, немного мне маму напомнила.

– Ты смог бы её сейчас убить? – спросил вдруг Кейр. – Эту Диану?

– Они же враги, – пожал плечами Аспид. – Но я с ней пока вряд ли смогу тягаться.

– Это не ответ, бро, – заметил парень. – А если бы мог?

– Тогда потягался бы, – чуть раздражённо отозвался тот. – Что ты пристал-то ко мне, в самом деле?

– Да я просто… – Кейр осёкся. – Да ничего я к тебе не пристал, ага? Очень ты мне нужен, – договорил он с деланным безразличием и встал, хлопая мальчишку по плечу, отчего тот снова болезненно поморщился.

* * *

– А у нас в системе записано, что вы отбываете только завтра, господин Вуйчик, – на усатом лице кряжистого седоволосого мужчины, стоящего около похожей на огромный стакан стеклянной будочки пропускного пункта, мелькнуло недоумение.

– Семейные обстоятельства, – Ян вынудил себя улыбнуться. – Они иногда бывают так некстати, вы знаете… Пан… в смысле, господин Филип Камински в курсе, что мне пришлось срочно уехать. Это руководитель нашей польской делегации. Он позаботится о том, чтобы мои вещи выслали во Вроцлав ближайшим же рейсом.

Ян растягивал губы и произносил всю эту чушь на полнейшем автомате, не думая, словно робот-автоответчик. Правую ладонь ему жгло всё сильнее, будто её только что облили раскалённым маслом. Будь Ян супергероем из какого-нибудь кинобоевика, он бы сейчас, наверное, просто снёс, не сбавляя скорости, этот чёртов шлагбаум и рванул дальше. Но реальная жизнь, к сожалению, очень сильно отличается от сценариев боевиков. Если Ян поведёт себя глупо, далеко он не уедет. Его задержат. А задержки допускать нельзя. Сейчас важна была каждая секунда…

Яну казалось, что он чувствует тикание невидимого таймера в собственной голове.

Когда последний пункт охраны наконец остался позади, он с облегчением выключил в машине обязательный на территории Резиденции автопилот, изо всех сил вдавил в пол педаль газа и рванул в сторону заросших лесом гор, над которыми медленно светлело серо-голубое осеннее небо.

Серебристые светящиеся часы на приборной панели показывали без четверти девять. Золотистая полоса рассвета над горами понемногу разгоралась всё ярче и ярче. Она была сплошь усеяна воздушно-зыбкими полосками облаков, облитыми терпко-алым пронзительным светом, словно свежей кровью.

А ведь и охрана, и все остальные оставшиеся в Резиденции люди уже не должны были бы увидеть этого рассвета…

Ян помнил, что здесь, где-то совсем рядом, в лесу, вроде бы находилось озеро, на маленьком островке посреди которого десять дней назад состоялось торжественное открытие Медицинского конгресса.

Сколько времени Ян успел сейчас потерять, прежде чем он выехал из Резиденции? Может быть, если он поторопится, ему удастся выкинуть эту штуку, прежде чем та выпустит споры в воздух…

…если опираться на исследования, вода вроде бы должна будет нейтрализовать…

…и тогда Ян останется единственным носителем…

…и, если в ближайшие часы после этого его не найдут – а его вряд ли найдут, – то, может быть…

Мысли выходили рваными и путаными. Ян гнал и гнал, понимая, что времени остаётся всё меньше, а лесная дорога злобно ухмылялась ему, обнажая гнилостно-оранжевые клыки всё ещё тускло светящихся в сумерках дорожных фонарей.

Мужчину вдруг стало подташнивать, под языком противно закололо, как после долгого бега. Ян попытался всухую сглотнуть и почувствовал, как немеет горло, словно он хлебнул какого-то запрещённого анестетика.

Лесная чаща по сторонам дороги становилась всё гуще. Рассвет мало-помалу набирал силу; неяркие солнечные лучи терялись в путанице жёлто-красно-зелёных листьев высоких деревьев, растущих вдоль асфальтового шоссе.

Вон вроде бы и указатель для туристов… значит, озеро действительно должно быть где-то совсем рядом…

Машину занесло на очередном повороте.

Ян заметил, как по коже его лихорадочно сжимающей руль правой ладони неожиданно поползли тонкие, обжигающие, словно струйки кипящей воды, чёрные змейки, и в следующую же секунду он понял, что на руке один за другим начинают отниматься пальцы.

Чёрт! Неужели так быстро…

Лоб покрылся липкой холодной испариной.

Ян прибавил газа и взглянул на спидометр, стараясь выровнять автомобиль. Почти сотка, больше из этого электрокара не выжать, да и ехать быстрее здесь уже невозможно, иначе он просто разобьётся к чёрту…

И в этот момент мужчине показалось, что между мохнатых вековых елей по правую сторону от дороги наконец тускло блеснула вода, и он резко вывернул руль, тормозя на дорожной обочине.

Машина вильнула, покрышки громко взвизгнули, оставляя на асфальте длинные чёрные следы, и Яну почудилось, что он ощущает запах горелой резины от колёс.

Или это уже просто обоняние отказывалось ему служить…

Он попытался было открыть дверцу автомобиля, но скованное мгновенным параличом туловище почти перестало слушаться, и тогда Ян, начиная задыхаться, перехватил свою правую руку левой, пока что ещё послушной приказам мозга. Хрипло выдохнув, мужчина дёрнул дверцу изо всех сил и буквально вывалился из машины, но приступ острой, как от ножа, рези в кишках тут же согнул его пополам.

Ян оперся ладонями о начавшую мерно и муторно покачиваться землю – и в тот же момент из его горла хлынул поток чего-то кисло-солёного, ошпаривающего глотку, будто кипятком.

Обычный человек, наверное, уже сейчас потерял бы от боли сознание.

Раба, взятого под покровительство, пока что ещё защищала данная им клятва.

Внутренности судорожно сокращались, словно их раз за разом протыкали чем-то раскалённым, перед глазами мутило от удушья… но тело Яна всё равно неумолимо и стремительно оживало вновь, в то время как ошмётки безнадёжно отравленной души, казалось, выворачивает из него вместе с кровавой желчью и какой-то зеленоватой слизью, толчками выплёскивающейся на грязный коричневый ковёр опавших листьев – выворачивает, оставляя там, внутри, бесконечную пустоту.

Ян нащупал в кармане пульку и крепко зажал её в ладони.

Может быть, ему повезет, и защита клятвы иссякнет раньше, чем покровитель почувствует, что именно только что произошло. Только тогда Ян сможет ещё умереть сам, избежав неминуемой казни.

Казни, которая, быть может, будет растянута на вечность…

Но сейчас жизнь возвращалась, в очередной раз прижигая болью и окуная в блевотную грязь.

Пытаясь перебороть мучительное головокружение, Ян поднялся с колен и побрёл вперёд, чувствуя усиливающуюся гнилостную одышку. Он упорно не разжимал сведённый судорогой правый кулак – лишь один раз поднёс кулак к глазам и увидел, как костяшки пальцев постепенно чернеют, как трескается кожа, как проступает между крепко сжатыми пальцами липкая сиреневатая слизь…

«Вперёд, – свирепо приказал себе Ян. – Просто иди вперёд…»

Сознание ускользало. Холодный хвойный воздух вокруг переливался, казалось, всеми оттенками горечи – бордовым и тёмно-зелёным, и болезненно-жёлтым, и серовато-прозрачным, как струйки сизой сумеречной мглы, плывущие над самой землёй, и окружающий мир становился всё более и более эфемерным и призрачным…

…словно бы этот мир целиком был уже проглочен ядовитым туманом, который не давал Яну больше нормально дышать…

Только бы не разжать сейчас кулак…

Мужчина остановился на краю усыпанного камнями обрыва и наконец увидел перед собой блестящее зеркало озера, в котором отражались склоны величественных гор и светлеющее небо нового дня. Скалистые откосы на том берегу сплошь заросли густым ельником, который с этого расстояния напоминал тёмно-зелёный дырчатый мох.

Яна покачивало; внезапный порыв ветра до мурашек продрал кожу на мокрой от пота спине, и мужчина увидел, как по воде на поверхности озера пошла мелкая тёмная рябь.

«А вот если бы я сейчас просто шагнул, – мутно подумал он. – Шагнул с этого высокого берега прямо туда, в зеленовато-серебряную, светящуюся аквамариновую глубь…»

…если это случится, то покровитель, может быть, уже больше не сумеет его…

Воздуха не хватало, каждый вздох давался уже с чудовищным трудом; ноги Яна подогнулись, не выдерживая слабости. Он упал на четвереньки, словно его ударили чем-то тяжёлым под колени, но всё же пересилил себя и с размаху забросил раскалившуюся как уголь пульку в далёкую спокойную воду.

Глава 4

Вода в горном озере была зеленоватой и кристально-прозрачной – такой, что вблизи берега, казалось, можно было даже в утренних сумерках без труда различить лежащие внизу крупные камни. Ближе ко дну она делалась тёмно-синей, словно толстое цветное стекло. Первые робкие лучики солнца, проникающие с поверхности, играли в бегущих вверх воздушных пузырьках.

Верена нырнула ещё глубже и скрестила руки на груди, чувствуя, как сразу же отступает сковавший было тело жгучий осенний холод. Просто позволить себе упасть в бездну и почувствовать, насколько же она бесконечна – невозможно коснуться дна в этом падении, можно лишь вечно ждать этого мига, но он никогда не наступит, потому что твои силы оберегают и охраняют тебя, и это совсем не страшно, не страшно, не страшно… ведь разве можно бояться самоё себя?

Ну давай же, глупая девчонка, тебя ведь сейчас страхуют.

И вообще, как любит говорить её учительница танцев: посметь – это значит уже наполовину победить…

Девушка перевернулась в воде и вновь свела запястья, выпуская из груди остатки воздуха.

Ледяная вода тут же смертельными тисками сдавила ей виски, сердце заколотилось оглушительно громко, волной нахлынула паника. Безотчётный ужас пронзил лёгкие тонкой раскалённой рапирой, тело зашлось от беззвучного крика, и в этот момент кто-то внутри неё будто тихонько шепнул: «Это всё не по-настоящему».

Темнота и невесомость, секундное ощущение падения – неуправляемого, подчинённого каким-то древним, исконным, космическим законам…

…где-то внутри уже почти лишённого чувствительности тела словно начал разгораться жаркий огонь. Оглушительная тишина разорвалась вздохом и прокатилась по телу сладкой пульсирующей дрожью, которая как будто обрела свой собственный голос: лети, лети, лети…

Верена распахнула ярко светящиеся руки-крылья и метнулась вверх, стрелой выныривая из воды. На миг она замерла в воздухе над гладкой, как стекло, поверхностью озера, в которой отражались серые громадины гор, – и плавно спланировала на заросший пожухлой травой берег.

– А ты прав, в первый раз это было гораздо сложнее. Спасибо, что показал мне этот трюк, Алекс. И вообще, что нашёл время…

Утренний лес вокруг был почти что беззвучен, но дыхание его слышалось в шелесте ещё не опавшей кленовой листвы, во вздохах ветра, в щебете невидимых птиц. Ещё недавно шёл дождь, а теперь под куполом бездонных сумеречных небес лишь плыли лёгкие, похожие на гребни призрачных волн, золотисто-розовые перистые облака да виднелся в быстро мутнеющей синеве крошечный силуэт далёкого самолётика, одиноко ползущего к одному ему ведомой цели.

Верена с наслаждением вдохнула пахнущий увядающими листьями воздух.

Как же здесь всё-таки обалденно красиво, в предгорьях. Так и просится на холст…

Рыжий лис опустился на корточки на нагромождение плоских серых валунов, похожих на огромные чешуйки со шкуры какого-нибудь исполинского каменного змея, и начал разминать почти что человеческие пальцы на чёрных полузвериных ладонях.

– Почему ты просто не попросила об этом Пулю, Верена? – Алекс оперся о землю передними лапами. – Откуда вообще вся эта секретность?

Верена на миг замялась.

– Ну ты же знаешь, какая Пуля упрямая. Она вечно говорит, что мне ещё рано тренироваться вне морфопространства… а там у меня уже вообще ничего не выходит.

На самом деле Верена просто никак не могла избавиться от ощущения, что Пуля вот-вот её раскусит, и ей придётся выложить женщине всю эту несчастную историю полугодовалой давности, о которой девушка до сих пор предпочитала помалкивать. Верена сама уже не знала толком, почему ей не хотелось ничего рассказывать о той своей неудачной схватке с волчеголовым тули-па. Может быть, она опасалась неизбежных нотаций. А может, просто не хотела лишнего сочувствия. В конце концов, как довольно точно заметил однажды её мистер умник из Нью-Йорка, жить надо так, чтобы тебя уважали, а не жалели…

А с Алексом ей отчего-то всегда было легче, чем с Пулей. Может быть, оттого, что у мужчины как-то получалось не задавать лишних вопросов, когда тот видел, что Верена не готова на них отвечать. «Хауку ты всегда можешь доверять, он ведь знает тебя с детства. Считай, что ты ему как дочь, – сказала ей Диана две недели назад, когда они стояли перед сценой концертного клуба, ожидая начала выступления „Псов полуночи“. – Даже, наверное, дороже, чем дочь…»

«Ну, это уж как-то слишком», – невольно отмахнулась тогда ещё, кажется, Верена. И услышала в ответ: «Не стоит задумываться об этом раньше времени, хорошая моя. Ты поймёшь, что это значит, когда вечность подберётся к тебе поближе…»

Верена скрестила перед собой ладони, отпуская зверя, и тут же почувствовала, как жёсткие шершавые травинки защекотали и закололи ей голые ступни – про обувь девушка во время обратного перехода, конечно же, опять не удосужилась вспомнить.

Ладно, всё равно ей сейчас не холодно…

– А между прочим, если я всё это запущу, то у меня разовьётся… как его, эта… атихифобия, – наставительно заметила Верена, усаживаясь на камень рядом с Алексом и скрещивая ноги. – Патологический страх перед неудачами. А я этого не хочу. Значит, я должна уметь самостоятельно работать над собственными реакциями в критических для меня ситуациях.

– А-ти-хи… что? – рыжий лис покачал головой и смешно наморщил нос. – Ах да, вам ведь в следующий понедельник надо будет презентацию по психологии защищать, я угадал?

– Во вторник, – Верена улыбнулась. – И вообще, ты знаешь, Алекс, наверное, проблема в том, что Пуля меня вечно слишком уж жалеет, – она подняла с камня похожий на отпечаток чьей-то пятерни пятнистый кленовый лист и задумчиво повертела его в пальцах, разглядывая коричневатые прожилки, проступающие на его поверхности, как крошечные венки. – А какой же я буду боец, если меня жалеют? Не хочу чувствовать себя слабачкой, вот и всё…

– Поверь, никто из нас не считает тебя слабачкой, Верена, – Алекс снова покачал головой, наблюдая за мелкими волнами, бегущими по прозрачной серебристой воде. – Это только тули-па обычно обожают такие вот манипулятивные фразочки. Не понимаю, откуда ты только вообще всего этого набралась?

Верена слегка смутилась.

– Да так… Неважно. Ты мне лучше скажи, а как у тули-па получаются… все эти атакующие приёмы, ну, там, ослеплять, оглушать, не прикасаясь?

– Для нас смерть или травма могут наступить лишь в результате потери энергии, Верена, – лис сделал неопределённое движение покрытой рыжей шерстью лапой. – А атаки, которые направлены на органы чувств, могут оглушить тебя только и единственно тогда, когда твоё тело забывает об этом.

– Покажи! – потребовала девушка.

Алекс вздохнул.

– Ну хорошо, давай попробуем. Готова?

Лис поднялся, отступил от неё на шаг и внезапно резко свёл и развёл перед собой когтистые лапы, как будто разрывая что-то на две части. Пространство вокруг Верены разом сделалось ослепительно белым, заполнившись стаями мелкой светящейся мошкары.

«Точно, – успела подумать девушка, – кажется, тогда, во время схватки, я как раз на что-то подобное и попалась. Ой, мамочки, как же глаза жжёт…»

– Это называется техникой улья. Зрение обычно реагирует на неё первым, – прокомментировал невидимый Алекс.

Ноздри и горло у Верены зацарапало, как будто чистый горный воздух затянуло облаком мелкой раскалённой песчаной пыли.

– За зрением, как правило, следуют осязание и дыхание, ну а потом уже слух и вестибулярный аппарат, – в интонациях Алекса послышались привычные лекторские нотки. – Сам по себе это ещё не болевой приём. Им пользуются, чтобы выиграть время, выйти на настоящую энергетическую атаку или уже на ближний бой…

Знакомый рассудительный голос зазвучал всё глуше.

«Нет, нет, не хочу, не надо, – судорожно мелькнуло в сознании. – Я не смогу…»

Воздух вокруг Верены неожиданно заполнился низким жутковатым гулом, как в одном из её вечно повторяющихся кошмаров, в котором девушка, ослепшая, никак не могла найти выхода из бесконечного лабиринта…

…тёмного лабиринта, заполненного липкими клейкими сетями…

Тёплая когтистая лапа прикоснулась к её шее, и Верена судорожно дёрнулась.

– Ты в порядке? – Алекс снова легонько тряхнул её за плечо.

– Д-да… – с трудом выговорила она. – Сейчас…

Как же там Пуля говорила? Представить себе, что танцуешь или рисуешь…

Девушка сосредоточилась, пытаясь стряхнуть с себя морозное оцепенение и вспомнить это недавнее ощущение сразу после перехода: полёт сквозь призрачную бездну, сквозь изумрудную воду, сквозь сверкающие по сторонам пузырьки воздуха… словно качаешься на гигантских качелях, и дух захватывает от их бесшумных движений, и ты летишь над мирами, везде – и одновременно нигде. В никуда. Вперёд – и опять назад. И снова вперёд…

Она свела на груди руки и тут же почувствовала, как мучительно заломило оба запястья.

– Да, вот так, – голос Алекса послышался уже прямо внутри её головы, и на этот раз Верена ощутила его прохладной, плавной голубоватой волной. – Ещё немного, не бойся. Просто позволь. Позволь себе увидеть…

Воздух сделался вдруг каким-то звеняще-напряжённым, и мир вокруг неожиданно вывернулся наизнанку: неживое превратилось в живое, невидимое – в видимое… и вздохи ветра в вершинах деревьев сделались лишь откликами на биение собственного сердца, а щебет птиц и росчерки холодных теней на земле внезапно обрели цвет и форму.

Правду люди говорят: упорство всё преодолеет. Верена будто дышала поднимающимся от земли туманом, и этот туман тонкими струйками проникал в её разгорячённое тело, а сквозь молочно-белую пелену перед глазами тем временем плавно проступали очертания огромного, сверкающего, словно луна, озера на фоне лесистых гор. Вода в озере шла мелкой беспокойной рябью от ветра – холодная жидкая сталь, слёзы опрокинутого сумеречного неба, – и по её поверхности плыли обрывки раскрашенных в осеннее солнце листьев.

И в то же время Верена осознавала, что она стоит, крепко зажмурившись.

– Мама моя… Это потрясающе, Алекс…

Девушке показалось, что её слова, слетев с губ, на мгновение повисли в воздухе затейливым узором, а потом сырой ветерок подхватил их, нанизывая на ветви стоящих на берегу деревьев, разбивая на отдельные звуки и потом превращая в сплошной поток влажного, ласкового тепла…

«Эмпатические волны, – вспомнила она. – Значит, я сейчас просто говорю не вслух…»

Верена открыла глаза. Пейзаж перед ней совсем не изменился – он лишь сделался чуть отчётливее, как будто до этого перед глазами стояла яркая-яркая картинка из сна. И девушка всё ещё видела перед собой прозрачное лесное озеро, только теперь оно уже не светилось неразгаданной тайной… но в нём всё ещё отражались покрытые пятнами снега верхушки гор, которые были слабо подсвечены рыжевато-малиновыми лучами восходящего солнца.

И вдруг Верена разглядела маленькую человеческую фигурку, замершую над обрывом на противоположном берегу.

«Кто же это там шастает в такую рань, интересно? Неужели кто-то рыбачит? Это в начале-то ноября?»

Ещё не отпустивший волю тули-па разум неосознанно потянулся к фигурке – и в следующий момент девушке показалось, что какая-то часть её существа, словно огромная невидимая птица, расправила крылья и с шумом сорвалась с её плеча, свечой взвиваясь ввысь и отчаянно крича ей о чем-то – непонятно и тревожно.

Верена подняла непонимающий взгляд к медленно розовеющему небу, и в тот же момент призрачность окружающего её утра порвалась на лоскутки, обратившись в несвязный хор протяжных, жалобных, беспомощных стонов. А потом в сознание девушки хлынула такая удушливая и мощная волна чужого отчаяния и боли, что она невольно покачнулась.

– Алекс… Там…

– Да, я тоже чувствую. Там что-то очень странное, – Алекс на секунду прижал чёрные когтистые пальцы к покрытым рыжей шерстью вискам. – Что этот малый делает здесь в одиночку?

* * *

Ян судорожно хватанул ртом воздух, вдыхая терпковато-пронзительный аромат сырости и мёртвой травы – и обессиленно опёрся ладонями о стылую землю, поднимая взгляд на пустые глазницы рассветного неба в прорезях облаков.

…словно кто-то полоснул по ним острым скальпелем, и плоть неба порвалась, исходя кровяными каплями скорого дождя, и зияет теперь дымчато-розовыми, никогда не заживающими ранами…

«Я виноват в твоей смерти, Агнешка. Но я хотя бы не буду виновен в смерти других людей…»

…пусть это и станет последним, что он сделает в жизни… В той своей смертной жизни, которой он жил до сих пор…

На мгновение мужчина застыл, ощущая частое биение крови в набухших шейных венах. Сухие губы беззвучно зашевелились, повторяя заученные когда-то слова.

Ян знал, что это ему не поможет. Никогда не помогало…

Плечи судорожно вздрогнули один раз, другой…

«Он ведь оставил мне память и разум, Агнешка, – мужчина улыбнулся сквозь слёзы. – Некоторым не оставляют и его… Память и разум – это ведь вовсе не мало, так?»

Резкая боль во внутренностях заставила его скорчиться, словно от удара. Вновь нахлынувшая тошнота разодрала горло, как будто кто-то незримый вгрызался мужчине в грудь, давясь и потом выплевывая из себя ошмётки окровавленной плоти. Яну показалось, что его немой крик на мгновение смешался с криком самого неба – исступлённый, обращённый в никуда. Он схватился за живот, захлёбываясь желчью и сукровицей, сознание на миг померкло – а в следующий момент Ян понял, что уже лежит на спине и не чувствует больше почти ничего, и может лишь неподвижно смотреть на далёкие-далёкие облака…

А потом перед глазами всё расплылось, и на окончательно переставшее слушаться тело обрушилась жаркая лиловая тьма.

Оглушительно громкий стук собственного сердца заполнил собой всё окружающее пространство. Ян ничего не видел больше, он только слышал эти удары да ещё тонкий, едва различимый звон на их фоне. Эти звуки делались всё медленнее, всё отчётливее: удар – боль – почему-то резкая вспышка света – снова удар… Ян попытался сосредоточиться на том, чтобы считать удары – как умел считать когда-то чужой пульс.

Какие-то надсадные, сдавленные хрипы послышались на самом краю сознания.

«Наверное, это просто моё собственное дыхание», – почти равнодушно подумал Ян.

Он всё-таки был хирургом и не раз видел, как это происходит с другими. Может быть, скоро наконец наступит свобода… что ждёт его там, на свободе?

А он ведь так не хотел когда-то умирать вот так – умирать в грязи…

Мысли отделились от тела. Вибрирующий малиновый полумрак перед глазами превратился в тёмный бесконечный коридор, подёрнутый тонкими стрелочками золотистого сияния, необъяснимо холодный. Ян знал: этот коридор составлен из тех ударов, которые он уже не успеет сосчитать. Или из тех, которых уже никто никогда не услышит. Они раздавались где-то в самой глубине тоннеля, эти удары, и мутные фиолетовые блики по сторонам сливались воедино со звуком, открывая совершенно новое зрение, зрение – без глаз.

Зрение слепых…

– Возвращайс-ся, не уходи, очнис-сь… – странный, свистящий голос откуда-то извне внезапно проник в затуманенное сознание.

Кто-то невидимый повторял эти слова снова и снова, но этот кто-то был далеко, уже очень-очень далеко от Яна.

Почему впереди больше нет света? И мыслей тоже больше почти не осталось – лишь мертвящая пустота, вакуум бесконечного космического пространства…

…как же страшно…

«…помоги мне, ну пожалуйста, дай мне сил!!»

Его мысленный крик отразился от стенок невидимого тоннеля, и Ян услышал дробное эхо от этого крика. Это эхо постепенно таяло в ледяной мгле, его затихающие отзвуки окружили Яна со всех сторон, заплясали вокруг, переливаясь языками холодного сиреневатого пламени, а потом они превратились в мутные морские волны, как когда купаешься ночью, и тебя относит всё дальше от берега, а в небе уже давным-давно не видно ни луны, ни звёзд…

– Ну же, давай ещё раз, давай…

Ян неожиданно ощутил чьи-то горячие ладони у себя на висках. Темень над ним слегка расступилась, обрисовывая контуры странной, вроде бы звериной морды, похожей на лисью, с большими золотистыми глазами, а за ней плыло… даже не лицо, а просто сгусток света, хрупкий силуэт кого-то крылатого…

Ян почувствовал, как его, словно подводным течением, подхватывает ласковым потоком тепла, и сразу же после этого безотчётный дурностный страх вдруг отступил, растворяясь в этом потоке, как растворяется соль в кипящей воде.

«…значит, вот так вот оно всё в действительности и происходит?»

Разве он не должен будет сейчас хотя бы увидеть Агнешку?

И снова настойчивый, то ли рычащий, то ли какой-то присвистывающий шёпот протянулся над бушующими вокруг Яна водами невидимой рукой, зазвенел между его висков:

– Иди сюда, иди на мой голос, давай же… ты ведь слышишь меня? Возвращайся…

И Ян всем своим существом потянулся туда, на этот зов, вверх, но тёмно-малиновая топь уже снова принимала его в себя, заталкивая всё глубже, и он снова почти ослеп… Ян попытался было закричать, но рот давно уже был заткнут пробкой горько-солёной – и почему-то такой горячей – воды…

Как же хочется пить…

– Ещё немного, давай, постарайс-ся… ты сейчас справишься…

Беспросветная сумеречная бездна сделалась почти что осязаемой, скользкой и какой-то липкой, мглистые туманные волны вытолкнули его на поверхность, а затем перед глазами Яна проступило серовато-розовое рассветное небо, и он увидел два склонившихся над ним человеческих лица – грубоватое мужское и совсем юное женское.

– Уходите отсюда, – из последних сил прошептал им Ян, почти что не чувствуя своего языка. – Уходите… не приближайтесь… не прикасайтесь ко мне… здесь смерть…

* * *

– Знаешь, юный воин, ты умудряешься нагонять на меня сон даже при том, что в Цитадели подобное в принципе невозможно. Прекрати щадить эту тварь. Дай ей, наконец, понять, что приказы здесь отдаёшь ты…

Выступающий над пропастью широкий каменный язык, на краю которого Вильф сидел, свесив вниз ноги, тянулся через мерцающий золотистыми огнями туманный провал и потом обрывался в бездну. Извилистое ущелье внизу, судя по всему, было когда-то руслом глубокой подземной реки; сейчас в нём лишь перетекали друг в друга, завихряясь многочисленными торнадо, редкие, похожие на гигантских змей струи жёлто-голубого бархатистого тумана, распространяющие слабый запах озона. От долгого взгляда на их переливчатые изгибы у стоящего в паре метров от края Аспида снова слегка закружилась голова, и он присел на колени на самой кромке обрыва, для верности оперевшись одной чешуйчатой лапой о тёплый камень и мучительно пытаясь удержать тянущийся из напряжённых пальцев другой тонкий светящийся луч, на конце которого бесновалось покрытое склизкими чёрными иглами существо, напоминающее то ли неимоверно раздувшегося жука, то ли какого-то ежа с фасеточными глазами.

Существо шипело и то и дело щёлкало жвалами, то пытаясь стряхнуть с себя пульсирующий поводок, когда тот слегка ослабевал, то, наоборот, натягивая его, словно гигантская рыба, вознамерившаяся утащить в омут незадачливого рыбака. Энергия монстра казалась неиссякаемой; Аспид сжал зубы, чувствуя себя участником соревнований по перетягиванию каната. А ведь он сейчас был даже не в человеческом теле…

– …ты ведь сейчас даже не в человеческом теле, Аспид, – рыжеволосый закатил глаза. – И это даже не смертный. С ним Вельз и то быстрее бы справился… Ты должен не навязывать ему свою волю, а всего лишь направлять его собственную… сколько раз можно тебе это повторять? Ты всё время пытаешься сделать так, чтобы он расхотел нападать, вместо того, чтобы просто заставить его сменить объект атаки. Мо-ой бог, ну неужели так трудно почувствовать разницу, а?

Аспид сделал очередную попытку потянуться по тонкой дрожащей ниточке к сознанию твари, но на этот раз его немедленно шарахнуло в ответ волной такой бешеной злобы, что оба запястья на несколько секунд онемели, как от удара током. Мальчику показалось, что когти на его пальцах начали плавиться, будто они были вылеплены из парафина; он покачнулся, падая на спину, и в тот же момент полужук-полуёж оборвал поводок, резко метнулся вперёд и ринулся на него с высоты, с визгом растопыривая в стороны изогнутые когтистые конечности. Аспид молниеносно скрестил лапы на груди – тварь, налетевшую на плотный воздушный щит, отбросило в сторону, но она тут же снова взвилась вверх, явно собираясь ещё раз повторить атаку и отыграться на нём за все причинённые ей до этого момента неудобства.

– Всё, я не могу больше смотреть на этот цирк, – Вильф махнул рукой, и вокруг монстра материализовался блестящий, как гигантская ёлочная игрушка, радужный шар.

Даже не пытаясь больше подняться на ноги, Аспид с облегчением вновь свёл запястья, отпуская зверя, и обессиленно растянулся на полу, судорожно переводя дыхание.

– У тебя сегодня очень неважно с концентрацией, малыш Аспид, – поморщился Вильф. – И вообще ты стал слишком уж задумчивым с тех пор, как погостил у ни-шуур, как я погляжу…

Мужчина оперся ладонями о каменную площадку позади себя и посмотрел на него сверху вниз, прищурившись:

– С чего бы это, интересно? М-м? Что так растревожило наше маленькое бессмертное сердечко?

Аспид на несколько секунд прикрыл глаза, заводя под голову натруженные руки. Лгать в ответ на подобные замечания было глупо, возражать – наверное, и вовсе опасно. Вот только… знать бы ещё самому.

После возвращения в Цитадель на него в самом деле время от времени накатывала какая-то странная, тупая, раздражающая апатия, причины которой Аспиду никак не получалось определить для себя хоть сколько-нибудь внятно. Мальчик был уверен, что он тогда, две недели назад, сделал всё как надо и повёл себя именно так, как и должен был повести себя подлинный тули-па – теперь его уже даже Вильф, наверное, больше никогда не назовёт «сопливеньким», а это, в конце концов, дорогого стоит. Но всё же временами его волной накрывала какая-то душная тягостная тревога… и ещё глухая, давящая, безотчётная тоска, когда он вспоминал голос той женщины, её взгляд, её интонации, когда она разговаривала с ним тогда, отвернувшись к окну, и её выражение лица, когда она потом присела рядом с ним на кровати…

Мальчик ещё немного помолчал, подбирая слова.

– Вильф… а вот когда вы с Тео только стали тули-па… ну тогда, век назад… сколько тебе тогда было человеческих лет?

Рыжеволосый глянул на него с лёгкой тенью интереса.

– Человеческих лет? М-м-м… Думаю, чуть больше, чем твоему старшему соратнику сейчас.

– Значит, ты ещё брал под покровительство, ну… свою смертную семью?

– Моя смертная семья отказалась от меня задолго до того, как я впервые принял зверя, – улыбнулся Вильф, одну за другой лениво пуская во взвизгивающего полуежа, который безнадёжно бился о стенки силового купола, тонкие раскалённые стрелки. – Это избавило меня разом от множества проблем, малыш.

– А почему она отказалась? – вырвалось у Аспида, и он немедленно прикусил язык. – Прости, я лезу не в своё дело, – тихо добавил он.

Вильф тут же хлопнул его по губам.

– Если я ещё хоть раз услышу от тебя слово «прости», юный воин, мне придётся скрепить тебе челюсти большой железной скобой… и будешь у меня ходить с ней до тех пор, пока не выучишься говорить прилично. Очень действенный метод, по себе знаю, – сузившиеся глаза мужчины слабо блеснули алым. – Я понятно выражаюсь, маленький тули-па?

– Я лезу не в своё дело, но мне интересно, – торопливо поправился Аспид.

Он знал, что рыжеволосый вполне может и не шутить.

– Вот так-то лучше, – ухмыльнулся тот. – А насчёт почему… Ну-у, было там кое-что… кое с кем. Но эта трогательная история не для твоих нежных детских ушек, Аспид. А с чего это ты вдруг вообще набрался духу задавать своему делателю подобные вопросы, м-м?

– Иногда думаю о родителях, – ответил мальчик, рассеянно то выпуская, то снова втягивая когти на вытянутых руках. – В смысле… О том, что было бы, если бы они не погибли.

На самом деле родителей он в последнее время вспоминал всё реже. Ну ведь и правда – какое отношение могли иметь все эти воспоминания к его нынешней жизни? Какой смысл думать о том, чего у него не было и уже никогда не будет? Но всё-таки изредка…

«А ведь, будь родители живы, эти браслеты должны были бы достаться не мне, а маме, – кольнула Аспида неожиданная мысль. – И донья Милис пришла бы тогда к ней… а мы с папой остались бы навсегда смертными. Интересно, как всё сложилось бы тогда?»

А Кейр ведь ещё как-то однажды говорил, что некоторых смертных активаторы могут даже и вовсе убить во время первого слияния…

– В том, что твоих родителей больше нет, – твоя сила, юный воин, – покачал головой Вильф. – Ты рано принял зверя и уже почти не имеешь во внешнем мире привязанностей, которые могли бы сделать тебя уязвимым.

Одна из дымящихся, словно курительные палочки, медных стрелок наконец угодила в сочленение толстых костяных пластин на груди у монстра, и тот отчаянно заскулил, скребя по прозрачной поверхности искрящейся сферы слабеющими многопалыми лапами. Рыжеволосый сжал пальцы правой руки в кулак, и сфера тут же заполнилась языками ровного белого пламени, окуталась дымом и потом начала медленно таять в воздухе.

– М-м, красиво получилось, правда? Напомни попозже, чтобы я показал тебе, как работает техника клетки… Перестать быть уязвимым – это редкая удача, малыш Аспид. Иногда даже у тули-па могут уйти годы на то, чтобы этого достичь, – Вильф на несколько секунд замолчал, явно задумавшись о чём-то своём. – Но Владетель милостив и никогда не потребует невозможного от тех, кто служит ему верно…

Глава 5

– Уходите… – еле слышно повторил лежащий на земле, и Верене показалось, что тому сейчас очень трудно шевелить губами.

– О чём это он, Алекс? – растерянно спросила девушка.

Коротко стриженый темноволосый мужчина в перепачканном грязью чёрном драповом пальто опять что-то нечленораздельно забормотал. На его худощавом измождённом лице не было ни кровинки, правая ладонь была сплошь покрыта какими-то скользкими чёрными пятнами, вызывающими в памяти девушки картинки обморожений с когда-то оконченных курсов первой помощи.

– Скорее всего, о том, что эта штука, которая его чуть было не угробила, может перекидываться с человека на человека, – проворчал Алекс. – На обычного человека, я имею в виду…

Голос его был напряжён и сосредоточен, но настоящей тревоги в нём вроде бы больше не слышалось. «Значит, всё должно быть не так уж и страшно, – подумала Верена. – Как же хорошо, что мы оказались рядом…»

Как хорошо, что Алекс всегда знает, что делать.

Небо над головой сделалось уже совсем ясным, и в нём звуками тростниковой флейты вовсю разносились переливчатые птичьи трели. С широкого шершавого камня совсем рядом с Вереной вдруг с кряканьем вспорхнула серо-коричневая утка с полосатыми крыльями, сделала широкий круг в воздухе и с шумом спикировала на воду, оставив на поверхности озера длинный пенистый след.

Всё вокруг было таким безмятежным, таким мирным… и было что-то страшно несправедливое в том, что прямо здесь, посреди всех этих первозданных, чарующих альпийских красот мучительно стонет, не в силах подняться с земли, беспомощный человек, с которым явно приключилась какая-то страшная беда.

Мужчине наверняка было сейчас очень больно. Верена не могла избавиться от ощущения, что она чувствует его боль как свою – в груди, в горле, в желудке, – и только судорожно пыталась удерживать собственные блоки, чтобы не начало мутиться сознание.

Иначе хорошая же из неё выйдет помощница…

Алекс прикоснулся двумя пальцами к ямочке у мужчины между ключиц.

– Знаешь, дай-ка мне руку, Верена. Этот бедняга уже больше не потеряет сознание, но надо бы теперь ещё восстановить ему телесное… Вдвоём это будет быстрее.

– Что я должна делать?

– Ты сейчас сама поймёшь, как это работает, – Алекс положил ладонь мужчине на лоб. – Просто представь себе, что ты снова внутри «улья», и этот человек вместе с тобой. Лучше только закрой глаза, иначе у тебя, наверное, ничего не выйдет…

Верена послушно зажмурилась, чувствуя, как пальцы Алекса сжимаются на её кисти.

Воспоминания о пережитом совсем недавно опыте были ещё свежи в памяти, и во второй раз девушке уже почти без труда удалось увидеть сквозь закрытые веки еловый лес вокруг и лежащего перед ней человека, тело которого тут и там покрывали тёмные, словно облачка дыма, туманные пятна.

– Сейчас станет чуть холоднее, – вслух предупредил её Алекс. – Я буду вести, просто помогай мне…

Верене почудилось, что ледяной ветер, со свистом гулявший в вершинах полуобнажённых деревьев, вполз к ней под одежду, а потом, как живой, погладил по щеке, и она невольно вздрогнула от этого прикосновения. Незримые холодные струйки обвились вокруг её горла, и по позвоночнику одна за другой прокатилось несколько волн мелкой морозной дрожи – раз, и ещё раз, и ещё.

«Я начинаю, – девушка вновь ощутила успокаивающее присутствие Алекса рядом с собой, словно разогретую солнцем скалу, о которую можно было опереться спиной. – Не сумеешь подхватить, тогда прос-сто держи со мной связку, и вс-сё…»

«Я попробую…»

Верена, кажется, даже уже не дышала. Она вроде бы знала, что неподвижно сидит сейчас на земле, но не чувствовала больше ни рук, ни ног, ни языка, больше не знала, где у неё рот, а где горло, и не помнила своего тела – лишь кости черепа вибрировали частой прохладной дрожью от посылаемых Алексом импульсов.

Эти импульсы постепенно делались слышимыми, напоминающими то ли звон медных колоколов, то ли барабанный бой – и смутно знакомый голос на фоне этих звуков вдруг будто бы монотонно зашептал что-то, почти неуловимое слухом:

«…phol ende woudan fuoron zi holza…»

Больше всего это напоминало диалект, на котором говорила прабабушка Верены, всю свою жизнь не покидавшая маленькой деревушки где-то в Гессене. Только вот на сей раз способности ни-шуур отчего-то не спешили приходить девушке на помощь – она не понимала ни слова.

А может быть, это было из-за всё усиливающейся дрожащей какофонии, сотрясающей вокруг неё воздух…

Девушка сосредоточилась и попыталась как-то упорядочить эту какофонию, представляя себе, что её пальцы вслепую касаются незримых дрожащих струн – для этого же и впрямь не нужно никакого зрения, ведь музыка всегда невидима… И пульсация пространства действительно сделалась ритмичной и даже почти мелодичной, подчиняясь её желаниям – а в следующий момент Верена поняла, что начинает разбирать сказанное.

«…заклинают Синтгунт и сестра её Сунна, Фрейя и сестра её Вол-ла, и мудрый Вотан всезнающий…»

Однотонный голос плыл в пространстве нескончаемым золотистым потоком, похожим на шлейф огненных искр от какого-то призрачного костра. Верена неожиданно поняла, что снова может двигаться, но движения её всё ещё были замедлены, словно она находилась в воде, а вода – пронизана тяжёлым низким гулом от сотен призрачных барабанов.

«…от скорби той плоти, и от скорби той крови, и от скорби тех костей…»

Мир вокруг вдруг завертелся, и Верена увидела, как клочья чёрного тумана, окутавшие туловище лежащего на земле мужчины, сползаются в одно большое тёмное облако, ощущавшееся как нечто живое и враждебное, будто огромный рой мелких жужжащих насекомых.

«…да станет кровь кровью, да станет плоть плотью, да станут кости костями…»

Чёрное облако, бесформенное и походящее теперь на огромную, выброшенную на берег океанскую медузу, на секунду зависло в воздухе неподвижно, и тогда Верена, не чувствуя больше рук и ног, а просто лишь только подчиняясь какому-то смутному подсознательному порыву, в одно слитное движение потянулась к этому облаку светящимся крылом, и тварь отпрянула, мерзко зашипев.

«Молодец, маленькая, – послышался где-то совсем рядом глуховатый голос Алекса. – Видиш-шь, как это прос-сто…»

Туманное создание, приобретшее форму какого-то безголового зверя на четырёх лапах, медленно отступило, раздирая когтями зелёные кочки на земле.

«…кровь, и плоть, и кости, да будут они слиты и неделимы, слиты и неделимы, слиты и неделимы до века…»

Верена ощутила волну сухого палящего жара, хлынувшую с той стороны, где она чувствовала Алекса, – и чёрное облако внезапно потеряло форму, стремительно растекаясь по траве сизым маслянистым пятном, и стало постепенно впитываться в землю…

– Ну, вот и всё, кажется, – выдохнул Алекс вслух. – Спасибо, моя хорошая. Теперь нам надо будет только подождать ещё немного, пока он не придёт в себя.

Ощущение того, что она снова может управлять собственным телом, пришло к Верене не сразу. Секунду или две – две долгих, долгих секунды – ей казалось, что этот странный полусон всё ещё не кончился. Потом девушка поняла, что горьковатые ароматы земли и прелой листвы вновь защекотали ей ноздри при дыхании, и ничто больше не мешало мыслям бежать торопливо и сбивчиво, и не было уже ни гула, ни барабанного боя, ни пронизывающей изнутри кости дрожи.

Верена потрясла головой, открывая глаза, которые сразу заслезились от яркого солнечного света. Она зябко поёжилась и обняла руками колени – холод осеннего горного утра сделался неожиданно ощутимым. Алекс тут же стянул с себя и накинул ей на плечи свою кожанку с меховым капюшоном, ещё хранящую остатки его тепла:

– Держи… шаманская ученица. Сейчас силы восстановятся, и опять станет жарко…

Девушка благодарно улыбнулась ему и снова перевела встревоженный взгляд на их нечаянного пациента.

Было видно, что дыхание того выровнялось и сделалось глубоким, размеренным и неторопливым – как раз таким, по какому безошибочно можно определить спящего человека. Рот темноволосого мужчины был чуть приоткрыт, узкие, гладко выбритые скулы лихорадочно зарумянились, а над верхней губой выступили крошечные капельки пота, – и это осунувшееся лицо отчего-то показалось Верене сейчас совсем-совсем молодым, почти что мальчишеским… хотя мужчине наверняка давно уже перевалило за тридцать.

– Что это такое только что было, Алекс? – спросила она, накидывая на голову кожаный капюшон. – «Да будут они слиты и неделимы до века»…

– Так ты всё-таки слышала, да? – чуть смущённо отозвался тот. – Чёрт, вот ведь вроде бы давным-давно уже умею делать всё это без слов, но… что тут поделаешь, привычка. Меня этой славной считалочке научил в своё время мой первый наставник, франкский богослов из Фульды, когда мне было… а знаешь, наверное, примерно столько же лет как раз и было, сколько тебе сейчас, Верена. И ведь даже все эти имена для него тогда уже ничего особенно сакрального не значили, а для лекарских целей вот… всё равно пользовался.

– В девятом веке?

Алекс задумчиво почесал себе переносицу:

– Нет, кажется, это было уже после девятисотого года. Не помню точно… Детский сад, конечно, со всеми этими стишками… но ведь как ты технику однажды запомнишь, так она потом и приживётся. Такое вот оно, человеческое, – он улыбнулся.

Зрачки лежащего на земле мужчины судорожно и беспокойно забегали туда-сюда под тонкой, в голубоватых прожилках, кожей век; спящий дёрнулся, выгибаясь на траве, и тут же резко распахнул глаза. Взгляд его прояснился, фокусируясь на их лицах, и Верена разглядела, что глаза у него голубые-голубые, словно майское небо.

– Ты ведь… т-тоже один из них, так? – проговорил мужчина заплетающимся языком, обращаясь к Алексу. – Ты теперь должен будешь… вернуть меня покровителю?

Алекс нахмурился. Потом он положил руку мужчине на грудь – Верена успела заметить, как тот почему-то резко вздрогнул от этого прикосновения, – и успокаивающе покачал головой.

«Не бойся нас-с, – девушка услышала знакомый голос будто издалека, и поняла, что Алекс снова говорит не вслух. – Не бойс-ся, всё будет хорош-шо…»

– Значит, ты ещё можешь… убить меня, – хрипло прошептал голубоглазый. – Я ведь нарушил приказ… нарушил… Пожалуйста… Иначе он больше уже никогда не позволит мне… умереть быстро…

* * *

– Ты хотела видеть меня, Правительница, – произнёс Аспид, поднимаясь с колен.

– Да, малыш. Подойди сюда, сядь… Я хотела поговорить с тобой. Вильф прав, ты действительно сам не свой в последние дни, – донья Милис погладила прижимающееся к её ногам полупрозрачное, окружённое ореолом зеленоватого свечения существо, похожее то ли на ласку, то ли на мангуста.

Полукруглый сводчатый зал был наполнен зыбким призрачным полумраком. Изогнутые крючковатые пальцы тянущихся вверх серых кораллов на замшелых каменных колоннах походили издали на огромные канделябры, в которых мерцали мириады изумрудно-зелёных светлячков. С усеянного острыми хрустальными шипами плоского потолка плотными занавесями свисали кроваво-красные бархатистые лианы с круглыми, похожими на крошечные детские кулачки цветками, распространяющими в воздухе тяжёлый сладкий запах.

Мальчик подошёл ближе и забрался с ногами на низкий каменный табурет, заросший густым тёмно-бордовым мхом, упругим, но при этом удивительно мягким, будто меховое покрывало.

– Просто тяжело… – он со вздохом подтянул колени к груди и обнял их руками. – Я не знаю, почему.

– Я расскажу тебе, почему, – Правительница внимательно посмотрела ему в глаза. – Они унизили тебя, маленький тули-па. Заставили почувствовать себя слабым. Это постыдно, но ничего из того, что произошло, уже не переиграть, и от этого тебе сейчас так плохо. Я ведь уже говорила тебе, Аспид, я сама была когда-то одной из них. Я хорошо знаю их методы. Сначала обесславить, попрать твоё достоинство, выставить напоказ свою собственную силу… так ведь всё было, малыш? А потом, сразу же следом, продемонстрировать своё великодушие, чтобы тебе захотелось лизать им руки и вилять хвостом… Это же самая простая и самая действенная ловушка, Аспид. Ловушка под названием «сострадание». Очень древние игры в доброго и злого стражника… даже смертным эти игры претят обычно, а уж для подлинного тули-па они и вовсе невыносимы.

Аспид медленно покивал:

– Вильф бы на это сказал, что сострадание перечит стыду.

– Тео и Вильф обожают чеканные формулировки, о да, – улыбнулась Правительница. – Эти слова принадлежат не им, конечно… но всё же отрадно осознавать, что они сумели научиться всему этому, ещё будучи смертными. В моё время, наверное, сказали бы, что лучше быть предметом зависти, нежели сочувствия… А уж этой фразе уже почти что три тысячи лет, малыш.

Донья Милис поднялась на ноги, и зелёная светящаяся ласка-мангуст снова завертелась у её ног, распушив длинный остроконечный хвост. Аспид часто видел это существо рядом с Правительницей. Он вдруг вспомнил, как в девять лет притащил домой бездомного уличного щенка, а тётка устроила ему из-за этого страшный скандал и в тот же день сдала щенка в приют для животных. «А наверное, хорошо иметь здесь, в Цитадели, кого-нибудь… вот такого, – подумалось мальчику. – Кого-нибудь, кто всегда будет тебе рад…»

– «Мы не причиняем боли беззащитным», так ведь любят хвалиться ни-шуур, верно? – спросила Правительница после паузы, не отрываясь глядя на огромное безжизненное пространство тёмно-красной растрескавшейся земли, виднеющееся в просвете между колоннами.

Мальчик снова кивнул:

– Да. Так они мне и говорили…

– Но ты ведь понимаешь, что унижение гораздо страшнее любой боли, малыш Аспид? – её глуховатый голос гулким эхом отразился от пещерных сводов. – Принятая боль очищает тебя и делает лишь сильнее, а вот унижение уничтожает твое «я»… Тебя хоть когда-нибудь пытались унизить здесь, в Цитатели, юный воин? Нет, не говори ничего. Просто ответь себе сам.

– Им не удастся уничтожить моё «я», – помотал головой Аспид. – Я не хочу быть слабым. И я не предавал Цитадель, Правительница…

– Я верю тебе, малыш. Верю, – донья Милис провела ладонью по его волосам. – Погоди-ка, – она вдруг улыбнулась и пару раз негромко хлопнула в ладоши. – У меня для тебя кое-что есть.

Где-то под потолком раздался тонкий переливчатый свист, и в следующий миг на раскрытые ладони Правительницы медленно спланировало крылатое существо, похожее то ли на крошечного дракончика, то ли на серебристую ящерку с длинным хвостом, оканчивающимся коротким чёрным шипом. Её кожистые крылышки были почти прозрачными, и на них проступали тонкие голубоватые прожилки пульсирующих вен.

– Какая… красивая, – заворожённо проговорил Аспид, наблюдая, как ящерка, сложив крылья, настороженно рассматривает его лучисто-синими, словно осколки маленьких сапфиров, глазами, время от времени прикрывая их тёмными мигательными перепонками.

Потом дракончик вспорхнул ему на плечо и вдруг лизнул в щёку длинным раздвоенным языком. Мальчик невольно улыбнулся.

– Похоже, ты ей нравишься, – донья Милис покачала головой. – Ты можешь породнить её со своим зверем, Аспид. Тогда она обретёт разум. Дай ей немного своей крови…

Не задумываясь, мальчик царапнул себе когтем руку и поднёс её к серебристой фигурке на своём плече. Существо с любопытством принюхалось и затем слизнуло красную капельку с его ладони. Вокруг запястья Аспида ярко вспыхнуло светящееся зелёное кольцо, ладони стало щекотно, и из неё внезапно потянулась тонкая струйка тумана, который окутал крылатое существо прозрачным золотистым облаком. По вытянутому чешуйчатому тельцу пробежалась лёгкая рябь, и в следующий момент мальчик почувствовал, как ящерка трётся тёплой треугольной мордочкой о его шею.

«Здравствуй, покровитель», – услышал он тихий голос внутри своей головы, странно наложившийся на собственные мысли.

– Ну вот, теперь у тебя есть друг, малыш, – ласково сказала донья Милис. – Надеюсь, он сможет тебя развлечь.

– Спасибо, Правительница… – как зачарованный, прошептал Аспид, гладя зверька по переливающейся серебристой спинке.

– Ты храбрый воин, мой мальчик, – женщина коснулась ладонью его щеки, и ящерка немедленно вытянула шею и стала с интересом обнюхивать искрящийся камень на одном из её тяжёлых перстней. – Так что не оглядывайся назад и не вешай нос. Развейся немного, пускай твой старший соратник покажет тебе свои… охотничьи угодья во внешнем мире. Уверена, он будет этому только рад. Ты ведь ни разу ещё не бывал у него там, верно?

Аспид снова помотал головой.

– Поражение – это всегда нелегко, юный воин, но без поражений никогда не бывает и побед, помни об этом.

Глава 6

– Значит, вот для чего всё это было задумано… – Ян сделал ещё один маленький глоточек из разрисованной цветными завитушками толстостенной глиняной кружки с отбитой ручкой, в которой плескался, судя по запаху, то ли горячий чай с ромом, то ли какой-то сдобренный множеством специй душистый грог.

Ян пил очень редко, но сейчас он был искренне благодарен за предложенное ему пойло – иначе у него просто слишком сильно тряслись бы руки.

– Вы знаете, я никогда особенно не интересовался политикой… но всё ведь правда сходится. Войны же именно так и начинаются, да… Поэтому, наверное, этим… как вы их называете, «тули-па»? Поэтому им и нужно было, чтобы люди обнаружили потом исполнителя, так? Но зачем же им вообще нужна вся эта война?

Ян поверил мужчине и девушке сразу, с первых же слов. Он привык всегда мыслить рационально и взвешенно, но сейчас у него просто не было иного выбора, кроме как поверить.

Эти двое ведь не только оказались, судя по всему, полностью нечувствительными к смертоносной споровой инфекции (и данный факт их обоих, судя по всему, совершенно не удивлял)… Но они ведь ещё и вытащили Яна назад в буквальном смысле с того света, не используя для этого вообще ничего, кроме своих собственных рук… да ещё, наверное, каких-нибудь хитрых приёмов, для которых у Яна просто не находилось никаких вменяемых названий.

В конце концов, мужчине довелось в своё время достаточно поработать в реанимации, чтобы сейчас отчётливо понимать, что он всего лишь несколько часов назад находился на самой грани мозговой комы. Память о пережитом ещё немного сохранилась, и… отсутствие нервных сигналов от глаз, вестибулярный аппарат, который от недостатка кислорода уже не воспринимает информацию о положении тела в пространстве… всё это выглядело в высшей степени однозначно.

А теперь вот у него даже следов на теле от произошедшего почти что не осталось, и боли тоже не было – разве что противная ватная слабость ещё немного сковывала мышцы, словно мужчина слегка переусердствовал в спортзале накануне… да несколько шрамов виднелось на правой руке – там, где совсем недавно (Ян ещё помнил это очень хорошо) вся кожа была иссиня-чёрной и полопавшейся, как после химического ожога. И ведь внутренние органы тоже наверняка уже были поражены, а он сейчас не слышал ни малейшего хрипа ни в трахее, ни в лёгких даже при очень глубоком вдохе…

Нет, даже если предположить, что у этих двоих откуда-то оказались при себе некие чудодейственные антимикотики (в конце концов, кто в нынешнем мире может быть точно уверен, до чего именно уже успела дойти современная фармацевтика?)… да пускай бы у них были в наличии даже и самые современные и, вроде бы, если верить прессе, иногда используемые в армии регенеративные инъекции…

Всё равно всё это было абсолютно невозможно.

Омертвелые ткани не смогли бы настолько быстро восстановиться. Человеческое тело не способно на подобные трюки, просто-напросто физически не способно… без какой-нибудь таинственной потусторонней помощи.

А ещё… ещё они обо всём знали.

Когда Ян понял это окончательно? Когда они помогли ему подняться, и этот высокий, чем-то похожий на скандинавского викинга крепыш несильно сжал его локоть, прерывая очередную попытку мужчины что-то объяснить: «Мы обязательно поговорим обо всём немного позже… побереги пока силы. Сейчас ты в полной безопасности, просто поверь…»

Или когда они отвели к его машине (и машина оказалась всего в нескольких десятках метров от обрыва, а ему-то казалось, что он брёл к этому обрыву целую вечность…), а светловолосый уверенно сел за руль, сочувственно бросив на ходу: «Можно было бы обойтись и без автомобиля, Ян, но для этого мне пришлось бы опять лишать тебя сознания, а ты и так уже вполне достаточно натерпелся…»

А ведь Ян точно помнил, что даже не называл ему своего имени…

– Война тули-па нужна примерно вот за этим, если объяснять на пальцах, – светловолосый обхватил кисть своей правой руки ладонью левой, и Яну на миг показалось, что та окуталась тусклым золотистым светом. – Им всё время требуются от людей новые силы… Силы и кровь.

Ян невольно вздрогнул, услышав знакомую формулу.

– То же самое, что эта погань наверняка проделывала и с тобой, – мужчина невесело кивнул, опуская руки. – Только уже в масштабах всей планеты. Са-Пи… этому их главному постоянно необходимо получать всё больше и больше энергии, вот и всё.

Ян отвернулся к маленькому мутноватому окну, за которым виднелись подвешенные на увитой плющом балке длинные качели и грубо сколоченный садовый стол. На дощатом помосте перед дверью, явно забытый, стоял маленький трёхколесный велосипедик, а за помостом раскинулся широкий, словно футбольное поле, пожелтевший луг. Ещё дальше можно было разглядеть покрытые ельником склоны и далёкие силуэты серых безжизненных гор.

Они ехали сюда не меньше часа, и сейчас Ян не очень хорошо понимал, где конкретно они могли находиться. Мужчина чувствовал только, что время, похоже, давно перевалило за полдень: проникающие сквозь оконное стекло пятна солнечного света, которые лежали на бревенчатой стене комнаты, были уже очень яркими и совсем не утренними.

– Честное слово, иногда мне кажется, что нам кто-то помогает, – признался светловолосый, запуская обе пятерни себе в волосы. – Знаешь, я никогда не был суеверен, но… ведь если бы на свете не существовало таких людей, как ты, мы сегодня были бы беспомощны, несмотря даже на все данные нам силы…

Мужчина присел на промятый кожаный диванчик рядом с Яном.

– …а ведь это же должен был оказаться ещё и кто-то, достаточно образованный, чтобы сообразить, как можно нейтрализовать эту дрянь… – сумрачно добавил он.

Ян на секунду задержал взгляд на увешанных аляповатыми детскими рисунками перилах деревянной лесенки, ведущей на второй этаж. Радуга над цветущей лужайкой. Какое-то странное, раскрашенное красным фломастером четырёхлапое существо с длинной шеей и круглой, как арбуз, головой. Мужчина и женщина на фоне квадратного домика держат за руки стоящего между ними малыша…

Агнешка всегда говорила, что хочет двоих. Девочку и мальчика. Мальчика они назвали бы Казимежем в честь её дедушки, а девочка была бы Мартой. Или Ядвигой, если бы Ян хоть раз сумел Агнешку переспорить…

– Зря вы это… – мужчина вздохнул. – Зря вы всё это сейчас говорите, пан…

– Просто Алекс, – улыбнулся мужчина. – Называй меня на «ты».

– Алекси? – переспросил Ян. – У нас это редкое имя… но вы же оба на самом деле ведь вовсе даже не из Польши, так? Вы ведь в действительности не по-польски, а на каком-то совсем другом языке со мной сейчас разговариваете? Я так странно слышу вас обоих, но с теми, кто приходил ко мне тогда вместе с покровителем, всё было точно так же…

Ян перевёл вопросительный взгляд на девушку, которая сидела на облезлом коврике из искусственного меха на полу импровизированной гостиной, сложив по-турецки ноги.

– Это всё из-за того, что вы слишком хорошо знаете чересчур много языков, пан доктор, – покивала та. – Долго объяснять. Да и это сейчас совсем неважно…

– Да, наверное, – Ян посмотрел на прибитые над входной дверью оленьи рога. – Просто у меня никогда раньше не было возможности задавать вопросы таким, как вы… Так вот, зря ты мне всё это говоришь… Алекси, – продолжил он, опустив голову. – Я ведь трус. Мне страшно, мне каждый божий день ужасно страшно, с того самого момента, как я согласился тогда…

Ян вдруг заметил, что сидящая на ковре девушка смотрит на него во все глаза, ловя каждое его слово.

– Страх – это не стыдно, – покачал головой Алекс. – Всем нам бывает страшно, важно, как мы ведём себя при этом. Когда ты больше боишься за других, чем за себя, считай, что ты один из ни-шуур.

– «Ни-шуур»… н-да… – Ян усмехнулся. – Пойми, я же целых три года совсем ничего не знал… о вас. И вообще ни о чём. Осознавал, конечно, что вляпался в какую-то жуткую дьявольщину, но тогда ведь было уже слишком поздно…

– Так оно и бывает обычно, – грустно подтвердил светловолосый. – Ведь чем меньше человек понимает в том, что именно с ним происходит, тем проще для тули-па добиться от него подчинения. Но ты действительно необыкновенно силён, Ян. Я даже думать не хочу, через что тебе пришлось пройти, чтобы, несмотря на клятву…

– Я никогда не позволил бы людям умереть, – Ян прикусил губу. – Это просто был… единственный выход, понимаешь? Знаешь, я же всё-таки врач. И «не навреди» – это ведь тоже клятва…

Девушка вдруг порывисто поднялась, подошла и тоже присела рядом с Яном на скрипнувший кожаный диванчик, нерешительно беря его ладонь в свои, – и ему неожиданно показалось, что вокруг разом сделалось теплее.

– Расскажите, как это случилось с вами, пан доктор, – тихо попросила она, не сводя с него глаз.

Ян помолчал, бессознательно комкая потными пальцами свободной руки край собственной рубашки.

– В один день я навсегда потерял всё… совершенно всё, что имело для меня значение в жизни, – с трудом произнёс он наконец, не отрываясь глядя на лакированные доски пола. – Агнешка… она… я же знал, что это я во всём виноват… и потом по спирали… всё время вниз по спирали… а они смеялись, и я знал, что меня должны… живьём… прямо туда, в зубы к этим…

Ян говорил всё невнятнее – сбивчиво, постоянно запинаясь. Лицо его горело, губы вдруг задрожали. Он ещё никогда не рассказывал обо всём этом вслух и чувствовал, что не способен сейчас ничего толком ни описать, ни объяснить. Но почему-то ему казалось, что мужчина и девушка, сидящие сейчас рядом с ним, слышат не только слова.

Речь Яна делалась всё тише и тише, пока наконец не замолкла совсем. Девушка тихонько встала, выпуская его руку, подошла к мини-кухне около стены, снова наполнила глиняный стаканчик дымящейся ароматной жидкостью из стоящей на плите медной кастрюльки и без лишних слов протянула его мужчине; тот благодарно кивнул и поднёс стаканчик к губам, грея об него ладони.

– Он просто обвёл тебя вокруг пальца, показывая все эти ужасы, – покачал головой Алекс. – Ты видел их, потому что ты в них веришь… хотя это были только твои собственные страхи. Наказания, которые ты придумал себе сам, твоя жизненная энергия, направленная против тебя же… А он просто вытащил все эти страхи из твоей головы и немного с ними поиграл…

– Не надо меня утешать, – хрипло проговорил Ян. – У меня было довольно времени, чтобы всё понять. Я… я продал свою душу…

– Прекрати нести чушь, – резко оборвал его светловолосый, и Яну показалось, что сквозь лицо того на мгновение проступили очертания оскаленной лисьей морды. – Душа в принципе не может быть товаром! Хотя я, если честно, вообще не особенно люблю подобные философские абстракции…

Алекс рывком встал и тут же сдавленно чертыхнулся, ударившись головой о скос низкого деревянного потолка.

– Вот почему, кстати, я всегда и был против всех этих разнообразных… мифологических запугиваний, – хмуро обратился он к девушке, сердито потирая макушку. – Тули-па зато вот такое народное творчество стра-ашно любят… и видишь, к чему это приводит в итоге?

Ян почувствовал, что его начинает отчётливо знобить при звуках этого грубоватого звенящего голоса. Сидящая рядом с ним девушка обернулась, тихонько присвистнула, посмотрев на висящий около окна домашний термометр, и тут же торопливо подкрутила вентиль на радиаторе отопления за своей спиной, укоризненно покосившись на светловолосого.

– И не надо на меня так смотреть, Верена, могла бы и раньше проверить, – усмехнувшись, проворчал тот. – Видела же, что мне всё время было не до того…

Потом он сдёрнул с какого-то то ли сундука, то ли табурета, украшенного плетёными ковриками, толстый шерстяной плед и бросил его Яну на колени:

– Вот, возьми… не хватало нам только тебя ещё простудить после всего, что было, верно?

Светловолосый прошёлся по комнате, задумчиво сцепив ладони перед грудью; ему самому висящий в помещении промозглый сыроватый холод, судя по всему, совершенно не мешал.

– Ты всего-навсего открыл для него свой энергетический канал, Ян, – продолжил мужчина после паузы, опираясь плечом об уставленную пёстрыми детскими книжками полку в углу, которую какие-то умельцы, судя по всему, смастерили из нескольких боками составленных друг на друга ящиков из-под картофеля. – Канал, понимаешь? Да, ты сделал это добровольно, а добровольное согласие, та самая их поганая «клятва» – это… ну, это примерно как дать кому-нибудь ключ от своего дома. Или там, я не знаю, пароль от компьютера. Но он оставил тебе твой разум, и личность у тебя тоже никто не отбирал!

«Энергетический канал, – повторил про себя Ян. – Ну да, конечно. Что там ещё бывает? „Точки сборки“, „барьеры восприятия“, всякие там „шаблоны“, „эманации“… и всякая прочая мистическая ахинея…»

С другой стороны, трудновато всё же оставаться полным скептиком после того, что с ним происходило на протяжении всех этих трёх лет…

– Вот именно, – кивнул ему Алекс. – И, прошу тебя, выбрось из головы Кастанеду. Поверь, во всём этом и впрямь нет абсолютно ничего сверхъестественного.

– Ты забыл добавить, что «это голая физика, и не более того», – вполголоса произнесла девушка, почему-то улыбаясь.

Ян мельком посмотрел на неё и потом снова перевёл взгляд на мужчину.

– Но я же действительно поклялся пойти под его покровительство, – неуверенно начал он, невольно сжимая кулаки. – Это ведь значит, что я теперь…

– Ты обо всех этих человеческих фантазиях? – перебил его Алекс. – Всякие там нерасторжимые договоры, подписанные кровью, холодные сердца, запертые в стеклянных банках, как в этой вон немецкой сказке…

Светловолосый вытащил с полки тоненькую потрёпанную книжонку с изображением маленького человечка в остроконечной стеклянной шляпе, сидящего у подножия гигантской ели:

– Читал ведь, наверное, её в детстве, да?

– Читал… – медленно проговорил Ян. – Значит, на самом деле всё не так?

Алекс опустился на стоящее рядом с широким деревянным столом плетёное кресло, усыпанное горой вышитых цветным бисером подушечек, и вдруг тяжело вздохнул:

– Господи, ну как же вы все всё-таки наивны, а… Нет, здесь, конечно, нет твоей вины, – тут же поправился он. – Люди просто за долгие века так привыкли торговаться друг с другом обо всём, что им кажется, что купить и продать тоже можно всё, даже душу… если, конечно, допустить, что подобная структура вообще существует – в чём я лично не очень уверен. И из поколения в поколение люди всё штампуют и штампуют эти бесконечные сюжеты – ведь они такие удобные, простые и всем понятные. Есть продавец и есть покупатель, есть цена и есть товар, так? Неужели ты не понимаешь, какой это всё чудовищный бред? Пойми, канал открылся, просто потому что эта гадина лишила тебя надежды…

– Как люди говорят, надеждой сыт не будешь, – криво усмехнулся Ян. – Какой смысл строить себе замки на льду, когда всё, что было для тебя важно, давно потеряно?

Алекс вновь поднялся, не глядя на Яна, подошёл к соседнему окну и почему-то задёрнул коротенькие мешковатые занавески.

– Ты можешь оставаться тут, сколько пожелаешь, – отрывисто сказал он. – Этот домик принадлежит одному моему очень хорошему знакомому… это его, кстати, надо благодарить за то, что мы с Вереной сегодня вообще здесь оказались… но он почти никогда тут не бывает. Я позабочусь о том, чтобы кто-нибудь из нас тоже был здесь и держал «зеркало». Пока мы рядом, он тебя не найдёт и не тронет.

Ян стиснул зубы.

– Мне ведь всё равно не удастся прятаться от него вечно…

Светловолосый ничего не ответил.

В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь громким тиканьем старинных настенных часов с кукушкой.

Тик-так, тик-так, тик-так…

Алекс вновь нервно прошёлся взад-вперёд вдоль жёлтой бревенчатой стены. Потом он прислонился спиной к покрытому облупившейся зелёной краской низенькому деревенскому комоду около окна и стал внимательно разглядывать деловито ползущего вдоль откоса паучка, явно о чём-то напряжённо раздумывая.

Девушка тоже молчала, не сводя с Алекса глаз.

«Им просто нечего больше мне сказать», – понял Ян.

Пахнущий сыроватым деревом воздух вокруг показался ему будто начисто лишённым кислорода, и Ян почувствовал, как противные струйки мерзлой мучительной жути одна за другой поползли от его затылка прямо к копчику.

Он ведь и вправду не сможет скрываться от покровителя бесконечно…

Светловолосый мужчина сделал ещё один круг по комнате, рассеянно смахнул запылённую паутину с пары деревянных лыж, которые были зачем-то подвешены под самой притолокой… и вдруг обернулся.

– Разорвать энергетическую связь возможно, Ян, – Алекс пронзительно посмотрел ему в глаза. – Это непросто сделать, но… он же ведь не калечил твоё сознание. И то, что произошло сегодня, доказывает, что у тебя ещё достаточно на это сил…

Ян не сразу понял, о чём идёт речь. А когда понял, ему некоторое время не верилось. Человеку ведь всегда не верится, когда в его мир, давным-давно лишённый всяких правил, вдруг вмешивается хотя бы одно правило, даже самое условное. Словно красная клякса, случайно попавшая в однообразный мир чёрно-белого кино.

Мужчина тоже молчал довольно долго.

– Он… меня уничтожит, – еле слышно произнёс он наконец.

Ян был готов на многое, чтобы хотя бы попытаться окончить этот странный, угрюмым гротеском вплавившийся в его жизнь спектакль. Но покровитель ведь ни за что его не отпустит…

…и та вечность, которая наступит для него после этого…

– ДЛЯ НАЧАЛА прекрати, наконец, называть эту тварь своим покровителем, – с нажимом сказал ему светловолосый. – Всё зависит только от твоей собственной воли. Да, это будет нелегко. Но это возможно, Ян. Я научу тебя, как. Помнишь, ведь даже запертое в стеклянной банке сердце из сказки можно было получить назад у злого великана, если только человек действительно желал этого. Но… запомни, ты должен будешь сделать всё сам, зная, что у тебя не будет поддержки.

– Неужели мы совсем ничем не сможем ему помочь, Алекс? – робко спросила девушка.

– В этом – не сможем, – печально отозвался тот. – К сожалению, никто и никогда не в силах отказаться от данной человеком клятвы за него…

* * *

– Получается, он у тебя что, вроде как дрессированный, этот… как ты его там назвал, Тай-Утка?

Кейр присел рядом с Аспидом на край обрывающейся в воду потрескавшейся асфальтовой площадки, подтянул под себя одну ногу и стал смотреть на широкий заброшенный пирс, сплошь заросший пробившимися сквозь трещины в бетонных плитах деревцами. Второй пирс, виднеющийся чуть подальше, был застроен какими-то наглухо замурованными ангарами, а за ними в отдалении уже можно было разглядеть в дрожащей над водой серебристой дымке позднего утра силуэты небоскрёбов Манхэттена.

– Таютка, – поправил его Аспид, улыбаясь. – И это не он, а она. Она умеет становиться невидимой и всё понимает. Таютка, скажи ему «привет».

Диковинное существо, больше всего похожее на миниатюрного, словно голубь, дракончика, подлетело к Кейру и село на его неуверенно (парень слишком сильно привык к тому, что всё, что обычно обитало в Цитадели, было, по большей части, довольно-таки кусачим) вытянутую ладонь. Крылатая ящерка посмотрела ему в глаза, что-то пару раз пронзительно пискнула, а потом расправила крылья с сетчатыми, как у стрекозы, подкрыльями, царапнув ему кожу острыми коготками, и снова перепорхнула мальчику на плечо.

– Офонареть, – коротко резюмировал Кейр.

Он был искренне рад, что Аспид явно снова ожил и, кажется, наконец-то пришёл в себя после всех этих своих злоключений. А то ходил целыми днями, словно в воду опущенный, даже смотреть было жутковато… Часами пропадал в той пещерке у горячих источников, разговаривал отстранённо и вяло – вон как вчера, когда Кейр в очередной раз попытался его растормошить.

Нет, оно и неудивительно, конечно. Сказать по правде, Кейру и самому долгое время было очень, очень сильно не по себе ото всей этой гадостной истории, пускай она произошла и не с ним самим… особенно после того, как уведённый тогда Вильфом куда-то в темноту Аспид так надолго исчез, а ведь старшие тули-па им с Кейром даже парой слов не разрешили перекинуться после возвращения мальчишки в Цитадель…

Но, в конце концов, главное же, что с ним теперь снова всё в порядке, ведь правда? Вон, даже в помощники к Кейру сегодня вдруг напросился…

– Короче, я что хотел сказать, бро… – парень глубоко вдохнул сырой осенний воздух и тут же чуть поморщился, почувствовав кисловатый душок подгнивших водорослей, который доносился от близкой воды. – Фу ты чёрт, что же здесь воняет-то так везде…

Кейр прищурился на уже довольно высоко висящее солнце, пытаясь отвлечься от противного тревожного нытья где-то под ложечкой. Вокруг было безлюдно и безветрено; тишину нарушали лишь мерный плеск волн под ногами да вопли чаек, кружащих над заливом. «Твою мать, орут, как будто они и не птицы вовсе, а какие-нибудь грёбаные мартовские коты, – раздражённо подумал он. – Чёрт, ну скорей бы уже мы со всем разобрались, и этот день наконец закончился, и начался бы следующий, а! Как же погано сидеть здесь и тупо ждать…»

Ну ничего. Ещё немножечко терпения…

– В общем, это, я хотел сказать – респект, что ты сегодня был там на подхвате, ага? Давно мне пора было уже приструнить этих выскочек… – закончил наконец Кейр, следя за тем, чтобы его голос звучал в меру непринуждённо, и стал старательно разглядывать понатыканные вдоль берега облезлые здания с пустыми глазницами выбитых окон.

Когда-то весь этот комплекс рядом с Южным морским терминалом был, кажется, настоящей электростанцией – по крайней мере, Бугор как-то утверждал, что здесь в своё время даже работал его прадед. Долгие годы после закрытия это место вроде бы даже довольно неплохо охранялось, но лет тридцать назад, ещё до рождения Кейра, город, видимо, решил окончательно на него плюнуть, и сейчас увешанные жёлтыми запрещающими табличками решётки при въезде на территорию все давно проржавели, а чёрные линзы на старинных, похожих на настенные фонарики камерах наблюдения, висящих на углах домов, были сплошь разбиты.

До того, как байк-клуб решил сделать этот заброшенный угол чем-то вроде своего места встреч, Кейру ни разу не приходилось здесь бывать, хотя раньше парень был уверен, что уж родной-то Бруклин он точно знает чуть ли не до самого последнего закоулка…

– А этот, с ирокезом, ведь тоже пытался потом в меня стрелять, – с едва заметной ноткой гордости сказал Аспид. – Знаешь, мне кажется, что я даже уже начинаю потихоньку к этому привыкать…

– Ну-ка, и о чём это там наш малыш так увлечённо хвастает перед своим соратником, м-м? – фигура Вильфа, как всегда неожиданно, материализовалась прямо у них за спинами. – Может быть, он и мне тоже расскажет? А я его послушаю…

Парни, не сговариваясь, тут же вскочили на ноги.

В голосе рыжеволосого звучала привычная снисходительная издёвка, но настроен он был, как показалось Кейру, вроде бы пока что ещё достаточно благожелательно… иначе как пить дать первым делом вместо разговоров дал бы сейчас им обоим по шее за то, что расслабились и позволили застать себя врасплох.

– Мы с Аспидом только что по-дружески потолковали с Главарём «двести одиннадцать», – чуть поспешно отозвался Кейр. – Теперь ему предстоит недельку… э-э-э, ну, отдохнуть, и, думаю, этого времени ему как раз хватит, чтобы принять решение присоединиться к нам.

– Хм… юные воины так уверены в этом? – улыбнулся Вильф.

Аспид потупился, а сидящий на плече у того серебристый дракончик прижался к его шее, коротко глянул на рыжего синими бусинками глаз и тут же торопливо юркнул мальчику за пазуху.

Кейр машинально побарабанил себя пальцами по бедру:

– Да, я думаю, мы были… довольно убедительны.

– Все собрались, босс, – донёсся со стороны возвышающегося позади них высокого кирпичного здания зычный голос Кривого.

Кейр коротко кивнул, пытаясь не замечать, как начинает всё быстрее колотиться сердце, и они пошли внутрь.

Первый этаж здесь был, судя по всему, бывшей автомастерской – по крайней мере, под высокие подъездные арки можно было проехать, наверное, даже и на трейлере, не то что на мотоцикле. Внутри было прохладно и сумрачно; сквозь широкие, как в цеху, решётчатые окна с мутными побитыми стеклами пробивался яркий утренний свет.

Столпившиеся у составленных около стены байков парни негромко переговаривались; Зубило и Кривой (в вечной этой своей засаленной красной бандане и уродских тёмных очках на пол-лица – и вот на кой чёрт они ему, интересно, сдались в помещении?) увлечённо ржали над чем-то, вместе уставившись в экран телефона, из динамиков которого доносились приглушённые вопли и стоны.

Тео, разумеется, тоже уже был здесь.

Блондина весь байк-клуб давно знал в лицо. В их разборках он, естественно, никогда не участвовал – да и было бы странно, если бы Тео хоть раз всерьёз заинтересовали эти, как тот обыкновенно язвительно выражался, «молодецкие забавы». Но иногда он заглядывал на сходки, садился где-нибудь в уголке и просто слушал, закинув ногу на ногу и рассеянно рассматривая свои ногти. Когда дело касалось байк-клуба, Тео никогда не навязывал Кейру своего мнения, но смертных он действительно видел насквозь, и к скуповато-насмешливым комментариям, когда тот судил, к примеру, о чьей-нибудь готовности или неготовности пойти на дело, парень всегда старался прислушиваться… что уже не раз избавляло его от массы жутчайшего головняка.

В своих джинсах и своеобычных старых футболках тули-па смотрелись на фоне сплошь затянутых в чёрную кожу фигур почти что вызывающе. В человеческом облике Тео и Вильф, сколько Кейр помнил, вечно оказывались одеты в одни и те же шмотки… впрочем, когда тебе переваливает за сотню лет, на подобные мелочи, наверное, довольно быстро перестаёшь обращать внимание.

И вот ведь что странно: хоть оба они, на памяти Кейра, никогда и не принимали при ребятах зверя, никто из байк-клуба ещё ни разу не спрашивал его, кто это и откуда, как будто все его парни как-то разом молчаливо сошлись на том, что лучше было не связываться.

Впрочем, тэнгу и впрямь очень хорошо умели производить подобное впечатление, когда хотели.

Вильф появлялся рядом с Тео довольно редко, в последнее время лишь всё чаще задерживаясь около Мэйсона, одного из тех ребят, что прибились к байк-клубу относительно недавно. Вот и сейчас рыжеволосый тут же подошёл к нему, присел на его мотик, положил свою ладонь на сжимающую руль ладонь парня в толстой мотоциклетной перчатке и что-то сказал, едва заметно улыбаясь. Тот вроде бы задал какой-то вопрос, глядя ему в рот, рыжеволосый что-то негромко ответил, потом они оба рассмеялись.

Аспид переглянулся с Кейром, и тот с напускным равнодушием пожал плечами, отворачиваясь.

Мэйсону было лет восемнадцать, но он имел немерено деньжат от родителей, некоторыми из которых вполне уже мог распоряжаться самостоятельно. Был он глуповат и, кроме всего прочего, отличался редкостным позёрством: навороченный байк, кривая ухмылочка, изредка мелькающая на лице, которое пацан в остальное время старался держать таким каменным, как будто его постоянно крепит (этой малявке, наверное, казалось, что он выглядит ужасно круто – Кейр не удивился бы, узнай он, что Мэйсон часами репетирует все эти рожи перед зеркалом)… в общем, гигантское желание быть частью какой-нибудь опасной компании, чтобы все вокруг считали, что он, типа, тоже очень серьёзный кент.

Насколько Кейр мог судить, дело у Вильфа сейчас определённо двигалось к клятве, причём настоящим слугой Мэйсону светило стать ну очень навряд ли… а, будучи рабом, этот сопляк явно надолго уже не задержится на этом свете – до сильного сердца ему всё же было очень далеко. Впрочем, особенного сочувствия к Мэйсону Кейр тоже не испытывал – в конце концов, клятву можно дать только добровольно, ведь правда? А пацан, несмотря на то, что Кейра он откровенно побаивался, жутко раздражал его своими мажорскими замашками, и парень терпел его рядом со своими ребятами исключительно из-за некоторых связей, которыми тот обладал…

– Нашли его? – хмуро спросил Кейр, подходя к Бугру, который заботливо протирал старой ветошью фары своего байка.

Байк был, само собой, уже далеко не таким крутым, как тот, что Кейр по праву старшего отжал у него в прошлом году, но всё равно довольно дорогим и мощным – со вкусом у патлатого всегда всё было в порядке.

Длинноволосый верзила едва успел открыть было рот, чтобы что-то ответить, как вдруг снаружи послышалась яростная матерщина, и в следующий момент Веник с Бивнем втащили внутрь отчаянно сопротивляющегося человека, лица которого было почти не видно против света.

– Отвалите от меня, уроды!! Что вам от меня нужно?

– Заткнись, – один из сопровождающих несильно ткнул того кулаком под рёбра. – Пасть открывать будешь, когда спросят…

– А ну-ка, полегче там! Отпустите его… – прикрикнул Кейр, чувствуя, как мелко и противно задрожало что-то внутри его груди.

«Я справлюсь, – пообещал он себе. – Я обязательно со всем справлюсь. Главное, полное спокойствие и никаких соплей, ага?»

Парень сделал глубокий вдох и выдох и решительно шагнул вперёд.

– Ну привет, Хавьер, – медленно произнёс он.

Глава 7

– Спасибо, что помогла, сокровище, а то у меня вечно проблемы с формулировками, особенно когда надо выступать перед публикой, – протараторила Грета, останавливаясь около нарядно подсвеченного золотистыми светильниками эскалатора. – Скорей бы уже наконец отстреляться с этой презентацией, да? Слушай, ну вот как тебе не холодно сейчас в одной футболке? Колотун же…

– Я-то с детства девочка закалённая, – Верена вытащила из кармана телефон и долгим задумчивым взглядом посмотрела на часы. – А вот ты сейчас сядешь в поезд и как раз сразу согреешься…

С Гретой всегда очень трудно было расстаться в одночасье: вот и теперь ещё полчаса назад стекла домов на противоположной стороне Унтер-ден-Линден были сплошь залиты жидким ледяным золотом ноябрьского вечера, а сейчас уже и солнца не было видно, и даже красноватые отсветы от его прощальных лучей не обжигали больше горизонт… а так хотелось немного прогуляться по центру до наступления темноты…

– Ты сейчас тоже в метро? – спросила Грета, как видно, наконец-то правильно расслышав намёк.

– Нет, я пройдусь до вокзала, наверное, – Верена подставила лицо прохладному ветру. – Воздухом хоть подышу после этой духоты…

– Ну да, у меня там, в библиотеке, тоже вечно начинается мигрень. Кондиционеры у них там вообще не работают, скажи?

Верена покивала, выжимая из себя улыбку.

Девушка и впрямь чувствовала, что ей просто необходимо сейчас остаться одной и немного проветрить голову. За последний год она почти привыкла быстро переключаться между своей нормальной, человечески-студенческой жизнью и той жизнью, которую вели нишуур (ну или хотя бы просто не чувствовать себя постоянно так, как будто её только что выпустили из психушки)… но вот сегодняшнее утро – это было уже всё-таки слишком.

…тёмные облака боли и беспредельного ужаса, окутавшие скорчившегося на земле человека. Непривычно резкий голос Алекса, сжимающего полузвериные когтистые лапы у того на висках: «Он умирает, Верена. Постарайся не мешать мне сейчас…» Собственное безмерное облегчение после коротко выдохнутого рыжим полулисом: «Всё, вытянул…» А потом новый шок – на этот раз уже от дикого беспомощного страха, плещущегося в озёрно-голубых глазах человека. Как будто бы они держали у его горла нож… а может быть, и что-нибудь похуже ножа. И его сбивчивая торопливая речь, такая невнятная и путаная поначалу, что Верена сперва разбирала её, кажется, даже не с помощью воли тули-па, а лишь благодаря чистой эмпатии – как это бывало с речью Алекса, когда они общались между собой в облике зверя, уже после полного перехода…

Верене было страшно жаль этого Яна, хотя она и понимала, что старшие ни-шуур наверняка сделают всё, что будет в их силах, чтобы ему помочь.

А ещё её до глубины души потрясла его история.

Самый обыкновенный человек, лишившийся всего, взятый тули-па практически в рабство, но всё равно не побоявшийся пойти против них… вернее, конечно же, он боялся, но важно же не это… важно то, что у него не было и тысячной доли тех сил, что были сейчас у Верены, а он всё равно сумел преодолеть свой страх – значит, дело здесь вовсе не в количестве сил и даже не в умениях? А в чём же тогда?

И ещё эта несостоявшаяся атака, про которую Верена узнала только сегодня, – а если бы эта атака и впрямь спровоцировала на земле что-нибудь страшное? Неужели Алекс прав, и в мире и впрямь всё-всё связано между собой незримыми ниточками, и от однажды принятого одним-единственным простым человеком решения может зависеть судьба всего человечества?

Как же страшно бывает иногда заглядывать за кулисы…

На улице стало совсем темно. Верена миновала подсвеченные нежным золотистым светом Бранденбургские ворота, разминулась с несколькими беспилотными велорикшами, полными обвешенными камерами туристов, и вышла на погружённую в осенний полумрак площадь Республики. Ветер здесь дул ощутимо сильнее; деревья на противоположной стороне площади гнулись от его порывов, стаями крошечных жёлтых бабочек осыпая на пожухлую траву каскады сверкающих в лучах редкой подсветки листвы.

Мимо прошла сопровождаемая парой взрослых стайка малышей с бумажными фонариками, болтающимися на длинных шестах. Ничего себе, сегодня что же, уже святой Мартин? Ну да, точно, Хэллоуин же был уже почти две недели назад. И Луиза вчера на целый день оккупировала кухню, чтобы напечь гусятины для какой-то своей очередной вечеринки…

Верена вздохнула. Нет, надо бы ей, наверное, всё же завязывать с такими частыми прыжками между континентами. Искушение, конечно, велико, но слишком уж быстро теряешь ощущение времени…

Фонарики у детворы были сплошь ровненькие и аккуратные, явно купленные в ближайшем супермаркете. А вот они в школе, помнится, ещё сами их мастерили, и свечки вставляли потом самые настоящие, а не диодные лампочки… «Мельчает молодёжь», – подумала Верена, невольно начиная разглядывать крохотные силуэты людей, бродящих под торжественно светящимся, похожим на гигантскую стеклянную лампу куполом Рейхстага – девушка до сих пор не могла привыкнуть, что воля тули-па позволяет различать на расстоянии столько разных деталек, словно при видеосъёмке крупным планом…

Вот любопытно, а ведь она до сих пор не знает толком, откуда взялась вся эта традиция с фонариками. Надо бы спросить Алекса, он наверняка должен быть в курсе. Хотя этот святой Мартин всё равно, кажется, умер ещё за пару веков до рождения их валькирского любимчика…

Верена перешла через дорогу и зашагала мимо двух бесконечных ржаво-стальных стен на холме, разгородивших парковую лужайку, привычно задаваясь вопросом, что именно хотели продемонстрировать миру архитекторы этим неприветливым произведением современного искусства.

Сверкающая громадина Центрального вокзала на противоположном берегу Шпрее лучилась изнутри диковинной хрустальной шкатулкой. Как и всегда, раньше, чем что-либо другое в городе, вокзал уже успели украсить к Рождеству множеством искрящихся голографических снежинок. «Отлично смотрелось бы в гуаши, – лениво подумала девушка, щурясь от назойливо моросящего мелкого дождя, пахнущего опадающими листьями. – А может быть, и в акварели…»

Гулко стуча каблучками по металлическим плитам, она вышла на узкий пешеходный мостик и на мгновение остановилась, оперевшись спиной об испускающие тусклый свет перила и рассматривая возвышающийся перед зданием вокзала серебристый куб бизнес-центра, блестящие вогнутые стены которого напоминали листы смятой алюминиевой фольги.

Вокруг было необычно тихо – никогда не стихающий шум большого города казался здесь, на мосту, приглушённым, звучащим словно сквозь толстое пуховое одеяло. Как странно, днём тут вроде бы в любое время года полно туристов, а сейчас почему-то не видно ни единого человека… Наверное, потому что кафешки на выходящей к воде нижней части набережной все сплошь в ремонтных лесах. А по верхней террасе, вдоль бетонного забора, и днём-то бегали обычно разве что уж очень увлечённые свои делом спортсмены-любители. Особенно в такую погоду…

Хотя нет, кто-то один там внизу вроде бы есть… ой, а что это с ним?

Медленно шагающая по узенькой, покрытой лужами песчаной дорожке вдоль газона человеческая фигурка на нижней террасе набережной запнулась, закашлявшись, потом попыталась выпрямиться – и неожиданно, как будто отшатнувшись от кого-то, стала, пятясь, отступать к серой бетонной стене между строительными лесами.

Слабенькие энергосберегающие фонари на пустынном берегу под мостом светили через один, и толку от них было совсем немного – берег напротив вокзала утопал в вязком промозглом полумраке – но сверху всё равно было хорошо видно, что человеку отчего-то сложно стоять прямо: он всё время наклонялся вперёд, опираясь руками о колени и громко, с придыханиями кашляя.

Постойте, а это ещё что…

Сырой воздух вокруг Верены внезапно загудел и начал тихонько потрескивать около её висков. Смутная электрическая вибрация холодком пробежалась по позвоночнику, как будто к нему прикоснулись острой ледяной спицей, и крошечные волоски на спине у девушки встали дыбом: она поняла, что ей знакомо это чувство.

Верена невольно напрягла вмиг изменившееся зрение («А ведь я даже не принимала для этого позу силы», – смутно мелькнуло в голове), пригляделась – и колючий морозец снова волной пробежался у неё по коже. Она неожиданно различила – отчётливо, будто на экране компьютерного монитора, – как чернильные тени, плотным облаком сгустившиеся вокруг человеческой фигурки, приобретают очертания чего-то неопределённо-жуткого, словно картинка из полузабытого ночного кошмара…

…какая-то лоснящаяся чешуйчатая тварь, похожая на гигантского богомола, а рядом с ней – кто-то или что-то, напоминающее огромного чёрного тарантула, но как будто с человеческим туловищем…

«Господи, неужели это опять…»

На мгновение Верене больше всего захотелось зажмуриться и сделать вид, что она ничего не заметила – но глупо было бы притворяться перед самой собой, что она вдруг перестала доверять глазам ни-шуур.

Подлинное видение не умеет обманывать…

Фигуры монстров постепенно делались всё чётче, всё рельефнее: мощное, покрытое жёсткой клочковатой шерстью туловище на многосуставчатых паучьих лапах у одного (звериное, вроде бы обезьянье туловище, а вовсе не человеческое, как показалось ей поначалу), блестящий хитиновый панцирь, несколько пар похожих на рачьи клешней и розоватые фасеточные глаза – у другого…

Исполинский паук подбежал к человеку вплотную – и вдруг сдавил его горло двумя чёрными лопатообразными пятернями с загнутыми блестящими когтями. Полубогомол в два прыжка тоже оказался рядом с ним, издал громкий, похожий на бульканье звук, гулким эхом разнёсшийся над чёрной рекой, и поднялся на задние лапы, щёлкая рядом с лицом человека острыми как бритвы зубами на круглой, словно принадлежащей какой-то хищной океанской рыбине голове.

Парень (теперь Верена отчётливо видела, что это был именно парень, совсем молодой мужчина в распахнутой замшевой куртке) снова мучительно захрипел и потянул руки к горлу, пытаясь оторвать от себя гибкие мохнатые пальцы.

У него ничего не выходило.

Верена почувствовала, как, обдавая всё тело жаром, вспыхнули тонкие золотистые кольца вокруг её запястий. Совершенно рефлекторно она дёрнулась было вперёд… и остановилась.

«Нет, – панически зазвучало внутри. – Нет, их же двое…»

Они ведь наверняка сильнее. Если на этот раз она опять ошибётся, как тогда…

Мысли, с бешеной скоростью сменяя одна другую, замигали в голове девушки пёстрым калейдоскопом, как лампочки на электрической гирлянде.

«…ты напал первым, мотылёчек…» – «…тебе ещё рано ввязываться в битвы, ты ещё почти ничего не умеешь, Верочка, ты освоила только пару простейших приёмов…» – «…никогда не надо прыгать выше головы, переоценишь свои силы, и тебя убьют, и хорошо ещё, если быстро убьют…» – «…стоит тебя всерьёз атаковать кому-нибудь из них, кто способен использовать технику стяжки, да даже замкнуть на тебе банальную энергетическую дугу…» – «…просто пообещай мне, что не будешь больше ввязываться ни в какие драки, окей?»

«…надо, наверное, попробовать позвать кого-то из старших, – конвульсивно подумала Верена. – Для этого ведь даже не нужно применять никаких энергетических техник, достаточно просто позвонить, и кто-нибудь наверняка должен будет отозваться…»

Издалека было слышно, как зажатый между двумя монстрами парень снова протяжно, со свистом захрипел на выдохе, сползая по стене. Изменённым зрением Верена отчётливо увидела, как набухают вены у того на шее и как стремительно синеют губы на побелевшем, словно мел, лице.

Четыре острых как ножницы клешни рыбоголового богомола нацелились парню в грудь.

Они же его сейчас просто убьют, если Верена протянет ещё пару минут!!

«…я никогда не позволил бы людям умереть, Алекси, это просто был единственный выход, понимаешь?..»

Единственный выход.

«Господи…»

Она должна попытаться. Должна. Она никогда не простит себе, если…

Верена изо всех сил прикусила себе нижнюю губу, чтобы не чувствовать липкого дурностного страха, тут же окатившего её с головы до ног, и рывком скрестила на груди ослепительно сверкнувшие кисти.

* * *

– Кейр… Объясни мне, пожалуйста, как я должен всё это понимать?

– То есть ты считаешь, что объясняться сейчас нужно мне?

Кейр на секунду прикрыл глаза. «Спокойно, – напомнил он себе. – Никаких лишних эмоций».

– Впрочем, чёрт с ним, могу начать и я. В конце концов, как ты помнишь, я всегда, когда только есть возможность, предпочитаю вести конструктивный диалог…

Кейр вытянул из кармана кожаных штанов пачку сигарет и щёлкнул зажигалкой. Он уже сто лет как не курил, но сейчас ему просто необходимо было чем-нибудь занять руки.

– Ну так вот подумай, что мне ещё оставалось делать, а, дружище? – Кейр глубоко затянулся, выпуская дым себе под ноги; в горле с непривычки тут же противно запершило. – Ты уже почти две недели как не берёшь трубку и не отвечаешь на мои сообщения. Нехорошо, приятель, нехорошо. Ходят слухи, что ты вообще решил от нас слиться. То есть я, конечно, уверен, что этому есть разумное объяснение, ага? Но, может быть, я ошибаюсь?

– Дать ему разок, босс? – спросил стоящий за спиной Кейра Бугор, разминая волосатые, как у гориллы, татуированные кулаки.

Кейр остановил его жестом:

– Погоди, Майки… Я надеюсь, что мы сейчас со всем разберёмся. Ну так что, расскажешь, что же с тобой такое приключилось, а, Хота? – продолжил он. – Может быть, у тебя дома какие-нибудь проблемы? Может, помощь нужна? Так ты скажи, у нас тут отличная компания, чем можем, тем поможем, ведь правда, ребята?

– Я тебя очень прошу, просто отпусти меня, Кейр, – устало ответил тот. – Я просто хочу уйти…

Кейр вдруг всем телом почувствовал знакомую, еле заметную низкую прерывистую вибрацию, которая ядовитыми воздушными змейками закрутилась вокруг его пылающего лица. Тео подошёл чуть ближе, и вибрация тут же усилилась, вступая в странный, глубокий резонанс с ритмом его часто колотящегося сердца. Прикосновение посторонней воли, как обычно, ощутилось иглой от невидимой капельницы, которую вставили в вену – чем-то хоть и не совсем враждебным и почти что безболезненным, но всё равно мучительно чуждым. Впрочем, за последний год Кейр успел привыкнуть к тому, что всегда испытывает нечто подобное, находясь рядом с Тео, и это чувство его уже почти не тревожило.

Беловолосый оперся локтем о хлипкую, словно театральная декорация, насквозь проржавевшую лестницу, ведущую наверх, в четырёхэтажную решётчатую галерею.

– А может быть, этот парень «просто» решил переметнуться, как бы это сказать, в другой лагерь, м-м? – вполголоса предположил он. – Я слышал, что полиция иногда очень неплохо платит за информацию…

– Что скажешь, Хота? – прищурился Кейр.

– Пожалуйста… – начал тот.

– Отвечай на вопрос!! – не удержавшись, он всё-таки схватил Хавьера за грудки, сильно встряхнув. – Отвечай, мать твою, на вопрос, когда я тебя спрашиваю!

– Кейр, я не могу больше делать то, что ты от меня требуешь. Я просто больше не хочу во всём этом участвовать, понимаешь? Я не хочу иметь дела ни с оружием, ни с наркотиками. Я не…

– Идиот, я же даю тебе шанс! – голос Кейра непроизвольно сорвался в крик. – У тебя что, совсем яйца отсохли?!

Смуглый полногубый парень поднял на него затравленный взгляд и ничего не ответил.

Кейр медленно сосчитал про себя до пяти, глядя ему в глаза, и только потом разжал ладони.

Бесполезно. Всё было бесполезно.

Чёрт бы его побрал, а…

Стараясь не вдыхать глубоко (из явно затопленного подвального этажа тянуло жуткой гнилью, и этот запах не мог перебить никакой сигаретный дым), Кейр медленно прошёлся взад и вперёд вдоль ряда побитых, выпотрошенных и сплошь покрытых граффити автомобилей, ржавыми призраками догнивающих у стены.

Вокруг сделалось очень тихо. Шаги Кейра гулким эхом отражались от высоких потолочных перекрытий; было слышно, как слабо поскрипывает усыпающая пол кирпичная крошка под подошвами его гриндерсов и как где-то в глубине огромного зала с монотонным, как у старинного механического секундомера, стуком капает собирающаяся в лужу вода.

Кейр физически ощущал на себе пристальные взгляды неотрывно следящих за ним парней.

Он судорожно затянулся, вновь повернулся к Хоте, стряхивая пепел с сигареты, и опять заговорил, стараясь, чтобы его речь звучала спокойно и убедительно:

– Я ведь уже говорил тебе, старик… Ты отличный программист. И мне нужно, чтобы ты продолжал работать на меня. Просто скажи, чего тебе не хватает, ага? Ты же видишь, я открыт для переговоров.

– Кейр… – парень вскинул руки в протестующем жесте.

– Послушай же меня, Хавьер, – Кейр швырнул на пол непогашенный окурок и неожиданно обнял его за плечи. – Я ведь пытаюсь, честно пытаюсь с тобой по-хорошему. Если тебя за моей спиной решил вдруг прессануть кто-нибудь из наших врагов или конкурентов, тебе достаточно просто сказать об этом сейчас, и байк-клуб со всем разберётся. Я лично со всем разберусь, обещаю…

Хавьер молчал.

– Или, может быть, дело в деньгах? Так за деньгами дело не станет, ты получишь больше, чем в любом своём долбаном офисе, это уж я тебе гарантирую.

– Я не могу больше оставаться с вами, Кейр. Слушай, просто отпусти меня, и всё, а? Прошу тебя…

– Значит, отказываешься от нашей дружбы? – сквозь зубы спросил Кейр, отступая на шаг и рефлекторно засовывая руки в карманы чёрной косухи.

– Это уже больше не дружба, Кейр. И ещё, знаешь, ты очень изменился. Тот Кейр, которого я знал раньше, никогда не стал бы вести себя со мной… вот так.

Кейр сжал кулаки, неподвижно глядя на переплетение изогнутых, словно чьи-то вывернутые наизнанку ржавые кишки, стальных труб и балок у Хавьера за спиной. Не оборачиваясь, он почувствовал, как Тео, неслышно обойдя расставленные в углу байки, замирает на расстоянии пары шагов у него за левым плечом.

– Знаешь, по-моему, твой Хота чего-то основательно не допонимает, – в голосе блондина послышалась лёгкая ирония. – Этот малый ведь даже не воспринимает тебя всерьёз. Он отчего-то вообразил, что может смотреть на тебя свысока и безнаказанно читать тебе все эти проповеди прямо на глазах у всех твоих ребят…

Повисло молчание.

«Пожалуй, стоит объяснить ему, что ты заслужил то уважение, которое имеешь, как ты думаешь? – тихий, только ему слышимый голос, зазвенел в ушах. – Жалеть, просить и прощать… ты ведь знаешь, юный воин. Жалеть, просить и прощать…»

Тео медленно отошёл в сторону, складывая руки за спиной. Беловолосый смотрел на Кейра с насмешкой.

И Вильф тоже смотрел, еле заметно улыбаясь.

И нахмурившийся Аспид. И Бугор, поигрывающий кастетом. И Кривой, и Зубило, и Мэйсон, и Веник с Бивнем, и все остальные его парни.

Все смотрели на него.

– Грёбаное дерьмо…

Кейр резко выдохнул, размахиваясь, и мощный удар взметнувшегося в воздух кулака отшвырнул вскрикнувшего Хавьера к грязной бетонной стене.

Парень закусил губу, шагая вперёд, и с силой нанёс ему ещё один удар под рёбра. С размаху ударил в солнечное сплетение.

А потом ещё один раз. И ещё один. И ещё.

* * *

«А ну оставь его в покое, ты, гадина!!» – мысленный крик Верены полился над чёрным глянцем испещрённых бликами волн ослепительным струящимся потоком.

Она опустилась на одну из врытых в землю тяжёлых бетонных скамеек всего в нескольких шагах от отвратительных тварей, сразу же выставляя перед собой раскрытые ладони и пытаясь послать вперёд дрожащую силовую волну.

Может быть, ей удастся просто их отпугнуть…

Жуткий полупаук обернулся, отпуская свою жертву, порывисто перетёк-перебежал к ней, с хлюпанием перебирая многочисленными волосатыми многосуставчатыми лапами по покрытой лужами песчаной дорожке, и тут же прыжком бросился вперёд, выставляя перед собой тонкие кривые когти.

«Тули-па обычно стараются нападать первыми, особенно низшие, – так объясняла когда-то Пуля. – Нужно всегда быть к этому готовой и не позволять застать себя врасплох…»

Несущаяся на неё монстроподобная фигура на мгновение заслонила собой всё небо и крошечный силуэт светящейся телебашни вдалеке, и Верена рефлекторно скрестила ладони на груди, окружая себя блестящим зеркалом защитного купола.

В первый момент страх сослужил ей хорошую службу. Концентрированная энергия выплеснулась почти что на автомате, и Верене удалось то, что удавалось до этого лишь в морфотренингах: купол окутало жаром, как будто по невесомой плёнке-скорлупе вокруг неё вдруг потекли струи призрачной раскалённой лавы. Обезьяноголовая гадина глухо зашипела и отпрыгнула, дёргая обожжёнными лапами, но уже в следующий миг Верена отчётливо поняла, что такая защита требует от неё чудовищно много сил – удерживать купол с каждой секундой становилось всё труднее, сведённые руки дрожали у груди, как будто к ним подвесили две тяжеленные гири.

«А что же будет, если силы иссякнут совсем…» – успело мелькнуть где-то на самой границе сознания… и тотчас, отзываясь на эту мысль, в воздухе раздался треск, как от разрываемой по швам ткани, и фосфоресцирующая пелена, окружавшая Верену, мигнув в самый последний раз, разом погасла перегоревшей лампочкой.

В то же мгновение рыбоголовый гад, похожий на гигантского богомола с тонкими острыми зубами, опустился на четыре ребристые лапы и тоже метнулся вперёд, в прыжке опрокидывая Верену на мокрую газонную траву и всем своим весом наваливаясь ей на грудь.

Ощущение было такое, будто на неё в одночасье обрушилась тяжёлая бетонная плита. Туловище свело от боли, а в следующий момент одна из зубчатых, похожих на покрытые ржавчиной железные балки клешней сомкнулась у Верены на горле.

Она непроизвольно вскрикнула, пытаясь освободиться, но ничего не получалось: Верена изо всех сил готовилась отражать сейчас какую-нибудь энергетическую атаку и, как оказалось, была совершенно не готова к ближнему бою. Чудовищная клешня на её шее сжалась сильнее, перед глазами запылали разноцветные кометы.

– Она здесь одна-а, Йамму… – полупаук подбежал ближе, и Верена отчётливо разглядела то ли будьдожью, то ли обезьянью морду прямо над собой. – Она не из ста-арших…

На Верену пахнуло оглушительной тухлятиной, будто от груды гниющей рыбы; к горлу немедленно подступила тошнота. Клейкая вонючая паутина, рыболовными сетями выброшенная обезьяноголовым из внезапно засветившихся когтей, в мгновение ока туго спеленала ей ноги, сдавила туловище раскалёнными цепями, и Верене показалось, что она слышит, как трещат её рёбра.

«…ну давай же, дурочка! Сделай же хоть что-нибудь, иначе будет поздно!!»

– Сла-абая… слабее оруженосцев… – скрипучее хрипение монстра снова резануло ей уши; больше всего этот трескучий голос напоминал натужный скрежет металла о металл.

Липкие нити паутины стремительно перетянули Верене беспомощно сведённые у груди запястья, ладони резануло острой болью, и она в панике ощутила, как отнимаются, становясь всё более и более прозрачными, белые крылья за её спиной.

«Господи, только не это… ну пожалуйста…»

С оскаленных клыков обезьяноголовой твари прямо на лицо Верене закапала горячая липкая слюна; круглые как плошки немигающие глаза с бешено бегающими зрачками стали разгораться тускло-красным светом, будто подёрнутые пеплом угли.

– А у ни-шуур гла-азки должны быть ещё вкуснее, чем у смертных… попробуем, Йамму?

Рыбоголовый на секунду поднял отвратительную лобастую голову, пророкотал что-то непонятное в ответ, не разжимая хватки на горле Верены, и две другие огромные клешни, с которых стекала мерзкая чёрная слизь, тут же с жадным влажным чавканьем протянулись к её лицу.

«…атаки, которые направлены на органы чувств, могут оглушить тебя только и единственно тогда, когда твоё тело забывает…» – Верене показалось, что она услышала голос Алекса прямо над своим ухом.

Девушка зажмурилась, замирая от леденящего ужаса и отчаянно стараясь не замечать нарастающей во всём теле боли.

Последним усилием воли она ещё попыталась вызвать в памяти тот неясный, спасительный образ, всё ещё слабо мерцающий где-то на самом краю затуманенного сознания…

…под водой, глубоко-глубоко на дне, где вокруг нет времени, где в лёгких нет воздуха, где в груди нет жизни, и всё это совсем нестрашно, нестрашно, нестрашно, ведь разве можно бояться самое себя…

Верена не открывала глаз и не чувствовала больше ничего и никого вокруг – только каким-то образом понимала, что время как будто замедлило своё течение, превратившись в один-единственный, растянутый на бесчисленные часы и минуты миг…

…в котором ты – часть каждого из подводных течений, и часть каждого из воздушных потоков, и ты – вода, и ты – земля, и ты – огонь и ветер, и их энергия – твоя энергия…

Этот миг казался бесконечным, и бесконечной дрожью он отдавался за глазами, пронизывал хлёсткими электрическими разрядами грудь, мучительной пульсацией сводил солнечное сплетение, и она боялась дышать…

«…силы не надо ниоткуда специально извлекать, Верочка, ими пронизан наш мир, надо только их почувствовать…»

…а потом кипящая волна трепещущего света прокатилась по всему её телу от затылка до пят – и Верена в одно слитное, неудержимое движение распахнула ставшие вдруг невероятно огромными серебряные крылья.

Монстров в мгновение ока разметало в стороны мощным порывом поднятого этими крыльями штормового ветра.

Рыбоголового, будто пластиковую фигурку, отнесло куда-то вверх, и тот с размаху врезался прямо в тянущуюся вдоль верхней террасы набережной серую стену, за которой виднелись в темноте ярко освещённые корпуса здания городского парламента. Монстр едва успел оттолкнуться от стены всеми четыремя лапами, отлетев от неё, словно мячик, – и тут же судорожно забулькал, бешено мотая круглой башкой, которая застряла в щели между одним из прутов ограждающей террасу металлической решётки и чьим-то прикованным к этой решётке облезлым велосипедом.

Отвратительный полупаук колобком перекатился к самой воде, пропахав мордой газон и вывернув из него на лету оранжевый мусорный контейнер на тонкой ножке, но тут же вскочил и вновь попытался приблизиться, вытягивая перед собой длинные лапы, с когтей которых всё ещё осклизлыми волосами свешивались обрывки спутанной серой паутины.

Верена молниеносным скользящим движением взметнулась сразу на пару метров в воздух – она сперва даже не заметила, как ноги её словно сами по себе послушно отрываются от земли. С её правой ладони сорвалась длинная гибкая молния, и ярко сверкнувший на фоне ночного неба огненный бич, раскалённым лезвием срезав пару ветвей с растущей у самого края берега ивы, с размаху стегнул обезьяноголового монстра прямо по жуткой ощеренной морде.

Это было совсем иначе, чем в морфотренингах, – сложнее и проще одновременно. Как в танце, когда в какой-то момент перестаёшь думать над каждым своим движением. Как когда берёшь в руки кисть, ещё не зная, какой именно рисунок появится на бумаге, но твоя воля уже создаёт картину, и в какой-то момент та обретает свою собственную жизнь…

– Прочь! Прочь отсюда, тварь!! – всё громче повторяла Верена, наступая.

Пылающий кнут, с каждой секундой делаясь всё длиннее, угрожающе плясал в воздухе продолженим её собственной руки. Ещё один нанесённый со всей силы удар – и обезьяноголовый, распространяя вокруг себя запах палёной шерсти, отлетел прямо на тянущиеся вдоль стены строительные леса.

– ЙАММУ!!! – оглушительно заверещал он, с грохотом обрушивая на себя две подржавевшие стальные конструкции.

Но второй монстр, которому как раз с трудом удалось освободиться из перекрестия металлических балок, в которых он только что бился, шустро сбежал по лестнице на нижнюю террасу и уже по-рачьи пятился от Верены на четырёх лапах к краю набережной, не спуская с неё ярких, словно автомобильные фары, бледно-розовых фасеточных глаз.

В следующую секунду полубогомол с плеском нырнул в плещущую у самого берега чёрную воду. Верена хлестнула бичом ему вслед – водная гладь зашипела, мгновенно вскипая, когда её коснулась сверкающая энергетическая лента, но круглая хитиновая голова так больше и не показалась на поверхности.

Оставшись в одиночестве, обезьяноголовый попятился в сторону, неуверенно перебирая толстыми многосуставчатыми лапами и разбрасывая вокруг себя мокрый песок. Тяжёлые концы тугих искрящихся нитей, которые тянулись у Верены уже из обеих ладоней, стремительно свились в одно массивное многогранное остриё, это остриё описало в воздухе сложную фигуру – и тут же, коротко взвизгнув, снова наотмашь ударило монстра по покрытой встопорщенной чёрной щетиной макушке:

– Убирайся отсюда!!!

Подчиняясь ещё даже не сформулированной до конца мысленной команде, очертания жгучих бичей в руках Верены поплыли в воздухе, превращаясь в мутную расплывчатую фигуру, напоминающую то ли старинный лук, то ли арбалет. Прямо под брюхо гигантскому пауку одна за другой с тонким свистом вонзилось несколько похожих на огненные стрелы золотисто-рубиновых лучей, и тот пронзительно завизжал и подпрыгнул, взметнувшись в воздух сразу на десяток метров.

На мгновение монстр ещё завис над блекло светящимся пешеходным мостом, как будто тоже вознамерившись нырнуть в воду, – но вместо этого вдруг со страшной скоростью завертелся вокруг своей оси, скрещивая перед грудью уродливые лапы…

…и с оглушительным хлопком исчез в облаке резко пахнущего светящегося жирного дыма.

Вокруг разом сделалось оглушительно тихо.

Верена обессиленно опустила руки, чувствуя, как её тело отпускает зверя, – девушка была так вымотана, что ей для этого даже не нужно было уже больше принимать позу силы.

…но, может быть, она всё-таки не так уж и безнадёжна, а?

Бледный как привидение парень всё ещё слабо шевелился у стены, безуспешно пытаясь подняться. Он дышал часто и прерывисто, и Верена явственно слышала, как каждый его выдох – длинный, мучительно медленный – оканчивается протяжным свистящим хрипом.

Девушка поспешно опустилась рядом с ним на колени, пытаясь припомнить технику, которую показывал ей сегодня Алекс. Может быть, это и было слишком самонадеянно, но Верена отчётливо чувствовала сейчас тело парня как своё – точно так же, как это было утром с этим Яном, – и ей упорно казалось, что она сейчас обязательно, обязательно сумеет ему помочь…

В конце концов, если что, теперь-то Верена точно сможет уже позвать старших… или хотя бы просто вызвать скорую…

Она торопливо положила обе повлажневшие от пота ладони парню на грудь и закрыла глаза.

* * *

– …говорите с ним всякую минуту, говорите, когда вы одиноки и жаждете ответа – и однажды вы услышите его голос рядом с собой…

Голос у стоящего на небольшом деревянном возвышении толстого длинноносого мужчины в наброшенной поверх шёлкового халата выцветшей розовой накидке, похожей на банное полотенце, был плавным и певучим, и от него начинало неумолимо клонить в сон. В просторном зале со сплошь завешенными плотными бронзовыми шторами стенами было жарко, все кондиционеры явно были зачем-то вывернуты на максимум; в воздухе висел густой и душный запах каких-то экзотических благовоний, словно в индийским магазине. Витражный светильник под потолком, выполненный в виде лучистого малинового круга, наполнял помещение тусклым пульсирующим сиянием.

Кейр зевнул и покрутил в руках пёстрый глянцевый альбомный листок с изображением земного шара, окружённого тревожным красноватым ореолом, похожим на пурпурный светящийся туман, который вился обычно у входа в Обитель.

«Человек вырождается. Человечество смердит. Вы – избранные. Разделите своё Я с космическим разумом…»

«Подумать только, сколько пафоса, – хмыкнул он про себя. – Офонареть можно…»

– Я эти листовки раньше тоже постоянно находил у себя под дверью, ага. Зачем мы пришли сюда, Тео?

Беловолосый опёрся спиной о подоконник высокого полукруглого окна, за которым на расстоянии вытянутой руки виднелась глухая кирпичная стена. «Оно и понятно, – подумал Кейр, наблюдая за стекающими по оконному стеклу капельками дождя. – Аренда в Нью-Йорке никогда не была дешёвой, а за красивый вид и всякое там такое непременно пришлось бы что-нибудь доплачивать… Да и на кой чёрт, спрашивается, нужен кому-то этот вид, если собираешься заниматься, как у них тут написано, всякими там „духовно-энергетическими практиками“?..»

– Это место когда-то основал наш Правитель, юный воин, – Тео едва заметно улыбнулся. – Тот, кого эти смертные сейчас почитают как своего делателя, правда, пробыл его слугой совсем недолго, но зато перед смертью он успел ещё написать какой-то трактат, который так им всем понравился, что многие, как видишь, собираются здесь до сих пор и искренне мечтают отдать кому-нибудь из нас силы и кровь. Забавно, как ты думаешь?

– Ага, – Кейр с интересом взглянул на подсвеченную изнутри цветную репродукцию на стене: чёрное вроде бы море, кроваво-алый вроде бы закат и стаи белых вроде бы птиц, летящих куда-то вдаль. Всё было выполнено довольно-таки абстрактно, но в самом деле неуловимо напоминало что-то знакомое, уже когда-то виденное им в Цитадели… – А что там было, в этом трактате?

– Понятия не имею, – пожал плечами Тео. – Я его не читал. Полагаю, что-нибудь очень лестное для них.

Из тесного коридорчика, в котором они стояли, Кейру было видно, как носатый наконец закончил вещать и, покряхтывая, слез со своего возвышения, поставив на него вместо этого толстую, как маленький бочонок, зажжённую свечу. Окружавший его народ тоже торопливо побросал на плечи сваленные до того кучей в углу розовые накидки и расселся вокруг этой свечи на раскиданных по полу плоских подушечках, складывая руки на коленях.

«Как дошкольники в подготовительном классе, ей-богу…»

На Кейра и Тео никто из них не обращал никакого внимания – то ли блондин, как обычно, отводил смертным глаза, то ли тут было просто не принято задавать лишних вопросов новичкам… то ли присутствующим в зале сейчас вообще уже всё было до лампочки – что зрители, что посетители.

Тео подцепил двумя пальцами со стоящего у стены узкого офисного стола, уставленного кофейниками и тарелками с явно самодельной выпечкой, маленький засохший капкейк, рассеянно повертел его в руках и брезгливо положил обратно.

– Сильных сердец ты здесь, конечно, не найдёшь, – задумчиво сказал он. – Но тут иногда бывает очень хорошо восстанавливаться после боя. Приглядись, юный воин.

Носатый тем временем взял со стола маленький пульт и приглушил в помещении свет. Из подвешенных под потолком колонок, задрапированных алым бархатом, зазвучал негромкий и ритмичный, словно перестук железнодорожных колёс, барабанный бой, и сидящие на полу люди тут же взялись за руки, закрывая глаза.

Минуту или две больше вообще ничего не происходило. Кейр совсем уже собрался было снова заскучать, но потом ему показалось, что подсвеченный красноватыми отсветами с потолка воздух вокруг сидящих начинает чуть подрагивать в ритме этой настойчивой барабанной дроби.

Парень напряг глаза и неожиданно разглядел – явно изменённым уже зрением, как сквозь их фигуры, точно так же подрагивая, проступают едва различимые контуры каких-то хрупких, диковинных, огненно-розовых как будто медленно вращающихся сфер… или, может быть, плавно распускающихся цветочных бутонов…

Рой однообразных человеческих мыслей, слившихся в один монотонный поток, зазвучал в ушах гулким и размеренным шумом далекого прибоя: «При-ходи, при-ходи, при-ходи…» Лепестки призрачных цветков задрожали, как дрожат лепестки пламени на ветру, а потом все они враз окутались нежным, золотисто-пурпурным светом, и весь этот свет потёк в стороны, заполняя зал облаками то ли пара, похожего на тот, сквозь который вечно приходится нырять, когда взлетаешь высоко в небо, то ли какой-то сверкающей бриллиантовой пыли.

«При-ходи, при-ходи, при-ходи…» – равномерно гудело меж висков.

Подчиняясь какому-то безотчётному, но очень мощному импульсу, Кейр вытянул руки и погрузил обе ладони в струи плывущего в воздухе мерцающего тумана.

«Приходи, приходи, приходи, да свершится твоя воля…»

Горячие красные кольца неожиданно ярко вспыхнули вокруг запястий, на кончиках пальцев сверкнули непроизвольно выпущенные хрустальные когти.

«Приходи, приходи, приходи, да свершится твоя воля, да укрепятся твои силы моими…»

Живые раскалённые искорки защекотали что-то внутри груди, наполняя всё его существо небывалой эйфорической лёгкостью… звенящим жаром…

…чёрт подери…

…это было необыкновенное ощущение, невероятно сильное и невероятно будоражащее сознание. Много лучше, чем даже самозабвенное упоение от бьющего в лицо ветра, когда разгоняешься на байке миль так до ста. Слаще глотка свежей холодной воды, когда только что умирал от жажды. Ярче самого яркого оргазма…

На несколько секунд все, до единой, мысли смыло в никуда этим блаженным потоком… все, кроме одной: «Ещё, ещё, ЕЩЁ, я хочу ещё, я хочу ещё больше, больше, больше, я хочу выпить всю их кровь без остатка, я сдеру с них шкуры, я располосую им когтями внутренности, если будет нужно…»

…только бы иметь возможность снова и снова прикасаться к этому яркому, чистому, беззащитному, пульсирующему… лишь бы не переставать чувствовать этот пряный, терпкий, изумительный вкус, лишь бы только не прекращалось, не уходило, не отступало это фантастически прекрасное НЕЧТО… лишь бы не затихал этот дробный размеренный барабанный бой, превращающийся в колкий колокольный перезвон, который ласкает и ласкает кожу чередой медвяно-золотистых нот, и все эти ноты проникают под самое сердце, а потом куда-то ещё глубже, и ещё глубже, и наполняют всё тело до самой макушки благодатным живительным теплом…

– Нравится, м-м? – насмешливый голос Тео, прозвучавший совсем рядом, надорвал мутную багровую пелену, которая окутала было сознание, и Кейр невольно вздрогнул, с трудом открывая глаза (оказывается, он всё это время держал их закрытыми).

Гигантским усилием воли парень заставил себя оторваться от невидимого фонтана, всё ещё разбрасывающего вокруг себя струи дрожащей в воздухе силы.

Уф-ф, офонареть ощущеньица, ничего не скажешь… то есть нет, он, конечно, догадывался о том, как всё это должно было по идее чувствоваться, но ведь одно дело догадываться о чём-то – и совершенно другое впервые узнать это «что-то» на собственной шкуре. Впервые получить по морде, например, или впервые сесть на байк, или впервые уложить в постель девчонку… или впервые попробовать чужую силу и кровь… Чего стоят любые теории без понимания того, что ты на самом деле при этом способен испытать, ведь правда?

Да-а-а уж, мать твою, неудивительно, что тули-па так ценят человеческую энергию…

– Естественно, если тебе потом приглянется из них кто-нибудь конкретный, ты всегда можешь пообщаться с ним и лично… если он, конечно, не принял уже покровительство кого-то другого из нас, – сказал беловолосый, складывая руки на груди; искристые алмазные струйки всё ещё вились вокруг его ладоней, медленно втягиваясь тому в кончики пальцев. – Но тут обычно и без этого всегда есть из чего выбрать.

Кейру чудилось, что всё его туловище до сих пор чуть звенит, словно после особенно долгой утренней пробежки. Тело наполняла необыкновенная, волшебная лёгкость, и казалось, что можно сейчас сдвинуть горы…

Он потряс головой и присел напротив Тео прямо на устилающий пол коридорчика мягкий чёрный палас, незаметно переводя дух:

– И это всё действительно будет так просто?

В сыто мерцающих алых глазах с вытянувшимися змеиными зрачками мелькнула тень иронии:

– Ты о клятве, молодой тули-па? М-м… и у тебя вправду всё ещё хватает наглости спрашивать меня об этом сейчас?

Кейр отвёл глаза и непроизвольно поскрёб пальцем слегка занывшее правое запястье.

– Ну… Я же тогда не требовал от ребят отдавать мне силы и кровь… Я просто…

– Развлекался, я понимаю, – Тео прищурился. – Всё гораздо проще, чем тебе кажется, поверь мне. Обычно смертные слышат в твоих словах только и единственно то, что они хотят услышать. Их умственные способности вообще весьма и весьма ограничены…

Парень снова бросил взгляд на сидящих в кругу на полу полутёмного зала людей. Те всё ещё держались за руки, глаза у всех были закрыты, лица побледнели. Какая-то темнокожая женщина с длинными распущенными волосами обессиленно откинулась к стене, уронив голову на часто вздымающуюся полную грудь. Из её правой ноздри тонкой струйкой вытекала кровь, розовая накидка потемнела от пота, губы застыли в страдальческой улыбке.

Кейр невольно поморщился, отворачиваясь.

Как странно, что они приходят в это место добровольно…

– Я привёл тебя сюда сегодня, чтобы ты запомнил раз и навсегда: между тобой и любым из смертных – пропасть, – негромко сказал Тео. – А такие вещи всегда лучше разок показать, чем долго о них рассказывать, как ты думаешь?

Беловолосый усмехнулся.

– Между вами пропасть, и чем раньше ты осознаешь это, тем лучше будет для тебя, молодой тули-па, поверь мне. Ты высоко поднялся среди этих своих… ребят – ты ведь мечтал об этом, верно?

Парень медленно кивнул, не отрывая взгляда от своих побелевших ободранных костяшек.

– И ты поднимешься ещё выше, если постыдная слабость не сумеет тебе в этом помешать. А этот смертный попытался предать тебя, юный воин. Попытался стать твоим врагом. Это недопустимо, и он не достоин твоего покровительства.

– Я ведь… делал столько шагов ему навстречу. Столько спускал, чего никому из этой кодлы в жизни не спустил бы. Я правда думал, что он мне друг, – тихо проговорил Кейр, бессмысленно уставившись на искусственный фикус, стоящий на резной деревянной подставочке в углу около входной двери.

Он уже знал, что сейчас услышит в ответ.

– Смертный никогда не сможет быть тули-па другом, – Тео стряхнул с ладоней последние обрывки поблекших светящихся нитей. – Только лишь рабом или слугой. Впрочем, существуют на этом свете и достойные слуги, которым ты можешь позволить многое, если они того заслуживают.

– Достойные слуги – это те, кто служит добровольно? – спросил Кейр, не поднимая головы.

– А служить вообще можно только добровольно, – покачал головой Тео. – Недобровольно можно лишь исполнять приказы.

Глава 8

…тяжёлая одышка… давит внизу груди, грудная клетка конвульсивно сжимается – резко, до боли, снова, и снова, и снова, но воздуха всё равно не хватает…

Чужое сердцебиение отзывалось в кончиках напряжённых пальцев какой-то неразборчивой мелодией, и Верена сосредоточилась, стараясь повторить то, что уже делала сегодня, – подчинить эту мелодию себе, сделать её видимой, начать ей управлять…

Короткий вдох. Снова выдох – медленный и трудный.

И опять вдох…

Вновь и вновь эта неслышная музыка противилась ей, плевалась ледяными язычками разноцветного пламени, как маленькая разозлённая саламандра, желая вырваться, сбежать, не подчиняться посторонней воле, – и Верене с каждым новым собственным вдохом и выдохом делалось всё холодней и холодней. Но она чувствовала, как мало-помалу сопротивление делается слабее… ещё слабее…

…и вот уже эта капризная стихия, присмирев, как прирученный пёс, ложится к её ногам, готовая подчиняться, разливается глубоко в груди ровными, успокаивающими ручейками…

Кажется, получается… у неё всё получается!

– Ну-ка, давай, приходи в себя… – прошептала девушка, чуть задыхаясь.

Ещё пара бархатно-ласковых прикосновений чего-то едва ощутимого к вискам – и онемевшие было кончики пальцев вновь ощутили едва заметную мелкую вибрацию, а дыхание откинувшегося к стене парня стало выравниваться, постепенно делаясь всё более размеренным, спокойным и глубоким.

– Кто ты? – еле слышно проговорил он, не отрывая глаз от светящихся ладоней на своей груди. – Как ты это делаешь?

Верена поспешно спрятала руки за спину, незаметно скрещивая запястья.

– О чём ты? Я… я просто увидела, что тебе стало плохо и… может быть, мне вызвать врача? Или позвонить кому-нибудь?

Парень помотал головой, и Верена, наконец, смогла разглядеть в полумраке его лицо – и впрямь совсем молодое, курносое, с тонкими обветренными губами, пшеничными бровями и крупной родинкой, виднеющейся на правой щеке. К гладко выбритым, блестящим от пота скулам медленно приливала краска.

– Нет… не надо никому звонить… просто здесь были… кажется… какие-то звери, и они хотели меня… хотели… – парень нерешительно замолчал, бегая глазами по сторонам, и снова коротко судорожно вздохнул.

– Здесь никого нет, кроме меня, честное слово, – покачала головой Верена. – Ты просто переволновался, наверное. Ты мне скажи, тебе лучше?

«Я веду себя с ним, совсем как Алекс вёл себя со мной когда-то, – подумала девушка. – Я даже говорю ему те же самые слова. Вот ведь забавно…»

– Да… – натужно произнёс парень, всё ещё глядя куда-то поверх её головы. – Мне почему-то показалось… мне показалось, что ты ангел…

«Ну вот тебя и повысили в должности, дорогуша, – усмехнулась про себя Верена. – Изволь теперь соответствовать…»

– Ангел, говоришь? Ну, похоже, тебе уже действительно лучше, раз ты в состоянии говорить девушкам такие изысканные комплименты, – она улыбнулась.

Верену слегка потряхивало от запоздало хлынувшего в кровь адреналина – а может быть, ещё и от холода, она ведь наверняка потратила только что уйму сил… но на душе у неё впервые за многие месяцы снова было легко-легко, как будто она была ракетой, только что впервые преодолевшей земное притяжение, и может теперь перевернуть весь мир…

Девушке хотелось смеяться.

– Томас, – сказал парень, нервно облизывая пересохшие губы и обнимая себя руками. – Меня зовут Томас.

– А меня Верена. Давай-ка, Томас, поднимайся, нечего тут рассиживать на холоде…

Верена придержала его за локоть, и парень с трудом встал, опираясь о стену. Потом он снова встретился с ней взглядом, и выражение его лица наконец-то вновь сделалось осмысленным.

– О господи, ну что я несу, – в сиплом голосе мгновенно прорезалось мучительное смущение. – Ты же сейчас решишь, что я… нет, ты даже не думай, я понимаю, что веду себя как обкуренный… но я нормальный, честное слово… нормальный и трезвый…

Он покаянно потряс головой:

– У меня просто, кажется, и правда начались какие-то видения от нехватки воздуха… говорят, так бывает, хотя я раньше никогда… в общем, ты прости меня, ладно?

Лицо у парня от стыда было уже красным, как помидор, и Верене сделалось его очень жалко.

– Такое точно бывает, нам на курсах первой помощи рассказывали, – серьёзно подтвердила она. – У тебя ведь астма, наверное, да?

Томас сконфуженно кивнул.

– Ты понимаешь, у меня много лет подряд уже не было таких приступов, – извиняющимся тоном объяснил он, вымученно улыбаясь. – Я даже ингалятор давно перестал с собой таскать, а тут вот… опять… Наверное, от холода…

Он отпустил локоть девушки, запахивая на себе куртку, и внезапно замер, озадаченно глядя на её лицо, освещённое желтоватым светом уличного фонаря:

– Слушай, Верена, а ведь я тебя знаю… точно знаю, у тебя же и имя такое редкое. В пятом классе, танцевальная школа в Гамбурге, помнишь?..

* * *

В холле рядом с почтовыми ящиками опять едко воняло подгорелым маслом, словно на задворках какой-нибудь дешёвой придорожной забегаловки. Трубка дневного света над стеклянной входной дверью то и дело помаргивала, издавая мерзкий звук, похожий на громкое жужжание одной из крылатых цитадельных тварей.

Кейр мельком глянул на отражение своего бледного, осунувшегося лица в зеркальной стене холла, с дребезгом захлопнул ящик, яростно выругался, подскользнувшись на прилипшем к влажному блестящему полу кленовом листе, формой напоминавшем раздавленную лягушку, и пошёл вверх по лестнице, на ходу открывая плотный жёлтый конверт.

«Социально-реабилитационный центр имени Святого Джеймса просит перевести оплату за октябрь в течение десяти дней с момента получения настоящего уведомления. Счёт организации…»

Чёрт. Впрочем, ладно. Бабла не жаль. Чем дольше мама там пробудет, тем лучше будет для неё. Когда же он в последний раз её навещал? Кейр захлопал себя по карманам (да куда он успел снова засунуть ключи?!), потом опять чертыхнулся, уже чуть было не выронив ключи на пол, и спустя минуту наконец распахнул тяжёлую деревянную дверь своей квартиры.

Надо будет сказать Майки, пускай разберётся, с какого счёта лучше будет платить…

Кейр бросил письмо на обшарпанный столик посреди гостиной и ногой открыл дверь спальни. Здесь было привычно душно и сумрачно; за прикрытым пыльными жалюзи окном, мерно стуча по наличнику, моросил мелкий тоскливый дождь.

Ну вот и всё… всё кончилось.

Он опять дома.

Офонареть можно, всего три часа пополудни, а чувство такое, словно он уже сутки на ногах. Вся эта сегодняшняя сцена… она ведь произошла только шесть часов назад, а кажется, как будто прошло уже несколько дней.

Парень остановился в дверях, неподвижно уставившись на висящую на гвоздике над кроватью бейсбольную перчатку-ловушку. Эту перчатку вместе с мячом, подписанным когда-то своему отцу аж самим Джозефом Джираржи, Хота, кажется, дарил Кейру ещё на прошлое Рождество…

«…чёрт тебя дери, Хота…»

Парень зашвырнул в угол сдёрнутую с плеч косуху и со стоном рухнул на смятую постель, сжимая в кулаках волосы.

– Твою мать, твою мать, твою ма-а-ать…

Кейр держался целый день, держался на каком-то странном, безразличном автопилоте. Он держался ещё, когда они оставили бесчувственного Хавьера на скамейке на окраине пустынного по случаю внезапно испортившейся погоды Сансет-парка, и потом, когда он велел ухмыляющемуся Кривому набрать «девять-одиннадцать» («А стоит ли, босс? Костоправы ведь обязаны будут…» – «Заткнись и делай, что тебе сказано. Он ни о чём не станет трепаться…»), и ещё позже, когда Тео приволок его в Гарлем к этим своим долбаным сектантам… у Кейра не было ни малейших сомнений в том, что уж Тео-то наверняка читал его сегодня как открытую книгу, но нужно было бы начисто утратить инстинкт самосохранения или просто быть уже конченым идиотом, а не оруженосцем тули-па, чтобы начать разводить нюни в присутствии своего делателя…

И вот сейчас, закрыв за собой наконец дверь квартиры и оставшись в одиночестве, Кейр почувствовал, что у него нет больше никаких, совершенно никаких сил держаться дальше.

Воспоминания захлестнули пронзительной ледяной волной, словно какое-то грёбаное цунами; от них сводило желудок и мучительно кололо где-то в груди.

…он ведь даже не сопротивлялся. Совсем. Как соломенная кукла… Даже ни разу не попытался ударить в ответ.

Только смотрел.

«Мы же с тобой отличная команда, ведь правда, Хота?»

Зажмуренные глаза Кейра отчаянно, предательски зажгло, словно в них сыпанули пригоршню песка, и парень упрямо заставил себя открыть их снова, чувствуя, как частые горячие капли медленно сползают по его вискам, путаясь в густой растрёпанной шевелюре.

«Слабак, – сказал он себе, глядя на висящую на двери деревянную мишень для дартса. – Давай, похнычь мне ещё тут… сопливая барышня…»

Парень с силой сжал и снова разжал когтистый кулак – и мишень с грохотом обрушилась на пол, расколовшись сразу на несколько частей.

Слюнтяй и слабак. Жалеть, просить и прощать…

«Я тебя очень прошу, просто отпусти меня, Кейр».

Разбитый нос, кровоточащие губы, гримасы боли, искажающие заплывшее лицо.

«Только рабом или слугой».

Улыбающийся Вильф складывает руки на груди.

Рабом или слугой.

Кейр с силой потёр руками лицо.

Твою же мать…

Он перекатился на бок, вслепую вытащил из никелированной прикроватной тумбочки на колёсиках квадратную бутылку виски с блестящей чёрно-белой этикеткой, нетвёрдыми пальцами отвинтил крышку и стал торопливо пить из горлышка, словно воду.

* * *

«Нет, всё-таки на осень лучше всего любоваться сверху», – в очередной раз подумал Флинн, поправляя наушники и щёлкая указательным пальцем по блестящей, словно монетка, кнопке навигации. Маршрут на виртуальной карте был проложен по его любимым местам: Флинн планировал сначала пролететь над Грин Маунтин (в это время года огромный лес был удивительно красив, особенно если смотреть на него с высоты птичьего полёта), потом сделать круг над Манчестером и уже ближе к вечеру вернуться обратно в Бостон.

Сквозь стеклянный фонарь одноместной кабины виднелось солнечное, кристально прозрачное ноябрьское небо; лесная чаща внизу расстилалась пышным цветастым ковром. Древесные ветви с такой высоты больше всего напоминали узорчатые, затейливых форм солевые кристаллы на каменных стенах какой-то пещеры или, может быть, подсвеченные солнцем прибрежные кораллы где-нибудь в Красном море – такие же фигурные и переливающиеся в голубоватой дымке всеми оттенками рыжего, зелёного и золотистого.

Флинн очень любил эти пышные осенние краски, заляпавшие всё кругом, – такие молодые, отчаянные и откровенные, – он и квартиру-то в Бостоне купил только из-за того, что здесь всегда была очень красивая осень… как минимум, уж точно лучше, чем в Хельcинки, где листья с деревьев облетают за неделю, а дальше начинается бесконечный дождь и слякоть…

Да, на осень надо смотреть сверху, и как же это прекрасно, когда можешь в любой момент позволить себе полететь туда, где осень именно такая, как тебе хочется…

Концертная суета позади, теперь можно по полной насладиться неделькой заслуженного отдыха… а потом возвращаться в Европу и потихоньку снова приниматься за работу. Отобрать подходящие записи из того, что успело накопиться за последние месяцы (ящик «Миднайт Рекордс» наверняка уже лопался по швам от насыпавшихся во время тура демок), может быть, назначить ещё пару прослушиваний. Жизнь идёт своим чередом, и надо в этой жизни думать не только о себе, а ещё и о тех, кому стоит помочь встать на ноги и в кого, быть может, имеет смысл инвестировать… Потом надо будет посмотреть, как идут дела у двух других его подопечных банд. Теми, конечно, давно уже плотно занимаются отдельные команды, но Флинн любил всё контролировать лично. В конце концов, пускать дела на самотёк – не лучшая стратегия для такого чувствительного бизнеса, как музыкальный, а личное присутствие на репетициях – залог того, что к моменту записи альбома не получишь кота в мешке…

Под крыльями самолёта неторопливо проплывали бесконечные оранжевые облачка берёзовых крон с бледно-жёлтыми верхушками, сливающиеся перед глазами то в заросли будто бы разноцветного мха, то в подобие огромного цветущего луга, испещрённого золотистыми цветами и ярко-красными пятнами спелых лесных ягод.

«Осень – словно вечно юная девушка, – подумалось Флинну. – Она не по годам мудра и отчаянно смела, не жалеет о жизни и потому выплёскивает на потребу грубым человеческим рукам всю свою красоту в последнем порыве оставить в этом мире след… оставить след, потому что правда в том, что смерть её близка…»

Хорошая песня, кстати, может получиться. Апокалиптические настроения последнее время везде в тренде.

Флинн задумался, привычно подбирая про себя подходящие образы.

…скажем, вот уже будущая зима покалывает по ночам веки этой девушки мёрзлыми иголочками инея, и, хотя днём лицо её лучится ясной солнечной улыбкой, по ночам оно дрожит от ледяных слёз дождя, чувствуя невыносимый, могильный холод, медленно наползающий с морозных кратеров далёкой луны…

Мужчина на мгновение откинулся на мягкую спинку пилотского кресла, глядя на золотисто-зелёные, будто светящиеся холмы на горизонте. «Надо будет обязательно записать эту идейку, когда вернусь, – подумал он. – Если не „Псам полуночи“, так кому-нибудь из подопечных групп, в которых ребятки чуть помоложе, точно может сгодиться…»

А для концертных выступлений надо будет тогда смастерить на сцене бутафорскую могилу, усыпанную листьями, и солист будет, к примеру, сидеть на краю этой могилы и этак меланхолически-безучастно подыгрывать себе на акустике. Успех обеспечен, как минимум среди девочек…

Концерт последний всё-таки получился у Флинна очень странный, вот что. Странный и ужасно неудачный. Эти браслеты Кристофера Брауна, которые он умудрился где-то посеять в первый же день после их покупки… пятьдесят тысяч коту под хвост, обидно до чёртиков. И вдобавок ко всему – беда не приходит одна – обморок прямо на сцене, да ещё потом эти две девочки с их странными заумными разговорами о вечном… Флинн уже не особенно хорошо помнил, о чём именно они там трепались (что ни говори, а он в тот вечер пребывал не в самом ясном состоянии духа) – помнил только своё ощущение под конец. Мерзотное, тревожное, какое-то тоскливо-неуютное, как когда тебя, помятого и расслабленного, с утра пораньше вытаскивают из тёплой уютной постели, а потом ещё и пытаются засунуть головой под ледяной душ…

Самолёт внезапно тряхнуло, потом опять и опять – с каждым разом всё чувствительнее.

Флинн быстро глянул на приборы. Двигатель работает, нагрев идёт, температура масла в норме, давление тоже в зелёном секторе… и высотомер показывает совершенно нормальную для его воздушного конька крейсерскую чуть больше километра… «А может быть, те девочки пытались меня тогда вовсе и не закадрить, – подумал мужчина, прислушиваясь к вою мотора. – Может, они и вовсе были из какой-нибудь там секты? Говорят же, что существуют в мире такие секты, которые любят окучивать известных людей, которые при деньгах…»

Да ну бы их всех к чёрту, в общем. Хорошо всё же, что он с этой парочкой никуда больше не пошёл. Мало ли психов, в конце концов, бродит по этой земле…

Самолёт начало раскачивать всё сильнее, то кидая вверх, то снова роняя вниз, как корабль во время шторма. Чёрт, ну что же это здесь за… горная трасса такая, а? Сдвиг ветра… или, как его там, воздушного потока? Да на таком расстоянии от земли и ветра-то особенного быть не должно, и в прогнозе на сегодня тоже было полное безветрие…

Высоких кучевых облаков, которые обычно провоцируют подобную гадость, вокруг вроде бы тоже не видать.

Тряска всё нарастала и нарастала, и Флинн неслышно чертыхнулся, в очередной раз чуть было не прикусив себе кончик языка. «Ладно, всё путём, – подумал он, медленно давая штурвал от себя. – Мы же, в конце концов, не из деревни Неженки, мы опытные пилоты, и мы не будем сейчас нервничать и парировать каждое отклонение от прямой, так? Наш воздушный конёк – машинка надёжная, бойкая, в ней каждый винтик стоит заплаченных за неё девятисот тысяч… конёк устойчив и по скорости, и по перегрузке… вот сейчас мы тихонечко опустимся чуть пониже и как раз и вынырнем отсюда…»

Самолёт вдруг подбросило вверх сразу метров на пятьдесят, как будто кто-то невидимый дал ему хорошего пинка под брюхо, а потом машина снова провалилась вниз – так бывает, когда только что летел над морем, а потом под тобой оказывается раскалённый от солнца песчаный берег, и воздух под крыльями в одночасье теряет свою плотность.

Чувствуя неприятную тянущую ломоту под ложечкой от на миг нахлынувшей невесомости, Флинн сжал пальцы на ручке управления.

– Ничего-ничего, – пробормотал он вслух, пытаясь не обращать внимания на всё усиливающиеся воздушные толчки. – Крылышки у тебя гибкие, вертикальные порывы они должны га-сить, а не предавать на фюзеляж, слышишь меня, лошадка? А мы с тобой и не в такие переплёты попадали, верно я говорю? Мы с тобой, адова сатана, под девяносто градусов к горизонту умеем взлетать, нам никакие болтанки на этом свете не страшны…

И в этот же момент желудок Флинна снова мучительно подпрыгнул к горлу, а самолёт внезапно резко накренился и вдруг перевернулся на спину, обрушиваясь в глубокую воздушную яму.

* * *

…примерно час спустя Кейр ясно понял, что на тело тули-па алкоголь определённо действует слабее, чем на тело смертного.

Пустая бутылка давно уже валялась где-то под столом, и из неё медленно вытекали, впитываясь в серый палас, остатки тёмно-янтарной жидкости – а пол под босыми ногами всё ещё даже и не думал начинать качаться. Парень чувствовал себя скорее так, как будто он перебрал с каким-то не сильно легальным энергетиком: губы его пересохли, на щеках выступили красные пятна, да ещё сердцебиение ускорилось, кажется, до какого-то невозможного предела. И кисло-сладкая горечь растекалась во рту, на языке, на губах…

Прокуренная духота забивалась в ноздри, под кожу, под веки, и дышать хотелось часто и глубоко, как после драки. Дождь на улице всё усиливался; за окном шумело уже так, словно бы где-то там, в небесной канцелярии, разом прорвало все их долбаные водопроводные трубы. С неба, казалось, обрушивались вниз целые водопады, но Кейр всё равно распахнул настежь обе оконные створки, жадно глотая холодный, как ключевая вода, напоенный осенней сыростью воздух.

Ледяной ветер ворвался в окно с невероятной силой, вспугнув сизые клубы вонючего сигаретного дыма, бледными привидениями бродящие по комнате в зеленоватом свете настенного светильника. Сбросил с книжной полки пару пластмассовых автомобильных моделек, сдул из стоящей на подоконнике пепельницы на пол несколько окурков и стал мерно, будто часовой маятник, раскачивать висящую на крючке над столом меловую доску для записей.

Очередная сигарета обожгла Кейру пальцы, и он раздражённо швырнул её прямо в стоящий на подоконнике тяжёлый стеклянный стакан с остатками вискаря.

Горло саднило.

Сколько же он, интересно, успел уже их выкурить? Кажется, целую пачку, не меньше…

«Это уже больше не дружба, Кейр. И ещё, знаешь, ты очень изменился…»

Придавленные камнями дурмана образы всё равно вырывались наружу, словно языки пламени из-под тяжёлой каменной плиты.

К чёрту! Он ничего больше не собирается вспоминать!

Не о чем тут думать.

Кейр повертел неизвестно как оказавшийся в его руках телефон, только сейчас осознав, что последние несколько минут тупо разглядывал ту единственную фотографию, которую когда-то присылала ему светлячок: длинные золотистые волосы, светящиеся в лучах вечернего солнца, ямочки на щеках, разрумянившиеся скулы… а на заднем плане – вроде бы очертания футбольного стадиона.

Кейр так и не успел тогда спросить, сделала ли Верена это фото в тот самый день, когда они познакомились, или всё-таки нет.

Парень дотронулся до иконки «филинг-фри» и рассеянно открыл окно их последнего чата.

«С убеждениями шутки плохи, Кейр. Знаешь, есть такие сюжеты в кино, в литературе. Портрет, который начинает стареть вместо тебя. Всякие там творения художников, обретающие жизнь. В общем, когда то, во что ты веришь, оживает и становится твоим двойником, питается твоими силами, а потом, если не досмотреть, вообще занимает твоё место…» Смайлик, бьющий себя рукой по лицу. «Ты сейчас точно скажешь, чтобы я прекратила гнать пургу, да?»

«Ну почему же пургу. Но это же всё только вопрос перспективы, ага? Почему, собственно, „питается твоими силами“? Может быть, наоборот, их увеличивает?»

«Ну, это уже смотря во что верить, наверное…»

Кейр пробежался пальцем по клавиатуре.

«Как твои дела сегодня, Верена?»

Ответ пришёл почти сразу.

«Ты знаешь, как это ни удивительно – хорошо. Кажется, сегодня я снова начала себя любить. Ну, или хотя бы просто уважать». Смайлик со светящимся нимбом.

Кейр прошёлся по спальне, привычно выматерился, запнувшись о валяющиеся около двери гантели, и остановился напротив висящего рядом со стенным шкафом зеркала. Некоторое время парень бессмысленно разглядывал своё тусклое бледное отражение, через которое, разделяя его надвое, тянулась продольная чёрная трещина. Потом он снова опустил глаза на экран.

«Это звучит очень здорово. Я почти завидую».

«А как ты?»

Кейр на несколько секунд закрыл глаза, прижимаясь лбом к холодному стеклу.

«Я хочу увидеть её снова. Я. Просто. Хочу. Увидеть её… ещё один раз».

«Я сейчас проездом в твоих краях, Верена. Если хочешь, мы могли бы встретиться с тобой сегодня».

«Какого же хрена я делаю, а?» – успел спросить себя Кейр.

И быстро, чтобы не успеть передумать, нажал на кнопку «отправить».

* * *

«Мне нравитс-ся, Тео, – ярко вспыхнули алые как рубины глаза над бронзовым клювом. – Давай ещ-щё разок…»

«А он пока что совсем недурно держитс-ся, как ты думаешь? Смотри…»

Маленький самолётик внизу, окутанный пеленой едва заметной дымки, струящейся с кончиков крыльев гигантского стального орла, закачался, будто сухой листок на ветру, и вдруг косо рухнул вниз, судорожно трясясь и сразу же снова пытаясь выровнять полёт.

«Держится… Но всё равно вкус-сно…»

Исполинская золотисто-бронзовая птица плавно скользнула ниже, подныривая под висящее у самой земли невесомое белесое облако. Глаза её опять хищно полыхнули, и тонкая как розга розовая нить, просвистевшая под брюхом самолётика, тут же заставила его снова камнем обрушиться в глубокую невидимую яму:

«Это даже ещё интереснее, чем с больш-шими…»

Нос самолёта опасно накренился вперёд, и тот опрокинулся, уходя в крутое пике. Меднокрылый подождал пару секунд, а потом вновь широко раскинул ослепительно сверкнувшие на солнце крылья и подтянул вверх выпущенную из стальных когтей ленту силовой удавки, мгновенно туго спеленавшую фюзеляж, давая машине вновь набрать высоту.

«Посмотрим, как он справится без техники, Вильф?» – зависшая в высоте серебристая птица тоже бесшумно взмахнула крылом, и самолётик сейчас же мячиком подбросило вверх, а потом швырнуло в сторону порывом бешеного ураганного ветра.

«Хочу… – змеиные глаза меднокрылого на секунду сузились. – Пус-скай понервничает…»

Самолёт как будто вовсе перестал слушаться руля высоты; вот уже несколько минут его кидало в воздухе вверх-вниз, словно крошечную щепочку в бурной горной реке. На пару секунд машину снова кувырнуло на спину, потом опять перевернуло на брюхо.

Раньше Флинн только в теории знал, что после подобной эквилибристики всё ещё можно лететь дальше…

Перед глазами давно уже всё ходило ходуном; Флинна мутило всё сильнее, и мужчина судорожно сглотнул в очередной раз подступившую к горлу кислятину. «Ничего-ничего, – упрямо подумал он. – Всё обойдётся, сейчас выберемся. Главное, не штопор…»

В небе, в конце концов, полно своих рек, стремнин и водопадов, и, хотя скорость их течений бывает порой огромна, крошечная щепочка никуда сейчас не денется из этого потока, верно? Это только сидящему на щепочке муравью может показаться, что всё, уже наступил последний конец…

…последний конец…

Сигнал удержания курса на центральной панели замигал и погас.

С приборами происходило что-то странное, как будто вся электроника разом посходила с ума.

Автопилот больше не включался. Дисплей с навигационной картой вспыхнул ослепительно ярким белым светом и тоже погас, и сразу же следом вдруг резко поползла вверх скорость.

Сто, сто десять, сто двадцать…

В наушниках послышался оглушительный, перекрывающий даже шум двигателя визг, словно от циркульной пилы, а потом экран радиопередатчика пошёл цветными волнами и секунду спустя тоже потух.

В кабине резко запахло сгоревшим керосином, и Флинн из последних сил сдавил оба рычага управления, пытаясь снизить тягу двигателей.

Словно издеваясь над ним, стрелка скорости переползла в жёлтый сектор.

Сто тридцать, сто сорок, сто пятьдесят…

Адова сатана… Он же сейчас двигатель запорет!

Флинн опять почувствовал, как у него разом закладывает уши, а потом фюзеляж страшно, оглушительно затрещал, и самолёт врезался в огромное мутное облако, резко качнувшись вбок, – и тут же над самым ухом Флинна снова громко заверещал и тотчас намертво заглох индикатор креноразворота.

Красный сектор. Сто восемьдесят, двести…

…вот сейчас у твоего конька просто сломаются крылья, ты разобьёшься в этой штуковине, и она станет твоим гробом… как в одной из твоих последних песен…

Флинн снова конвульсивно потянул штурвал на себя, одновременно стараясь совместить пунктир изображённых на дисплее крыльев с двумя часто мигающими красными рисками. За стеклом кабины не было видно уже ничего, кроме густого тумана да крутящегося впереди пропеллера, но, судя по указателю авиагоризонта, он сейчас не падал, а, наоборот, вроде как взлетал носом вверх.

Самолёт страшно затрясло снова – тело то и дело переставало ощущать силу тяжести, когда Флинна подбрасывало в пилотском кресле, – а потом серую хмарь за стеклом кабины внезапно прорезала тонкая, словно пика, фиолетово-алая линия, и изображение на двух оставшихся мониторах тоже пошло мутными серыми волнами.

Это что же, молния?!

«Не было ведь никакой грозы, – успел подумать Флинн, вновь беря штурвал на себя и безнадёжно пытаясь выровнять управление. – И метеорадар всё это время тоже молчал…»

И тут мотор закашлялся и замолк.

Пропеллер жутко заскрежетал, замирая неподвижно, а самолёт снова повело в сторону, а потом подстреленной птицей стремительно понесло по направлению к земле.

Еле различимая на фоне бегущих по приборной панели помех стрелка вариометра резко поползла вниз. Сто метров в секунду, двести, триста…

Самолёт вынырнул из облака, его тут же опять накренило, линия горизонта ушла куда-то вбок. Флинн опять отчаянно, уже почти рефлекторно потянул на себя штурвал, но машина уже окончательно перестала слушаться управления. Нос повело вниз, и там, внизу, бесконечной чередой замелькали быстро приближающиеся деревья, бледно-зелёные проплешины лугов, тёмные линии лесных речушек…

И в этот момент Флинн увидел ИХ прямо за стеклом пилотской кабины.

…эти существа были настолько фантасмогоричны и нереальны, что мужчина не успел даже толком удивиться увиденному. Больше всего они напоминали двух орлов – только каких-то немыслимых, неправдоподобно огромных орлов, каждый во много раз больше его самолёта. Массивные, с длинными широкими крыльями, тяжёлыми клювами и исполинскими серпами загнутых когтей на отливающих металлом лапах…

Существа поднырнули под брюхо самолёта с двух сторон, и в следующий момент Флинн почувствовал, как полёт выравнивается, снова делаясь мягким и плавным. Машина на страшной скорости пронеслась над ослепительно блестящим на солнце тёмно-синим озером, в котором мелькнули отражения двух фантастических фигур, потом скользнула уже над самыми верхушками ржаво-бронзовых древесных крон – и, когда до земли оставалось буквально несколько метров, монстроподобные птицы с грохотом уронили вздрогнувший самолёт на заросшую пожухлой травой лужайку у самой воды.

Глава 9

Ян ощущал себя зрителем в дешёвом кинотеатре. Он должен был сидеть сейчас в тёплом, тёмном и безопасном, пахнущем пылью и сумраком зале, жевать попкорн и лениво наблюдать за тем, как на выцветшей пластине трёхмерного телемонитора вдалеке тот, другой, садится в такси, откинувшись на спинку сидения и безразлично прикрывая глаза, а потом трясётся в дребезжащем вагончике похожего на стальную гусеницу трамвая – одного, другого, третьего… А потом – как тот просто идёт куда-то быстрым шагом, засунув руки в карманы пальто и шагая так широко и уверенно, словно всё на этом свете ему подвластно, да так давно, что об этом даже задумываться не стоит…

Словно не сжигает душу ядовитый, выворачивающий всё его существо наизнанку страх.

Его самолёт приземлился во Вроцлавском аэропорту два часа назад, и вот уже два часа Ян не находил себе покоя.

Он сразу решил, что не станет возвращаться домой.

Всё ведь всё равно должно было кончиться сегодня, так какая разница, произойдёт ли это под крышей, или под открытым небом?

Во рту было сухо и горько; тошное, муторное, словно в полусне, ожидание неизбежного затуманивало голову, не давая ровно дышать. Ян знал, что со стороны это, должно быть, выглядело очень глупо, но он просто никак не мог заставить себя оставаться на одном месте. Странный, нелепый самообман: как будто ты, пока находишься в движении, ещё способен чем-то управлять…

Два часа он бродил по покрытым лужами улицам вечереющего города безо всякой цели – вдоль берега Одера, через Тумский остров, потом мимо шумного, никогда не засыпающего городского вокзала и снова по бесконечным набережным – и сам не заметил, как в конце концов оказался перед воротами Особовицкого кладбища.

«Что ж. В конце концов, это место будет ничем не лучше и не хуже любого другого, – подумалось Яну. – Люди вокруг всё равно ничем не смогли бы помочь…»

Чуть ёжась от холода, мужчина привычно прошёл вперёд по влажно чавкающей под ногами тропинке вдоль высокой кирпичной стены, освещённой редкими мёртвенно-белыми фонарями. На некоторое время он замер неподвижно, стоя над знакомой могилой и уже почти ни о чём не думая.

Ян даже не пытался больше мысленно обратиться к Агнешке, как делал это раньше всякий раз, оказываясь здесь.

Всё было уже сказано.

Мраморные ангелы с печальной укоризной смотрели на него с высоких каменных надгробий; огоньки зажжённых лампадок мерцали во мраке, укрывая землю причудливым светящимся покрывалом. Над головой тихо шумели едва различимые в темноте кроны огромных дубов.

Всё было сказано, и всё уже, наверное, было предрешено.

«Лишь бы только поскорее…»

Мёрзлые змейки мучительного предчувствия одна за другой поползли по позвоночнику, и Ян понял, что пространство вокруг него начинает отчётливо подрагивать, как подрагивает иногда воздух над раскалённой сковородкой. Мужчина судорожно, глубоко втянул в себя заполнивший всё кругом запах размокшей земли, и секунду спустя ему показалось, что далёкие гудки автомобильных сирен, плывущие над потонувшем в осеннем тумане ночным городом, стали медленно сливаться в одну тяжёлую, неудержимую, пышущую смертоносным жаром волну прямо у него за спиной.

«Сейчас, – успел подумать Ян, чувствуя, как резко и тоскливо закололо где-то под сердцем. – Это случится сейчас…»

А в следующий момент эта волна, кипящая и безжалостная, обрушилась на него сверху, ошпаривая внутренности, швырнула лицом вниз на усыпанную желудями и опавшими листьями землю, с размаху хлестнула по плечам прозрачными лапами, раскроила спину незримыми когтями, и ядовитая пена с шумом закапала из тысячи её ощеренных пастей…

– Ты не выполнил того, что было тебе приказано, – прогрохотал глухой страшный голос над головой у Яна. – Ты будешь наказан…

Мужчина попытался подняться на колени, опираясь о мокрую землю измазанными в грязи руками. Его колотило от обжигающего холода, и Ян чувствовал, как с каждым новым услышанным словом всё болезненнее сжимается что-то в его груди. Стелящийся по тропинке перед ним белёсый туман тонкими змейками забирался в горло, мешая дышать.

Это был уже не страх и даже не отчаяние.

Это была полная безысходность.

– Посмотри на меня, раб.

Ян медленно поднял голову, глядя в обведённые широкой чёрной каймой алые глаза на жутком, как карнавальная маска, лице.

– Я больше не стану… подчиняться твоим приказам, – с трудом произнёс он.

Острая жгучая боль тут же тяжёлой плетью хлестнула его по лицу. Жирная как студень холодная слякоть влажно захлюпала под сведёнными пальцами, из горла вырвался крик; казалось, что всю вселенную вокруг Яна разом заполнила низкая частая дрожь, которая беззвучно дробила кости, и рассекала кожу, и оплетала тело склизкими ядовитыми щупальцами – а потом эти щупальца неожиданно обрели плоть и обвились вокруг его шеи, пережимая горло…

– Я больше… больше не стану… – едва различая собственный голос, повторил Ян.

* * *

– А ты, получается, частенько бываешь в Европе, да? – спросила Верена, поудобнее устраиваясь на мягкой замшевой козетке.

Козетка казалась такой древней, что уже практически невозможно было понять, какой цвет имела когда-то её обивка. И вообще вся эта превращённая то ли в бар, то ли в клуб огромная пяти- или даже семикомнатная квартира с высокими лепными потолками казалась Кейру местечком скорее студенческим, чем каким-нибудь там пафосно-туристическим. Перед полукруглыми мягкими диванчиками, явно притащенными хозяевами заведения с какой-то барахолки, были расставлены разномастные деревянные столики, а кое-где между ободранных стульев с пружинными сидениями вместо столиков виднелись и вовсе попросту пластиковые ящики из-под пивных бутылок, небрежно прикрытые фанерными досками.

Впрочем, никого из окружающих это, судя по всему, ничуть не смущало. Комната была наполнена шумным, подсвеченным пёстрыми лампами полумраком, смятым в комки клубящегося сигаретного дыма. Музыка грохотала изо всех щелей – впрочем, всего лишь весьма приятный, ненавязчивый поп. Было душно. Вокруг смолили, смеялись, целовались, за окном непроницаемым занавесом висела промозглая осенняя темень – здесь уже давно наступил поздний вечер.

«И хорошо, – подумал Кейр. – При свете дня вечно чувствуешь себя в чём-то виноватым…»

– Вообще-то я всего третий раз в жизни в Европе, – признался он и побарабанил кончиками пальцев по исцарапанной поверхности стола.

– Гостишь у кого-нибудь или так, по делам?

Кейр на секунду задумался, разглядывая широкую как помост барную стойку, которая была выполнена в виде составленных в ряд старинных газовых плит.

– У меня в Берлине, э-э-э… дальняя родня по отцу живёт.

Враньё давалось ему уже почти привычно, но всё равно вызывало отчего-то сейчас глухое раздражение, похожее на тошноту. Чёрт, только бы не забыть снова, что он говорит с ней сейчас вроде как по-французски…

– Слушай, Верен, ну вот кому нахрен нужны все эти светские беседы, а? Можно подумать, что тебя это, типа, действительно интересует.

– Считаешь, что мне будет интереснее узнать про тебя что-нибудь ещё? – девушка сбросила сапоги и по-турецки поджала под себя ноги в смешных пушистых носках с помпонами. – Так вперёд, предлагай свои варианты, дорогой мыслитель. Я же только за.

– Вот уж дудки, – парень криво ухмыльнулся. – Поверь, ты вообще не понимаешь, на что ты сейчас напрашиваешься…

Светлячок был совсем таким, каким Кейр её запомнил тогда, полгода назад. Внимательные голубые глаза, припухлые губы, на которых то и дело мелькает ехидная улыбка… И, как и в тот раз, рядом с девушкой ему почему-то делалось тепло и как-то очень мирно. И страшно хотелось хотя бы одним глазком ещё разок взглянуть на неё в облике того светящегося мотылька с полупрозрачными серебристыми крыльями.

Парень вытряхнул себе в бокал последние капли вина из стоящего на столе хрустального графинчика, сделал большой глоток, не ощущая почти никакого вкуса, и стал смотреть на развешенные вдоль кирпичных стен электрические гирлянды, которые тускло подсвечивали какие-то пожелтевшие газетные вырезки в лакированных рамочках.

…ну вот зачем она ни-шуур? Если бы они с Вереной были на одной стороне, Кейр обязательно давно бы уже… ну, хотя бы показал ей парочку не сильно сложных боевых приёмов. Коль скоро уж её делатели, если у светлячка, конечно, вообще есть хоть какие-нибудь делатели (и ведь не спросишь же!), так халатно к этому относятся. Тоже можно было бы, между прочим, выяснить, почему…

Чтобы она в следующий раз хотя бы ноги унести успела, когда на неё соберутся нападать.

А вместо этого им рано или поздно, наверное, придётся снова встретиться в бою.

А в бою пощады не бывает.

Кейр вздохнул. Нахрена он только вообще всё это сегодня затеял, а? Только душу себе травить…

Парень отхлебнул ещё вина. Скачок дался ему после опустошённой бутылки виски на удивление легко (то ещё, между прочим, развлеченьице: прыгать в незнакомый город – да ещё ночью – на совершенно конкретную улицу, когда тебе известен один-единственный точный ориентир… пускай эта их телевизионная вышка и была видна, как клятвенно заверила Кейра светлячок, даже с самолёта). Зато вот даже то слабенькое опьянение, которое парень вроде бы ещё чувствовал час назад, после обратного перехода снова как рукой сняло. А он очень, очень хотел сегодня, чёрт его подери, напиться… ну в конце концов, не может же тело тули-па препятствовать ему в этом до бесконечности, ведь правда?

– Что-то мне подсказывает, что у тебя просто очень паршивое настроение сегодня, мистер философ… я права? – Верена нарушила затянувшееся молчание.

– Может быть, и паршивое… – пробормотал Кейр, не отрывая взгляда от огонька стоящей на столе свечи, которая была вставлена в покрытую потёками застывшего парафина бутылку из-под пива. – Вот у тебя так бывает, что ты вроде бы знаешь, что сделала всё верно, а на душе всё равно кошки скребут?

– Да такое у всех иногда бывает, наверное. А ты сейчас говоришь о чём-то конкретном?

Кейр вдруг резко наклонился на стуле, упираясь обеими руками в сидение козетки, и приблизил к девушке раскрасневшееся лицо:

– Слушай, Верен… ведь ты же со мной на самом деле едва знакома, ага? Ну так и какая тебе тогда вообще… нахрен… разница?

– Просто пытаюсь понять, – пожала плечами она.

– Знаешь, вот лучше не ври. Я же всё вижу. Все эти желания понять – это же у тебя просто такая маска, ага? Присказки, типа, из вежливости…

– Почему ты так думаешь?

– Да потому что это всегда так… Меня, знаешь ли, всю мою жизнь «пытались понять»… всякие. Поговорить по душам, ага? Пожалеть там, поучить жизни. Посамоутверждаться за мой счёт. Так вот хрен им…

Верена качнула ладонью похожий на кастрюлю медный светильник, на длинной цепи свисающий с потолка над столом, и по заваленной пухлыми плюшевыми фотоальбомами книжной полке за её спиной тут же запрыгали причудливые угловатые тени.

– Знаешь, дорогуша, а ты ведь сейчас разговариваешь вовсе не со мной, а с кем-то у себя в голове, верно? – задумчиво произнесла она, наматывая на палец прядь светлых волос.

– Да… наверное, – Кейр потёр руками лицо. – Слушай, ты… я, наверное, пойду, а? Я пьяный, несу всякую чушь, а тебе всё неловко послать меня подальше, ага?

– Ты знаешь, совсем нет, как ни странно, – девушка улыбнулась. – Мне вроде как даже немножечко лестно, что тебе понадобилась именно я, чтобы побеседовать с кем-то там в своей голове. Если хочешь, можем попробовать поговорить с ним вместе.

Верена понизила голос и неожиданно склонилась к самому его уху:

– Эй, месье Некто, а ну-ка оставь в покое этого молодого человека. Никто здесь не собирается самоутверждаться за его счёт…

– Издеваешься, ага? – парень натянуто усмехнулся. – Я же тебя раздражаю, ведь правда?

– Пытаешься, – кивнула Верена. – Но у тебя не очень выходит, если честно. Это же у тебя что-то вроде защитного рефлекса… Знаешь, некоторые звери выпускают когти, когда не уверены в том, что происходит. Просто на всякий случай. Вот и ты так же.

– Когти… – пробормотал Кейр, невольно опуская взгляд на свои руки. – Мне просто не нужно, чтобы меня жалели. Заставляли чувствовать себя виноватым. Заставляли виниться там в чём-то. Потому что я сильней.

Верена вытянула ноги и откинулась на спинку козетки, сцепляя пальцы за затылком:

– Был один такой сериал, там главный герой говорил об этом так: «Когда жалеют – всегда лезут в душу, хочешь ты того или нет». Я не собираюсь лезть к тебе в душу, честно, Кейр. Я понимаю, что это далеко не всем нравится.

Кейр перевёл взгляд на потрескавшийся деревянный подоконник, сплошь уставленный уродливыми тряпичными куклами с пуговицами вместо глаз. Прямо как в том ужастике, где какая-то ведьма заманивала детей в параллельный мир и превращала в кукол, притворяясь, типа, их мамашей… Как бишь он там назывался, «Каталина» вроде… или «Каролина»? Кейр, когда был мелким, помнится, всегда ещё недоумевал, как же это можно, находясь в здравом уме, начать доверять всякой разной нечисти, как собственным родителям.

Чёрт, ну какая же чушь лезет иногда в голову на ночь глядя, а…

– Вообще жалеть глупо, знаешь, Верен… – парень мотнул головой. – Всё должно быть проще в этой жизни. Накосячил – отвечай. Но уж после того как ответишь, чтобы никто тебе потом уже больше не клепал мозги…

– Ты всё время как будто с кем-то споришь, ты заметил? Знаешь, такое бывает, когда делаешь то, что вроде бы положено, но к этому совершенно не лежит душа. Или когда кто-нибудь пытается тобой манипулировать, а ты подсознательно это ловишь, но ещё не можешь толком понять, в чём дело… У меня в таких ситуациях обычно начинается страшный раздрай.

– Никто мной не… – Кейр замолк на полуслове. – Слушай, ну хорошо, и что же ты тогда делаешь… в таких ситуациях?

– Я, хм… ну, я вроде как пытаюсь честно ответить себе на вопрос: принуждали меня к какому-нибудь выбору или нет. Тогда сразу становится легче. Это, кстати, вообще не зависит от ответа. Все мы время от времени что-нибудь да делаем против воли. Главное, отдавать себе отчёт в том, что происходит.

Кейр медленно покивал, уставившись на замусоренную шахматную клетку плиточного пола под своими ногами:

– А что потом?

– А потом говорю себе: я – это я, и меня нельзя ни к чему принудить. А если случилась осечка, то я это осознаю и, значит, могу в любой момент всё исправить. Моя жизнь, мой контроль, правила устанавливаю я, а не кто-то там ещё.

– Ты знаешь… а это очень неплохо звучит, да.

– Месье Некто согласен ненадолго втянуть свои когти и отпустить ко мне этого молодого человека пропустить ещё бокальчик?

– Да, – Кейр посмотрел ей в глаза и впервые искренне улыбнулся. – Да, он согласен.

* * *

На какое-то время Флинн, судя по всему, всё-таки отрубился. Когда он снова открыл глаза, самолёт был неподвижен, а вокруг слышался мирный шум листвы, хрипло каркали вороны и звонко щебетали ещё какие-то лесные пташки.

Мужчина со стоном поднял голову от штурвала, осматриваясь. Стёкол в кабине больше не было, пол вокруг был сплошь усыпан мелкой ледяной крошкой осколков. На штурвале виднелась кровь. Флинн провёл дрожащей рукой по своему лбу и ощутил под ладонью влажное и горячее, сочащееся из рассечённой кожи.

У него наверняка должно было быть сейчас сотрясение или ещё что похуже… но боли, как это ни странно, не было совсем. И даже голова не особенно кружилась. Локоть пилотской куртки был прорван насквозь, из рукава торчали сплошь пропитанные красным клочья синтепона, но на правой руке, которая по всем законам логики должна была оказаться сломанной, не было видно ни царапины. Она даже не онемела.

Откуда же тогда, интересно, взялась кровь?

Бред какой-то…

Флинн с трудом открыл заклинившую дверцу, вываливаясь из воняющей жжёным пластиком и горелой электропроводкой разорённой кабины, и тут же чертыхнулся от неожиданности, когда из-под его ног со встревоженным скрипучим чириканьем взметнулась в воздух пара мелких серых куропаток.

Это сколько же времени он, интересно, должен был проваляться без сознания, если сюда уже даже пернатые, наверняка сперва распуганные грохотом падения, снова успели слететься?

Флинн переступил через похожий на замшелую кочку трухлявый пень, сделал несколько шагов вперёд и тоскливо оглянулся, с горечью глядя на на своего конька.

Самолёт лежал на боку на берегу гладкого как стеклянная пластина озера, косо задрав в воздух левое крыло; правым крылом он глубоко пропахал землю, и то треснуло прямо по продольному шву. Нос машины, промяв густой кустарник, как видно, чуть было не протаранил ствол стоящего рядом раскидистого ясеня: лопасти пропеллера были погнуты, будто подтаявший от жары пластик, а вся кабина сверху засыпана ветками и вытянутыми остроконечными жёсткими листочками, осыпавшимися сверху.

Флинн снял с покорёженного крыла один из листочков – солнечно-жёлтый, с еле заметной полоской зелени по центру – и печально покрутил его в пальцах.

«Эх, хорошая была лошадка…»

Лесной воздух казался мужчине удивительно сладким и пряным, как ледяной вишнёвый чай. Подсвеченные вечерним солнцем исполинские дубы с ярко-алыми, словно лакированными, ажурными листьями отражались в неподвижном зеркале озёрной воды.

Покой и безмятежность. И небо же совершенно синее, что характерно. Ни облачка ведь…

«А всё-таки как странно, что я сейчас так… нормально себя чувствую, – подумал Флинн. Наверное, это такое проявление шока, а?»

Вот как те глюки, которые мелькнули вроде бы перед глазами во время падения…

По совести говоря, Флинну даже с похмелья-то всегда обычно бывало много более погано, чем сейчас.

«Интересно, что на всё это скажет вермонтская полиция? – уныло спросил себя мужчина, осматриваясь. – Это ведь её сейчас полагается вызывать… верно?»

А мобильный-то наверняка остался где-нибудь там, в кабине…

Флинн без особенной надежды похлопал себя по карманам, отрешённо глядя на мощное, в несколько обхватов, буковое дерево в паре десятков метров от себя…

…и тут из-за склоняющейся до самой земли ржаво-оранжевой кроны этого дерева неожиданно показались две тёмные широкоплечие фигуры.

И при виде этих фигур Флинн отчётливо почувствовал, как язык его мгновенно примерзает к небу, отказываясь повиноваться, а по спине медленно ползет мерзкий зудящий холодок.

Потому что это были не люди.

Это были СОВСЕМ не люди, хотя они и стояли на двух ногах, и их отливающие то ли сталью, то ли медью мускулистые руки тоже слегка напоминали человеческие.

И это были не звери.

…исполинские птичьи головы двух высоких, каждое как минимум на полметра выше человека, существ сидели на толстых, покрытых жёстким, будто бы металлическим оперением шеях. Жуткие, тускло светящиеся рубиновые глаза с вытянутыми, как у рептилий, зрачками мерцали над массивными широкими клювами… и у одного этот клюв, острый, как загнутый вниз клинок, был словно отлит из медицинской стали, а у другого – светился на солнце начищенной медью.

Флинн попятился.

«Этого всего просто не может быть», – судорожно подумал он, чувствуя, как долетевший с воды лёгкий ветерок щекочет мгновенно покрывшуюся липкой испариной кожу.

Этого не может быть.

Может быть, он на самом-то деле просто-напросто разбился и сейчас в действительности находится уже, того… в последнем своём пути?

Одна из огромных полуптиц приоткрыла тяжёлый клюв, на секунду выпуская из него длинный острый язык:

– Здравс-ствуй, музыкант…

Глухой и какой-то свистящий, будто у змеи, нечеловеческий голос раздался у Флинна, казалось, прямо над самым ухом. Мужчина шарахнулся прочь, запнулся о кривое поваленное дерево со следами бобриных зубов, неловко упал навзничь, подхватился и, уже не решаясь больше встать, стал медленно отползать назад по скользкой от опавших листьев земле, помогая себе руками. Он всё полз и полз, не сводя с кошмарных чудовищ широко распахнутых глаз и не в силах заставить себя остановиться, пока наконец не упёрся затылком в покорёженную дверцу своего самолёта.

Существа сделали несколько шагов вперёд, и запястья у Флинна отчего-то резко заломило, словно от погружения в ледяную воду. Мужчина невольно протестующе замычал что-то, непонятное уже даже самому себе, отчаянно мотая головой и выставляя перед собой ладони.

– Ну-ну, не нужно так нервничать, – насмешливо сказал ему тот, что был с серебряным клювом. – Если бы мы собирались убить тебя сегодня, гораздо проще было бы просто позволить тебе рухнуть на землю в этой штуковине, как ты думаешь?

Флинн шумно сглотнул всухую.

– Спасибо, кх-х-х… что не позволили, – едва слушающимся голосом промямлил он, глядя на монстроподобную фигуру снизу вверх.

– Не стоит. Тули-па всегда готовы помочь своим новым соратникам.

– С-со… соратникам? – слова снова застряли в пересохшем горле.

Оба существа на секунду замерли, одновременно скрещивая на груди страшные лапы с многосуставчатыми стальными когтями вместо пальцев, – и их туловища внезапно окутались тонкой дрожащей рябью, мерцая в лучах предзакатного солнца, словно сценические голограммы. Глаза Флинна неожиданно заслезились от этого зрелища, как будто в них направили луч яркого прожекторного света.

Он торопливо сморгнул подступившую к глазам влагу и вдруг увидел… что монстры исчезли.

А на их месте на расстоянии нескольких метров от Флинна стояло двое поджарых статных мужчин.

«Люди… всё-таки вроде бы люди», – подумал он. По виду как будто даже его ровесники…

…адова сатана, да что же это с ним…

– Кто в-вы… такие? – хрипло прошептал Флинн, не отрывая от мужчин опасливого взгляда.

«Просто померещилось», – с облегчением мелькнуло у него в голове.

Померещилось, вот и всё. Как там выражаются инструкторы в клубах парашютистов? В случае кратковременного нарушения функций вашей драгоценной черепушки компьютерная томография всегда покрывается страховкой…

Но слова, прозвучавшие в следующий момент из уст стоящего перед ним человека с жёстким обветренным лицом, не оставили Флинну уже никаких шансов на то, чтобы хотя бы отчасти почувствовать себя снова в нормальном мире.

– Бессмертные, Флинн. Такие же, как и ты, – мужчина медленно сцепил руки за спиной.

В его позе чувствовалась какая-то странно строгая, почти военная выправка; коротко стриженные волосы казались то ли седыми, то ли просто до белизны выгоревшими на солнце.

– Чт-то значит… как и я? – сделав над собой гигантское усилие, Флинн поднялся на ноги, всё ещё прижимаясь спиной к фюзеляжу самолёта, как будто тот мог его от чего-то защитить. – Откуда вы меня знаете?

– Это значит – у тебя теперь есть новые уши для новой музыки, – второй мужчина, казавшийся чуть помладше первого, с орлиным носом и густой копной спадающих на плечи рыжих волос, слегка улыбнулся и договорил нараспев, как стихи, явно цитируя что-то: – Новые глаза для самого дальнего, новая совесть для истин, которые оставались до сих пор немыми… Ты ведь всё уже понимаешь сам, музыкант, только верить не хочешь, – он качнул головой. – Это бывает, мы все прошли через это когда-то. Дай лучше взглянуть на своего зверя. Ты ведь только что видел, как это делается, м-м?

Он шагнул ближе, и Флинн ощутил, как обе его ладони окутывает нестерпимый, обжигающий жар, словно он засунул их во включённую духовку. Он опустил взгляд на свои руки и увидел, как вокруг запястий медленно разгораются два слабо мерцающих голубоватых кольца.

Мужчина машинально сжал кулаки, потому что те внезапно потянуло друг к другу с такой силой, как будто он прятал в каждом по невидимому мощному магниту.

Впрочем, на удивление или даже на страх у Флинна сейчас, кажется, уже просто не осталось больше сил…

– Ну же. Смелей, – сказал беловолосый. – Это больше не причинит тебе боли, как было в первый раз.

Повинуясь какому-то странному, инстинктивному порыву, Флинн зажмурился и поднял руки к груди, крест-накрест сводя перед собой запястья.

Ощущение, нахлынувшее мгновением позже, было таким, как будто трахею ему где-то под самым горлом на миг пережали тугой нейлоновой верёвкой. Флинн ещё мог дышать, но уже почти не мог больше сглотнуть… и, как ни удивительно, это чувство сейчас вовсе не пугало его, как не пугали никогда, например, прыжки с высоты с привязанным к лодыжкам резиновым тросом. Наоборот, накативший на него захватывающий дух озноб казался каким-то странно, упоительно приятным.

Лёгкими покалываниями он отдавался глубоко в животе, живительной волной растекался по венам и артериям, щекотал в паху, и от него чуть кружилась голова – как когда после долгого отчаянного бега наконец падаешь на тёплую, согретую солнцем землю и сразу же закрываешь глаза, отдаваясь целительному блаженству бессилия…

Флинн открыл глаза, поняв сперва только, что зрение его сделалось каким-то странным и непривычным, как будто он сейчас смотрел на мир через широкоугольный объектив фотокамеры.

А потом он увидел свои руки.

Которые больше всего походили на чёрные медвежьи лапы.

…с длинными загнутыми крючьями железных когтей на концах толстых коротких пальцев…

Уже не позволяя себе больше ни пугаться, ни задумываться, Флинн рефлекторно обнял себя за плечи – и ощутил под ладонями гладкую скользкую шерсть.

– И впрямь… пёс полуночи, – задумчиво сказал рыжеволосый, опускаясь прямо на усыпанную медными монетками кроваво-красных листьев землю и обхватывая колени руками. – Кто изображён на логотипе твоей группы, музыкант?

– Гарм, – прошептал тот, не узнавая своего голоса. – Тот, что служил богине смерти Хель и помогал ей искать души мёртвых…

– Хорошее имя для бойца, – негромко проговорил рыжий. – Это ведь германский эпос, так, Тео?

Блондин кивнул.

– Да, это очень красивая легенда. В битве между богами и чудовищами Гарм Четырёхглазый убьёт бога Тюра, но не переживёт этой схватки… – он усмехнулся. – …как и подобает истинному воину. Я не буду скрывать, что мы следили за тобой, музыкант, – продолжил он, обращаясь к Флинну. – Ты совсем недавно стал тули-па, но тебе ведь наверняка предлагали уже присоединиться к какому-нибудь… стаду, м-м?

Прозрачно-голубые глаза беловолосого на секунду сузились.

– Д-да… кажется… – ответил Флинн, всё ещё растерянно ощупывая своё тело. – Да, но я им ответил… вроде бы ответил… что хочу быть сам по себе.

– Это справедливо, – заметил блондин. – Подлинному тули-па не по пути с теми, кто хочет считать себя частью стада…

Он снова заложил руки за спину и прошёлся вдоль ряда невысоких пушистых елей, растущих около самого берега:

– Желание быть в стаде есть признание собственной слабости. Тот, кто пытается загнать тебя туда, стремится уничтожить твоё «я», Флинн… а таких, как мы, просто слишком мало, чтобы себе такое позволять.

– У меня… столько вопросов к вам.

– Что ж, по-моему, это прекрасно. Как ты думаешь, Вильф?

* * *

– Ну у вас здесь всё-таки везде и анархия, – покачал головой Кейр, со смесью лёгкой оторопи и восхищения провожая взглядом прошагавшего им навстречу парня с длинными, ядовито-зелёными как мох волосами и в намотанном на шею розовом газовом шарфе, как ни в чём не бывало прихлёбывающего вино из открытой литровой бутыли.

В глубине полутёмного двора справа, из которого доносились приглушённые звуки какого-то техно, несколько парней с девчонками азартно резалось в настольный теннис. Пара полупустых ящиков пива, задвинутых прямо под бетонный теннисный стол, свидетельствовала о том, что к данному виду досуга эта компания намерена была подойти с толком и с максимальной эффективностью.

…и как они там вообще ещё что-нибудь видят, интересно?

– Ну так чего ты хотел, пятница же, – пожала плечами Верена.

– И это всё можно?

– Ну-у, как видишь, никто особенно не парится, – рассмеялась девушка.

Кейр скептически хмыкнул. Оттого, что парень ещё никогда не бывал здесь раньше, всё окружающее казалось ему сейчас похожим на сон: дрожащие от ветра жёлтые блики фонарей на асфальте, тонкая зеркальная плёнка луж под ногами, и наполненная городским шумом влажная промозглая темнота, и сидящий на автобусной остановке мужчина с длинными седыми дредами, который, покачивая головой в такт звучащей из огромных наушников музыке, раскуривал самокрутку, от которой по всей улице тянуло сладковатым дымком, и выставленная на самый край тротуара рядом с автобусной остановкой заполненная землёй эмалированная ванна с увядающими подсолнухами… И окружённый зрителями худощавый парень на надувном пляжном матрасе около стены, который барабанными палочками увлечённо выстукивал что-то ритмичное и очень громкое на нескольких перевёрнутых пластиковых ведёрках из-под краски. И фанерный ящик сплошь разрисованной граффити старинной фотобудки на углу, в которой целовалась какая-то бритоголовая парочка в одинаковых рваных джинсах…

– Есть хочется, – пожаловался Кейр. – Тут ведь у вас везде принимают филинг-койны, так, да?

Он вытащил из кармана телефон:

– А то у меня с собой налички нет…

– Принимать-то, конечно, принимают, – задумчиво протянула Верена. – Только вот боюсь, что там, где их принимают… по крайней мере, в этом районе и в это время суток ты сейчас не найдёшь уже больше ничего, кроме алкоголя…

Кейр рассеянно угукнул, мельком поглядывая на прохожих. Было уже совсем поздно, и навстречу им попадались в основном шумно галдящие ватаги, которые явно планировали тусить где-нибудь в окрестностях до самого утра. И никто из них, судя по всему, действительно ни о чём таком не парился. А ведь когда там, в баре, Верена не сделала ни малейшей попытки достать на входе документы, парень уже почти успел решить, что она просто планирует сейчас без особенных затей отвести глаза фейс-контрольщикам, как в последнее время привык делать в Нью-Йорке он сам.

Кейр даже стал фантазировать насчёт того, как он её потом об этом спросит и как светлячок начнёт выкручиваться, прикидываясь, типа, обычной смертной («А она бы наверняка начала, ведь правда? А если нет, так это было бы, наверное, даже ещё интереснее…»)

Но у них – вот прямо как будто так и надо – просто никто ни о чём не стал спрашивать.

Документами двадцатилеток здесь, судя по всему, вообще ни в одном кабаке не интересовались…

– Нет, можно, конечно, ещё было бы попытать счастья в какой-нибудь будке со стритфудом… – прервала его размышления Верена.

– Да ладно, чёрт с ним, я потерплю, – парень шутливо развёл руками. – Настоящему мужчине ведь пристала выносливость, ага?

– Ну-ну… и всё, что тебя не убивает, то делает только сильнее, так?

– Ну да… – Кейр вдруг встрепенулся. – Эй-эй, постой… это же вот сейчас была какая-то цитата, так, да? Мне это… мой, э-э-э, – он запнулся. – То есть, в общем, я это уже слышал однажды от одного… от одного, хм-м… человека. Откуда это вообще?

– Был один такой философ у нас… сотню с лишним лет назад, – отмахнулась Верена. – Классик уже. Ничему-то вас там в вашей Америке не учат. Он всё мечтал о превращении человека в сверхчеловека…

Они миновали шумный, заполненный пёстро разодетым народом виадук, под которым то и дело с металлическим позвякиванием проносились длинные как змеи стрелы жёлтых поездов, и остановились напротив пешеходного светофора с изображением смешного человечка в широкополой шляпе.

– Только он был совсем не прав, этот наш философ, – добавила Верена после паузы. – Всё, что не убивает… оно ещё и оставляет шрамы. А иногда и вообще не даёт человеку шанса остаться прежним… Слушай, ты когда улетаешь? – неожиданно перебила себя девушка.

– Завтра утром, – сказал Кейр, прежде чем успел вообще задуматься над ответом.

– А где остановился?

– Э-э-э… да в одном отеле, где-то тут, неподалёку…

– Как, ты что, даже этого не помнишь? – Верена в притворном ужасе закатила глаза.

– Да у меня адрес записан, проблем-то… Возьму такси или там беспилотник, – решительно свернул тему Кейр. – А что?

– Можем зайти ко мне, и я накормлю тебя лазаньей, – полувопросительно произнесла девушка, глядя в сторону. – Моя соседка сегодня ночует у подруги, так что и кухня в кои веки раз будет целиком и полностью в моём распоряжении…

Слегка оторопев от неожиданности, Кейр обескураженно посмотрел ей в глаза, и в следующую секунду они оба одновременно расхохотались.

– Заботишься, значит, о сирых и убогих, ага? – парень потёр руками лицо, всё ещё продолжая смеяться. – Скажешь, я тебе ещё не осточертел?

Верена откинула за спину растрепавшийся хвост:

– Нет, ну правда, если уж я связалась с таким вот беспомощным туристом… было бы уже полнейшим свинством отпускать его голодным в отель посреди ночи, верно? Тем более что…

– …тем более что он до такой степени раздолбай, что даже и названия этого отеля не в состоянии припомнить, так, да? – не удержавшись, в тон ей договорил Кейр, снова расплываясь в широкой улыбке. – А знаешь, я ведь не откажусь, Верена. Серьёзно, мне с тобой просто очень… мне давно ни с кем не было так, ну…

Он на секунду опустил глаза, глядя на несколько пожелтевших листков подорожника, которые пробивались между забросанными окурками камушками брусчатки:

– Ну, в общем, я и вправду был бы очень-очень рад, если бы ты сегодня смогла побыть рядом со мной… ещё немножко.

Глава 10

– Отказываешься служить мне? – голос стоящего над Яном был обманчиво спокоен.

Мужчине показалось, что кожа на его шее истончается и лопается, как после лучевого ожога. Всё пространство вокруг разом наполнилось тяжёлым запахом подгнивающей листвы, дышать становилось всё тяжелей.

– Я никогда не служил тебе… ты всегда… всегда брал силой то, что хотел…

Ян уже почти не слышал собственного голоса за шумом оглушительно колотящейся в ушах крови. Он до скрипа сжал зубы, стараясь не замечать боли в сведённых непрекращающейся судорогой мышцах и невероятным усилием принуждая себя не опускать глаз.

А потом воздух вокруг него перестал быть воздухом.

И земля под ногами тоже перестала быть опорой – с жадным чавканьем она стремительно осела и вдруг расступилась под его плотно сжатыми коленями, а вместо воздуха теперь была вода, и даже не вода, а какая-то липкая, клейкая как смола взвесь, перемешанная с раскисшим болотным илом, и Ян почти задохнулся в этой взвеси, всё глубже и глубже проваливаясь куда-то вниз, словно в бездонный омут, а холодный искусственный свет выглянувшей из-за облаков луны, яркий, будто от операционной лампы, становился всё более далёким и недосягаемым…

Это бесконечное падение было смертельно, невыносимо страшным, и спустя ещё и ещё одну такую бесконечность Ян, кажется, уже то ли скулил, то ли жалобно выл в исступлении, забыв, кто он такой и где находится его тело, мучительно цепляясь за крохи ускользающей жизни, – и вместе с тем он совсем не слышал собственного голоса и отчётливо понимал, что вокруг висит оглушительная тишина.

Уродливая маска с расплющенным носом и широкой клыкастой пастью вновь проступила перед мужчиной из темноты, и монстр поднёс к его лицу страшную лапу с чёрными изогнутыми когтями.

– Вспомни свою клятву, с-смертный, – резанул слух шипящий холодный голос.

От жутких когтей распространялся, обжигая Яну лицо, нестерпимый удушливый жар, как из печного жерла.

Мужчина захрипел, хватая воздух перекошенным ртом.

«У меня ничего не выйдет, – подумал он, – я просто не выдержу. Это не сработает, не сработает…»

– …я отказываюсь от данной клятвы, – едва слышно прошептал Ян.

– Вот как? – на руках у монстра ярко вспыхнули огненно-пурпурные кольца. – Хочешь, чтобы я вернул тебя тем, кому ты был однажды предназначен?

И в следующий момент всё тело Яна онемело, будто бы разом обратившись в камень, и густой, отвратительно жужжащий, словно разбуженный улей, рой омерзительных чешуйчатых существ обрушился на него с порванного на мелкие лоскуты неба.

Бесчисленные многокрылые твари с громким стрёкотом замелькали над неподвижно запрокинутой головой; они вились перед отказывающимися закрываться глазами, стаями залетали в безжизненно приоткрытый рот, ползли по коже и забирались в уши, и крошечные разряды маленьких шаровых молний мерцали возле их тонких блестящих жал.

Сотни этих жал длинными медицинскими иглами впились в не способное больше сопротивляться тело, и Ян, лишь на пару мгновений вновь обретя способность двигаться, скорчился на грязной ледяной земле посреди этого смертоносного роя, не имея возможности ни жить, ни умереть.

Только – принимать.

И ни единого шанса не было выбраться из этой чудовищной мясорубки, из водоворота, в который засасывала его страшная, непроницаемая тьма…

Ян попытался зажмуриться, но не перестал видеть ни искромсанного лунными лучами неба, ни безглазым червём извивающегося в нём разъярённого роя, похожего на чей-то разорванный в ужасном крике рот.

– Не прячь глаза, смертный…

И всё повторилось ещё раз.

И ещё бессчётное количество раз.

«Не могу больше, – прошептало окровавленным ртом то, что Ян когда-то считал собой. – Я не могу больше…»

«Это только твои собственные страхи», – слабым солнечным зайчиком сверкнуло вдруг где-то глубоко-глубоко внутри груди.

Жёсткий, твёрдый, уверенный голос…

«…наказания, которые ты придумал себе сам. Твоя жизненная энергия, направленная против тебя же…»

Чьи-то жадные лапы уже проникли в его тело, выворачивая наизнанку внутренности, чья-то жадная глотка зияющей раной разверзлась над Яном, чтобы проглотить, раскрошить стальными зубами кости и сожрать его всего по кусочку…

«Разорвать связь возможно, если у тебя достаточно на это сил…»

«Я отказываюсь от своей клятвы», – мужчина произнёс это лишь про себя, потому что давно отнявшийся язык не желал ему больше повиноваться.

Жуткая гадина, сплошь состоящая из тысячи тысяч раскалённых шипов, распахнула над его головой бездонную зловонную пасть.

Сердце зашлось от ужаса.

Ян весь сжался, готовясь к очередной волне мучительных конвульсий…

…и неожиданно не почувствовал боли.

Могучие челюсти сомкнулись на его горле – и вдруг прошли сквозь тело, зыбким невесомым туманом растворяясь в ослепительном лунном свете. Палящий жар кругом обернулся прохладой, и тело окунулось в эту прохладу, вновь обретая чувствительность, – окунулось куда-то на самое дно…

…туда, где в лучах яркого, ласкового солнечного света бывают видны ракушки, и снующие золотистые рыбёшки, и мелкие песчинки…

Опираясь дрожащими руками о край бетонного могильного цоколя, Ян рывком поднялся на ноги. Его шатало, как былинку на ветру, но он всё же выпрямил спину, опуская руки вдоль туловища, – и вдруг затрясся всем телом, не в силах сдержать болезненный, истерический смех, больше походящий на протяжные всхлипы:

– У меня ведь сильное сердце, так? Сколько раз… сколько раз ты говорил это мне… – запинаясь, выговорил он, глядя на тёмную фигуру перед собой, казавшуюся теперь совсем нечёткой сквозь пелену выступивших на глазах слёз. – Ты за три года не свёл меня с ума, так почему ты решил, что сейчас что-то изменилось? Мне безразличны, безразличны все эти… галлюцинации…

С каждой секундой это становилось всё проще: в нём как будто забилось новое сердце, и это сердце стучало в такт не с повелениями рассудка, а с зовом чего-то совсем иного, глубинного и необыкновенно властного.

И Ян наблюдал за собой теперь словно со стороны, ни на секунду не переставая слышать этот несмолкающий зов, за которым были уже почти совсем не слышны гаснущие голоса порванной на жалкие кровавые ошмётки тьмы.

Гигантская угольно-чёрная волна попыталась погрести мужчину под собой – и в следующий момент с глухим вздохом опала, не в силах к нему прикоснуться, потекла по усыпанной листьями земле между заброшенными могилами длинной изогнутой змеёй.

Змея обвила тело Яна множеством раскалённых обручей, с мерзким шипением приближая к его лицу плоскую треугольную морду – и тут же очертания сдавливающего грудь чешуйчатого тела померкли и стали таять, превращаясь в колечки прозрачного сероватого дыма.

Еле заметное мерцание окружило его тело, а потом небо над Яном разорвалось, не выдерживая собственного веса. Капли неба поползли по его коже, смывая со щёк горячую горькую влагу, и Ян не понимал уже, слёзы это или кровь… впрочем, разве слёзы – это не кровь души? Может быть, это просто его душа уже жаркими каплями медленно стекала сейчас вниз и падала на раскисшую землю, смешиваясь с шумными, всё усиливающимися дождевыми потоками?

…Ян замер неподвижно, мокрый до нитки; с волос и с одежды струйками сбегала вода.

Дрожа от холода, он услышал, как слабо посвистывает ветер в кронах деревьев, и понял, что мир вокруг снова стремительно делается осязаемым и чётким: лунные блики, отражающиеся в покрывающих узкую тропку лужах под ногами, набрякшие от влаги ветви старых лип, тёмными облаками застывшие над головой, высокие серебристые ели вдалеке, поблёскивающие в тусклом свете фонарей у самых кладбищенских ворот…

Вот только существо с рельефными, мраморно-белыми драконьими лапами и тлеющими углями обведённых чёрным глаз никуда не исчезло.

Монстр стоял напротив Яна, сплетя перед грудью огромные полузвериные ладони с вытянутыми узловатыми пальцами, и прозрачные капельки дождя струйками сбегали по его тёмным крючковатым когтям.

– Значит, ты считаешь, что я больше не в силах тебя подчинить? – зловеще прошелестело у мужчины в ушах. – Что ж… я ведь могу позвать сюда и кого-нибудь более материального. Того, кому можно будет отдать твоё слабое человеческое тело, а не только твой разум. Хочешь этого?

Дождь кончился так же быстро, как и начался. Монстр коротко взмахнул покрытой жёсткой чешуёй рукой; незримые лезвия глубоко располосовали Яну левую щёку, и тот почувствовал, как по коже вниз торопливо поползли частые капли липкой горячей крови.

– Больно, верно? Покровитель всегда вправе убить ослушавшегося раба. Этому ты веришь, Янек?

– Пусть так. Я не боюсь смерти…

– Ты стал таким храбрым, Янек… А как насчёт того, что ждёт тебя пос-сле смерти? За чертой? За то, что ты не сберёг свою душ-шу?

На мгновение на Яна вновь нахлынул неодолимый леденящий страх, сотней колючих иголок впившийся ему в затылок. «Знаешь, как люди говорят, Янек: когда человек спешит – радуется дьявол». И не будут иметь покоя ни днём, ни ночью поклонявшиеся зверю и образу его…

– …и принимавшие начертание имени его, – вкрадчиво прозвучало совсем рядом. – Так ведь, Янек?

Ян, оказывается, стоял уже, прижимаясь спиной к покрытой побегами высохшего плюща кирпичной стене кладбища, а кошмарная ожившая маска получеловека-полудракона маячила совсем близко от его собственного лица, и тускло светящаяся красным лапа с изогнутыми, медленно удлиняющимися когтями снова плотно прижималась к левой стороне его груди.

Чёрные губы монстра дрогнули над острыми как кинжалы клыками:

– …и дым мучения их будет восходить во веки веков…

Глухой неумолимый голос тревожным похоронным набатом звучал уже даже не в ушах, а где-то глубоко-глубоко, внутри самих мыслей, вторил ударам сердца.

В голове гудело.

Яна вновь окатило паникой.

…во веки веков…

Мужчина поднял к груди дрожащие ладони, и это простое движение далось ему с таким трудом, словно воздух вокруг превратился в тягучий застывающий клейстер. В первый раз в жизни он сжал пальцы на пылающем алом запястье прижатой к его груди чудовищной лапы.

Руки обожгло, и Ян дёрнулся всем телом, как от удара электрическим током, но не разжал ладоней.

– Я больше… не поддамся… на эти трюки… Моя душа всегда принадлежала только мне!

«…на твоих руках кровь твоей возлюбленной…» – услышал он откуда-то издалека беспомощное, затихающее эхо.

– Ты лжёшь и всегда лгал, – спокойно ответил Ян, глядя прямо в пылающие головни жутких красных глаз. – Я такой дурак, что прежде не понимал этого. Ты мне не покровитель. И ты больше не запугаешь меня и не получишь моих сил.

И тут – отступило, отпустило, схлынуло, и Ян почувствовал, что он снова может дышать. Воздух, только что густой и клейкий, как плотный кисель, проник в лёгкие, проливаясь в горло ледяным медовитым отваром…

…он так тонок и холоден, этот осенний воздух. За него не удержаться, но он наполняет терпкой горечью дыхание. У всех есть страхи, только не все знают о них. Смерти не надо бояться, она не длится долго, в отличие от муки…

На несколько бесконечно долгих мгновений Яна как будто окутало облаком дрожащего золотистого тумана…

…а когда этот туман вновь рассеялся, он увидел перед собой знакомую человеческую фигуру.

Жилистого восточного мужчину с лишённым всяких признаков возраста рельефным лицом, густыми, как гусеницы, бровями и толстой чёрной косой, перехваченной высоко на затылке длинным кожаным шнуром.

– А ведь я недооценивал тебя, Янек, – со странным выражением произнёс этот человек, отступая от него на шаг. – Я был уверен, что смертные давно уже выродились в своей постыдной слабости и умеют теперь только просить и прощать тех, кто сильнее их. Наверное, мне стоило бы предложить тебе нечто совсем иное тогда, три года назад…

Черноволосый неторопливо прошёлся взад и вперёд вдоль ряда разгороженных низкими кустиками могил, украшенных увядающими цветочными венками. Белая накидка с широкими плечами, виднеющаяся поверх его тяжёлого чёрного кимоно, тускло серебрилась в неверном лунном свете.

Ян, не отрываясь, следил за ним безнадёжными, измученными глазами. Мужчина чувствовал, как предательски дрожат его колени, и отчётливо понимал, что сил у него больше уже ни на что не осталось.

Он просто потратил сейчас их все…

Некоторое время черноволосый не произносил ни слова, небрежно водя кончиками пальцев по одному из высоких, блестящих от водяных капель гранитных обелисков.

– Я могу уничтожить тебя, как и любого неугодного мне смертного, – обронил он наконец и погладил узкой мозолистой ладонью рукоять длинного изогнутого меча, остриём вверх заткнутого за широкий пояс. – Но ты меня впечатлил. Мне давно уже не было так интересно… Знаешь, в моё время говорили: когда есть только два пути, выбирай из них тот, который приведёт тебя к смерти. Но кто теперь помнит эти истины…

Черноволосый рассеянно вытянул в сторону руку, и в ладонь ему взлетела слабо тлеющая стеклянная лампадка с одной из могил.

– Несколько сотен лет назад я бы, возможно, даже открыл тебе своё имя и дал поединок, чтобы позволить умереть достойно… – задумчиво добавил он, глядя на тускло мерцающий жёлтый огонёк.

Потом обернулся: – Впрочем, ты же ведь лекарь, а не боец, а лекарей в твой век всё равно не учат сражаться, верно, Янек?

Ян полубезумно улыбнулся посеревшими губами. Мужчина стоял не шевелясь, прижимаясь к мокрой кирпичной стене, даже не пытаясь стереть бегущую по щеке кровь, и чувствовал, как обессиленно, изнеможённо, мучительно звенит всё его тело.

Он был на грани обморока.

– Да и времена изменились, – продолжил черноволосый. – Давно уже изменились…

Он легонько дунул на светящуюся лампадку, и та под его взглядом погасла и беззвучно разлетелась в пыль, стеклянной крошкой осыпаясь на землю.

– Быстрая смерть – это милость, Янек, и эту милость ты не заслужил, – черноволосый не спеша вытянул из узорчатых кожаных ножен тяжёлый двуручный меч. Стальное лезвие ослепительно сверкнуло в лунном свете. – Поэтому сегодня ты будешь умирать очень, очень медленно…

Узкие прищуренные глаза, впившиеся в лицо Яна, ярко заалели около самых зрачков:

– Может быть, ты напоследок даже вспомнишь, как хорошо умел молить меня о пощаде совсем недавно…

– А вот этому уже не позволю случиться я, – раздался вдруг ясный, угрожающий голос за его спиной.

…размытый силуэт появившегося из-за деревьев огромного существа был похож на стоящую на задних лапах огненную лисицу; густое золотистое сияние, которое исходило от шерсти этой лисицы, мгновенно потекло в стороны и на секунду будто бы даже затмило собой свет выглядывающей из-за облаков полной луны.

– Ты не получиш-ш-шь его… – лис сделал шаг вперёд, с хрустом приминая тяжёлыми лапами чахлый низкорослый кустарник.

И в следующий момент мир вокруг Яна мигнул антрацитовочёрным, а потом воздух мгновенно наполнило неистовое, переливающееся радужное сияние.

Но даже на фоне этого сияния он, всё ещё отчаянно цепляясь за гаснущее сознание, ни на секунду не переставал различать ни каменные надгробия по сторонам, ни ставшую почему-то красной как кровь луну, и луна эта была ослепительно яркой, словно театральный прожектор…

* * *

…луна, висящая за распахнутым настежь окном пятнадцатого или ещё чёрт-его-там-знает-какого этажа, показалась Кейру вдруг ослепительно яркой, словно театральный прожектор. Было видно, как на этот прожектор то и дело наплывают торопливо бегущие по чёрному бездонному небу густые фиолетово-синие облака. Время от времени с облаков начинал неуверенно моросить мелкий дождик, и тогда колкие водяные капли крошечными мошками залетали в комнату, оседая у Кейра на лице.

Парень осторожно тронул пальцем маленький, явно декоративный ножичек, висящий на тоненькой цепочке над письменным столом. Даже без футляра, надо же, а заточен ведь, между прочим, очень даже себе на совесть… Тео такой наверняка бы заценил – Кейр давно подметил, что в человеческом облике тот обычно, обнаружив рядом с собой что-нибудь острое, редко когда мог удержаться от того, чтобы не покрутить это острое у себя в руках. Это если он бывал в приемлемом настроении, конечно, то тогда просто, хм… покрутить, а если нет, так потом ещё и как-нибудь креативненько применить его по прямому назначению…

«А вообще, ну бы его к чёрту хотя бы сегодня, этого Тео», – с неожиданным раздражением подумал парень.

Вот как будто бы думать ему сейчас, дома у светлячка, больше не о чем, ну в самом-то деле…

«Звёздное радио. Максимум звёзд – максимум рока!» – жизнерадостно отрапортовал приглушённый голос из стоящих по углам комнаты колонок, и бодрую музыкальную отбивку тут же сменили знакомые, мощные и жёсткие гитарные риффы:

Ко-оршуны-коршуны! Клюйте! Клюйте!

Сме-ело на вражьих кос-тях тан-цуй-те!

Смело на вражьих костях тан-цуйте…

Кейр оперся руками о подоконник. Ночные огни далеко внизу текли куда-то, сливаясь в одну разноцветную светящуюся реку.

Классно у неё тут. Как на обзорной площадке…

Вон вдалеке торчит какая-то четырёхугольная красная башенка с круглыми часами, а позади башенки виднеется купол, кажется, собора – подсвеченный зеленовато-голубым, узорчатый, как крышка на антикварной кастрюле. А совсем близко, прямо за стоящей напротив серебристой многоэтажкой, тянется вверх та самая ярко освещённая телебашня, к которой Кейр прыгал всего лишь несколько часов назад. И тут же, внизу, то и дело пролетают по рельсам раскрашенные в весёлый жёлтенький цвет поезда – проносятся с отдалённым грохотом, почти совсем таким же, к какому он привык в своей бруклинской халупе…

Па-адать от слабости – бейте! бейте!

Не-ет её, жалости, кровь про-лей-те!!

Нет её – жалости! Кровь – пролейте…

За спиной оглушительно грохнула комнатная дверь, и сквозной прохладный ветер тут же парусом надул оконные шторы и огладил Кейру лицо трепещущим бархатным опахалом. С улицы тянуло упоительной свежестью – похоже, городской смог был уже просто не в состоянии дотянуться на такую высоту.

– Ой, прошу прощения, у меня тут вечно со-вер-шен-но дичайший сквозняк… – раздался позади него наигранно виноватый голос. – Ты как там, не заледенел ещё, а, месье философ?

– Вот веришь, ничуть, Верен, – ухмыльнулся парень, отворачиваясь от окна. – Я вообще по жизни кент очень закалённый…

Зло-обно и радостно пойте! пойте!

Клю-юйте безжалостно, нет, пос-той-те!

Со-овесть поношена, вы ли су-дьи?

Вы-ы ведь не коршуны, вы-ы ведь не коршуны,

Вы ведь не коршуны, вы же – лю-ди!!

– Слушай, переключи, а? – неожиданно для себя попросил Кейр.

Верена подошла к стоящему на столе ноутбуку, сдвинула в сторону несколько немытых чашек со следами засохшего кофе на ободках и завозила пальцем по тачпаду:

– А я думала, что ты любишь «Псов полуночи».

– Люблю, ага. Просто… ну, просто настроение сегодня не очень подходящее… под эту вот песню. Текст уж больно мрачный.

– Будто бы ты финский понимаешь, – хмыкнула Верена.

Кейр с трудом удержался от того, чтобы не треснуть себя по лбу.

– Нет, ну я же, в общем, э-э… в общем, перевод-то я читал, ага? – он на всякий случай поспешно отошёл от окна, чтобы не встречаться с девушкой глазами, и присел на потёртый двухместный диванчик у стены, начиная с преувеличенным интересом рассматривать обстановку.

Старенькое плетёное кресло-качалка около двери. Разноцветные коврики на полу. Развешанные по стенкам коллажи. Всякие женские безделушки и фотографии в картонных рамочках, расставленные по книжным стеллажам…

Жилище у светлячка оказалось ну просто очень девчачьим – тут даже и пахло-то чем-то жутко девчачьим, вроде как какими-то цветочными духами, – и пожалуй, было оно почти таким же бесхитростным, как и сама его хозяйка. По крайней мере, покажи кто Кейру такую комнату год назад, в его прошлой жизни, он бы сразу с уверенностью сказал, что в ней бесполезно искать что припрятанные зелёные, что всякие там ювелирные цацки – ну, примерно так же, как и на хате у него самого.

«И хламёжник у неё здесь, между прочим, тоже почти такой же, как у меня в спальне», – с непонятным удовлетворением отметил парень. Взять вот, например, стоящую в углу комнаты кровать с деревянной спинкой – голову же можно дать на отсечение, что светлячок ни разу в своей жизни ещё её не заправляла. Или вон этот журнальный столик перед диваном, в центре которого сейчас красовались пустые тарелки, початая бутылка вина и пара бокалов, – тоже весь сплошь завален какими-то карандашными рисунками, альбомами, грудами тетрадей и ксерокопий…

Парень вытянул руку и наугад подцепил со столика один из испещрённых мелким шрифтом листков.

«Дебаты о каузальности и свободе выбора исторически всегда были сопряжены с понятием детерминизма. Этот раздел философского дискурса тесно связан с вопросами вины и ответственности. В настоящее время консенсусом принято считать идею компатибилизма, которая ставит свободу воли в зависимость от внутренних ограничений человека…»

Кейр очумело потряс головой.

Чёрт побери, это вообще на каком языке, интересно, всё написано, а? С виду так вроде как по-английски… Дебаты о свободе выбора, ну просто офонареть можно. Внутренние ограничения. Вопросы вины и ответственности… А он-то ещё всю свою жизнь наивно полагал, что студентов во всяких этих там университетах вроде бы должны учить тому, как, типа, правильно зарабатывать бабло…

– А эта твоя цепочка на шее что-нибудь означает? – спросила Верена, подходя.

– Это такой замочек на удачу, – Кейр, усмехнувшись, бросил распечатку обратно на стол. – Китайский амулет…

Девушка хлопнула ладонью по стене рядом с его головой, и пространство вокруг тут же затянул уютный золотистый полумрак, разбавленный слабым светом от стоящего рядом со столом белого бумажного торшера. Этот свет показался Кейру удивительно тёплым и мягким, словно лёгкое пуховое одеяло. И вообще ему было как-то необыкновенно хорошо… хорошо и спокойно находиться сейчас здесь, в этой комнате.

Как будто Кейр на некоторое время забыл, что он тули-па, и даже забыл, что тули-па должен быть постоянно готов к удару в спину… и вообще вот это всё… То есть нет, не забыл, конечно – просто вот именно в данный момент это почему-то перестало казаться ему таким уж важным.

И, оказывается, Кейр успел даже как-то соскучиться по этому ощущению.

Впрочем, парень знал, что оно не продлится долго.

– Талисманчики, значит, любим при себе держать, а, мистер умник? – в голосе Верены снова послышалось лёгкое ехидство.

– Ага, типа того, – Кейр невольно широко улыбнулся, поднимая на неё глаза. – Говорят, отец был должен собрать у сотни мужчин по монетке, обменять их на серебро и переплавить его потом в такой вот замочек для сына. Но я пошёл более простым путём и купил эту хрень на распродаже у нас в Чайна Тауне.

– Отец… для сына… – насмешливо протянула девушка, сцепляя руки на пояснице. – А женщины, конечно, как всегда в пролёте, да?

– Ну, это же древний обычай, так, да? Тогда женщины не особо и претендовали…

– Ага, вот можно подумать, что им кто-нибудь давал такую возможность… – Верена рассмеялась и подцепила кулончик пальцем. – А смысл какой у этого замочка? На деньги, наверное, заговаривали, раз из монет?

– Слушай, да это же просто погремушка, ага? Может быть, и на деньги. Может, на долгую жизнь… Или там, для защиты ото всяких там враждебных существ из иномирья. Всякая такая фигня.

– Дай примерить, – попросила вдруг она. – А то мало ли когда может возникнуть необходимость в защите от враждебных существ из иномирья. Они, знаешь ли, всегда могут оказаться к тебе ближе, чем ты думаешь…

Кейр вдруг мучительно раскашлялся, прикрывая руками раскрасневшееся лицо, потом залпом осушил свой бокал и тут же наполнил его снова.

– П-прости… что-то вдруг в горле запершило… Знаешь, я очень сомневаюсь, что эта штука тебе тогда чем-нибудь поможет… – пробормотал он, расстёгивая на себе подвеску.

– А вдруг? – Верена приняла цепочку из его рук. – С этими украшениями ни в чём нельзя быть уверенным на сто процентов, знаешь…

Чуть пританцовывая, она подошла к зеркалу и включила накинутую на него бумажную гирлянду:

– Я вот, например, однажды смотрела один такой сериал… так там девушка купила пару браслетиков на барахолке, надела их и в итоге обрела сверхсилы… Ну как, мне идёт?

– Очень… – Кейр отвел глаза. – И что же она стала делать со своими сверхсилами? Та девушка?

– Ну, сначала она была в полном шоке, потом её пару раз попытались убить, потом стали обучать всяким разным трюкам, а она всё это время пыталась не съехать с катушек от такой жизни… Это на самом деле довольно невесёлый сериал, знаешь, – докончила Верена без улыбки. – Так что я пока что не решилась досмотреть его до конца.

Девушка плюхнулась рядом с ним на диван, закинула ноги на журнальный столик и тоже подлила себе вина:

– А вот что бы ты стал делать со сверхсилами?

– Ну… я бы просто постарался получать удовольствие от жизни… по возможности, – медленно проговорил парень, глядя в опустевший бокал.

Верена стянула со стола покрытый мелким рукописным текстом листок и стала задумчиво складывать из него маленький бумажный самолётик.

– Знаешь, а вот я почему-то ещё в нашу предыдущую встречу совершенно не сомневалась, что, если задать тебе этот вопрос, то ты ответишь на него именно так, – сказала она, немного помолчав, и запустила самолётик в угол комнаты.

– Неужели? – парень всё-таки повернул к ней голову.

Их лица внезапно оказались очень-очень близко – гораздо ближе, чем того требуется для простой беседы, – но девушка не отстранилась.

Она смотрела Кейру в глаза и улыбалась.

Происходило что-то совершенно недопустимое, но сегодня и сейчас, после второй бутылки вина, Кейру наконец-то сделалось на это наплевать. В конце концов, после всего этого дерьма… ну неужели же он не заслужил право провести хотя бы один-единственный вечер как нормальный человек… рядом с другим нормальным человеком… а?

«Солёные слёзы источены ржой, и солнце устало идёт на покой, пусть ночь, её странный, нелепый дурман мне вылижет соль с воспалившихся ран…» – тихо доносилось из колонок.

Кейр осторожно вытянул руку и убрал девушке за ухо выбившуюся из хвоста русую прядь.

На секунду задержал ладонь на её щеке.

«Идиот, что ты творишь! Кретин! Ты что же, совсем не соображаешь, как подставляешься?» – отчаянно зарычал где-то на задворках сознания тот, волчеголовый, с вечно оскаленными клыками.

«Захлопнись. Заглохни нахрен, – мысленно приказал ему Кейр. – Не хочу больше ни о чём думать сегодня. Не хочу ничего знать…»

К чёрту…

И он прикоснулся губами к её губам.

* * *

– Я должен был догадатьс-ся, что без вас-с здесь не обошлос-сь, ни-шуур… – в свистящем голосе черноволосого мужчины зазвенела обжигающая, звериная ярость.

Человек свёл руки на груди почти что мгновенно – а секунду спустя смертоносная волна безудержного пламени сотней пылающих кинжалов метнулась из его ярко вспыхнувших глаз, обрушиваясь на дрожащего мужчину, который всё ещё прижимался спиной к тёмной кирпичной стене.

Тот успел лишь вскинуть руки к лицу в неосознанном, беспомощном жесте…

…и в следующий же момент пламя рассеялось густым призрачным дымом, столкнувшись с поверхностью тускло мерцающей радужной скорлупы, которая материализовалась вокруг его тела.

– Он отказался от своей клятвы, – рыжий лис оскалил клыки, стряхивая с кончиков когтей цветные переливающиеся струйки. – Не принадлежит тебе больш-ше! Он под нашей защитой теперь…

– Умр-р-р-ри-и-и!!

Налитую кровью лицо-маску с толстыми линиями вокруг глаз исказила чудовищная злобная гримаса – и миг спустя исполинский, бесконечно длинный змееобразный дракон, покрытый серебристо-серой роговой чешуёй, стремительно взвился в воздух, обрушивая на лиса струю ядовитого напалма, вырвавшуюся из перекошенной оскаленной пасти. На Алекса пахнуло адским вулканическим жаром, и тот тотчас отпрянул в сторону, тоже отрываясь от земли. Сокрушительный испепеляющий поток пронёсся мимо, с треском поджигая и мгновенно обращая в прах верхушки мокрых древесных крон.

Два огромных существа одновременно взмыли высоко в небо, к самой луне. Чёрные пятна деревьев под лапами Алекса резко ухнули вниз и стали отдаляться, превращаясь в пышное бархатистое полотно, – а затем из коротких звериных лап змееобразного монстра одна за другой полетели тяжёлые, словно осколки гранита, сверкающие стрелы. Рыжий лис моментально окружил себя тонкой защитной вуалью, в несколько размашистых прыжков приближаясь к противнику:

«Иди с-сюда, тварь…»

Упруго подрагивающий ночной воздух между рывком разведёнными передними лапами Алекса прорезала яркая зубчатая линия, похожая на охотничье копьё со стеклянным наконечником. Тело змея потекло в воздухе, неуловимо меняя форму, а потом чудовище скрутилось в огромную мощную пружину и тотчас же вновь перешло на ближний бой, нанося серии коротких оглушающих ударов концом завивающегося кольцами тяжёлого хвоста.

Алекс чувствовал, что его противник был в бешенстве, но движения серебряного змея всё равно оставались выверенными и очень чёткими, как будто они принадлежали даже не разумному существу, а какому-то бездушному механизмому, начисто лишённому всяческих эмоций.

«А ну-ка…»

Обнажив острые как бритвы клыки, лис вновь бросился в атаку… но фигура монстра вдруг пропала в дрожи стяжки, облаком жаркого воздуха растворяясь в темноте ночи.

Алекс немедленно нырнул, пытаясь уйти от готовящегося удара. На мгновение перед глазами мелькнула раздвоенная вилка тёмного как чернила Одера и ночной город, распластавшийся далеко внизу меж её изогнутых зубьев – золотисто-чёрный, испещрённый сверкающими огненными полотнищами ярко освещённых улиц.

Над головой раздался тонкий пронзительный свист, и лис опять кувырнулся в воздухе, пропуская мимо себя тонкое как лист бумаги полупрозрачное лезвие, которое, бешено крутясь, неслось на него из темноты, метя в горло. Алексу приходилось сейчас полагаться уже только на собственное чутьё – действия врага были различимы лишь по токам кипучей, постоянно меняющейся энергии, которая то и дело искажала вокруг него пространство.

Острая режущая боль полоснула его где-то под правым коленом, и лис, не позволяя себе тратить силы на крик, сжал челюсти и тут же пустил с кончиков когтей череду мелких шаровых молний прямо туда, откуда, как ему казалось, был нанесён удар.

В небе разнёсся странный рокочущий звук, похожий одновременно на рычание и на скрежет.

«Ах вот ты где, дрянь…»

Вновь сделавшегося видимым змея закрутило волчком и отнесло в сторону невесомой бумажной фигуркой, и в тот же миг монстр опять растворился в воздухе, возникая позади Алекса с такой скоростью, что тот едва успел поставить круговой щит и увернуться от нового водопада пламени, летящего у твари из пасти и из раздувающихся ноздрей.

Шорох змеиного тела поднимал в воздухе свирепый штормовой ветер, как от вертолётного винта. Раз за разом исполинский дракон отражал даже самые быстрые энергетические удары, наносимые Алексом, – и сразу же атаковал сам, в доли секунды с филигранной точностью определяя бреши в многослойной силовой защите. Алексу было не впервой беречь в бою спину, и он привычно старался держать свою голову против головы противника, но за этой разъярённой гадиной временами было практически невозможно уследить. И она была, несомненно, очень сильна – сильнее были, наверное, разве что те мерзкие орлинообразные твари, когда совершали слияние.

Разъярённый монстр с немыслимой скоростью вился вокруг лиса, всё время держась на таком расстоянии, чтобы тот не успел приблизиться и укусить – а мгновение спустя уже снова свивался в спираль и делал мгновенный бросок вперёд.

Алекс осознавал, что все эти кошки-мышки нужны были дракону сейчас только для того, чтобы измотать противника и одновременно перекрыть тому возможность точечной атаки… но он не собирался играть по чужим правилам слишком долго – ровно столько, сколько нужно было, чтобы увести за собой врага прочь от его несчастной жертвы, от того места, где началась схватка, да и вообще подальше от города. Его противник был один, и Алекс достаточно хорошо знал привычки тули-па, чтобы чётко понимать: тот не станет звать сейчас больше никого на подмогу.

Не решится демонстрировать слабость перед собственными бравыми соратничками в дуэли с равным… как ни крути, а для этих самовлюблённых кретинов, в особенности из старшей касты, такое поведение означало бы уже непростительное, почти несмываемое прегрешение. Свои же потом сожрут, пожалуй…

Ну вот и отлично.

Алекс резко свёл перед грудью запястья, собирая воедино рассеянную в воздухе энергию; солнечная пульсирующая дрожь пробежалась от груди к локтям, и в чудовище полетел длинный, как бесконечная незримая лента, гравитационный луч. Раздалось отчётливое шкворчание, будто ушат холодной воды опрокинули на раскалённую каменку. Толстая чешуйчатая шкура на загривке у монстра начала плавиться и вдруг, словно полы расстёгнутой куртки, разошлась в стороны, обнажая окровавленную чёрную плоть. Взревев от ярости, змей молнией бросился вниз, перевернулся на спину и выставил перед собой короткие мощные лапы, посылая Алексу прямо под брюхо череду толстых, ярко вспыхивающих в ночном воздухе игл.

Лавина оглушительной боли пронзила туловище стальными шипастыми прутьями. Алекс снова скрестил ладони, ставя мгновенный блок, – и серебряный дракон, воспользовавшись этой крошечной заминкой, сразу же рванул вперёд, вмиг обвивая туловище рыжего лиса вибрирующими, сразу же затягивающимися кольцами.

Двух существ закружило в воздухе, словно на сумасшедшей карусели. Луна за спиной Алекса взмыла в высоту, как живая, а потом внезапно оказалась далеко-далеко внизу.

Обсидианово-чёрные полуптичьи когти впились лису под рёбра, и тот почувствовал, как сотни острых щупов пытаются всё глубже проникнуть в его тело, оттягивая силы. Мысли противника – уже не мысли даже, а уже просто немые, с ошеломляющей скоростью сменяющие друг друга волевые импульсы – на долю секунды сделались слышимыми и осязаемыми: «…перехват-кольцо-колодка-шип…» Навалившаяся тяжесть потянула Алекса к земле, в ушах коротко свистнуло, перед глазами закачалась всё быстрее приближающаяся лесная чаща – непролазная, вовсе лишённая света. На мгновение он успел услышать, как там, внизу, скрипят, пригибаясь, многолетние деревья, которые гнул поднятый ожесточённой схваткой шквальный ветер.

«…пожар, катана, нагината…»

Зубчатый гребень на загривке дракона ярко полыхнул пурпурно-алым, и тело лиса сейчас же свело невыносимой ледяной судорогой. Морда твари, карикатурно напоминающая клыкастое человеческое лицо с раздутыми ноздрями, из которых снопами вылетали искры, внезапно оказалась совсем рядом; широкая зубастая пасть прямо напротив Алекса слегка приоткрылась, обдавая его удушливым запахом гари:

«Ты пожале-еш-шь…»

Гигантская лисица рывком вывернула шею и, не дожидаясь близящегося «распятья», впилась монстру отравленными клыками в самый верх покрытого скользкой чешуёй горла, одновременно вкладывая всю оставшуюся энергию в ядовитый, выжигающий противнику глаза вихрь огненной пыли, в которую обратились её рыжая шкура.

Раскатистый трубный рёв взорвал вокруг Алекса пространство. Горячие как лава змеиные кольца бессильно разжались, и монстр начал камнем падать на землю, разом потеряв возможность удерживаться в воздухе. Лис стремглав бросился следом за ним, пуская сверху вниз череду тонких как волоски лучей из мерцающих расплавленным золотом глаз:

«А вот сейчас-с мы поиграем уже по моим правилам, тварь…»

Лучи стремительно удлинялись, сплетаясь между собой в плотную силовую сеть; было видно, как дракон извивается уже около самой земли в этой сверкающей паутине, безнадёжно пытаясь порвать когтями её гибкие дрожащие струны и с грохотом ломая вокруг себя деревья судорожно посылаемыми во все стороны энергетическими импульсами.

Алексу оставалось до него ещё каких-то полпрыжка, но тут туловище монстра стало неожиданно размазываться в воздухе, словно капля краски в стакане прозрачной воды, а мгновение спустя тот длинной стальной молнией рванул вверх, разрывая на мелкие лоскуты плотно спеленавший его оранжевый кокон.

Фигура летучего змея на полсекунды в последний раз сделалась ослепительно яркой, как выпущенная в небо сигнальная ракета, и тотчас снова погасла, растворяясь в льдистом лунном свете. «Ещё пожа-ле-еш-шь…» – пронзил ночную тишину затихающий свист ледяного ветра.

И всё стихло.

Лишь тусклые лунные отблески всё ещё дрожали на листьях поваленных свирепым ураганом деревьев, которые были покрыты капельками прошедшего недавно дождя.

Эпилог

Судорожно переводя дыхание, Кейр медленно расслабил скрещённые на груди кулаки и обессиленно опустился на ступеньку влажной от дождевых капель лестницы, которая вела на набережную неширокой блестящей реки.

На противоположном берегу реки прямо из воды тянулась мрачноватая, похожая на древнее оборонительное укрепление монолитная эстакада, по которой то и дело с электрическим гудением проносились взад и вперёд длиннющие поезда – все, как один, полупустые. Ну правильно, мало кому, наверное, нужно тащиться куда-нибудь в субботу в такую-то рань…

Парень так отчаянно торопился только что, что прыгнул сперва совсем недалеко: дом, в котором жила Верена, и возвышающуюся слева от него телевышку было видно отсюда ещё очень хорошо. Но главное, что всё это добро находилось теперь уже на ТОМ берегу, за эстакадой, так что девушка в случае чего уже никак не смогла бы разглядеть Кейра, например, из окна.

Чёрт, спасибо звёздам, что ему удалось её не разбудить…

Утренний ветерок легонько щекотал Кейру взмокшие виски. По поверхности близкой воды бежала слабая рябь и, как маленькие кораблики, неторопливо проплывали многочисленные облетевшие листья. Осенняя сырость, пахнущая чем-то горьковатым и пронзительным, похожим на угольную пыль, холодила раскрасневшиеся щёки и липла к коже, словно мокрая простыня.

Глаза немилосердно жгло; парень прикрыл опухшие веки и устало помассировал их подушечками пальцев. Ну точно, в последнюю неделю Кейр ведь почти не покидал Цитадели дольше, чем на несколько часов, а сейчас опять прошло уже больше суток без сна во внешнем мире. Когда же он, получается, спал-то в последний раз? Три дня назад… или уже даже пять? А может быть, и ещё больше…

В кармане косухи тихонько завибрировал мобильный.

«С добрым тебя утром, дорогой мыслитель».

Парень шёпотом выматерился и яростно потёр руками лицо. Ему казалось, что на ладонях всё ещё сохранился лёгкий цветочный аромат её духов.

Что же он наделал, а…

«Уходим не попрощавшись, значит? Даже не забрал назад свою китайскую бижутерию…»

Грёбаную в душу мать… нет, ну вот как, как можно было быть вчера до такой степени беспросветным идиотом… а?!

Облака над головой постепенно истончались, и сквозь них начинало понемногу просвечивать утреннее солнце, бледное, словно пыльная матовая лампочка. «Молодое и жестокое осеннее солнце, – подумалось вдруг Кейру. – Светит, но не греет. И по жизни срывает с мира всякие там покровы, придуманные ночью…»

…и от этого безмозглым слюнявым кретинам вроде него может однажды сделаться очень-очень больно.

Кейр криво усмехнулся, рассматривая замызганного вязаного медвежонка, которого какой-то шутник примотал проволокой прямо к металлическим перилам набережной. Да ты у нас, оказывается, поэт… мистер умник. Может быть, ты ещё и стишок какой-нибудь сейчас сочинишь… в духе «Псов полуночи», ага? Чтобы уже окончательно войти в образ долбаного романтического юноши?

А потом со слезами на глазах продекламируешь этот стишок обоим Правителям, когда тем каким-нибудь образом станет известно, что именно ты только что натворил. А что, Сегун, небось, даже заценит, он же страсть как любит под настроение цитировать всякие там эти, как их… предсмертные самурайские хокку.

А Тео, наверное, скажет, что Владетель, само собой, милостив и всё такое прочее, и что он никогда не стал бы обрекать тех, кто ему служит, на бессмысленные мучения. Но «для подлинного воина ведь нет ничего более мучительного, чем не иметь возможности искупить проявленную им слабость, как ты думаешь?» А донья Милис ещё ласково добавит к этому что-нибудь вроде: «Ты же понимаешь, что пощадить оступившегося означало бы предать его, верно, молодой тули-па?»

И останется ему только покаянно поддакивать, потому что возражать на всё это будет решительно нечего. Как Аспиду две недели назад.

А вот потом…

Потом хоть в петлю лезь. Нет, ну то есть ограничится ли тут дело просто петлёй, это решать ему уже никто самостоятельно не позволит, конечно же… С Аспидом, как ни крути, обошлись тогда по меркам Цитадели ещё достаточно мягко – так ведь это потому, что у того, в отличие от Кейра, никогда даже и мысли не возникало заигрывать с врагом…

Парень нервно потёр друг о друга холодные как лёд ладони, чувствуя, как начинает всё сильнее ломить запястья. Нет, ну какой же он всё-таки чёртов придурок. Отвлечься ему, видите ли, захотелось. Заскучал волчоночек…

Болван. Непроходимый, безнадёжный, клинический тупица…

«Ладно, хватит, – сердито сказал Кейр самому себе. – Подбери уже губёшки, соплежуй. Довольно тут… рассусоливать».

Никто из старших тули-па ни о чём пока не знает. И вполне возможно, что никогда и не узнает.

И точка.

В холодном осеннем небе то и дело мелькали, неумолчно перекрикиваясь, огромные стаи то ли ласточек, то ли скворцов. Хорошо этим пернатым… Стало им неуютно дома – взяли и махнули себе куда-нибудь там в Африку, а главное, ни о чём больше не нужно думать, никакой тебе этой вот… вины и ответственности, и всякого там такого прочего. Природа давно уже решила всё за них.

А Верена ведь сейчас бы наверняка спросила у него что-нибудь типа: «А вот тебе понравилось бы уметь летать, как думаешь, месье философ?» А он бы ей в ответ рассказал, как классно выглядит Нью-Йорк с высоты птичьего полёта, особенно по ночам, и как пульсируют перекрестья переливающихся всякими там огнями улиц, и как ползут, помигивая красными тормозными фарами, бесконечные вереницы машин по городским мостам…

А светлячок бы, наверное, ехидно заметила, что у него явно воображение художника или там писателя, а Кейр бы тогда, типа, удивлённо отмахнулся: «Ну ты скажешь тоже, Верен, так это же просто в каждом втором фильме такое показывают…»

Парень снова поднёс к лицу коротко загудевший телефон.

«Я надеюсь, ты хотя бы не опоздал из-за меня на самолёт, роднуля?»

Это всё нужно было прекращать.

НЕМЕДЛЕННО.

Рубить по живому, пока ещё не сделалось окончательно поздно…

Кейр до боли закусил губу и стал торопливо печатать ответ.

«Забудь обо всём, солнышко. Я хорошо провёл время, но нам с тобой совершенно не по пути».

Отправить…

Сообщение отправлено.

«Ну, по крайней мере, теперь я точно знаю, что мобильный вполне себе способен функционировать даже после скачка, – подумал Кейр, безнадёжно пытаясь отвлечься. – Ничуть не хуже, чем какие-нибудь там ботинки или нательные шмотки – даже переписка и та вон вся сохраняется».

Хотя переписка-то всё равно не в телефоне, а каждый раз подгружается из Всемирной сети…

Кейр неуверенно снова глянул на экран.

Пользователь пишет сообщение.

Пользователь удалил сообщение.

Пользователь пишет сообщение…

Стараясь не замечать мелкой, едва заметной колкой дрожи, всё отчётливее зудящей внутри его груди, Кейр открыл последний диалог с байк-клубом и коротко набрал: «Хоту больше не трогать. Дело откладывается».

Он зажал телефон между ладоней и стал снова безучастно рассматривать кирпичные арки эстакады с поблёскивающими наверху прозрачными, как магазинные витрины, стенами железнодорожной станции, и их отражения в блестящей сероватой воде. Некоторые из арок были намертво замурованы, некоторые, наоборот, сплошь застеклены – судя по всему, где-то там находился вход в сабвей. По воде важно проплыла толстая деловитая утка, почему-то угольно-чёрная, разве что на клюв ей как будто капнули белой краской. А вон там, вдалеке, кто-то вроде бы даже порыбачить вышел…

Входящий вызов. Нет, ну офонареть у Бугра реакция… Кейру вполне хватило бы сейчас от Майки и просто короткого «Принято, босс».

– Слушай, бро, ты что, читать разучился, или там как? Может быть, тебе азбуку купить? Никаких визитов, я сказал. Ни в больницу, ни к родителям, никуда. Оставьте его в покое. Да… Да! Значит, другого найдём…

Парень сделал глубокий вдох, отрешённо прислушиваясь к гулу машин за свой спиной, перемежаемому приглушённым птичьим чириканием.

– Да похрену мне, сколько у тебя там сейчас времени! – он раздражённо переложил телефон к другому уху. – Плевал я на это, к чертям собачьим… Ты кем себя вообразил вообще, а, президентом? Или папой римским? Слушай, Майки, заткнись, а… по-хорошему тебя ещё прошу. Ты ведь не хочешь снова меня злить, ага?

Кейр нажал на кнопку сброса. Он знал, что Бугор вряд ли решится ещё раз с ним спорить.

Парень покусал губы и снова посмотрел на окошечко соседнего чата.

Пользователь удалил сообщение. Пользователь пишет сообщение…

Между растущими у края лестницы кустами вдруг мелькнул силуэт маленького, похожего на ожившую плюшевую игрушку бельчонка, и Кейр, не удержавшись, осторожно мысленно потянулся к нему, не спуская со зверёныша глаз. Тот выронил из лап зажатое в них ядрышко фундука, подбежал ближе, ловко взобрался вверх по его штанине и стал доверчиво обнюхивать подставленную Кейром ладонь.

Тот слабо улыбнулся. Ну хоть это у него пока что ещё выходит без проблем… От Тео с Вильфом вон, к примеру, всякая там мелкая живность обычно старается держаться как можно дальше… инстинктивно, по-видимому. По крайней мере, та, что из внешнего мира. А в Цитадели симпатичной живности днём с огнём не сыщешь. Разве что вон у Аспида эта его Тай-Утка…

Кейр кинул было мобильный в карман, но тот практически сразу же зажужжал опять.

Тогда он ещё раз глубоко вздохнул, на пару секунд задержал дыхание, а потом бережно взял телефон обратно в руки и медленно-медленно провёл чуть дрожащим пальцем по засаленному дисплею.

Некоторое время парень, криво ухмыляясь, бессмысленно рассматривал одинокий анимированный стикер с вытянутым средним пальцем.

Вот и всё, мысленно сказал он, обращаясь к виднеющейся на противоположном берегу знакомой белой высотке.

Так-то лучше.

* * *

– Что стряслось, зайчик? – встревоженно спросила Диана. – Ты что, плакала?

– Ничего подобного, – Верена в последний раз шмыгнула носом и поспешно утёрла ладонью глаза. – Глупости…

– Скажи мне, кто тебя обидел, и я его обязательно укушу, – серьёзно пообещал Алекс, закрывая за собой входную дверь.

– Это у меня всё просто от нервов, – Верена бледно улыбнулась. – Ну, знаешь, мандраж перед презентацией. Я просто человек такой… эмоциональный. Вон можете у Пули спросить…

– Слышать больше не могу об этой твоей презентации, – усмехнулся Алекс. – Ну вот кто бы мог подумать, что ты у нас такой чувствительный ребёнок, оказывается, а?

Мужчина осторожно прислонил к стене как обычно начавший падать Луизин велосипед и полушутливо добавил:

– Экскурсия-то у нас сегодня, надеюсь, не отменяется, эмоциональная ты наша? А то вон Искорка даже специально перенесла ради тебя свой музыкальный класс…

– Ни за что, – твёрдо сказала Верена. – Сейчас вот выпьем кофе и пойдём…

– Кофе – это замечательно, – одобрительно проговорил Алекс. – А то мне, хм… не очень хорошо удалось выспаться этой ночью.

Верена обошла батарею пустых молочных бутылок, громоздящуюся около кухонной двери (под окном места для них уже просто больше не оставалось) и привычно захлопнула коленом пожелтевшую дверцу стиральной машинки, которую Луиза вечно оставляла нараспашку.

Маленькое пластиковое окошко было открыто – Верена всё никак не могла выветрить из кухни запах сгоревшей чуть ли не неделю назад шарлотки, и помещение наполнял мутноватый, молочно-белый полуденный свет. Свет просачивался сквозь нависшие, казалось, прямо над самыми полуголыми деревьями облака, словно сквозь плотную мокрую марлю, и тихо гудящий город за окном казался зыбким и каким-то слегка ненастоящим, как будто кто-то нарисовал его сейчас расплывающейся краской на сырой акварельной бумаге.

Верена подошла к раковине, опустилась на корточки и вслепую зашарила в забитом под завязку кухонном шкафчике в поисках кофейных капсул.

– Как там Ян, Алекс? – спросила она, не оборачиваясь.

Девушка так и не успела посмотреться в зеркало, когда услышала звонок в дверь, но знала, что глаза у неё наверняка всё ещё были красными и нос тоже явно покраснел и распух… зато вот голос звучал уже вполне нормально, поэтому говорить не оборачиваясь ей сейчас было несколько комфортнее.

– Ему нужно будет немного восстановиться, но это теперь только вопрос времени, Верена, – отозвался за её спиной мужчина. – Времени и техники. Самое главное, что он справился. Справился сам… К счастью, я всё-таки не ошибся в нём тогда.

– И, к счастью для него, его сумели сделать всего лишь рабом… – задумчиво добавила Диана.

– «Всего лишь»? – поражённо переспросила девушка, поворачиваясь к ним лицом.

– Да, Верена, «всего лишь»… – Алекс с наслаждением потянулся и присел на стоящий у стены белый пластиковый табурет, устало откидываясь к стене. – У тули-па есть рабы и есть слуги, – продолжил он, почему-то начиная разминать себе пальцами ногу под правым коленом. – Так вот раб, он обычно просто… просто попадает в энергетический капкан. Его можно, конечно, заставить исполнять приказы… но вот по-настоящему служить – никогда. Всё дело в том, что в рабство редко приходят по собственной воле, понимаешь? Поэтому от него и можно освободиться, разорвать канал, если человека ещё не выпили до дна, и он пока что способен на эмпатию… вот как этот бедняга.

– А слуги? – Верена одну за другой вытащила с полки несколько разномастных кофейных кружек.

Вот вечно они всё бьют, и чего-нибудь потом обязательно да не хватает для гостей… Ладно, вот эта, с Микки-Маусом, вроде бы Луизина, а Луиза у нас девушка не обидчивая…

Диана тоже села и закинула ногу на ногу, задумчиво постукивая кончиком туфли по стенке широкого мусорного ведра, задвинутого под деревянный кухонный стол.

– А вот в слуги, хороший мой, тули-па выбирают далеко не всяких, – она медленно провела пальцем по ободку своей чашки. – Это уже совсем, совсем другая каста… Знаешь, как англичане говорят? Один доброволец стоит двадцати принуждённых, и у каждого есть своя цена…

Женщина рассеянно поглядела на пёстро раскрашенную белую стену над кафельным фартуком, которую сплошь покрывали изображения диковинных фантастических существ, дерущихся над зарослями гигантских зубастых растений с длинными змеиными языками.

– Для слуг жалость и сочувствие обычно тоже давно уже превратились в постыдную слабость… в человеческое, которое надо в себе искоренять, – она грустно усмехнулась. – Поверь, ты всегда узнаешь их, если встретишь. У них обычно такой очень особенный взгляд…

Верена осторожно, чтобы не обжечься, сняла с подставки круглый стеклянный кофейник и со стуком поставила его на стол. Некоторое время девушка молчала, покусывая губу и бессознательно прислушиваясь к торопливому тиканию старых настенных часов, висящих рядом с окном.

– Тули-па их всех обманывают, да? – нерешительно произнесла она наконец.

– Ты же разговаривала с ними однажды, Верена, – покачала головой Диана. – Разве тебе показалось тогда, что тебя кто-нибудь из них пытался обмануть? Тули-па ещё могут чего-то недоговаривать на первых порах, может быть… но они никогда не станут скрывать свою подлинную сущность. И вот в этом-то и кроется самое страшное. У них просто-напросто другая цель. Они пытаются приучить людей восхищаться собой, понимаешь?

– И у них это, к сожалению, очень даже неплохо получается иногда, – мрачно покивал Алекс. – Далеко не все умеют сопротивляться.

– Всё равно я не понимаю, как это возможно… «приучить восхищаться», – упрямо мотнула головой Верена.

Алекс крутанул двумя пальцами стоящий на столе закопчённый маленький глобус, который Луиза притащила однажды с какой-то антикварной барахолки:

– А ты думала, что тули-па только разных химер-разрушителей приноровились плодить… вот вроде той, с которой нам пришлось столкнуться полгода назад? Это всего лишь вершина айсберга, к сожалению. Их подлинная сила заключается в том, что они любую, абсолютно любую идею способны обратить в полную её противоположность… да ещё в идеале так убедительно, чтобы неподготовленный человек соглашался бы даже с очевидным абсурдом, потому что не понимал бы, с чем ему вообще спорить… Но это тема для отдельного разговора… долгого и грустного, – договорил Алекс, по привычке запуская пальцы себе в волосы. – Потому что тот, кто действительно теряет свою, как любит выражаться этот вот Ян, «душу», всегда отдаёт её только даром и только когда искренне желает этого…

– А все остальные?

– А всех остальных надо просто жалеть, Верена, – тихо ответила Диана. – Жалеть и прощать, потому что они всего лишь заплутали, заблудились в этой жизни, как детки в тёмном лесу. И многих из них, наверное, ещё можно вернуть. В конце концов, иногда меняться – это и означает жить… – задумчиво добавила женщина. – А жить означает меняться… Так что лучше не будем-ка мы грустить, правильно? Это ты упражнялась, кстати?

Она кивнула на покрытую живописью стену:

– Очень так креативно…

– Моего там совсем немного, – улыбнулась Верена. – Это мой прежний сосед был человек такой… нетривиальный. У Луизы в комнате, например, вся стена напротив окна изрисована обнажённой женской натурой в полный рост. А она даже закрашивать не хочет. Жалко ей, говорит, уничтожать чужое творчество…

В кармане у Верены по-птичьи закурлыкал мобильный. Девушка прервала себя на полуслове, мельком глянула на экран и прижала телефон к уху, почти сразу со вздохом поднимая глаза к потолку:

– Привет, Томас… Что? Правда? Вчера вечером? А сколько раз звонил? Так это я просто вызовов не слышала, наверное. Была очень занята, ага… именно… А что? А вот любопытство, знаешь ли, кошку погубило, дорогуша. Занята была, и всё… – Верена прижала телефон к плечу, дотянулась до прицепленной к трубе отопления сетчатой металлической сумки, стащила оттуда покрытый чёрными пятнышками банан и медленно начала его чистить, время от времени лениво угукая в трубку. – Так что ты там хотел-то? Ну да? А в честь чего бы это? Да брось, в пятом классе я пиццу, наоборот, терпеть не могла… и уж тем более с анчоусами… Слушай, да не нужно меня благодарить за вчерашнее, это же было просто… просто… ну хорошо. Ну ладно. Сегодня? Ладно, слушай… Давай… давай так: я подумаю и напишу тебе ближе к вечеру, договорились? Пока-пока, и тебе тоже не скучать…

Верена с облегчением бросила мобильный на стол.

– Поклонники покоя не дают? – понимающе улыбнулась Диана, переглянувшись с Алексом.

– Да как тебе сказать… – девушка потёрла себе пальцами виски. – Вот у тебя было когда-нибудь так, что тебе кто-то… ну вот прямо очень-очень сильно нравился… а к тебе в этот момент клеился бы кто-нибудь совершенно другой?

Алекс почему-то внезапно фыркнул, ухмыляясь себе под нос. Диана оперлась локтями о столешницу и положила подбородок на сплетённые пальцы:

– Хм… а ты этому, первому «кому-то», тоже нравишься?

– Я сначала думала, что да. Но… кажется, я ему не нужна. Эм-пат из меня, видимо, тот ещё, – Верена непроизвольно вздохнула, чувствуя, как у неё опять начинает неумолимо пощипывать глаза. – Насочиняла себе просто…

– Ну что же… – женщина почесала переносицу. – Я, конечно, не такой уж большой эксперт в амурных делах… но, может быть, стоит тогда дать шанс тому, кому ты нужна?

Верена снова задумчиво повертела в руках телефон:

– А может быть, и стоит…

* * *

Когда Кейр прыгнул обратно в Нью-Йорк, там всё ещё длилась ночь, и это было очень-очень кстати.

Парень чувствовал, что ему просто необходимо сегодня переночевать дома – не хотелось даже думать о том, чем может обернуться появление в Цитадели в таком состоянии. Слабость постыдна, и у него не возникало ни малейших сомнений в том, что справляться с ней лучше в одиночку – желательно поскорей и по возможности до того, как кто-нибудь из старших тули-па вознамерится ему в этом посодействовать.

Той ночью Кейру, как ни странно, удалось заснуть довольно быстро.

Ему снились странные светящиеся существа, сидящие на карнизах домов, и лица их все были похожи на лицо Верены. Крылья их были белы, как снег, и все они улыбались друг другу и весело спорили о всякой странной чепухе: о консенсусах, о каких-то каузальностях, и о внутренних ограничениях, и о свободе выбора, а потом ещё и ещё о чём-то, уже вовсе категорически непонятном, и Кейр сердито кричал им снизу, сложив руки рупором: «Да вы все просто неженки, вы просто настоящей жизни никогда не нюхали, ага? И что вообще за долбаную чушь вас заставляют изучать в этих ваших университетах?»

Но крылатые существа только складывали из исписанных листочков бумаги одинаковые маленькие самолётики и один за другим пускали их вниз.

А на него не смотрели.

Конец второй книги

Content

Свенья Ларк
Враг един
Чёртов плод
Книга вторая

Пролог

Часть первая Пёс полуночи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая Чёртов плод

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог