А. Газо

Шуты и скоморохи всех времен и народов

Перевод и дополнения Н. Федоровой

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

«Удовольствие, доставляемое смехом, – сказал Горей, – представляет одну из существенных потребностей человека…» Это замечание знаменитого профессора риторики, который считал в числе своих учеников Вольтера, подтверждается еще более самою историей человечества. Человек во все времена и во всех странах постоянно искал случаи развлечься среди разных тягостей и забот своей обыденной серенькой жизни, а так как он не всегда находит в себе самом источник развлечения, то весьма понятно, что он вынужден прибегать к посторонней помощи. Вот почему мы находим, как и в древности, так и в Средние века, при дворах королей и принцев, и в домах частных лиц, и на городских площадях, как у цивилизованных народов Европы, так и у полудикого населения Африки, и у обитателей далекого Востока особого рода людей, которым поручалось развлекать тех, кому жизнь казалась скучною и однообразною. Со времен Эзопа, который может считаться первым из шутов, и до фигляров и паяцев Директории была целая серия так называемых смехотворов по профессии, которые считали своею обязанностью забавлять своих современников или которые по приказанию должны были развеивать грусть своих властелинов. Некоторые из этих шутов даже возвысили свое ремесло до такой степени, что могли принять на себя исполнение более благородных и более важных обязанностей; эти люди, пользуясь безнаказанностью шутовства, говорили прямую истину в глаза сильным мира сего для того, чтобы довести до трона добрый совет или попросить милости для притесненных. Шутам было дано право говорить все, право, которым они часто пользовались, а иногда и злоупотребляли. Но все же официальные шуты часто были сеятелями истины, которая только этим путем достигала ушей властелинов и в противном случае никогда не дошла бы до них. Составлялись целые легенды касательно многих шутов с целью возвысить их и увековечить их имена. Таков, например, Трибуле, которого Виктор Гюго изобразил в одной из лучших своих драм. Тут, конечно, бесполезно даже и прибавлять, что исторический Трибуле не имеет решительно никакого сходства с типом, выведенным знаменитым поэтом в его драме «Le Roi Samuse» («Король забавляется»). Конечно, шутам никогда не удавалось дорасти до того героя. Но уже достаточно и того, что они время от времени стояли за правду и за справедливость, и потому-то история и упоминает их имена с некоторым сочувствием. Мы в нашем беглом очерке хотим представить на суд читателей историю шутовства, начиная с греков и римлян; мы будем говорить о тех, на обязанности которых лежало возбуждать вокруг себя смех своими шутками, остротами и фиглярством: были ли то домашние шуты или придворные, или, наконец, шутовские корпорации. Эти люди представляют в общей совокупности времен и народов явление столь характерное в историческом смысле, что нам следует подробнее разобрать его в целом ряде эпох и народностей, в том числе и в русской, так как у нас в России шутовство имеет не только общую историческую основу, но и свою народную окраску, довольно резкую и отличительную, как и все прочие стороны нашей истории. Было бы излишне указывать здесь, в чем именно сказывается эта национальная окраска, как в отношении России, так и каждой в отдельности из всех прочих народностей культурного Запада, полудикого Кавказа и Дальнего Востока; из самого изложения, из общих характеристических особенностей истории той или другой народности читатель гораздо ярче и обстоятельнее увидит отличительные черты шутовства в той или иной стране, в ту или иную эпоху.

В заключение мы укажем, что кроме перевода книги Газо «Les Bouffons» мы заимствовали некоторые дополнения к нашему труду из сборника Кирши Данилова, из книги «Скоморохи на Руси» Ал.С. Фаминцына, из статьи П.И., помещенной в «Историческом вестнике» за 1888 год и др.

Придворные шуты и скоморохи

I

Значение и происхождение слова «Bouffon» (шут). – Домашние шуты в древности. – Застольные шуты. – Паразиты. – Ареталоджи (Aretalogi). – Философы, стоики и циники. – Шуты. – Эзоп.

«Буффон, – говорит Фуртье[1] в своем Всеобщем словаре, – это комедиант или шут, развлекающий публику своими остротами или шутками ради приобретателя денег. Такое же название относится и ко всем тем людям, которые любят пошутить и посмеяться, увлекая других своей веселостью и возбуждая всеобщий смех». «Это такое качество, – прибавляет составитель словаря, – которое во многих отношениях можно считать весьма ценным».

Что же касается происхождения слова «буффон» (bouffon), то Фуртье, пользовавшийся «Этимологическим словарем Менажа», говорит, что некоторые производят это слово от празднества, установленного в Аттике царем Эрехтеем. Один жрец по имени Буффо, принеся в жертву первого быка на алтарь Юпитера Полиенского, или Градохранителя, убежал так быстро и так неожиданно, что его не могли ни догнать, ни остановить; кроме того, он бросил на землю у жертвенника топор и другие орудия для жертвоприношения; эти последние были переданы в руки судей; после обыденного суда оказалось, что преступен был один только топор, а другие орудия невиновны; в последующие за тем годы это жертвоприношение постоянно сопровождалось таким же бегством жреца и таким же судом над топором. Так как подобная церемония имела совершенно шуточный тон, то с этого времени и стали называть всякое шутовство и скоморошество «bouffoinnerie».

Вольтер, который привел этот анекдот в своем «Философическом словаре», прибавляет, что этому анекдоту нельзя придавать большого значения; но и мы тоже совершенно согласны с Вольтером: скорее можно поверить тому, что пишет Менаж[2] по Соме[3]; он производит французское слово «boufion» от средневекового латинского слова buffo. Так обыкновенно называли шутов, которые выходили на сцену с надутыми щеками; когда таким шутам давали пощечины, то удары раздавались очень звонко и возбуждали в зрителях громкий смех. Жерар Жан Воссиус[4] писал в своем «Этимологическом словаре», что французское слово «bouffer» означает «надуваться» или «вбирать в себя воздух»; поэтому и говорят «напыщенный человек» про гордеца, что означает, что он надут гордостью, высокомерием. По словам Литтре[5], еще до сих пор существует во французском языке слово «bouffer» в смысле надуть лицо и показать этим, что находятся в дурном расположены духа.

Шуты и скоморохи появлялись во времена самой глубокой древности; они встречаются не только среди обыкновенных смертных, но и среди богов, населявших древний Олимп. Эразм[6] в своей замечательной книге «Похвала Глупости» рассказывает нам, как боги Олимпа любили развлекаться во время своих пиршеств выходками и шутками других богов.

Так, например, Меркурий забавлял и смешил всех своими проказами и проделками. Вулкан своими дурачествами и шутовством возбуждал громкий смех бессмертных обитателей Олимпа во время их пиршеств. А как смешил всех Силен своею пляскою![7] Полифем – своими уморительными и тяжеловесными движениями в то время, как нимфы едва касались пола кончиками своих носков. Пан смешил всех своими глупыми песнями, его предпочитали музам, в особенности когда нектар разгорячал мозги богов.

Если мы спустимся с Олимпа на землю, то увидим, что и смертные брали пример с бессмертных. Вельможи и богатые люди еще в самой глубокой древности держали при себе «несчастных созданий», обиженных природой в нравственном или в физическом отношении; иногда это были совершенно помешанные или безобразные карлики и карлицы, горбуны и горбуньи; их обязанность заключалась в том, чтобы смешить и развлекать своих повелителей, а иногда и предрекать им будущее и волю богов. В древности смотрели на безумие как на нечто сверхъестественное. Гиппократ считал безумие вдохновением свыше[8]. Вообще, в то время думали, что безумные могут быть хорошими оракулами и безошибочно предсказывать будущее. В Средние века было распространено такое же мнение; мы встречаем такую же мысль у многих писателей Ренессанса. Когда Панург хотел узнать, следует ли ему жениться и будет ли он счастлив в супружестве, то он созвал к себе со всех сторон сивилл и немых, монахов и врачей и, наконец, знаменитого философа Трульогана; но Панург не был удовлетворен полученными ответами, и Пантагрюэль посоветовал ему обратиться к какому-нибудь юродивому[9]: «Мне часто приходилось слышать пословицу, что безумный нередко научает мудрого. Если ответы мудрого вас не удовлетворят, то обратитесь к безумному. Вам известно, что благодаря советам, наставлениям и прорицаниям юродивых спаслось немало царей, королей и государств; благодаря их предсказаниям было выиграно много сражений и сколько избегнуто несчастий. Мне кажется, что даже не стоит приводить вам и примеров, они у всех твердо сохранились в памяти».

Обычай содержать в домах юродивых, шутов и уродов ведет свое начало из самой глубокой древности; мы встречаем этот обычай и в Азии, как, например, у персов (в Сузе и в Экбатане), а также в Африке у египтян: на фресках, украшающих гробницы древних фараонов, мы видим изображения богатых египтян, окруженных многочисленной свитой, состоящей из уродов, шутов и людей, наряженных в странные шутовские костюмы. С востока этот обычай перешел в Грецию, а оттуда в Рим. В особенности присутствие шута считалось необходимым во время пира; если во время какого-нибудь празднества не было балагура, то такое празднество считалось неполным. Эти балагуры и шуты часто занимали места тех прежних рапсодов или певцов, как Фемиуса на остров Итака или Домедокуса у Феацинеев. После плясунов, фокусников, акробатов, ученых обезьян, эквилибристов являлись шуты, которых, собственно, называли гелотопуауа (смехотворы). Эразм в своей «Похвале Глупости» описывает нам обычаи своих современников. Многие из этих обычаев были заимствованы у древних. Эразм говорит, что все празднества были бы очень скучны и однообразны, если бы тут не было бы «Глупости», которая часто проявлялась в лице кого-либо из современников, а за неимением такового нанимали шута или приглашали какого-либо паразита. Такой паразит, о котором упоминает Эразм, нисколько не отличался от профессиональных шутов. Правда, его сажали за один стол с хозяевами и их гостями, но только с условием, чтобы он был постоянно в веселом настроении духа, возбуждал бы смех, не обижался бы за оскорбления, которыми его не щадили, и с улыбкой на лице принимал бы удары брошенных в него кубков и чарок, когда разгоряченные вином гости придут в азарт и не будут помнить, что они делают. Богатые римляне постоянно приглашали к своему столу такого паразита, так как хорошо знали ему цену.

Однако название «паразит» не всегда было в презрении у людей; это слово, собственно, означало «гость»; первоначально оно применялось к тем жрецам, которые принимали участие в священных пиршествах при храмах; далее в некоторых греческих городах называли паразитами таких гостей, которых обязательно приглашали к столу главных правителей города. Но в Риме паразиты упали очень низко; таких людей обыкновенно приглашали богачи для развлечения своих гостей. Слово «паразит» означало дармоеда и лизоблюда, который платил за гостеприимство шутовскими выходками и умением приглашать гостей и возбуждать в них смех и веселье. Вот каким образом паразиты дошли до такого унизительного положения. Конечно, видна большая разница между паразитом-жрецом, участвовавшим в пиршествах после жертвоприношений, и тем римским паразитом, которого описывает Лукиан[10], философ-скептик, живший во II веке по P.X., в своем «Паразите». Вот что пишет названный философ:

«Паразит не заботится о философских вопросах, ему до них нет никакого дела, он не думает вовсе и о том, кто управляет миром, так как и к этому относится совершенно равнодушно; он убежден, что на белом свете все идет прекрасно и едва ли может идти лучше, – он пьет, ест и веселится, наслаждаясь всеми благами жизни; ночью его не тревожат дурные сновидения, так как днем у него нет никаких забот, то, конечно, нет их и ночью».

Часто паразиты и шуты заменялись философами, которые, несмотря на свою громкую кличку, играли не лучшую роль, чем те же шуты, так как, в сущности, они и были ими. Эти мнимые жрецы мудрости носили странное название аретологов. Эд. Салио и Ш. Даремберг в своем замечательном «Словаре древностей» говорят, что аретологи были особого разряда скоморохами, которых римляне приглашали к себе для развлечения; они должны были потешать присутствующих длинными речами, представлявшими странную смесь философских сентенций и плоских шуток. Быть может, такое прозвище давалось и обедневшим философам, которые опустились до роли шутов. Манефон[11] называет аретологией абсурдные речи морологоев, или рассказчиков разного вздора и плоскостей. Светоний в своем «Жизнеописании Августа» говорит, что этот император любил окружать себя во время пиршеств аретологами. Форчеллини рассказывает, что аретологи были бедные философы-стоики или циники, у которых не было ни школы, ни учеников; они обыкновенно посещали пиры богачей и занимали гостей забавными спорами о пороке и добродетели.

Конечно, умному человеку или даже просто какому-нибудь опытному шуту нетрудно было осмеять учение стоиков и циников. Известно, что даже Цицерон в одной из своих речей (pro Murena), желая осмеять Катона Утического, примкнувшего к секте стоиков, дал нам хотя и остроумный, но жестокий пример того, как легко представить в смешном и в искаженном виде идеи Зенона. Некогда жил гениальный человек по имени Зенон, его последователи назывались стоиками. Вот некоторые из его догматов и его принципов: «Мудрец не знает милости и ничего не прощает. Сострадание, снисходительность не более как легкомыслие и глупость; человек не достигнет своего назначения, если его может что-либо тронуть или поколебать. Только один мудрец может быть прекрасен, даже и в том случае, если он уродлив: если он и живет в бедности, то он все же богат; если он и живет в рабстве, то все же он царь. На тех, которые нефилософы, смотрят как на бежавших рабов, изгнанников, врагов, безумных. Все грехи совершенно одинаковы; всякая погрешность уже есть преступление; убить своего отца не составляет большего преступления, чем зарезать курицу без всякой необходимости. Мудрец никогда ни в чем не сомневается, никогда не раскаивается, никогда не ошибается, никогда не изменяет своего мнения».

Что же касается до циников, то им легко было возбудить всеобщий смех, когда они являлись на веселое пиршество среди статуй, цветов со своими растрепанными длинными бородами, в своих грязных и рваных плащах, со своими нищенскими сумами, в сандалиях и с палками в руках. Весьма понятно, что из уст таких людей не лилось мудрых нравоучений, напротив того, они изрыгали парадоксальные сентенции, которые заимствовали у Крата или у Диогена. Они проповедовали совершенно серьезно, что мудрец должен стоять как можно ближе к природе. Легко себе представить, каковы были эти речи, судя уже по тем анекдотам, которые рассказывают о циниках, хотя и достоверность этих анекдотов подлежит некоторому сомнению, но все же можно положительно сказать, что подобные разглагольствования циников только возбуждали в гостях смех и шутки.

Но подобные шуты появлялись не только во время пиршеств, а даже жили в домах римских богачей и были тесно связаны с их домашнею жизнью. Дионисий Галикарнасский[12] рассказывает, что шуты и скоморохи фигурировали и в похоронных процессиях; они всегда шли за плакальщицами и флейтистами. Римские вельможи часто окружали себя целою толпою таких фигляров и скоморохов. Так, Плутарх[13] рассказывает о Сулле, который почти всю свою жизнь проводил в обществе шутов и фигляров, подражая их коверканьям и шуткам. Точно так же и Антоний любил окружать себя шутами и всегда с большим торжеством справлял их свадьбы. Так, на свадьбе своего знаменитого шута Гиппиаса Антоний бражничал целую ночь и так много пил вина и ел говядины, что на следующий день с ним чуть не сделалась рвота на Форуме в присутствии собравшегося там народа. Когда Антоний сделался триумвиром, то, по словам Плутарха, на него не могли смотреть без негодования: он часто закрывал двери своего дома полководцам и послам, а отворял их скоморохам и шутам, с которыми предавался всевозможным кутежам. Позднее, когда Антоний отправился в Азию, чтобы собрать там деньги, обещанные легионам, то входил в каждый город этой части света в сопровождении целой толпы азиатских фигляров и балагуров, которые, по мнению Антония, во многом превосходили своих собратьев, привезенных триумвиром из Италии. Мы можем привести множество примеров подобного рода, так как обычай держать у себя шутов берет свое начало из самой глубокой древности, продолжался в Средние века и даже в начале новой истории.

Одним из самых знаменитых шутов древности был известный баснописец Эзоп. Конечно, очень многие считают Эзопа мифическим лицом, но мы положительно говорим, что Эзоп существовал; даже хорошо известно, что этот древний баснописец родился около (520 года до P. X. и умер в 560 году до P.X. Плануд, греческий монах, живший в XIV столетии после P.X., написал «Жизнеописание Эзопа», которое перевел Лафонтен и поставил вместо предисловия в начале своего «Сборника басен». Плануд[14] говорит, что Эзоп был фригийский раб и отличался отвратительным безобразием и уродливостью. Природа даже отказала ему в употреблении языка: но впоследствии, как рассказывает Плануд, Фортуна возвратила ему дар слова в награду за совершенное им доброе дело. Лафонтен привел нам массу анекдотов об Эзопе, некоторые из них очень остроумны и занимательны; от других же веет каким-то ребячеством и детской наивностью. Эзоп был в рабстве у многих хозяев, и последним из них был Ксанф. У него Эзоп исполнял должность домашнего шута или морозофа, т.е. безумного мудреца, который говорил философские сентенции и, кроме того, часто выводил своего господина из разных затруднений.

Однажды Ксанфу вздумалось угостить своих друзей, и он приказал Эзопу купить на рынке самых лучших припасов для обеда. Эзоп купил только языки и приготовил их к обеду под разными соусами: гости сначала хвалили кушанье, а потом уже стали и морщиться. Ксанф рассердился, позвал к себе фригийца и гневно сказал ему:

– Я приказал тебе купить на рынке самых лучших припасов, не так ли?

– А что может быть лучше языков? – возразил Эзоп. – Язык – это главное связующее начало гражданской жизни, орудие истины и разума, ключ к наукам. Язык воздвигает целые города и содержит их в стройном порядке. Язык научает, убеждает, руководит массами людей. Наконец, языком мы прославляем богов.

– Хорошо, – сказал Ксанф, – теперь завтра приготовь мне самый дурной обед, ко мне придут те же гости, и я хочу их позабавить.

На другой день Эзоп опять приготовил обед из языков и мотивировал это тем, что «язык – это самое худшее зло на свете. Благодаря языку на земле происходят и споры, и брань, раздоры и войны. Если язык – орудие истины, то в то же время он и орудие лжи и клеветы. Если, с одной стороны, язык восхваляет богов, то, с другой, он часто и богохульствует». Конечно, все согласились, что фригиец был совершенно прав.

Однажды Ксанф, пируя со своими приятелями и учениками, опьянел до такой степени, что сам не помнил, о чем говорил; так, он побился об заклад с одним из своих учеников, что может выпить все море: на другой день, когда он очнулся от опьянения, то, вспомнив о своем безумном закладе, не знал, что делать; но тут находчивый Эзоп дал ему хороший совет, и Ксанф выпутался из своего затруднительного положения.

Когда наступил день, назначенный для выполнения заклада, все жители Самоса столпились у берега моря, чтобы посмотреть на посрамление философа. Тот из его учеников, который бился с ним об заклад, явился с торжествующим видом, так как хорошо знал, что победа останется за ним.

Ксанф явился также совершенно спокойный и, обратившись к толпе, сказал:

– Я действительно бился об заклад, что могу выпить все море, но в данном случае я не принимал в расчет рек, которые в него впадают: пусть мой противник отведет реки, и тогда я приведу в исполнение то, что обещал.

Все удивлялись находчивости Ксанфа и стали восхвалять его ум, благодаря которому он с честью выпутался из такого затруднительного положения. Ученик Ксанфа признал себя побежденным и стал просить прощения у своего учителя, которого толпа проводила до его дома, выражая ему свой восторг громкими криками.

Существует масса анекдотов об Эзопе. Многие из них, конечно, искажены или прямо выдуманы, как, например, то, что будто бы Эзоп отличался страшным безобразием и уродливостью. Так, один ученый XVII столетия Боше де Мезирьяк в своей критике на труд Плануда – вероятно, Лафонтен не знал о существовании этого труда, хотя уже он и существовал в то время, когда французский баснописец выпустил свой сборник – очень строго судил о сочинении греческого монаха. Мезирьяк говорит, что он решительно не понимает, откуда Плануд мог выкопать, что Эзоп был уродлив и безобразен, так как об этом ничего не упоминается у древних авторов. Мезирьяк отвергает и то предание, что Эзоп был косноязычен[15]. «Не следует верить, – говорит автор, – всему тому, о чем рассказывает Плануд относительно того времени, когда Эзоп служил у Ксанфа; он влагает в уста этого фригийца такие дерзкие и бессмысленные слова, что знаменитого баснописца скорее можно принять за шута или скомороха, чем за серьезного философа. Я вполне уверен, что это все только пустая болтовня, которую Плануд выдумал для забавы детей».

Несмотря на всю суровость подобной критики, все же следует допустить, что Эзоп во все время, как он находился в услужении у различных хозяев, был их советчиком, высказывая им свое мнение под формою шутки; подобные советчики часто встречались в домах древней знати. Конечно, это была более высокая должность, чем должность обыкновенных шутов.

Вероятно, знаменитый баснописец именно и занимал подобную должность.

II

Домашние шуты в Средние века. – Шуты в домах вельмож. – Шуты в домах духовных лиц. – Празднество глупцов. – Бродячие шуты. – Атрибуты и одежда шутов.

Домашние шуты, развлекавшие древних греков и римлян, пережили и падение Западной Римской империи. Мы их встречаем в Средние века в замках, монастырях, при особах вельможи, аббата, епископа: такие шуты не вымирали, они продолжали существовать, несмотря на запрещения королей и духовенства.

Следует, однако, признаться, что в эти времена невежества, когда развлечением считалась или охота, или война, когда люди не видели никаких удовольствий и были погружены в мрак суеверий и невежества, которые тяготели над ними как тяжелое бремя, шуты, конечно, представляли собою некоторого рода развлечение; их всюду принимали, и они всюду являлись желанными гостями. В особенности женщины любили слушать шутов. Но действительно жизнь в замках была очень скучна и однообразна. Представьте себе один из этих громадных мрачных замков, которыми была усеяна почти вся Западная Европа; эти замки были окружены глубокими рвами, через которые проходили по подъемным мостам, высокие стены с массивными воротами возвышались вокруг всего здания, зубчатые башни замка виднелись еще издали, а под зданием находились ужасные подземелья. Конечно, жизнь за этими стенами казалась очень скучною и монотонною. Еще владелец замка имел кое-какие развлечения: он был занят охотою и войною, охранял свои владения, делал набеги на соседей или сам отражал их набеги; творил у себя в замке суд и расправу. Но что было делать его жене? В то время еще турниры не вошли в обычай, и развлечений не было никаких. Ей ничего не предстояло иного, как только взобраться на вершину башни и смотреть оттуда на окрестности. Но в то время и окрестности не представляли ничего особенного; все было так тихо и монотонно: горы и леса, реки и долины. Еще не было трубадуров, которые так хорошо умели воспевать крестовые походы; не являлся красивый рыцарь, который скакал бы во всю прыть по направлению к замку, прильнувший к шее лошади. Конечно, при таком отсутствии развлечений шут положительно являлся кладом: он умел и плясать, и скакать, выделывая такие уморительные прыжки: он пел песни смешные и забавные, играл на волынке или на флейте, знал столько загадок, поговорок, прибауток; рассказывал такие интересные сказки и побасенки; он один был причиною тому, что в этих громадных скучных залах замка раздавался веселый непринужденный смех. Шут всегда занимал более высокое место, чем собака, обезьяна или орлик, которых благородные дамы кормили из своих рук и которые служили им также развлечением.

Большей частью такой шут походил на Эзопа, каким его изобразил Плануд. Чем более он был безобразен и уродлив, тем большим успехом он пользовался; но чем более хозяева замка ласкали и баловали такого шута, тем более его ненавидели пажи и прислуга; но зато и шуты хорошо умели мстить за себя, выбирая и пажей, и прислугу мишенью для своих шуток и острот. Если какой-нибудь шут недостаточно хорошо знал свое ремесло, то ему давали учителя, который обязан был его усовершенствовать в этом искусстве. «Шут, живущий в знатном доме, – говорит Жакоб в своем «Рассуждении о шутах французских королей», – воспитывался с таким же старанием, с таким же трудом и такими же издержками, как и ученый осел… К нему приставлялся наставник… Он должен был заучивать прыжки, поговорки, прибаутки, песенки». Часто случалось, что если он дурно приготовлял свой урок, то его стегали ремнем и затем отправляли обедать на кухню вместе с поварятами.

Taкие шуты часто принадлежали к одному семейству, так как их ремесло переходило по наследству от отца к сыну; были даже целые династии шутов. Библиофил Жакоб, упоминая о Гийоме Буше, приводит при этом очень интересные подробности. Здесь идет дело об одном идиоте, появившемся на свет Божий».

«Этот слуга происходил из такого рода и из такой семьи, где все отличались глупостью и веселостью; кроме того, все те, которые рождались в этой семье, откуда происходил этот слуга, отличались также глупостью и оставались такими на всю жизнь; вся знать брала себе шутов из этой семьи, так что ее глава получал большие деньги». Подобное преимущество, конечно, унижает человеческое достоинство.

Некоторые из этих шутов были, однако, люди с сердцем. Под их плащом шута билось действительно прекрасное сердце; это же сердце точно так же, как и сердце их повелителей, разрывалось на части от страданий. Трибуле, которого изобразил Виктор Гюго в своей пьесе «Король забавляется», вовсе не похож на настоящего Трибуле, как это мы докажем в следующей главе; но он может сойти за бессмертный тип тех шутов, которых, вероятно, было достаточно и которые, под тяготением всеобщего презрения или терзаемые какою-либо печалью, должны смеяться по обязанности в то время, как их глаза готовы наполниться слезами или когда их душа исполнена негодования и отвращения!

Однако шуты появлялись не только в замках знатных вельмож, но даже попадали во дворцы коронованных особ; здесь-то, быть может, появлялись наиболее замечательные шуты; но что еще более удивительно, что подобные шуты встречались и в монастырях: некоторые духовные лица любили развлекаться выходками шутов и скоморохов. Об этом факте упоминается в документах, собранных в XVII столетии одним немецким юрисконсультом Гейнеке и бенедиктинцем Мартеном. Гейнеке упоминает об одном запрещении 789 года, в силу которого духовным лицам не дозволялось держать шутов, охотничьих собак, соколов и стремянных. Однако, несмотря на все эти запрещения, шутовство и скоморошество не прекращалось. Доказательством этому может служить «Празднество Глупцов», которое продолжалось до XVI столетия. Ученый Дютильо в одном из своих сочинений, изданном в Лозанне в 1741 году и озаглавленном «Мемуары, которые могут служить для истории Празднества Глупцов, которое справлялось при многих Церквах», дает интересные подробности относительно этого странного обычая.

По Дютильо, празднество глупцов берет свое начало от Сатурналий, которые праздновались в Риме; во время этого празднества слуги надевали одежду своих господ и садились вместе с ними за стол в воспоминание о Золотом веке, когда все были равны. Когда язычники приняли христианство, то им было очень трудно отвыкнуть от этих празднеств, исполненных такого неподражаемого веселья. Епископы для облегчения перехода из одной религии в другую допустили в новой церкви такого рода празднества, во время которых причетники открыто совершали богослужение, как в древних сатурналиях, слуги садились за стол вместе со своими господами. Однако подобное веселье скоро перешло границы приличия, так что духовные власти вскоре же и запретили подобные празднества. Св. Августин в своей проповеди «De Tempore» в начале V столетия и Толедский Собор в 633 г. также запретили эти празднества, но это не имело успеха, потому что они все еще продолжались в течение нескольких веков. Праздник глупцов обыкновенно справлялся на святках и в особенности в день Нового года. В кафедральных соборах в день, назначенный для этого праздника, причт выбирал из своей среды епископа глупцов, и посвящение его в этот сан сопровождалось целым рядом шутовских обрядов. Когда посвящение было совершено, то епископ глупцов совершал богослужение с митрою на голове, с посохом и епископским крестом в руках. В церквах, которые находились в прямой зависимости от папского престола, избирался не епископ глупцов, а папа глупцов; в монастырях избирался аббат или аббатиса. Замечательно то обстоятельство, что все эти папы, епископы и аббатисы дураков пользовались своим недолгим пребыванием в сане и выбивали в честь свою медали и жетоны и даже чеканили (из олова или другого сплава) шутовскую монету со своими изображениями. Новоизбранного епископа, папу или аббата окружала целая толпа мелких причетников, переодетых в женские платья, в масках с гудками и волынками в руках. Вся эта толпа пела неприличные песни, кричала во все горло, ела колбасу и сосиски, словом, эти люди вели себя как помешанные: они играли в кости, в карты и распространяли по всей церкви чад от кадильниц, в которые вместо ладана были положены обрезки старых подошв. Этот праздник заканчивался катанием в навозных телегах по всему городу, причем клирики потешались тем, что бросали горстями навоз в прохожих.

В некоторых епархиях, в особенности в Рейнской, многие епископы принимали участие в особого рода увеселениях, которые назывались, как и во время Горация, «Декабрьскою свободою». Этот факт хотя и кажется уже слишком странным, но, тем не менее, он подтверждается многими документами, собранными Дютильо в его мемуарах.

Однако не следует думать, что этот праздник глупцов одобрялся только наиболее молодыми и наименее серьезными духовными лицами. Один ученый, по словам Герзона[16], даже поддерживал такого рода мнение, что подобная церемония была так же приятна Богу, как и празднование Благовещения Пресвятой Девы.

В некоторых местностях праздник глупцов соединялся с праздником ослов или с разными другими увеселениями; это доказывало, что в Средние века церковь не всегда предавала шутовство анафеме. К празднику глупцов присоединялся еще и праздник ветвей, состоявший в том, что причетники целой процессией отправлялись 1 мая в лес епископа. На возвратном пути они шумели и кричали, заставляя одних прохожих прыгать через помело, а других танцевать и петь. Такая балагурная церемония продолжалась с 28 апреля по 1 мая. В промежутках между службами каноники играли в кегли под сводами церкви или давали там представления и концерты.

Но еще было хуже того, когда один каноник по имени Бутейль, который около 1270 года установил особого рода службу, называемую «obit»[17], ставил на клирос пять бутылок вина для певчих, принимавших участие в этой службе. С тех пор во время этого празднества певчие постоянно напивались допьяна. Во время питья вина певчие ели еще особого рода пирожки, которые назывались мордобойки (easse-museaux); их называли так потому, что тот, кто подавал такие пирожки, грубо бросал их в лицо другим.

Как уже было сказано выше, праздник глупцов справлялся и в монастырях, как в мужских, так и в женских, и это продолжалось до семнадцатого столетия. В одном из писем, адресованном на имя Петра Гассенди в 1645 году, один старый монах по имени Матюрен де Нёри[18] жалуется на те неприличные церемонии, которыми сопровождалось празднование глупцов или невинных во многих монастырях Прованса. Мирская братия, которую называли также капустниками (coupe-choux), потому что они занимались домашними и огородными работами, а во время празднества глупцов занимали места монахов в церкви. Они надевали навыворот разорванные ризы, держали в руках книги вверх ногами, делая вид, что их читают, надевая при этом очки с вынутыми стеклами, а вместо них вставляли апельсиновые корки, дули в кадильницы, наполненные золою, и осыпали ею друг друга. Словом, творили всякого рода безобразия.

Дютильо упоминает еще о мемуарах Антония Лансело, члена Академии надписей (1675—1740), относительно древнего празднества глупцов в Вивьерской епархии. Во время этого празднества происходил сначала выбор аббата духовенства, которого назначал низший клир (молодые каноники и клир). Затем служили молебен, после этого происходила процессия, которая повторялась в течение всех восьми дней празднества. Епископ Глупцов появлялся в день св. Стефана. Он пользовался своим званием только в следующие дни: в день св. Стефана, в день св. Иоанна и в день св. Иннокентия. Он облачался в одеяние епископа и благословлял народ.

Конечно, серьезные люди хорошо понимали, что подобные церемонии только развращали нравы, и потому старались всеми силами воспрепятствовать подобным процессиям и празднествам.

Соборы, папы и епископы рассылали запрещения и предавали анафеме непослушных. Морис де Сюлли, епископ Парижский, в конце XII века и Одон де Сюлли в начале тринадцатого столетия строго запрещали подобные церемонии, но все эти заботы епископов были совершенно напрасны; народ вышел из повиновения и продолжал справлять праздник глупцов со всеми сопровождавшими его неприличными церемониями; так это продолжалось более двухсот пятидесяти лет. В 1444 году богословский факультет в Париже, по словам Мезерея[19], написал по просьбе епископов письмо ко всем прелатам и ко всем епископам, чтобы прекратить все увеселения подобного рода. В 1435 году декретом Базельского собора запрещались не только празднества глупцов, но даже и маскарады, а те духовные лица, которые допускали в своих епархиях подобные увеселения, отрешались на три месяца от должности. Словом, на каждом соборе, которые следовали один за другим, в XV и в XVI столетиях постоянно издавались декреты, запрещающее все церемонии, подобные празднеству глупцов.

Светские власти присоединились к духовным и также всеми силами старались искоренить все неприличные процессии и торжества. Так, в 1552 году Дижонский парламент издал циркуляр, в котором строго запрещалось переодевание мужчин в женские платья, ношение масок, а также и все неприличные церемонии: послушникам же угрожало строгое наказание: их отдавали под суд как преступников. Этот циркуляр был прочитан всенародно, и затем несколько сот его экземпляров были расклеены на дверях приходских церквей и на углах улиц.

Соединенными силами духовных и светских властей удалось наконец совершенно искоренить обычай праздника глупцов и тому подобных церемоний. Однако шутовства нельзя было искоренить совершенно; многие протестантские пасторы позволяли себе говорить такие проповеди, которые возбуждали в публике смех. Вообще, пасторы любили жестикулировать, повышать и понижать голос, что выходило у них несколько театрально. Часто эти пасторы для объяснения догматов религии делали такие странные сравнения, что невольно приводили слушателей в сильное недоумение. Правда, некоторые из этих проповедников делали это не из шутовства, но совершенно по неведению, вовсе не имея и в мыслях, что их странные сравнения могут вызвать улыбку на устах их слушателей; также были и такие проповедники, которые умышленно присоединяли шутовство к своим проповедям. М.А. Канель в одной из своих книг, озаглавленной «Исторические исследования относительно шутов французских королей», приводит массу интересных документов по поводу подобных проповедников; из них особенно были замечательны Мишель Мено и Оливье Майяр. Первый из них был из ордена кордельеров[20]; он родился около 1450 г. и умер в Париже в 1518-м или 1519 году. Его прозвали Лангдор (золотой язык). Оливье Майяр родился в Бретани в 1440 году, умер в 1503-м и был проповедником при дворе Людовика XI. Однажды Майяр, говоря проповедь на сюжет о состоянии души в чистилище, между прочим сказал: «Когда эти души слышат, что за их упокой опускают деньги, которые издают звук тин, тин-тин, то они начинают радоваться и смеются: ха! ха! ха! хи! хи! хи! Мишель Мено, делая в своей проповеди выговор женщинам, что их сборы в церковь бывают уж слишком продолжительны, между прочим, говорил: “Скорее можно очистить конюшню от навоза, в которой стояло сорок четыре лошади, чем женщина окончит свой туалет”».

Наконец, еще Жан Раулен. Он родился в 1443 году и умер в 1514-м. Под конец своей жизни, в 1497 году, он удалился в аббатство Клюни. Он был современником Мено и Майяра и также потешал своих слушателей, рассказывая им об одной вдове, которая хотела выйти замуж за своего слугу и которую священник ее прихода послал спросить совета у колоколов. До свадьбы вдова слышала, как колокола ей говорили: «Возьми твоего слугу, возьми твоего слугу!» А после свадьбы те же колокола ей говорили: «Не бери твоего слугу, не бери!»

Здесь, кстати, упомянем еще о том, что многочисленные изображение фигур глупцов встречаются как на наружных, так и на внутренних стенах многих соборов. Так, в деревне Шампо, находящейся в двенадцати километрах к северо-востоку от Мелуна. в тамошней церкви находится множество изображений крайне странных и между прочими три головы шутов в остроконечных колпаках и с погремушками. Здание этой церкви относится к двенадцатому столетию. Точно так же в одной из парижских церквей, построенной в XV веке, мы видим разные украшения, изображающие епископа с шутовским жезлом в руках и монаха в колпаке с ослиными ушами и также с шутовским жезлом в руке.

Можно безошибочно сказать, что между всеми этими шутами очень мало разницы: все они похожи друг на друга, как те, которые ютились в монастырях или которые жили в замках у вельмож, или, наконец, те, которые как вольные птицы бегали по дорогам в самых странных костюмах и смешили народ; они зарабатывали себе хлеб, переходя из одного города в другой, появляясь на рынках и ярмарках или же стараясь подстеречь какого-нибудь принца или знатного вельможу, чтобы потешить его своими выходками и шутками и за это получить или приглашение на ночлег, или немного денег, чтобы иметь возможность продолжать свой путь. Иногда эти шуты путешествовали целыми партиями в сопровождении музыкантов, которые играли на различных инструментах или рассказывали сказки, тогда как сами шуты выделывали разные фокусы, кривлялись, затевали различные игры и всячески старались потешать народ. Иногда они показывали обезьян, собак и других дрессированных животных; часто эти шуты, собираясь труппами, разыгрывали целые сцены; то они представляли ссору женщин, то изображали пьяных, а иногда давали и драматические пьесы. Так, Жаль в своем «Критическом словаре биографии и истории упоминает о некоторых из этих бродячих шутов, которые часто давали представления в присутствии коронованных лиц, как, например, Карла VI и королевы Анны Бретанской.

Конечно, эти бродячие шуты носили самые разнообразные костюмы, которые, только за исключением некоторых общих атрибутов, мало отличали их от обыкновенных людей; правда, они одевались в самые пестрые лохмотья, как обыкновенно одеваются уличные фигляры. Что же касается тех шутов, которые состояли при особе или коронованного лица, или какого-нибудь вельможи, то для них шили особый «костюм шута», всегда почти одинаковый, хотя тут и была некоторая разница в деталях. В одной небольшой поэме XV века, где каждое сословие выражает свое желание, то и шут, между прочим, говорит: «Я желаю прежде всего такие вещи, которые мне грезятся и день, и ночь: во-первых, я хочу иметь хороший жезл и колпак с большими ушами и такими побрякушками, которые гремели бы на славу; я забуду о всякой тоске и печалях, а буду танцевать на поле и в кустарниках, и у меня будет такой хороший аппетит, что стану опустошать котлы и бутылки и за все это получу последнее сокровище – саван».

Отличительный атрибут каждого шута – это его шутовской жезл (marmotte); это нечто вроде жезла с головой в пестром полосатом колпаке с бубенчиками. Слово «мармот» – это сокращение от «Марии». Кроме того, на голове шута всегда был надет остроконечный колпак с бубенчиками и с длинными ушами; именно этот колпак и составлял характерное отличие шута. На одной из старинных гравюр, взятой из одного немецкого сочинения под заглавием «Schelmenzunft» («Сонмище шутов»), изданной в 1572 году, изображен шут в колпаке, остроконечности которого загнуты одна на правый бок, а другая на левый; на шее у этого шута привешено нечто вроде салфетки, из которой он вынимает маленьких шутов; у этих последних или только одна голова, или один бюст; большой шут сеет их по деревне; такие зародыши шутов вырастают и потом узнают друг друга, как и самого сеятеля, по знаменитому колпаку с той только разницею, что у маленьких остроконечности стоят прямо наподобие ослиных ушей.

Что же касается самого костюма шута, то он состоял из жакетки, вырезанной острыми углами; на эту жакетку надевалась деревянная золоченая шпага, а иногда и раздутый свиной пузырь, наполненный сушеным горохом; такой пузырь привязывался к небольшой палочке. Это именно и есть те подарки, которые Панург преподнес Трибуле, как это рассказывается в III книге, гл. XLV «Пантагрюэля». Панург по своем прибытии дал ему свиной пузырь, который очень громко бренчал, потому что был наполнен сухим горохом, затем вызолоченный кусок дерева, потом черепаховый ягдташ и, наконец, бутылку хорошего бретонского вина в ивовой плетенке и четверик яблок. Трибуле опоясался шпагою, надел ягдташ, взял в руки пузырь, съел часть яблок и выпил все вино. Панург с любопытством посматривал на него и сказал: «Мне еще никогда не доводилось видеть шута и вряд ли удастся видеть такого, который не пил бы вина большими глотками и с особым удовольствием». Следовательно, употребление вина также составляло необходимую принадлежность шутов.

Кроме того, костюмы шутов имели и свои определенные цвета, а именно смесь желтого с зеленым. Эти оба цвета в Средние века не пользовались хорошей славой. На банкрота надевали шапку зеленого цвета; на каторжника, отправляемого на галеры, надевали колпак зеленого цвета. Желтый цвет в Средние века считался символом бесчестия, презрения и низости. Так, например, палач клеймил дом осужденного, совершившего преступление или оскорбление величества, печатью желтого цвета. Затем в 1251 г. Арлский собор постановил, что иудеи должны отличаться каким-нибудь внешним знаком от христиан; тогда Людовик Святой издал указ, чтобы они носили на животе лоскут материи желтого цвета.

Шуты также стали носить костюмы желтого и зеленого цветов; это продолжалось до семнадцатого столетия. М.А. Шеруель рассказывает в своей «Истории монархической администрации во Франции», что 9 января 1614 года некто Верто, казначей в Шалоне, был увезен ночью четырьмя всадниками, принадлежавшими дому герцога Наваррского, и был отправлен в Кассин, принадлежавший герцогу; там за то, что Верто донес о совершенном упомянутым герцогом злоупотреблении властью (он был губернатором Шампани), несчастного одели дураком, посадили на осла и возили по Кассину и его окрестностям. Г-н де Верто в своем прошении королю описывает, что это был за дурацкий костюм, в который его нарядили:

«Начальствующий в Кассине сказал, что получил приказание от герцога надеть на нас то платье, которое он нам показал и которое состояло из саржевых полос наполовину желтого и зеленого цветов; зеленые полосы были обшиты желтыми позументами, а желтые полосы зелеными. Между полосами была вшита желтая и зеленая тафта, как и между позументами. Один чулок был из зеленой саржи, а другой из желтой; затем колпак был также наполовину желтого и наполовину зеленого цвета и с длинными ушами…»

Иногда весь костюм шута делали из материи красного цвета или же его делали из сочетания трех цветов: красного, зеленого и желтого, но это уже являлось исключением. Но желтый и зеленый цвета постоянно встречались в одежде шутов и могли действительно назваться цветами глупости.

Следовательно, жезл, остроконечный колпак с ослиными ушами и бубенчиками, красная или желтая жакетка составляли как бы ливрею для шута, и не только для домашних шутов, но также и придворных и городских шутов, народных и даже для целых ассоциаций шутов, о которых мы будем говорить ниже.

III

Придворные шуты. – Придворные шуты в древности. – Официальные шуты во Франции. – Сеньи Иоган. – Иоган Арсемалль. – Миттон. – Тевенин де Сен-Леже. – Большой Иоган. – Генселен-Кок. – Вильон. – Шуты Карла VII, Людовика XI и Карла VIII.

Шуты встречались и в замках вельмож, и у епископов в их дворцах; тем более короли и королевы, принцы и принцессы также держали при себе шутов, так как это было в большой моде в то время.

Придворные шуты существовали еще в самой глубокой древности. Шарль Маньен в своих «Origines Du Thėätre antique et moderne» рассказывает, что в Рамаяне[21] упоминается о шуте, бывшем при особе прекрасной Ситы, супруги храброго Рамы; этот шут описывал своей прекрасной повелительнице качества ее любовников.

Кроме того, судя по одному из мест в книге Самуила[22], Акиш, царь страны Гатской, также держал шутов при своем дворе. Если верить одному сочинению под заглавием «Dialogues», изданному в XV столетии, то и у великого Соломона, несмотря на всю его славу, также был шут по имени Маркольф. Автор предполагает, что этот царь, отличавшийся такою мудростью, сидя однажды на своем троне, заметил у своих ног Маркольфа, человека маленького роста, безобразного; у него было широкое, морщинистое лицо, большие глаза, длинные уши, отвисшие губы, козлиная бородка, громадные руки с крючковатыми пальцами, острый нос, ноги как у слона, волосы растрепанные, туника грязная, в пятнах.

– Кто ты такой? – спросил у него царь.

– Назови сначала свое имя, тогда я назову тебе мое, – отвечал шут.

– Я происхожу из одной из двенадцати семей Иуды. Иуда родил Фареса и т.д. Моего отца звали Давидом, а я царь Соломон.

– А я происхожу от одной из двенадцати семей Рустра. От Рустра родился Рустод, от Рустода – Рустик и т.д. Мой отец был благородный Марколь, а я дурак Маркольф.

– Ты, кажется, порядочный хитрец. Однако поговорим. Если ты будешь хорошо отвечать на все мои вопросы, то я буду обращаться с тобой как с настоящим царем, ты будешь всегда при мне и тебя будет почитать все мое царство.

Затем началась беседа между царем и шутом; они говорили о вселенной, о мужчинах, о женщинах, о природе, о деревьях, о травах, о вине, о медицине и прочем. Дурак давал ответы, но его слова отличались иногда смелостью и даже дерзостью. Соломон, рассердившись на его грубость, прогнал шута от себя. Маркольф, уходя от царя, воскликнул:

– Льстивая ложь нравится царям, а суровая истина оскорбляет далее самых мудрых.

Относительно существования шутов в самой глубокой древности имеются более точные указания, чем приведенный разговор между Соломоном и его шутом Маркольфом. Цари персидские со времен Демарата всегда держали у себя шутов. Об этом упоминает и Плутарх. Демарат был сначала сам царем Спартанским, но его изгнали из его отечества вследствие политических раздоров; он удалился к персидскому двору, к царю Дарию.

Мелкие гречеcкие цари также держали у себя шутов, так, например, у тирана Сицилийского, в Македонии у Филиппа и у преемников Александра были свои шуты. Дворец Дионисия Сиракузского был наполнен различными шутами. В Персии в свите Александра также было много шутов и фигляров. Во время свадьбы Александра со Статирою, точно так же, как во время свадеб восьмидесяти офицеров македонской армии, шуты потешали приглашенных гостей.

Часто случалось, что и сами цари, и особы царской крови принимали участие в упражнениях фигляров. Так, например, Антиох IV Эпифан, царь Сирийский (174—164), во время празднеств часто присоединялся к шутам. которые обходились с ним как с товарищем, точно так же Антиох IX (114—94), так же царь Сирийский, изучал очень прилежно ремесло фигляров и шутов и всегда внимательно слушал уроки своих учителей.

Видя, как греческие вельможи, воспитанные среди роскоши и утонченного вкуса цивилизации, любили такие грубые зрелища, как представления шутов и фигляров, нет ничего удивительного, что и цари варваров постоянно окружали себя шутами и скоморохами. Сидоний Аполинарский[23] упоминает об этом роде развлечения в своем описании обедов Теодорика II, короля испанских вестготов (453—466), и хвалит его за то, что он редко следовал подобному обычаю. Известно также, что и свирепый Аттила держал в своем дворце шутов и фигляров. Когда византийский император Феодосий II, сын Аркадия, отправил послов к царю гуннов, свирепому Аттиле, то последний пригласил их к своему столу. Во время пиршества два поэта прославляли победы Аттилы. Затем вошел шут, выходки и фиглярства которого возбуждали всеобщий смех, потом горбатый карлик, Церкон, кривоногий, безносый, заика-идиот, одно появление которого уже возбудило всеобщий смех. Этот несчастный, по словам Амедея Тьерри, в течение двадцати лет странствовал с одного конца света на другой, и везде на него смотрели с большим удивлением. Наконец, африканцы подарили его римскому военачальнику Аспару, который потерял его во Фракии во время похода против гуннов. Карлика взяли в плен и отвели сначала в лагерь Аттилы, но тот не пожелал его взять к себе, тогда его привели к Бледе, брату царя гуннов, и тот так пристрастился к этому уродливому существу, что уже никак не мог без него обойтись. Карлик не покидал его ни за столом, ни во время военных походов. Бледа приказал сшить карлику военное платье, и преуморительно было видеть этого маленького человека, размахивающего шпагой. Однажды Церкон убежал в Рим. Бледа положительно не находил покоя: он хотел непременно или увезти карлика, или его выкупить. Когда удалось выручить карлика, то его заковали в цепи и привели к господину, перед которым он признался в своей вине, но уверял, что достоин снисхождения, потому что Бледа не дал ему жены. Варвар разразился громким смехом и женил карлика на одной из прислужниц царицы; эта прислужница впала в немилость за какой-то проступок. После умерщвления Бледы[24] Аттила послал карлика в подарок патрицию Аэцию[25], который отдал его обратно Аспару.

Шуты появлялись также и у цивилизованных государей того времени; так, например, мы их встречаем во дворце в Константинополе. Один из таких шутов, бывший при особе императора Теофила, шут по имени Дандери, по своей нескромности чуть было не причинил неприятностей императрице Феодоре. Император Феофил был иконокластом, то есть принадлежал к той секте, которая не признавала икон. Императрица, напротив того, не разделяла убжедения своего мужа и втайне хранила в своей молельне великолепные иконы, перед которыми она часто молилась; однажды Дандери застал императрицу на молитве и полюбопытствовал узнать, что это были за чудные картины: императрице пришлось придумать какую-нибудь ложь, чтобы выпутаться из такого неловкого положения; но за обедом Дандери не переставал говорить о картинах, которые он видел у императрицы, так что последняя сильно смутилась, и ей едва пришлось замять разговор.

В Средние века шуты были в большой моде. Ордерик Виталий[26] рассказывает о несчастии, приключившемся с одним из таких шутов, который сопровождал Гуго Великого, отца Капета, в одной из экспедиций, которую родоначальник французской династии вел против Людовика IV. Этот шут позволил себе посмеяться над местными святыми и был убит молнией.

Однако подобное свободомыслие мало находило себе подражателей в среде шутов. Они выкидывали разные фокусы и шутки, чтобы возбудить смех в окружающей их публике, но никогда не позволяли себе касаться чего-либо священного, особенно в то время, когда все христиане отличались таким благочестием и верой. Этот рассказ доказывает только, что шуты повсюду следовали за своими повелителями, сопровождая их даже во время войны. Шуты отличались большою преданностью своим господам и даже часто исполняли обязанности телохранителей; так, один из шутов спас Вильгельма, герцога Нормандского, в 1047 году от заговора, составленного несколькими недовольными баронами. Если бы не преданность этого бедного шута, то судьба того, который двадцать лет спустя должен был одержать победу при Гастингсе и завоевать Англию, была бы совершенно иная; он, конечно, погиб бы в 1017 году, тогда и судьба Англии была бы также совершенно иная.

Шуты существовали и при французском дворе, точно так же, как и при дворе герцогов Нормандских. Шуты встречались и при Карле Великом, потому что еще в то время была известна шахматная игра, в которой два шута сопровождают короля. Подобный вывод, конечно, очень остроумен, но кажется несколько натянутым. Конечно, при дворе Карла Великого были фигляры и шуты, но для подтверждения этого факта вовсе не требуется такого доказательства, как игра в шахматы. Даже во дворце Людовика Благочестивого были шуты и фигляры; в царствования следующих королей также существовали придворные шуты; Филипп-Август, однако, в 1181 году выгнал всех шутов из своего дворца за их дурное поведение. Должность шута считалась службой: ему платили жалованье из фондов, предназначенных для увеселения короля. После того, как было сказано выше, Филипп-Август выгнал шутов из своего дворца в 1181 году, они опять появились при дворе французских королей, но уже только в начале XIV столетия, и замечательным из них был Жофруа, шут Филиппа V Длинного.

Все шуты считались на королевской службе; эта должность редко оставалась вакантной, потому что шут составлял необходимую принадлежность всех празднеств и увеселений; на его обязанности лежало вызвать смех на устах как его господина, так и его гостей. Однако не сохранилось нигде имен всех шутов, бывших при особах французских королей. Только некоторые из имен сохранились или в придворных отчетах, так как шутам платили жалованье из королевских сумм, или в различных мемуарах и анекдотах. Мы займемся только описанием тех шутов, которые пользовались некоторою популярностью.

После Филиппа Длинного видно из отчетов, приведенных поэтом Дю-Френом дю-Канж в одной из его книг, что в 1327 году был при французском дворе шут Ролле или Роллье. Но нам также известно, что у Филиппа V Валуа было несколько шутов, одному из которых было поручено известить короля о крушении генуэзских кораблей, состоявших на службе Франции; это было в 1340 году, в начале Столетней войны.

Вероятно, также при особе Филиппа Валуа находился и шут Сеньи Иоган, которого Рабле назвал «глупая знаменитость Парижа, прадед Колльета» и о котором веселый кюре Медона рассказывает такой занимательный анекдот в книге III в главе XXXVII «Пантагрюэля»: «В Париже перед заведением одного жарильщика присел носильщик и стал есть хлеб, который, вероятно, казался ему очень вкусным с запахом дыма. Жарильщик ничего не говорил; но лишь только носильщик доел хлеб и хотел было уйти, как жарильщик схватил его за шиворот и требовал непременно, чтобы тот заплатил ему за жаренье. Носильщик стал доказывать, что он не причинил никакого убытка жарильщику и не тронул его мяса; дым все равно разнесся бы по воздуху, и он в первый раз слышит, что в Париже продается дым. Но жарильщик возразил на это, что он вовсе не желает, чтобы его дымом пользовался всякий носильщик и если последний не заплатит, то он отнимет у него его крючья. Носильщик поднял свою палку и стал в оборонительное положение. Произошел сильный спор. Сбежался народ со всех сторон. В толпе был также и шут Сеньи Иоган. Увидев его, жарильщик спросил у носильщика, не желает ли он, чтобы их рассудил Сеньи Иоган. Носильщик согласился. Когда шут выслушал причину их спора, то обратился к носильщику и попросил его вынуть из кошелька какую-нибудь серебряную монету. Носильщик исполнил его желание; тогда шут положил монету на левое плечо, как будто желая узнать, правилен ли ее вес, потом постучал ею по ладони левой руки, чтобы узнать, не фальшивая ли она; наконец, приставил ее к правому глазу, чтобы хорошенько рассмотреть отчеканенную на ней надпись. Толпа молчала и следила за движениями шута к великому отчаянию носильщика, который решительно не мог понять, что из этого выйдет. Затем шут поднял свой жезл, как скипетр, кашлянул раза два или три, постучал монетою о выручку жарильщика и сказал: «Суд постановляет, что носильщик, съевший свой хлеб под дымом жарильщика, честно расплатился с ним звуком своих денег, поэтому суд приказывает им разойтись по своим домам». Такое решение парижского шута показалось настолько справедливым, что все даже сомневались, чтобы и настоящие ареопаги могли бы решить так правильно подобное дело».

Господин Канель говорит, что первое указание на такое шуточное решение было сделано Жаном Андре, юрисконсультом XIV столетия, умершим в 1348 году. Следовательно, Сеньи Иоган жил в последние годы царствования Филиппа Валуа и, весьма вероятно, принадлежал к штату этого государя. Это не может казаться и удивительным, потому что двор Филиппа Валуа был одним из самых блестящих дворов того времени; там собиралось самое высшее дворянство; Фруассар[27] называл двор этого государя «самым рыцарским в мире» и короли Наварры, Майорки, Богемии и масса могущественных баронов проводили там время в пиршествах и турнирах. Конечно, для развлечения подобного общества требовалось много шутов.

Еще один шут, состоявший на королевской службе в последние годы царствования Филиппа VI, находился при дофине, впоследствии [известным как] Иоанн Добрый; этот шут назывался Иоган Арсемалль. Иган оставался при дворе и в следующее царствование и часто получал королевские подарки в виде одежды, костюмов, головных уборов, подбитых горностаевым мехом и пр. Вероятно, в благодарность за такие подарки Иган сопровождал своего государя в Англию после поражения при Пуатье в 1356 году. Несчастный государь взял с собою шута, чтобы иметь при себе человека, который развлекал бы его во время его плена, и потому он уговорил его ехать вместе с ним в Виндзор. Однако туманы Англии, казалось, повлияли на веселость шута; он постоянно болел в это время испытаний, что видно из отчетов расходов на короля Франции, где часто упоминалось о разных лекарствах, купленных у аптекаря-дрогиста в Лондоне для Игана-шута.

Иган Арсемалль имел товарищем при дворе Миктона или Миттона, которого содержал Иоанн, и платил ему из собственной шкатулки, хотя этот шут и состоял при особе дофина Карла.

Кроме Миттона, у дофина Карла, сделавшегося королем Карлом V Мудрым, было много других шутов. Если верить его биографу Христине Пизанской, то он очень любил брать к себе шутов и знал в них толк. Но этому государю можно было вполне извинить такое развлечение. Это была одна из самых критических эпох в истории Франции: Этьен Марсель покушался произвести революцию, потом позорный договор в Бретиньи, в силу которого Англия получила все земли на юге Луары; следовательно, управление Францией представляло столь тяжелое бремя, что тот, кому это было поручено, мог позволить себе некоторые развлечения. Вот что между прочим пишет Христина Пизанская: «Карл V, встав с постели и помолившись Богу, разговаривал со своими служащими; он был добрый и милостивый государь, так что даже самый последний из его придворных говорил с ним совершенно свободно».

Один из шутов Карла V был похоронен в Сен-Жермене Оксерском, его могила послужила образцом для могилы, устроенной позднее для Тевенена де Сен-Леже.

По всей вероятности, этот Тевенен был самым любимым шутом Карла V. После смерти этого шута король приказал сделать ему роскошный памятник в церкви Сен-Морис в Санлисе; этот памятник описал Соваль в своей книге «Парижские древности»[28]. Тевенен был изображен в костюме шута, в длинной одежде с капюшоном и в шапочке с кисточкой; в руке у него был жезл и два кошелька, привязанных к поясу. На камне была вырезана следующая надпись: «Здесь лежит Тевенен де Сен-Леже, шут короля, умерший одиннадцатого дня июля M CCC LXXIV. Молитесь за упокой его души».

Преемником Тевенена был Большой Иоган. Если верить одному любопытному документу, помещенному Алекс. Ассье в его книге, озаглавленной «Легенды Шампани», Большой Иоган был из Труа. Этот город долгое время имел привилегию поставлять шутов королевскому дому. Еще до сих пор сохранился текст письма, адресованного мэрам и старшинам города Труа. В этом письме король сообщает о смерти своего шута Тевенена и о том, что ему сооружен памятник. Затем король обращается опять к мэрам, старшинам и гражданам города Труа, чтобы те выслали из своей среды человека, который сумел бы развлекать короля и его гостей. Это письмо помечено 14 января 1372 года.

Но тут [по] является противоречие в числах. По надписи, сделанной на надгробном памятнике, Тевенен умер 11 июня 1374-го, между тем как письмо короля, в котором он сообщает о смерти шута Тевенена, помечено 14 января 1372 года. Тут, вероятно, вкралась ошибка или в письме, или на памятнике. Впрочем, и самый стиль письма вряд ли можно отнести к эпохе царствования Карла V. Кроме Большого Иогана, у Карла V было еще три шута и даже одна дурочка, Артоди дю Пюн, которая состояла в штате королевы Жанны. Господин Лебер приводит подлинное письмо Карла V, где упоминает о расходах, сделанных на Артоду дю Пюи, «дурочку нашей возлюбленной подруги королевы».

Если Карл Мудрый любил окружать себя шутами и фиглярами, то его преемник Карл VI, как известно, был сам безумный и потому, конечно, любил проводить время в обществе себе подобных. С восьмилетнего возраста у него уже был шут по имени Иган, о котором упоминается в письме Карла V, помеченном 3 марта 1375 года. Позднее, после ужасного случая на маскараде, когда он едва не сгорел живым, несчастный принц совершенно потерял рассудок, так что он впал в меланхолию и к нему были приставлены лица, которые должны были развлекать его в часы нападавшего на него уныния. Из этих шутов был особенно замечателен Генселен Кок, который, вероятно, совершал множество самых уморительных фарсов и был в постоянном движении, так как из отчетов за 1404 год видно, что однажды шут потребовал новых рубашек, так как он разорвал свои в борьбе, устроенной им для забавы короля; в том же году шут сносил сорок семь пар башмаков. Около того же времени шут Изабо Баварского по имени Гийом Фуель в течение полугода сносил сто три пары различной обуви. Из этого можно заключить, что все эти шуты отличались необыкновенною подвижностью!

У всех членов королевской фамилии были свои особые шуты. Иоанн, герцог Беррийский, самый расточительный из всех знаменитых дядей Карла VI, умерший в 1416 году, был отвезен на кладбище своими шутами, одетыми в траур. Это действительно был кортеж, достойный такого человека, который в шестьдесят лет женился на двенадцатилетней девочке, племяннице графа де Фуа.

Брат Карла VI, Людовик Орлеанский, жертва мрачного Иоанна Бесстрашного, который приказал его убить на улице Барбетт, также держал у себя шута по имени Кокине. Мы точно так же встречаем шута по имени Гийом Кроссон в штате дофина Людовика, сына Карла VI, умершего ранее отца.

Долгое время полагали, что Карл VII не держал шутов при своем дворе: но из отчетов по содержанию двора оказалось, что и у Карла VII также были шуты. Двое из них известны под именами Даго и Роопие. Правда, оба шута не находились на королевской службе, а были не более как бродячие шуты, посещавшие ярмарки, города, деревни и только случайно попадавшие во дворец на известное время, где развлекали короля, его семью и его гостей, получая за это очень скромное вознаграждение; такие шуты далеко не пользовались такими кредитом и авторитетом, какими пользовались Иган Арсемалль и Тевенен де Сен-Леже. Однако и при дворе Карла VII в 1458 году был шут по имени Колар, прозванный месье дё Лаон, который пользовался известным почетом и получал определенное содержание. Около того же времени у королевы Марии Анжуйской была своя дурочка, прозванная Мишон.

Между всеми этими шутами, имена которых сохранились только в отчетах по содержанию двора, особенно был замечателен поэт Вийон[29], которого причисляют к наиболее знаменитым шутам того времени и который умел изобретать такие остроумные шутки, которым позавидовал бы самый известный шут того времени. Этот знаменитый насмешник, некоторые стихотворения которого отличаются такою меланхолиею, такою грустью, которая проникает прямо в сердце, был очень ленивым учеником, взбалмошным человеком, своевольником, так что даже был приговорен как-то к виселице за контрабанду, Людовик XI спас его от веревки. Но этот лизоблюд и любитель дармовых обедов был слишком хорошо известен стражам Chatelet[30], чтобы он мог свободно гранить мостовую Парижа. Ему пришлось удалиться на некоторое время в Англию, чтобы забыли о нем в Париже. Там Эдуард V очень полюбил Вийона и часто звал его к себе для развлечения. Однажды король, показывая ему свою уборную, указал на гардероб, испещренный французскими гербами, и сказал:

– Видишь ли, с каким уважением я отношусь к твоим французским королям.

– Это мне кажется слишком опасным для здоровья вашего величества, – возразил Вийон, – вероятно, всякий раз, как вы взглянете на эти гербы, то чувствуете такую боль в животе, что вам приходится прибегать к помощи аптекаря.

Конечно, подобная фраза, сказанная хотя и на чистом французском языке, все же не могла понравиться английскому королю. Вийон должен был переправиться через Ламанш, вернуться в Париж и начать там опять жизнь праздношатающегося со всеми соединенными с нею приключениями.

Вийон никогда не был шутом на королевской службе; он обладал слишком независимым характером, чтобы подчиняться чужой воле и взять официально в руки шутовской жезл. Впрочем, Людовик XI не имел большой склонности к шутам. Ему было совершенно достаточно его врача Куаксье, его цирюльника Оливье Дьявола и его кума Тристана Пустынника. Вероятно, Людовик XI был сердит на всех шутов вообще, в особенности с того времени, как шут Карла Смелого, известного под именем Славного, посоветовал своему властелину во время его свидания с королем Франции в Перонне задержать последнего в плену. Но, как бы то ни было, во время царствования этого короля не было ни одного шута, так, по крайней мере, думали до тех пор, пока Брантом в своей «Истории знаменитых людей»[31], в главе, посвященной Людовику XI, не рассказал бы анекдот, который свидетельствует, что в свите этого короля был шут:

«Между разными шутками, совершенными этим королем ради развлечения, самая ужасная шутка была именно убийство его брата, герцога Гвеннского, когда последний менее всего думал о смерти, так как король уверял его при жизни в своей привязанности, а после его кончины не переставал его оплакивать[32]; никто не подозревал, что удар был нанесен им самим несчастному герцогу, если бы не открыл этого шут короля; этот шут находился сначала при особе покойного герцога, а после его смерти Людовик XI взял его к себе, так как он был очень забавен. Однажды король отправился на богомолье в Клери[33] и там перед образом Божьей Матери, которую он называл своею Покровительницею, стал молить Ее о прощении совершенного им убийства брата, который был отравлен аббатом Сен-Жаном по его приказанию. Шут стоял недалеко от молившегося вслух короля и хорошо слышал произносимые им слова и запомнил их; однажды за обедом, в присутствии многих посторонних лиц, шут стал упрекать короля в убийстве брата; король крайне удивился такому обвинению. Конечно, следовало быть осторожнее с шутами, которые часто далеко не так глупы, какими они кажутся, а чаще всего они многое угадывают прямо по какому-то странному инстинкту. Король, конечно, не пощадил этого шута, потому что опасался такого человека, который мог наделать ему много неприятностей.

“Я слышал этот рассказ от одного каноника более пятидесяти лет тому назад, когда еще был мальчиком и посещал парижскую коллегию; этому канонику было восемьдесят лет; с тех пор этот рассказ переходил от одного каноника к другому, так что нельзя сомневаться в его истине”.

Это, впрочем, был единственный шут, о котором упоминается в царствование Людовика XI: несчастный дорого поплатился за свой неосторожный язык. Король не любил, чтобы в его присутствии разоблачали тайны его политики».

Карл VIII также не обращал особенного внимания на шутов, по крайней мере, при его дворе не было ни одного замечательного шута; но верно только то, что шуты действительно существовали при дворе в царствование этого короля и он был к ним добр, как был милостив ко всем, его окружавшим. А. Монтейль утверждает, что добрый король Карл VIII милостиво обращался как со своими шутами, так и с шутами других особ. По отчетам за 1491 год видно, что были израсходованы суммы на содержание шутов короля и герцога Орлеанского, впоследствии Людовика XII.

Но только в царствование Людовика XII и Франциска I начинается ряд замечательных придворных шутов, которые пользовались даже известной популярностью наряду с Калльетом и Трибуле.

IV

Шуты на королевской службе (продолжение). – Калльет и Трибуле.

Калльет был шутом Людовика XII. Этот отец народа, государь до такой степени добрый и снисходительный, но вместе с тем и настолько слабый, что расстроил свое здоровье в пиршествах, балах и маскарадах единственно только потому, чтобы сделать удовольствие своей третьей супруге, Марии Английской, бывшей на тридцать семь лет моложе его: по своему природному характеру он вовсе не мог быть покровителем шутов. Но он хотел непременно следовать традиции, в силу которой при французском дворе должен был быть хотя бы один шут; при его дворе был Калльет, хотя его имя и не встречается в отчетах казны, из чего можно заключить, что Калльет не числился на королевской службе, ему платили жалованье из каких-либо особых сумм.

Калльет было, вероятно, прозвище, данное ему за его простоту и болтливость, что его делало похожим на перепела. В Менипповой сатире[34] употребляется это сравнение: «Не без причины друзья наши называют нас “перепелами”, потому что мы крайне доверчивы; проповедники и сорбонисты отдают нас в сети тиранов».

В сущности, такое прозвище было совершенно справедливо, если судить по одному приключению, о котором нам рассказывает Бонавентура Деперье[35] в своих «Повестях и рассказах», изданных в Амстердаме в 1711 году и героем которых является упомянутый шут. Калльет еще изображен в «Корабле дураков», немецкой поэме Себастьяна Брандта, которая переведена на французский язык также стихами и издана в Париже в 1498 году; знаменитый шут являлся здесь нам представителем новых обычаев, тогда как его предок по шутоводству олицетворяет собою старинные обычаи; в этой историйке он играет крайне жалкую роль, где является настоящим идиотом. Пажи прибили Калльету ухо гвоздем к столбу, и бедный шут так и остался, не сказав ни слова, он полагал, что ему придется провести всю жизнь таким образом. Мимо проходил один из придворных вельмож и, увидев Калльета в таком ужасном положении, приказал его освободить. Затем он хотел узнать, кто с ним устроил такую шутку, но Калльет в своем идиотизме никак не мог объяснить этого. Тогда вельможа догадался спросить: «Не пажи ли это?» – «Да, пажи», – отвечал Калльет. Тогда призвали всех пажей и каждого спрашивали по очереди, который из них задумал такую злую шутку; но пажи не признавались, и каждый из них отвечал, что это не он. К Калльету также подводили каждого пажа, но он не мог узнать того, который пригвоздил ему ухо к столбу. Когда перебрали всех пажей и остался один Калльет, то он также подошел к вельможе и сказал: «Нет, это не я». Потом он побежал вместе с пажами, которые, вероятно, были готовы пригвоздить ему и второе ухо к первому попавшемуся столбу.

Эти пажи не делали большего различия между придворными шутами и животными из королевского зверинца. Ведь надо же было как-нибудь убить время при таком строгом и серьезном дворе, каков был двор Анны Бретанской; мучая шута, эти пажи все же употребляли на это два-три часа времени.

Калльет, однако, пользовался большой популярностью. Менаж говорит в своем «Этимологическом словаре», что в его время в половине семнадцатого столетия в Ниме и в Монпелье еще была в ходу поговорка: «Глуп, как Калльет». Быть может, это относилось к памяти другого Калльета, который был прославлен в поэме, озаглавленной «Жизнь и кончина Калльета».

Этот Калльет носил только одно одинаковое прозвище с шутом Людовика ХII и считался королем юродивых, а его настоящее имя было Жан Корелен.

После Калльета следует Трибуле, который также был шутом Людовика XII. Настоящее имя этого шута было, согласно исследованиям господина Жаля, Февриаль, Фериаль или же лё Февриаль; о нем говорится с этими различными вариантами в отчетах 1523 и 1529 годов. В отчетах за 1523 год сказано: «Николаю лё Февриаль, брату Трибуле, кухонному мальчику, отпущена сумма в шестьдесят фунтов ливров». В отчетах за 1529 г. значится: «Кухонным мальчикам… Николаю Фериаль, брату Трибуле, шестьдесят фунтов». Этот брат был моложе шута, последний протежировал ему и выхлопотал ему должность поваренка в королевских кухнях.

Прозвище Трибуле происходит от старинного французского глагола tribouler, что означало «мучить, беспокоить» и который часто употреблялся в XIV и XV столетиях.

Трибуле-Февриаль родился в окрестностях Блуа. Историк этого города Бернье, писавший в 1652 году, представляет его как тупицу, у которого даже вовсе не было таланта, как вообще у всех шутов, развлекать общество неглупыми словами или случайно сказать что-нибудь поучительное. Этот самый Бернье рассказывает, что Трибуле еще до сих пор помнят в Блуа; если к кому-нибудь хотят отнестись с большим презрением, то обыкновенно говорят, что о нем столько же думают, как о Трибуле.

Отец Клемента Mapo Жан Mapo, камердинер и историограф Людовика XII, рассказавший в стихах некоторые походы этого короля, описал наружность Трибуле как самую безобразную. У него была круглая сутуловатая спина, маленький низкий лоб, круглые глаза, толстый нос, неправильная форма головы и, в довершение всего, этот человек в тридцать лет был не умнее новорожденного ребенка.

Известно, что маленький крестьянин из окрестностей Блуа еще в юном возрасте был призван ко двору Валуа; ему очень понравился роскошный дворец Людовика XII. Там его вырвали из рук пажей и лакеев, которые всегда любили злоупотреблять слабостью других, и дали ему наставника по имени Мишель Ле Вернуа, которому было поручено выдрессировать Трибуле настолько, чтобы он мог играть как следует роль шута; наставник действительно успел развить ум своего ученика так, что тот мог занять назначенную ему должность при дворе; для того чтобы достигнуть подобных результатов, Ле Вернуа употреблял не только нравственные внушения, но часто прибегал и к телесным наказаниям, если только верить рассказу Бонавентура Деперье[36].

«При въезде в Руан Трибуле был послан вперед и должен был сказать: “Посмотрите, они идут!” Шут очень гордился тем, что сидел на хорошей лошади, покрытой пестрою попоною, и держал в руках парадный жезл. Он быстро скакал впереди, с ним был также и его наставник, и тот сказал ему: “Остановись же, ты идешь слишком скоро!” Трибуле, опасаясь ударов (наставник часто угощал его побоями), хотел остановить лошадь; но лошадь прекрасно чувствовала, каков под ней седок, потому что Трибуле постоянно ее то пришпоривал, то отпускал, то поднимал узду, и она бежала вперед. “Остановишься ли ты?” – закричал на него наставник. “Черт ее побери! – воскликнул шут (он умел браниться, как и всякий мужчина). – Эта гадкая лошадь, я ее пришпориваю, а она никак не хочет остановиться”. Что вы на это скажете? Разве только то, что природа желает позабавиться, создавая такие прекрасные образчики человечества, которые были бы счастливы, но они так невежественно забавны, что не умеют сознавать своего счастья, а это и составляет самое большое несчастье в мире».

Таким образом, Трибуле, воспитанный и преобразованный совершенно в спартанском духе, мог занять место в свите Людовика XII; он даже сопровождал короля в Италию, во время экспедиции против Венеции, в 1509 г. Жан Mapo в своей «Венецианской войне» рассказывает о взятии замка Пешьера[37] и упоминает о шуте, который, не без волнения, присутствовал при осаде города: «Трибуле, шут короля, имея отвращение ко всякому шуму, бегал по комнате в сильном страхе и, наконец, забрался под кровать и, пожалуй, сидел бы там до сих пор, если бы его оттуда не вытащили». Но при дворе Франциска I Трибуле занимал блестящее положение и высоко держал свой жезл; острые словечки и разные ответы, которые ему приписывают, могли бы составить целую книгу. Но многое только приписано ему и взято из разных сборников о шутах, как французских, так и разных других.

Однако некоторые остроумные ответы и слова принадлежат ему; но мы только не знаем, сам ли он был их автором или перенял их от других. Трибуле является нам то шутом, который не уважает никого, даже и духовенство, то представляется в виде юродивого и дает советы Франциску I, который всегда им следовал.

«Однажды, рассказывает Бонавентура Деперье, король вошел в так называемую Святую Часовню в Париже, чтобы отстоять вечерню. Трибуле последовал за ним; когда они вошли туда, то в часовне царила мертвая тишина. Несколько времени спустя епископ начал Deus in adjutorium[38], а певчие ему вторили. Тогда Трибуле встал со своего места, подошел к епископу и оскорбил его. Король, увидев это, подозвал к себе шута и спросил у него, зачем он это сделал. Трибуле отвечал ему:

– Ах, кузен, когда мы сюда вошли, все было тихо, а этот человек первый начал шуметь, и его следует за это наказать.

Из этого видно, что королевские шуты пользовались большими преимуществами, и им прощалось многое. Оскорбление духовенства считалось большим преступлением.

Трибуле между тем относился всегда с большим презрением и к знати, а такое неуважение считалось таким же преступлением, как и оскорбление духовенства.

Однажды какой-то вельможа угрожал Трибуле, что изобьет его до смерти палками за то, что шут позволил себе дерзко отзываться о нем. Трибуле пошел жаловаться Франциску I.

– Не бойся ничего, – ответил ему на это король, – если кто осмелится так жестоко обойтись с тобою, тот будет повешен четверть часа спустя.

– Ах, кузен, – возразил шут, – спасибо тебе за такую милость, только уж доверши благодеяние, прикажи его повесить четвертью часа раньше.

Это очень острое словцо для человека, который в своей юности был несчастным заикою; вероятно, метод воспитания, употребленный Ле Вернуа, был весьма действенен, чтобы вложить в такую рогатую голову столько ума, как об этом говорит Жан Mapo.

Но вот замечательна одна несообразность; в рассказанном нами анекдоте Трибуле выставлен как человек остроумный и который никогда не задумается над удачным ответом, тогда как в “Rėcrėations historiques, critiques, morales’et d’ėrudition” Дродю Радье (Париж 1787 год, 2 тома) выставляет этого шута как политического советника, одного из самых мудрых и вдохновенных.

Когда Франциск I предпринял в конце 1524 года экспедицию, которая должна была окончиться разрушением Павии и пленом короля, Трибуле присутствовал на военном совете, собранном для того, чтобы придумать средство, как проникнуть в Италию. Присутствовавшие, конечно, предлагали различные средства. Трибуле, также бывший на этом совещании, обратился к Франциску с полною фамильярностью:

– Кузен, ты хочешь остаться в Италии?

– Нет!

– В таком случае все ваши предложения никуда не годятся.

– А почему?

– Вы много рассуждаете о том, как проникнуть в Италию, но это вовсе не самое существенное.

– А что же самое существенное?

– Самое существенное, это выйти оттуда, а об этом никто и не думает говорить.

Четырнадцать лет спустя Франциск I широко открыл двери своего королевства Карлу V и дозволил императору, бывшему тогда в Испании, отправиться в Гент и наказать жителей города за их возмущение, чтобы таким образом Карл V не подвергался опасностям, сопряженным с переездом через Атлантический океан и Северное море. Многие из приближенных короля порицали его великодушие, казавшееся им совершенно лишним: Трибуле так же, как и герцогиня д’Этамп[39], советовал королю воспользоваться этим случаем, чтобы приобрести от Карла V некоторые важные уступки и даже задержать его пленником, чтобы заставить отменить трактаты, заключенные в Мадриде и в Камбре.

– Это очень милостиво со стороны нашего кузена пригласить к себе его кесарское величество, – сказал шут Трибуле, сняв свой колпак с бубенчиками и надев его на кончик жезла. – Я не хочу также отстать от тебя и сделаю ему и от себя подарок, когда он приедет в Париж.

– А какого рода будет этот подарок? – спросил король.

– Я дам ему свой колпак как магистру глупости, который со связанными руками и ногами бросается в объятия своего врага…

– Замолчи, шут! – закричал на него Франциск. – Император доверился моему королевскому слову, и он не может опасаться, чтобы его тут задержали.

– Я не скажу ничего против этого, кузен; но подожду только конца, чтобы узнать, кому достанется мой колпак, тебе или императору, и пожалуй, что и вас обоих украсят этим головным убором вместо короны».

Карл V проехал по Франции с большим триумфом: везде его встречали со звоном колоколов; у ворот города стояли депутации, одетые по-праздничному; словом, с ним обходились как с королем в день его восшествия на престол. В честь императора давались банкеты, балы и маскарады. Карл V въехал в Париж 1 января 1540 года, и город поднес ему в подарок громадную серебряную статую Геркулеса, на котором была накинута львиная кожа, сделанная из золота. Чтобы отблагодарить французов за такой радушный прием, император обещал выдать одну из своих племянниц за герцога Орлеанского, третьего сына Франциска I, и дать ей в приданое Милан: но он просил короля не докучать ему во время его проезда по Франции просьбами подписать какой-либо договор по поводу предполагаемого брака из боязни, что потом могут сказать, будто император подписал такой договор против своей воли; но в то же время император заявил, что лишь только достигнет он первого принадлежащего ему города, как даст королю такое обеспечение, что король останется этим вполне доволен. Первым наследственным городом, которого достиг Карл V, был Валансьенн. Когда он туда приехал, посланники короля Франциска просили его исполнить данное слово; тогда только император снял с себя маску и положительно объявил, что ничего не обещал. После такого вероломного поступка французский король мог только сожалеть, что не последовал советам Трибуле.

Анекдот, в котором упоминается, что Трибуле дал совет королю Франциску задержать Карла V в Париже, рассказывается еще иным, более пикантным образом. Король увидел как-то, что его шут писал на своих табличках, которые он называл «Дневником глупцов», имя императора Карла V и спросил у Трибуле, что это значит:

– Я пишу имя императора за ту глупость, которую он сделал, что прошел по Франции.

– А что ты скажешь на это, если я его отпущу из Франции? – спросил король.

– Тогда я сотру его имя и напишу твое.

К несчастью, доподлинность этих анекдотов весьма сомнительна. Трибуле умер в 1589 году, как мы упоминали об этом раньше, именно тогда, когда Карл V проходил через Францию, отправляясь в Гент. Жаль предполагает, что Трибуле умер даже ранее 1529-го, потому что Жан Mapo, который уже сам не жил в это время, говорит о Трибуле в прошедшем времени, как об этом мы упомянули выше: «Трибуле был дурак с рогатой головой».

Здесь заметим, кстати, что сын Жана Mapo Клемент Маро, камердинер Франциска I и затем его сестры Маргариты Наваррской, слава которого крайне странным образом затмила славу его отца, в своем «Послании петуха к ослу», изданном в 1535 году, говорит о маврах, прибегавших из Туниса для того, чтобы оспаривать у шута милости двора:

«Не знаешь разве ты? Тунис ведь взят. А Трибуле теперь имеет братьев и сестер»[40].

С другой стороны, в штат придворных служащих за 1534—1535 годы говорится о Николае Ферриале, брате Трибуле, а не о брате «покойного» Трибуле, так как, если бы шута «в то время уже» не было бы в живых, то непременно следовало бы так выразиться. Трибуле, шут Франциска I, вероятно, умер около 1536 года.

В сущности, если бы Трибуле и был бы жив, как утверждают эти анекдоты, то он совершенно не походит ни на Трибуле Бернье, ни даже на Трибуле Рабле, хотя автор «Пантагрюэля» два раза дает ему эпитет юродивого; лицо, которое изображает священник Медона в знаменитом свидании с Панургом, именно и есть настоящий дурак. Панург спрашивает у Трибуле, хорошо ли он сделает, если женится, и рассказал ему о своем деле в самых красноречивых и изящных выражениях. Но прежде чем последний успел кончить, Трибуле ткнул его кулаком в спину, дал ему в руки бутылку и свиной пузырь с горохом и вместо всякого ответа сказал, качая головой: «Богом тебе клянусь, остерегайся монахов». С этими словами он отошел прочь и стал играть пузырем, прислушиваясь к звуку горошин. После этого от него нельзя было добиться ни одного слова: Панург хотел еще обратиться к Трибуле с каким-то вопросом, но тот вынул свою деревянную шпагу и хотел было ударить своего собеседника. Панург тогда сказал. «Нечего сказать, прекрасное решение. Этот шут очень глуп, этого нельзя отрицать, но еще глупее тот, который его ко мне привел, а я глупее всех, потому что сообщил ему свои мысли».

Что же касается до того Трибуле, которого изобразил Виктор Гюго, то это такой тип, который внушает к себе полное сочувствие; поэт обессмертил имя шута Франциска I. Эта идеальная личность, жертва отцовской любви, облагородила презренную должность королевского шута; это в полном смысле человек, он страдает, плачет и мстит за себя, и только одно его имя напоминает исторического и легендарного Трибуле.

Как кажется, кроме Трибуле, при дворе Франциска I было еще много и других шутов. Клемент Mapo оставил нам эпитафию некоего Жуана, шута Луизы Савойской, матери короля:

«Я был Жуаном, но никогда не имел жены, и глупость моя была очень велика. Все дураки и все Жуаны, приходите сюда за меня молиться, но только один после другого, а никак не вместе; это место, как мне кажется, очень мало для всех. Притом все вместе могут говорить очень громко, а это потревожит мой покой. Кроме того, если какой-нибудь умный человек прочтет мою эпитафию, то я приказываю, если он вздумает посмеяться, то пусть лучше пройдет мимо. Разве можно смеяться над умершим?»

В сущности, этот Жуан известен только по этой эпитафии Mapo. Конечно, он не был единственным соперником Трибуле. Еще упоминается о некоем Вилльманоше, который, по словам Паскье[41], не отличался большою глупостью, а только когда заходила речь о его свадьбе, то он говорил, что нет ни одной принцессы, которая не была бы в него влюблена. Конечно, вероятно, к этому Вилльманошу следует отнести и два ответа Франциска I, о которых упоминает Бонавентур де Церье, не объясняя в точности имени автора этих ответов. «Так как в этой книге[42] говорится о Трибуле, то мы назовем еще одного шута, который посоветовал королю для улучшения его денежных средств, необходимых для войн, следующее: “Одно из этих средств, государь, – сказал шут, – это то, чтобы ваши обязанности исполнялись бы попеременно некоторыми жителями королевства[43], сделав это, я ручаюсь, что у вас прибавится, по крайней мере, два миллиона золотом”». Конечно, король и его приближенные много смеялись над этим. Другое средство заключалось в том, чтобы издать эдикт, по которому кровати всех монахов должны быть проданы, а вырученные деньги внесены в казну.

Однако ни Жуан, ни Вилльманош не затмили звезды Трибуле при дворе Франциска I. Любимый шут до самой смерти оставался при занимаемой им должности. Но в следующее царствование и даже с 1536 г. эта должность перешла к другому, который действительно был умным человеком или, по крайней мере, очень ловким; он был представлен потомству Брантомом. Притом никто не оспаривал тех острот, которые приписывались этому шуту, как оспаривались разные острые словечки, приписываемые Трибуле. Этот король шутов и мистификаторов своего времени был знаменитый Брюске.

V

Официальные шуты (продолжение). – Брюске.

Настоящее имя Брюске было Иган-Антуан Ломбар. Его прозвали Брюске вследствие живости его характера и его скорых возражений.

Он был родом из Прованса и после своих первых дебютов занял уже известное положение в среде шутов. Лишь только он брал в руки жезл, как становился мастером своего дела. При исполнении своих обязанностей шута он призывал на помощь свое пылкое воображение и весь запас остроумия детей этой чудной и веселой страны – Прованса, которые отличаются свободным независимым умом. Прованс – это колыбель замечательных ораторов и вообще тех талантливых людей, которые сыграют всякую роль с одинаковым успехом, хотя бы даже это была роль шута.

«Первым дебютом Брюске, – говорит Брантом, был лагерь в Авиньоне (во время вторжения Карла V в Прованс, в конце 1536 года); Брюске отправился туда, чтобы заработать немного денег; он назвался врачом и, чтобы лучше разыграть свою роль, отправился в ту часть лагеря, которую занимали швейцарцы и ландскнехты. Он ни одного из них не вылечил, а многих отправил к праотцам, потому что несчастные умирали как мухи… Но самое худшее было то, что Брюске скоро открыли и предали суду; дело дошло до коннетабля герцога Монморанси; тот приказал его повесить[44]. Об этом донесли дофину, что Брюске – это самый забавный человек в мире и его необходимо спасти. Дофин, впоследствии король Генрих II, приказал привести Брюске к себе и, найдя его действительно очень забавным, взял к себе на службу. С этого времени и началась карьера Брюске в качестве шута. Когда Брюске был представлен дофину, то последний обратился к нему с вопросом, не стыдно ли ему было уморить всех этих людей своими лекарствами. «Государь, – ответил Брюске, – разве покойники жалуются на меня? Ведь я вылечил их навек от лихорадки».

Перрониана, сборник острот и шуток, приписываемых знаменитому кардиналу дю Перрону[45], где рассказывается совершенно иначе о первых дебютах Брюске: «Он был родом из Прованса и сначала занимался адвокатурою. Он прибыл ко двору по какому-то делу и в течение трех месяцев ничего не мог сделать. Он пустил в ход всевозможные средства, но все было напрасно; тогда он взялся за шутовство и имел успех; видя, что адвокатура, которою он занимался, дает ему слишком мало прибыли, он совершенно ее бросил и вступил в должность придворного шута, что, конечно, для него было более прибыльно…»

Конечно, следует признаться, что анекдот, приведенный Брантом, очень пикантен и дает более полную идею о талантах и смелости Брюске, чем анекдот, рассказанный в Перронианах. Но каков бы ни был источник, вследствие которого Брюске был осыпан и такими милостями, все же его повышение совершилось слишком быстро; Брюске был причислен ко двору дофина и сделался сначала смотрителем за гардеробом принца, потом его камердинером и, наконец, почтмейстером в Париже. Подобная должность была очень выгодна; Брюске в скором времени сделался очень богатым; но все же почта приносила ему сравнительно меньший доход, чем его разные выходки у принцев и у знати; он обыкновенно намечал какую-нибудь дорогую вещь и употреблял всевозможные ухищрения, лишь бы только заполучить ее. Так он поступил с герцогом Альбою[46] в Брюсселе, когда кардинал Лотарингский приехал туда для заключения мира в Кото-Камбрези. Мир был подписан 3 апреля 1559 года с Филиппом II, королем испанским; этим был положен конец итальянским войнам.

Кардинал Карл Лотарингский, брат знаменитого Франсуа де Гиза, был назначен Генрихом II подписать этот мир, подготовленный коннетаблем де Монморанси, бывшим в плену у испанцев после поражения при Сен-Квентине. Кардинал взял с собою Брюске и представил его королю Филиппу II, которому шут очень понравился, тем более что последний хорошо говорил по-итальянски и по-испански. Филипп II осыпал его дорогими подарками, но казалось, что шуту и этого было мало: однажды давался большой обед по случаю заключения мира; на этом празднестве присутствовало много знатных дам и мужчин; в конце обеда, когда уже были поданы фрукты, Брюске устремляется к одному из концов стола, берет края скатерти, завертывается в нее, постепенно собирая в то же время ножи, тарелки и блюда, так что, когда он обвернулся во всю скатерть, то положительно очутился нагруженным приборами, но все это он сделал так быстро и осторожно, что король и все приглашенные много смеялись. Филипп приказал выпустить шута и отдать ему всю его добычу. Но что всего удивительнее, так это то, что Брюске даже не порезался ножами, которые были завернуты в скатерти.

Но это, конечно, была не единственная выходка Брюске при дворе короля Филиппа II. Последний также держал у себя в Мадриде шута и хотел показать его французскому двору; но все время, которое испанский шут провел в Париже, Брюске мистифицировал его, сколько только мог.

По словам Братома, шут Филиппа II во время своего пребывания в Париже был послан к Брюске, который должен был его поместить у себя и содержать, но хитрый шут постоянно обманывал испанца.

У испанского шута были взятые с собою в Париж четыре прекрасные лошади, которых Брюске посылал каждую ночь с почтою, но никто об этом не подозревал из людей испанца, потому что за ужином их подпаивали вином и они спали как убитые. Когда испанский шут увидел, что его лошади стали худеть, то Брюске объявил ему, что это происходит от воды Сены и что так будет продолжаться, по крайней мере, два месяца, пока лошади совершенно не привыкнут к ней. «Так, обыкновенно, бывает со всеми лошадьми иностранцев», – заметил шут. Однажды испанский шут встал как-то ранее обыкновения, а почтарь несколько запоздал и первый увидел своих лошадей в мыле и воскликнул:

– Ах, Брюске, мои лошади обливаются потом, верно, их гоняли всю ночь.

Но Брюске успокоил его, сказав, что в то время, как поили лошадей, они легли в воду; словом, он обманывал своего гостя, как только мог.

«Король Генрих подарил испанскому шуту хорошую золотую цепочку, которая стоила триста экю. Брюске заказал и себе точно такую же цепочку, только медную, но велел ее позолотить как можно лучше и затем обменялся цепочкою с испанским шутом. Когда последний уехал во Фландрию, то Брюске написал все откровенно королю Филиппу, заметив при этом, что его шут не более как глупый фат. Когда Генрих II узнал об этом, то остался этим очень недоволен и приказал Брюске отослать обратно испанскому шуту его цепочку: последний мог бы подумать, что сам король подарил ему, в насмешку, медную цепочку. Брюске, конечно, исполнил приказание короля, и Генрих II наградил его за это».

Конечно, это были грубые шутки, которые напоминают мошенничество бродяг. Но вот еще oдин пикантный рассказ о выходке Брюске; тут он уже является настоящим шутом, забавным и остроумным, а не мистификатором, не разбирающим средств для своих шуток.

Король Генрих II торжественно въехал в Руан в 1550 году и председательствовал в торжественном заседании Нормандского парламента. Королева Екатерина Медичи, Мария Лотарингская, вдовствующая королева, регентша Шотландии, вдова Иакова V и придворные дамы их свиты присутствовали на этом заседании в соседней комнате, отделенной от залы трельяжем из орешника так, чтобы они могли все видеть, но их бы никто не видел. Заседание не представляло никаких особенностей и было довольно скучным благодаря напыщенной речи генерального адвоката Мартинбоца, который должен был приветствовать короля. Но лишь только король вышел из залы, то королевы и их свита вышли из соседней комнаты в залу, чтобы несколько развлечься, и уселись в креслах судей, тогда как королева поместилась на троне, с которого только что сошел король. Брюске, конечно, также был в свите короля и занял место на скамье адвокатов. Затем, с апломбом консула, прерванного в своем деле, он стал говорить быстро и оживленно, решая одно дело за другим, защищая то ответчика, то истца, пересыпая свою речь латинскими цитатами и подводя статьи закона; конечно, присутствовавшие здесь королевы и сопровождавшие их дамы умирали со смеху: когда Брюске кончил, то все дамы отправились осматривать здание, и королева пожертвовала сумму в сто фунтов на заключенных.

Главный регистратор парламента, свидетель такого чрезвычайного заседания, увековечил его память, внеся это в регистр после официального заседания, которое, благодаря скучной болтовне Мортинбоца, было менее занимательно[47].

Шутка Брюске почти два века спустя опять всплыла на поверхность в присутствии таких же знаменитых особ. В 1837 году герцог Орлеанский, старший сын Людовика-Филиппа, посетил суд в Руане вместе с герцогиней Орлеанской. Господин Флоке, главный регистратор суда, попросил позволения у высоких посетителей прочитать им некоторые извлечения из регистра парламента; это чтение вызвало всеобщий смех. Это был протокол того заседания, в котором Брюске выразил таким блестящим образом свои способности по части юридических наук.

Это не в первый раз, что Брюске смеялся над судебными властями. Гийом Буше[48] приводит еще другую выходку этого шута, жертвою которой сделался советник парижского суда:

«Я расскажу вам еще об одной выходке Брюске, и вы от души посмеетесь над этим. Один из советников парижского суда обедал в одном из предместий, где Брюске был почтмейстером: советник обратился к нему, прося его дать ему оседланную лошадь, чтобы только доехать до суда. Брюске, проигравший в суде какое-то дело, дал советнику самую лучшую из почтовых лошадей. Советник сел на нее в своей судейской мантии, Брюске послал за ним вслед почтаря, который стал трубить в рожок и погонять лошадей; лошадь, на которой сидел советник, также пустилась в галоп, так что седок никак не мог остановить своего коня до следующей почтовой станции. Можете себе представить, как смеялся Брюске, когда увидел советника, возвращающегося обратно и всего в грязи».

Брюске очень часто нападал и на духовенство, даже на пастырей церкви, как это видно из анекдота, о котором упоминает Ноэль дю Файль.

Один епископ сделался предметом насмешек Брюске; это духовное лицо очень боялось смерти, и даже никто из приближенных не осмеливался произносить слова «умер», а обыкновенно говорили: он болен, но теперь совершенно здоров. Однажды епископ возвращался в свой замок, отстоявший на один лье от города, который был его местом службы. Брюске узнал этого человека с таким странным характером и поехал вслед за епископом; пришел в его замок, раскланялся с хозяином, попросил у него благословения, отведал предложенного вина, поблагодарил его преосвященство и сказал, что должен оставить замок, так как ему необходимо было в тот же вечер быть в городе; затем, попросил метрдотеля снабдить его письмом, чтобы можно было достать свежих лошадей в городе, когда он поедет дальше. Заручившись письмом, Брюске переменил на нем адрес и написал новое письмо, стараясь подражать почерку метрдотеля, выводя длинные готические буквы, именно такие, над которыми смеялся Эразм, говоря, что все знатные люди пишут такими буквами благодаря своему полному невежеству в науках, потому что они считали такое знание слишком унизительным для себя. Прибыв в город, Брюске представил это подложное письмо викарию, который, прочитав его, был очень удивлен, что епископ на пути в замок был очень утомлен и скончался от апоплексического удара, приехав в замок; епископу не пришлось, как он этого всегда желал, умереть среди своей дорогой паствы. Поэтому прислуга замка просит, чтобы духовенство города прибыло в замок с надлежащей церемонией для переноса тела епископа в собор. Лишь только в городе разнесся слух о смерти епископа, как тотчас город был увешан черными флагами, заказан гроб и воздвигнут катафалк.

На следующий день, с самого раннего утра, в замок прибыло духовенство из города с траурной колесницей, чтобы перевести тело; в это время епископ спал невозмутимым сном, но погребальное пение разбудило его, он, испуганный, вскочил со своей постели, позвал слуг и спрашивал их, что это значит. Конечно, все это скоро открылось, и представьте себе негодование епископа».

Однако при дворе Генриха II был соперник Брюске, вполне его достойный и который хотя и был маршалом Франции и принадлежал к одной из знаменитых фамилий Флоренции, но все же не пропускал случая отвечать на мистификации королевского шута. В этой борьбе с ловким флорентийцем не всегда последнее слово оставалось за Брюске. Но тут мы опять вернемся к Брантому, который посвятил двадцать страниц своей книги описанию борьбы, происходившей между Брюске и маршалом Строцци[49].

«Маршал Строцци очень любил задевать Брюске и вел с ним постоянную борьбу; точно так же и королевский шут отвечал ему шутками и остротами на все его нападки.

Однажды во дворце было большое празднество, и маршал Строцци явился в полном параде; на нем был великолепный плащ черного бархата, вышитый серебром по тогдашней моде. Брюске очень завидовал такому красивому плащу и хотел посмеяться над маршалом. Шут отправился в королевскую кухню, взял свиного сала и смешал его с яйцом; затем с этим снадобьем отправился опять в королевские покои, подкрался незаметно к маршалу Строцци, вымазал ему всю спину приготовленной им в кухне смесью и затем, повернув его к королю, сказал: “Государь, посмотрите, какие красивые золотые аксельбанты у маршала”. Король никак не мог удержаться от смеха, а маршал нисколько не рассердился, а только сказал: “Поди, Брюске, скажи моим людям, чтобы они мне принесли другой плащ, а этот возьми себе, так как, верно, тебе очень хотелось его приобрести и потому можешь его взять, но только даю тебе честное слово, что ты мне за это заплатишь”.

Несколько дней спустя, когда Брюске совершенно забыл об этом происшествии, как вдруг маршал Строцци явился к нему в почтовый дом, где бывал несколько раз и прежде и хорошо заметил ту комнату, в которой Брюске прятал свою серебряную посуду – у него было много серебра, частью подаренного, частью (выпрошенного); но этот маршал привел с собою искусного слесаря, которого он одел как принца и дал ему необходимые наставления. Придя к Брюске, он стал с ним прохаживаться по комнате и сделал незаметный знак мнимому принцу, чтобы показать ему, где находится заветная комната; затем маршала взял под руку Брюске и увел его гулять сначала в сад, потом отправился вместе с ним осматривать его конюшни. В это время мнимый принц и его свита обделали все, как следует: слесарь искусно отпер замок и также искусно запер его, так что этого никак нельзя было заметить; свита мнимого принца захватила о собою все серебро, а сам он пошел проститься с Брюске и даже отказался от его угощения. Несколько дней спустя Брюске явился к королю, когда тот только что встал; шут был мрачен и задумчив и пожаловался королю на маршала Строцци. Но последний, узнав о жалобе шута, стал над ним смеяться, говоря, что он так часто обманывал других, а теперь его самого обманули. Брюске был крайне раздражен такою выходкою маршала Строцци и, конечно, ему было не до смеха, тем более что по своей природе он был очень скуп. Тогда маршал Строцци отдал Брюске почти все, но удержал посуды только на пятьсот экю, а всей посуды было на две тысячи экю. Эти пятьсот экю были отданы слесарю и его товарищам. Брюске остался доволен тем, что получил три четверти своего имущества.

В другой раз маршал Строцци приехал к королю на прекрасном коне, покрытом дорогою попоною, вышитою серебром. Он не отдал бы этого коня за пятьсот экю. Маршал, доехав до подъезда дворца, сошел с коня и поручил его надзору своего лакея, на время своего визита к королю. Брюске только что вышел из Лувра и видел, как маршал сходил с лошади. Шут подошел к лакею, который стерег коня, и сказал ему, что маршал Строцци забыл один необходимый пакет дома и просил его, Брюске, привезти ему этот пакет и взять его лошадь, с тем только, чтобы он хорошенько смотрел за нею. Лакей не задумался ни на минуту отдать ему лошадь, так как он часто видел, как маршал разговаривал с Брюске. Между тем шут вскочил на лошадь и поехал прямо к себе домой, там он обрезал ей гриву и половину уха; затем он расседлал ее и снял с нее чепрак. Вскоре приехал на почтовый двор курьер, ему понадобилась почтовая лошадь, которая могла бы везти большой чемодан; тогда Брюске распоряжается, чтобы лошадь маршала оседлали бы почтовым седлом, на которое нагрузили тяжелый чемодан и погнали ее до Лонжюмо… Когда лошадь вернулась обратно, то Брюске отправил лошадь в таком виде к маршалу и приказал сказать сопровождавшему ее почтарю: “Мой господин посылает обратно вам вашу лошадь; она вполне годится для почты, я ее испробовал отсюда до Лонжюмо; она в три четверти часа проскакала туда и обратно; он спрашивает у вас, маршал, не продадите ли вы ее за пятьдесят экю, тогда он их вам пришлет”. Маршал Строцци, увидев, до какой степени обезображена его лошадь, послал сказать Брюске: “Отведи ее обратно к твоему господину, пусть он ее оставит у себя”.

Несколько дней спустя маршал Строцци вздумал отправиться к королю в Компьен на почтовых лошадях и послал сказать Брюске, чтобы тот прислал ему двадцать самых лучших лошадей, иначе он с ним рассорится. Маршал оставил для себя только семь лошадей и одну вьючную. Затем он дал несколько лошадей своим бедным солдатам, которым приходилось возвращаться пешком в свои полки, но почтарь этого не заметил, так как ему было сказано, что эти люди приедут после: две лошади маршал продал двум мельникам из Понтоменье для перевозки муки; эти последние лошади были куплены с большим удовольствием, так как за них спросили очень дешево. Несколько дней спустя эти лошади были пойманы почтарями на границе в то время, когда они перевозили муку. Этих лошадей задержали, и Брюске обратился с жалобою в суд; но заведенная тяжба обошлась шуту очень дорого, так что и сами лошади этого не стоили[50].

Что же касается других лошадей, на которых ехал сам маршал Строцци, то они довезли его до Компьена и были до такой степени измучены, что их там и оставили. Таким образом, Брюске пришлось очень дорого заплатить за обезображенную им лошадь маршала: но все эти шутки сопровождались только смехом и остротами».

«В другой раз, – рассказывает еще Брантом, который неутомимо рассказывает в своей книге о всех выходках своего любимого шута, – Брюске отправился к маршалу Строцци и стал просить последнего примириться с ним и не делать ему таких неприятностей, которые так дорого обходятся. Вследствие заключения такого условия Брюске пригласил маршала к себе обедать вместе с несколькими придворными и обещал их угостить на славу. Маршал согласился принять приглашение и в назначенный день приехал к Брюске вместе с несколькими придворными. Когда они приехали, шут радушно их встретил, у него была перекинута через плечо салфетка, точно он сам хотел исполнять обязанность метрдотеля. “Успокойтесь, господа, – сказал Брюске, – я сам принесу вам кушанье”. Действительно, он тотчас же его принес. Первым блюдом были пироги всевозможных величин – и большие, и средние, и маленькие, все они были прямо из печки, и от них пахло очень хорошо; видно было, что он не поскупился положить в эти пироги пряностей: тут была и корица, и даже мускат. Когда все гости сели за стол, то хозяин сказал им:

– Садитесь, господа, кушайте и постарайтесь поскорее истребить это кушанье, чтобы очистить вам место для других, которые я вам тотчас подам.

Однако Брюске, сказав это, надел шляпу, пристегнул шпагу и отправился в Лувр известить короля о своем пиршестве. Гости между тем принялись за принесенные пироги. Но что же оказалось? В одном была запечена лошадиная кожа, в другом уздечки, а то и копыта и т.д. Некоторые из гостей, не успевшие разглядеть, в чем заключается начинка, уже откусили пирога и стали его выплевывать. Конечно, они не ожидали такой выходки от Брюске и надеялись, что он сейчас подаст им хорошего мяса, но их ожидания были напрасны; никто не являлся; тогда они стали просить пить; им подали самого лучшего вина, гости выпили, развеселились и, казалось, забыли о выходке Брюске. Допив поданное вино, они потребовали еще; тогда слуги и почтари, которые также прислуживали за столом, объявили, что их господин приготовлял сам это вино и приказал сказать, чтобы гости сказали, который из этих сортов они находят самым лучшим, такой им и подадут. Приглашенные много смеялись, говорили, но прошло уже несколько времени, а Брюске все не было; тогда они спросили у слуг, куда девался их господин? На это им отвечали, что король прислал за их господином и он поспешно отправился во дворец. Тогда гости спросили, не подадут ли им еще какого-либо угощения, и получили отрицательный ответ. Гости встали из-за стола и отправились в кухню. Там они не нашли никого, печь была совершенно холодная, и вся посуда на месте. Тогда эти господа порешили уйти, взялись за свои шляпы и шпаги и хотели пойти поискать, где можно было бы пообедать; они чувствовали сильный голод, потому что уже было далеко за полдень.

Я еще забыл сказать, что когда Брюске подавал на стол свои знаменитые пироги, то он вошел в столовую в сопровождении своих почтарей; их было числом до тридцати человек, и все они трубили в рожки, точно приехали на почтовую станцию перекладывать лошадей. Затем, когда он пригласил маршала к столу, то сказал, что будет угощать его тем, что у него найдется в доме, и тут он стал насмехаться над теми, которые, давая обеды, бегают по соседям занимать не только посуду, но далее и деньги.

Маршал Строцци никогда не любил оставаться в долгу у шута, он всегда мстил ему за все его шутки и выходки, и на этот раз он отплатил ему за обман».

«Маршал, – продолжает Брантом, – всегда смеялся над обманами Брюске, но в то же время он придумывал какой-нибудь план, чтобы не остаться в долгу у шута; несколько времени спустя после знаменитого обеда маршал приказал увести у Брюске его любимого лошака, что было очень легко сделать, так как это животное водили на водопой привязанным к хвосту других почтовых лошадей. Когда лошака привели к маршалу, он приказал его заколоть, снять с него шкуру и мясо употребить частью для начинки пирога, а частью поджарить. Затем маршал пригласил Брюске к себе обедать, уверив, что он его не обманет, а угостит как следует. Брюске отправился на обед к маршалу и с большим аппетитом поел и пирога, и жаркого; у шута был всегда хороший аппетит, а в то время он чувствовал голод и наелся досыта. После обеда маршал спросил у своего гостя:

– Хорошо ли я угостил тебя, Брюске?

Шут ответил, что он вполне сыт и никогда так хорошо не ел, как в тот день.

– А слушай, – снова спросил его маршал, – не желаешь ли ты узнать, чем я тебя угостил?

И он тотчас приказал принести голову его лошака, разделанную наподобие кабаньей, и сказал ему:

– Вот чье мясо ты ел, Брюске. Узнал ли ты эту голову?

Брюске пришел в ужас; он даже почувствовал тошноту; кроме того, ему стало грустно, что он с таким аппетитом уничтожал мясо своего любимого лошака, который так часто возил его и в поля, и по городу».

«В другой раз маршал опять устроил шутку с Брюске; королева пожелала видеть жену Брюске, о которой маршал Строцци рассказывал, что она очень безобразна собою, что и было на самом деле; она сказала об этом шуту и попросила, чтобы тот непременно привел к ней свою жену; Брюске, конечно, исполнил желание королевы и привел к ней свою супругу, одетую в венчальный наряд и с распущенными по плечам волосами; она должна была улыбаться, точно действительно должна идти под венец; Брюске также был одет как новобрачный и одинаково улыбался и корчил веселое и счастливое лицо, держа за руку свою жену. Кроме того, Брюске предупредил королеву, что его жена была совершенно глуха и разговор с нею не может представлять никакого интереса; но королева ничего не хотела слышать и пожелала во что бы то ни стало ее видеть и поговорить с ней о ее хозяйстве, о ее времяпровождении и о жизни ее мужа. С другой стороны, Брюске уверил свою жену, что королева совершенно глуха и потому с ней следует говорить как можно громче. Кроме того, шут приказал жене, что когда она будет представлена королеве, то должна ей сделать очень низкий реверанс и сказать:

– Ваше величество, да избавит вас Господь Бог от всякого зла.

Когда жена Брюске явилась к королеве и действовала согласно указаниям мужа, то королева стала ее расспрашивать о ее времяпровождении и о хозяйстве, стараясь говорить так громко, как только она могла. Брюске оставил свою жену одну с королевой, и если последняя говорила громко, то первая положительно кричала, как помешанная; их разговор отдавался даже на дворе.

В это время приехал и маршал Строцци, но Брюске заранее предупредил свою жену, что и маршал был до такой степени глух, что ему нужно кричать в ухо. Маршал тотчас догадался, что это штуки самого Брюске, и, взглянув в окно, увидел одного из королевских охотников, позвал его к себе и сунул ему несколько экю, чтобы тот трубил в свой рожок, висевший у него на поясе, в ухо жене Брюске, пока он не сделает ему знак, что довольно. Затем маршал обратился к королеве и сказал:

– Ваше величество, эта женщина глуха, и я берусь ее вылечить.

Затем он стал держать голову жены Брюске, а охотнику приказал трубить ей в уши; несчастная вырывалась из рук маршала, но тот крепко держал ее, а охотник трубил до тех пор, пока совершенно не оглушил ее; жена Брюске была больна в течение целого месяца, и ее лечение обошлось дорого. Таким образом, Брюске, заставивший других кричать громко, чтобы говорить с его женою, которую выдавал за глухую, теперь сам должен был говорить с нею очень громко, чтобы она могла его слышать, пока она совершенно не выздоровела; это, конечно, не очень приятно было шуту, потому что его жена, часто недослышав мужа, делала все наоборот, чем он приказывал».

Конечно, это была крайне глупая шутка, и она дает нам скорее представление о грубости нравов того времени, чем об уме маршала Строцци и Брюске. Весьма естественно, что это крайне удивляет читателей, так как в это время двор Валуа считался одним из самых блестящих в Европе дворов, где все отличались самою изысканною вежливостью и соблюдали самый строгий придворный этикет, а между тем эти люди нисколько не считали постыдным для себя находить удовольствие в таком жестоком развлечении, как в том, что бедная женщина является жертвою шутки вельможи. Брюске отомстил за это очень забавным способом:

«Однажды, – рассказывает все тот же Брантом, – маршал Строцци приехал на почтовых в Париж к пасхальной заутрене, но отправился прямо к себе в дом, находившийся в Сен-Жерменском предместье; он не хотел, чтобы кто-нибудь знал о его приезде, а намеревался явиться ко двору только после праздника. Но Брюске узнал об этом от того почтаря, который привез маршала; тогда он нанял двух францисканских монахов, заплатив им по экю; он рассказал им, что в Париж приехал один вельможа, который живет в предместье Сен-Жермен, куда он, Брюске, и отведет их; этот вельможа одержим злым духом, потому что он не хотел явиться к заутрене и не желал видеть духовных лиц; поэтому монахи сделают доброе дело, если отправятся к нему, снесут ему святой воды и постараются вразумить его своими наставлениями. Монахи, конечно, согласились совершить такое доброе дело и отправились вместе с Брюске. Дорогой шут объяснил еще монахам, что им придется иметь дело не только с человеком, но и с дьяволом. Монахи ответили ему на это, что они ничего не боятся, так как им приходилось встречать на своем веку много подобных людей. Брюске проводил монахов не только до дома маршала, но даже ввел их в его покои; слуги хорошо знали Брюске, и когда тот объявил им, что сам маршал пожелал видеть этих монахов, чтобы поговорить с ними по душам, то, конечно, его пропустили беспрепятственно вместе с его спутниками. Брюске дошел до спальни маршала, впустил туда монахов, а сам остался в соседней комнате. В это время маршал лежал в постели и читал какую-то книгу; монахи, вошедши в комнату маршала, спросили его, как он себя чувствует душевно и телесно. Маршал, увидев монахов, пришел в ярость; он закричал на монахов, что им здесь нечего делать и что он предлагает им тотчас же удалиться, так как он вообще не любил монахов; но последние стали читать ему наставления, чего он также терпеть не мог. Строцци вскочил с постели и схватился было за шпагу, которая висела у его изголовья, но один из монахов предупредил его и сам схватил эту шпагу, как ему еще заранее посоветовал Брюске. Маршал, вскочив с постели, хотел отнять у монаха свою шпагу, произошла борьба, послышался крик и шум, прибежала прислуга маршала и даже сам Брюске со шпагою в руке, затем он спокойно увел монахов. Конечно, слух об этом происшествии скоро дошел и до короля, который не знал о приезде маршала и много смеялся его странной скрытности. Маршалу волей-неволей пришлось отправиться во дворец и посетить короля».

Вскоре, конечно, все узнали, что такая шутка была устроена не кем иным, как Брюске, и бедному шуту едва не пришлось дорого поплатиться за такую необдуманную выходку. В это время религиозного фанатизма подобная выходка считалась большим преступлением.

Дня два спустя после этого маршал принес жалобу инквизитору: Брюске был посажен в тюрьму. Тогда маршал объяснил все королю, и шут был освобожден из тюрьмы, так что избавился от кары инквизиторов.

Брантом рассказывает еще массу анекдотов о Брюске и, кажется, не без сожаления заканчивает свои рассказы об этом шуте. Он между прочим говорит, что Брюске представляет своим пребыванием при дворе богатый, даже почти неисчерпаемый материал. Королевский шут имел право говорить и делать, что он хочет, и мог страшиться только одних инквизиторов, но этим господам также нелегко было засадить королевского шута в свои ужасные подземелья, потому что на выручку такого узника всегда являлась королевская стража, которая и освобождала его по приказанию короля. Часто, когда вокруг трона царило безмолвие, один только королевский шут осмеливался возвышать голос и под бубенчики своего колпака начинал говорить, нисколько не стесняясь присутствия сильных мира сего. Но, несмотря на полное снисхождение, с каким Брантом относился ко всем поступкам Брюске, все же мы должны признаться, что этот шут заходил часто слишком далеко и в своих речах, и в своих действиях, словом, он всецело пользовался данной ему свободою.

Брюске пережил Генриха II и остался при дворе и в царствование Франциска II, и даже был во время царствования Карла IX. Но такое лицо, которое во время трех царствований забавляло своими шутками как и самих королей, так и их придворных, кончило очень дурно. Вот как Брантом оканчивает биографию Брюске.

«Наконец, бедного Брюске заподозрили в кальвинизме и что он ради этого терял и уничтожал пакеты и депеши короля, в которых заключались серьезные распоряжения относительно действий против гугенотов. Но это был вовсе не он, а его зять, если только последний действительно был гугенотом, это и погубило и его тестя, и его дом, который был разграблен во время первых смут. Брюске пришлось уехать из Парижа, и он приютился у мадам де Бульон в Нойянте и у мадам де Валентинуа, которая поместила затем шута у себя в память умершего короля Генриха II. Оттуда он написал письмо де Строцци[51], сыну маршала (о котором мы говорили), прося его ради памяти отца выхлопотать ему прошение, чтобы он мог окончить свою жизнь в мире и покое. Но ему недолго пришлось прожить в мире и покое, так как он вскоре умер».

Однако просьба, представленная г. Строцци Екатерине Медичи, которая благоволила к сыну маршала уже потому, что он был флорентийцем и милостиво приняла просьбу Брюске. В придворных отчетах во время царствования Карла IX за 1505 год, о чем упоминает Жаль, значится, что для Брюске была куплена щегольская обувь по случаю какого-то празднества, на котором присутствовали почти все придворные Карла IX. Следовательно, в упомянутом году Брюске еще числился в штате короля. Но уже в то время знаменитый шут был только тенью самого себя – печаль и горе сильно изменили его. Быть может, он занимал только почетное место в штате короля как свидетель предыдущих царствований. Но как бы то ни было, очевидно, что Брюске умер в 1565 году, совершенно противоположно Дедре и Дюродье, которые утверждают, что он умер у мадам Валентинуа в 1562-м или 1563-м, Брюске, следовательно, фигурировал в течение трети века от 1535 до 1565-го, играя роль официального королевского шута; самая счастливая жизнь Брюске была во время царствования Генриха II. О Брюске можно поистине сказать, что это был регент хора шутов, находившихся на официальной королевской службе.

VI

Шуты на официальной королевской службе. – Современники и последователи Брюске. – Тонен. – Регистратор Лорриса. – Сибила. – Матюрина безумная. – Шико.

У Брюске также были и товарищи при дворе Генриха II. Конечно, его преимущество в искусстве шутовства было настолько велико, что ни один соперник не осмеливался оспаривать у него первенство и поднимать жезл против его жезла. Но Брюске не всегда был при дворе; как почтмейстер, он должен был исполнять и свои служебные обязанности, и ему часто приходилось удаляться от двора. Иногда ему приходилось сопровождать какого-нибудь вельможу во время его дипломатического путешествия или какую-либо другую особу, как, например, кардинала Лотарингского, следовательно, для Брюске необходим был помощник, который мог бы развлекать короля во время отсутствия главного шута.

Этот помощник назывался Тонен или Тони, уменьшительное от Антуан. Он последовательно развлекал Генриха II, Франциска II и Карла IX с 1556 года, когда его имя фигурировало в первый раз в отчетах двора и до конца 1572 года, хотя, вероятно, он оставил должность королевского официального шута за несколько времени до своей смерти.

Брантом в своей книге «Знаменитые люди», рассказывая нам о Тонене, которого он хотя и не сравнивает с Брюске, но к которому все же относится несколько пристрастно.

«Сначала Тонен был шутом принца Орлеанского[52], он выпросил шута у матери, хотя она отдала его неохотно, думая посвятить Тонена церкви, чтобы тот молился за двоих из своих безумных братьев. Один из них назывался Гизин, а другой, имени которого я не припомню, принадлежал кардиналу Ферраре. Королева в данном случае выказала слишком большую наивность, потому что маленький Тони был еще безумнее своих братьев.

Но Тонена скоро так выдрессировали, что он сделался настоящим шутом; его научили всевозможным фарсам и шуткам, так что он нисколько не был хуже других шутов, занимавших официальную должность при королевском дворе. После смерти принца Орлеанского Тонен перешел к королю, который очень любил его и даже приказал Ронсару[53] написать в стихах биографию шута».

Но Тонен был прославлен не только Ронсаром и любимым королем, благосклонностью которого пользовались очень немногие, но даже заслужил милость у коннетабля де Монморанси; известно, что этот ужасный коннетабль не щадил никого и от него доставалось не только придворным, но и президентам, и советникам, и судьям. Он их называл ослами, телятами, глупцами и вообще считал их всех фатами.

Этот жестокий воин был неумолим относительно всякого рода возмущений: возмущений крестьян, бунтовщиков против налогов[54], весьма частых возмущений кальвинистов, бунтовщиков против Гизов; он совершенно спокойно прогуливался по сожженным им деревням и селам с четками в руках или же ходил между повешенными им несчастными или разрубленными на куски, что и послужило поводом к поговорке: «Избави нас, Боже, от молитв коннетабля!» Этот старый солдат, который никогда не улыбался во время своих служебных обязанностей, любил пошутить и посмеяться у себя за столом. Он любил и маленького Тони, которого часто сажал с собою обедать и обращался с ним, как с маленьким королем: если же его пажи и лакеи осмеливались сделать этому шуту неприятность, то коннетабль приказывал наказывать их розгами. Но Тонен был очень хитер и часто жаловался на пажей и лакеев безо всякой причины, лишь бы только потом посмеяться над ними… Коннетабль любил этого шута, потому что его любил король и, кроме того, еще потому, что он был очень забавен. Тонен называл коннетабля своим отцом и, как казалось, был к нему привязан, но только до известной степени. Сам коннетабль рассказывал, что Тонен, несмотря на свое безумие, был настоящий придворный и обыкновенно заискивал только у таких лиц, которые пользовались милостями короля, и он, коннетабль, испытал это на самом себе, именно в то время, когда он впал в немилость после смерти Генриха II[55].

Конечно, Тонен не обладал гибкостью ума Брюске, но все же он был настолько хитер, что понимал обязанности придворного состояния в том, что всегда следует поворачиваться к восходящему светилу.

Рядом с Брюске и Тоненом фигурировали в придворных отчетах и имена других шутов в царствование Франциска I и Генриха II. Из них мы назовем мэтра Мартена, называемого Балльи и принадлежавшего к дому герцогов Орлеанского и Ангулемского; мадам Рамбулье, Катло и Ли-Жардиньер находились в штате Маргариты Наваррской, сестры Франциска I. Но нам известны лишь имена этих шутов, и то благодаря только аккуратности отчетов по расходам королевского двора; действительно, казнохранители вели отчетность с самою безупречной аккуратностью.

При дворе Карла IX, кроме Брюске и Тонена, был еще и регистратор де Лоррис, который пользовался некоторой известностью; когда же он умер, то Карл IX взял к себе некоего Этьена Дойни и Розьеров, но о них почти ничего не упоминается в придворных летописях.

Но наибольшей известностью пользовались после Брюске два шута: Сибило и Шико; оба они находились при особе Генриха III.

Сибило нельзя причислить к шутам, обладавшим умом, уже потому, что у него был наставник, а это доказывает некоторую слабость ума. Вообще Сибило был склонен к пьянству, но был очень забавен, являясь с палкою в руке, с пеною у рта и напоминая бешеную собаку; король, видя его в таком исступлении, умирал со смеху; но когда Сибило появлялся в таком виде на улицах или на площадях, то все убегали от него как от сумасшедшего. Но об этом рассказывает Лебер, который основывается на речи одного из самых ревностных членов лиги, Жана Буше, бывшего кюре в Сен-Бенуа, а позднее назначенного ректором Парижского университета и приором Сорбоннского. Конечно, написанный им портрет Сибило не лестен, но все же вряд ли можно принять на веру слова такого человека, который всенародно выражал свою радость по поводу убийства Генриха III[56], вряд ли он мог добросовестно относиться как к королю, так и к его шуту Сибило.

Генрих III был не такой король, который мог бы удовольствоваться одним шутом. Он вообще любил заниматься различными мелочами. Часто он проводил целые дни за завиванием своих волос, за выбором ожерелий для королевы или за вырезанием из священных книг картинок, которыми он оклеивал стены своих молелен; он даже часто любил играть с собачонками или пускал волчки; но вдруг на него нападало религиозное настроение, он одевался монахом и с четками в руках следовал за процессией кающихся. Конечно, такой человек должен был любить и шутов. У него были Сибило, Шико и знаменитая Матюрина, первая юродивая, зачисленная в штат короля. Прежде женщины были только в штатах королев и принцесс. Матюрина была женщина с умом, с характером, всегда готовая на ответ, преданная католической религии; эта женщина не останавливалась ни перед какими средствами, лишь бы только обращать гугенотов в католическую веру. Когда Генрих III принужден был оставить Париж после дня баррикад (12 мая 1588 года), очистив таким образом место для самолюбивых замыслов герцога Гиза, Матюрина осталась в Лувре, как бы для того, чтобы стеречь дворец и сохранить его для настоящих королей. Библиофил Жакоб рассказывает в своей «Disertation sur les fous de France», что когда Генрих IV вступил в Париж в ночь на 22 марта 1594 года и, прослушав молебен в соборе Богоматери, отправился в Лувр, которого он не видал со времени Варфоломеевской ночи, первое лицо, которое он встретил на лестнице, была Матюрина, прибежавшая встретить своего короля, как собака Улисса в Одиссее.

Матюрина осталась в своей должности и при Генрихе IV и играла важную роль в одном происшествии, о котором рассказывает Л’Этуаль в своем «Journal de Henri IV»[57].

«Во вторник, 27-го текущего месяца (декабрь 1594), когда король, возвратясь из своего путешествия в Пикардию, вошел в комнату мадам де Лионкур (Габриель д’Эстре) в сопровождении графа де Суассона, графа де Сен-Поль и других вельмож, его величеству представились гг. де Раньи и де Монтиньи. В то время как король заговорил с ними, один юноша, лет девятнадцати, не более, по имени Жан Шатель, сын парижского суконщика, жившего во дворце, проскользнул в комнату с группою других людей, приблизился к королю, так что этого никто не заметил, и покушался всадить нож в горло его величества; но тут король наклонился, чтобы поднять представлявшихся ему лиц, которые целовали его колени, удар ножа попал не в горло короля, а в лицо, в верхнюю губу с правой стороны, поранил ее и выбил его величеству зуб. Король, почувствовав, что ранен, стал осматриваться вокруг и, увидев Матюрину, сказал:

– Черт побери эту дуру! Она меня ранила!

Но она объявила, что и не думала этого делать, а тотчас побежала к двери и заперла ее на ключ, так что убийца не мог убежать; он был схвачен и повален на пол; окровавленный нож валялся тут же».

Король, вероятно, в воспоминании этого события не переставал осыпать милостями Матюрину, и часто такими, в которых он отказывал самым знатным вельможам, как это доказывает анекдот, рассказанный все тем же Л’Этуалем:

«19 сентября 1596 года король обедал в Тюльери, и Матюрина была с ним; ей обещали пятьсот экю, лишь бы она упросила короля выслушать г-жу де Планси, жену контролера домов, который был приговорен к смерти за то, что он взломал сундуки своего тестя, в которых хранились королевские деньги. Генрих IV согласился его помиловать. Такое снисхождение доказывает, что король относился к Матюрине с большим участием; известно, что, по советам Сюлли, самого честного, но в то же время и самого нестерпимого реформатора французских финансов, он редко прощал лиц, о которых ему докладывали, что они проматывали общественные суммы».

Матюрина пережила Генриха IV и фигурировала при дворе его преемника. В 1622 году она все еще считалась в штате короля, но уже получала пенсию в 1200 ливров, что являлось в то время значительной суммой. Ее очень хорошо знали в Париже, и когда она выходила на улицу, то мальчишки бежали за ней и кричали:

– Ага, Матюрина-юродивая!

Действительно, она появлялась на улице в самом странном костюме амазонки, вооруженной с головы до ног.

Далее после смерти Матюрины в 1627 году еще долго помнили о юродивой Генриха III, Генриха IV и Людовика III. Когда в 1657 году королева Христина Шведская, дочь великого Густава, утомленная бременем власти, оставила свое государство и поселилась во Франции, в Фонтенбло, где она с совершенным спокойствием приказала умертвить своего шталмейстера Мопольдеши, которого она считала виновным, но вследствие этого общественное мнение до такой степени вооружилось против нее, что власти стали опасаться ее приезда в Париж и придумали выдать ее за воплощение Матюрины-юродивой с тем, чтобы заставить королеву удалиться из столицы, как только она туда приедет. Записки одного голландского путешественника, бывшего в то время во Франции, о чем упоминает Ахилл Жюбиналь в своих «Письмах к Сальванди» (1840 год), дают по этому поводу весьма любопытные подробности:

«Пятого декабря (1057) мы узнали, что здесь (в Париже) приготовили хорошенькое сочинение для угощения королевы Христины, если она только сюда явится. Заглавие его следующее: “Переселение души королевы Христины”. В этом сочинении королеве Христине приписывают обладание множеством прекрасных душ, и в том числе душою Семирамиды. Последняя же душа это была душа Матюрины, этой забавной юродивой прежнего царствования. Но теперь, так как королева раздумала ехать в Париж, то кардинал Мазарини приказал сказать автору, чтобы он оставил королеву в покое. Но если бы она приехала, то это сочинение было бы напечатано для того, чтобы заставить ее покинуть Париж».

Сибило и Матюрина-юродивая разделяли вместе с Шико великую честь носить шутовской жезл при дворе Генриха III.

Шико, гасконский дворянин, воспитанный в доме Вилляра Бранка, сначала был солдатом, а затем, по словам Жаля, был отдан Карлу IX с 1572 года. Но что совершенно верно, так это то, что он был преданным слугою партии Гизов и лиги и играл деятельную роль в ужасной ночи 22 августа 1572 года, когда половина парижского населения, обезумевшая от ненависти и фанатизма, бросилась на другую половину, так что весь город представлял обширное поле резни.

Шико с бандою убийц, которыми командовал его брат капитан Раймонд, ворвался в отель де Ларошфуко, друга Телиньи[58], одного из самых блестящих молодых гугенотов, которые со времени брака Генриха Наваррского и Маргариты де Валуа составляли интимный кружок Карла IX. Раймонд совершенно спокойно перерезал горло Ларошфуко на глазах у шута.

В царствование Генриха III Шико фигурировал несколько раз в каске и в кирасе между самыми ярыми бойцами религиозных войн. Это не был обыкновенный шут, как Трибуле или как Брюске, но был человек с умом, который откровенно говорил со всеми. Он был солдатом в своей молодости и до смерти сохранил нрав и привычки этого звания. Легенда, приписанная Шико в двух романах Александра Дюма «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять», представляет его как очень опытного советника и храброго и преданного слугу, дававшего своему государю Генриху III самые лучшие советы, которым король, однако, не всегда следовал, но не как шута, который старается только насмешить присутствующих. Кроме того, его называли «капитан Шико», тогда как шутам, состоящим на официальной службе, никогда не давали таких прозвищ.

Шико до того был предан Лотарингскому дому, что даже пытался, как это предполагают, предупредить Генриха Рубца в роковое утро 23 декабря 1588 года, стараясь отклонить его [от мысли] явиться на зов Генриха III[59]. Этот факт кажется слишком маловероятным.

Шико никак не мог знать о приуготовлявшейся трагедии. Генрих III, как известно, никому не доверял своего плана, так что даже его мать, Екатерина Медичи, которой он мог вполне довериться, и та ничего не знала об этом; следовательно, можно быть вполне уверенным, что король ни в каком случае не стал бы доверять человеку, который был на стороне его страшного противника. Слова, которые приписывают Шико в данных обстоятельствах, хотя и действительно были им произнесены, но не произвели никакого действия и не могли остановить герцога, который оставался глухим к советам более прямым и более ясным.

Но как бы то ни было, Шико пользовался большими милостями у короля Генриха III и вместе с Матюриной-юродивой перешел к Генриху IV, точно эти оба лица составляли часть королевской обстановки. Его старые убеждения как члена лиги легко согласовались с религиозными убеждениями его нового государя; он употреблял все усилия, чтобы заставить Генриха IV сделать опасный шаг[60], если верить словам Л’Этуаля:

«Король любил Шико, несмотря на его безумие, и не находил ничего дурного в его речах. Когда герцог Пармский (Александр Фарнезо, губернатор испанских Нидерландов, который приехал в первый раз во Францию еще в 1590 году по приказанию Филиппа II, чтобы заставить Генриха IV снять осаду с Парижа) приехал во Францию во второй раз в 1593 году[61], то Шико сказал королю в присутствии всех придворных:

“Господин мой друг, вижу, что из всех твоих дел ничего не выйдет до тех пор, пока ты не примешь католичество. Тебе необходимо ехать в Рим, получить благословение от папы и чтобы все это видели, иначе никто не поверит, что ты сделался католиком; потом тебе необходимо очиститься святою водою от твоих остальных грехов”».

Конечно, это было смело сказано, но это делает честь уму Шико и доказывает, что он отрекся от фанатизма религиозных войн и примкнул к партии политиков, т.е. к партии таких людей, которые думали единственно только о спасении Франции, утомленной междоусобными войнами, длившимися в течение тридцати лет; эти люди полагали, что обращение в католичество Генриха IV было самым верным средством прекратить эти смуты и волнения.

Если Шико дал действительно хороший совет королю, то и последнего можно поздравить с тем, что он сумел последовать этому совету. Последующие события показали, что шут говорил по этому поводу как самый умный человек в Европе и совершенно верно предсказал, что только одно обращение Генриха IV в католичество откроет ему ворота всех городов Франции. Но самому Шико не удалось дожить до великого акта 25 июля 1593 года, вследствие которого Беарнец, сделавшись католиком, вступил во владение своим королевством, по дорогам которого он бродил как авантюрист. Королевский шут умер от раны, полученной им при осаде Руана в 1592 году, и притом при самых странных обстоятельствах. По своей привычке Шико не щадил своей особы во время осады города королевскими войсками. Шуту удалось взять в плен графа де Шалиньи, одного из главных офицеров лиги, и, представляя его Генриху IV, Шико сказал:

– Слушай, я отдаю тебе этого пленника, который, в сущности, принадлежит мне.

При этих словах граф де Шалиньи тотчас догадался, что это был Шико, так как один только шут мог говорить с королем с такою смелостью и, оскорбленный тем, что сделался пленником шута, бросился на последнего, выхватил из рук Шико только что отданную ему шпагу и нанес шуту сильный удар в лицо, так что тот, опасно раненный, был отнесен в Пон-де-л’Арш.

В той палате, в которой поместили раненого шута, лежал также и умирающий солдат. Местный кюре, приглашенный для напутствия, отказался дать отпущение грехов этому солдату, потому что он находился на службе у гугенотского короля. Шико вскочил с постели и так накинулся на этого кюре, называя его другом герцога Майенского[62], что такое усилие, при его болезненном состоянии, стоило ему жизни: два дня спустя он умер. Он скончался преданным роялистом, служив королю Генриху IV как верный солдат и как умный советник. Такой конец капитана Шико доказывает, что в этом человеке совершенно исчез шут, а остался только доблестный слуга государя, которому делает честь, что он сумел окружить себя такими преданными людьми. Читая эти подробности о кончине Шико, нельзя не сомневаться, что тут идет дело о преемнике регистратора Лорриса и Сибило. Вообще, так не умирали официальные придворные шуты.

VII

Официальные королевские шуты. – Мэтр Гийом. – Акгулеван. – Маре. – Жан Дусе. – Л’Анжело. – Последние придворные шуты прежней династии. – Шуты во времена Директории.

После смерти Шико при дворе Генриха IV был настоящий шут, забавный и веселый, но простоватый и ограниченный. Он напоминал Капитана Шико только тем, что, подобно ему, был ревностным приверженцем лиги и ненавидел протестантов. Сначала он был аптекарем в городе Лувье и назывался Гийом Маршан или Ле Маршан. Во время взятия Лувье войсками Генриха IV в 1591 году Гийом был ранен в голову ударом алебарды, и это, вероятно, имело влияние на его умственные способности; после этого он поступил на службу в качестве шута к молодому кардиналу де Бурбону, второму сыну принца Луи де Конде и племяннику второго кардинала де Бурбона, которого лига после смерти Генриха III в 1589 году приветствовала как Карла X, но который до своей смерти находился в заключении благодаря неусыпным стараниям Дюплесси-Морне, губернатора Анжера.

Со службы кардинала мэтр Гийом перешел на службу к королю Генриху IV, которого он забавлял своими остротами; некоторые из них напоминали легендарную тонкость ума нормандского крестьянина. Он никогда не задумывался над ответами, хотя, по-видимому, вопросы присутствующих должны были привести его в смущение. В этом отношении замечателен был спор, происходивший между мэтром Гийомом и кардиналом Дюперроном.

Мэтр Гийом как-то вздумал похвастаться, что был в ковчеге во время потопа вместе с Ноем, его женою и его детьми.

– Ты городишь вздор, – заметил на это кардинал. – В ковчеге был только Ной со своею женою, со своими тремя сыновьями и их женами. Конечно, ты не был Ноем?

– Весьма понятно, что нет! – отвечал мэтр Гийом.

– И не его женою?

– Думаю, что нет!

– И ни одним из его сыновей?

– Конечно, нет!

– Тогда не был ли ты женою одного из сыновей Ноевых?

– Если бы это было так, то я помнил бы это.

– Тогда ты был одним из скотов, потому что там, кроме Ноя и его семьи, не было ни одного человека, кроме бессмысленных животных.

Такие логичные доводы, казалось, несколько смутили шута, но, помолчав немного, он ответил:

– Когда говорят о господах, то обыкновенно умалчивают о слугах, а я и был одним из слуг Ноя.

Мэтр Гийом пережил Генриха IV и служил еще и при Людовике XIII.

Есть основания предполагать, что мэтр Гийом пользовался некоторой популярностью, так как от его времени сохранились 72 брошюрки, в которых заключались шутовские диалоги и насмешливые стихотворения против современных богачей и знати; все эти брошюрки приписаны ему, или украшены его именем: «Рене», один из замечательных литераторов того времени напечатал под именем этого популярного шута свою 11-ю сатиру.

У мэтра Гийома при дворе Генриха IV был еще и товарищ по имени Никола Жубер, прозванный господином д’Ангулеван, который в то же время был и председателем того веселого «общества глупцов», которое образовалось в Париже в начале XVII столетия для представления на открытых сценах разных пьес, возбуждавших смех. Это братство часто соединялось для своих представлений с кружком клерков главного Парижского суда; часто подобные представления превращались в настоящие сатурналии. Один неизданный журнал, писанный в царствование Генриха IV, и сохранившийся в национальной библиотеке, рассказывает, что Никола Жубер, князь глупцов, подал жалобу на одного цирюльника, своего соседа, что тот его жестоко высек розгами. Но было постановлено, что князь глупцов вполне был достоин такого наказания, потому что он позволил себе жестокое обращение с названным цирюльником и потому нашли, что он был хорошо высечен. В том же самом журнале рассказывается о тяжбах князя глупцов с обществом братства Страстей Господних, которое одновременно с клерками и с «обществом глупцов» давало театральные представления религиозно-нравственного содержания в Бургонском отеле.

Ангулеван хотел получить право на ложу в Бургонском отеле, чтобы входить в нее через парадный подъезд и председательствовать в собрании владельцев, администраторов и комедиантов этого отеля. Однажды вышло дело так, что князь глупцов не заплатил по обязательствам, и кредитор распорядился, чтобы описали его ложу.

Ангулеван жаловался на это парижскому прево, так как ложа в Бургонском отеле не подлежала описи. Что же касается до его личного задержания, чего также желал кредитор, то и это было незаконно, потому что он, Ангулеван, носил титул князя; прево вполне был с этим согласен и принял во внимание жалобу Никола Жубера. Тогда кредитор обратился в парижский парламент. Эта жалоба рассматривалась в высшем суде во вторник на масленицу 1608 года. Парламент, посмеявшись над этим масленичным процессом, отказал кредитору в его иске и утвердил решение первой инстанции.

Но Ангулеван не ограничивался только тем, что выигрывал процессы, он старался иметь успехи и при дворе со времени вступления на престол Генриха IV, но ему часто приходилось разочаровываться в своих надеждах. По словам Л’Этуаля, в четверг 22 января 1604 года, в то время как Генрих IV выходил из Лувра вместе со своим духовником отцом Коттоном[63], Ангулеван, сняв свой колпак, закричал: «Да здравствует король и отец Коттон!» Один из дворян, сопровождавших короля, ударил Жубера палкой, чтобы научить его относиться с уважением к королевскому величеству.

Ангулеван был, конечно, счастливее в своих усилиях понравиться королю Людовику XIII, хотя он и не считался на королевской службе. Сын Генриха IV любил окружать себя шутами, хотя он вовсе и не был скучающим человеком, как любят его изображать некоторые летописцы. Он помогал Ришелье управлять Францией и «возвышать имя короля в иностранных нациях. Но он часто предавался меланхолии, что, вероятно, являлось следствием его здоровья[64]; он любил слушать остроты и смотреть на балагурства шутов, что несколько разгоняло его мрачные мысли. Кажется, что он не отпускал от себя шутов, даже и в те часы, когда у него происходили совпадения о серьезных делах королевства с государственными людьми, так что Сюлли не замедлил удалиться в свое имение, сказав при этом королю:

– Государь, когда король, ваш родитель блаженной памяти, удостаивал меня чести и совещался со мною о государственных делах, то прежде всего удалял из комнаты шутов и скоморохов.

Неизвестно, произвел ли на Людовика XIII этот вполне заслуженный урок какое-либо впечатление и перестал ли он присоединять к своим министрам шутов и скоморохов и сажать последних за стол совещаний. Но известно, что в тот день, когда Сюлли высказался так откровенно, король не удалил из комнаты своих любимцев.

Рядом с Гийомом и Жубером при дворе Людовика XIII является еще один шут, а именно Маре, о котором говорит Таллеман в своих «Историйках» («Historiettes»[65]); как кажется, у этого Маре было достаточно ума и сметки.

«Людовик XIII, – рассказывает Таллеман, – прискучив беспорядочною жизнью Мулинье и Жюстиса, своих двоих музыкантов из придворного хора, приказал наказать их тем, чтобы им давать только половинное содержание. Маре, узнав об этом, взялся им помочь. Он провел их во дворец к утреннему приемy короля; в то время, как его величество был еще занят своим туалетом, эти оба музыканта стали плясать перед королем в масках и в крайне оригинальных костюмах: на одном из них была только исподняя одежда и не было верхней, а на другом была только верхняя и не было исподней.

– Что это значит? – спросил удивленный король.

– Ваше величество, – отвечали музыканты, – кто получает половинное содержание, тот может и одеваться только наполовину.

Король засмеялся и простил провинившихся музыкантов.

Таллеман де Рео рассказывает еще о другой черте характера Маре. Так, однажды у покойного короля был покойный д’Эпернон. Король обратился к Маре и приказал ему, указывая на герцога:

– Покажи нам, каков он бывает, когда или сердит, или болен.

Шут повиновался и голосом д,Эпернона закричал:

– Позвать сюда моего шута Блеза!

– Ваша светлость, это никак невозможно…

– Для лица в моем положении все возможно.

– Ваша светлость, он умер два месяца тому назад.

– Все равно скажите, чтобы он ко мне явился!

Герцог д’Эпернон, присутствуя при этой сцене, смеялся из приличия; когда же король вышел из комнаты, Маре поспешил извиниться перед герцогом.

– Ничего, – сказал герцог, – вы шут, каких мало.

А между тем герцог д’Эпернон был одним из самых знатных вельмож Франции; он был пэром, адмиралом, генерал-полковником французской инфантерии, губернатором Меца и пр., и все же извинил Маре его дерзость; но Ришелье был менее снисходителен к этому шуту. Однажды Ришелье зашел к королю как раз в то время, когда он был занят бритьем бороды своего шута. Конечно, король производил эту операцию очень плохо. Когда бритье закончилось, король спросил с шута установленную плату.

Шут высыпал мелочью пятнадцать су.

– Этого мало, – заметил король.

– Если в другой раз будете лучше брить, то я вам дам и тридцать… – отвечал шут.

Такой ответ показался кардиналу очень дерзким, и он удалил шута от двора; только после смерти кардинала Маре опять попал в королевские шуты.

Кроме этих названных шутов у Людовика XIII был еще шут, Жан Дусе, которого он сам отыскал совершенно случайно в одной деревушке близ Сен-Жермена. По словам Таллемана де Рео, эта встреча короля с простым мужиком была совершенно случайная; король обратился к крестьянину с несколькими вопросами, на которые мужик отвечал толково, хорошо и нисколько не стесняясь; наконец, крестьянин задал королю сам следующий вопрос:

– А что, там у вас хлеба такие же хорошие, как и у нас, или поплоше?

Этот вопрос так понравился королю, что он увез крестьянина вместе с собою в Сен-Жермен. Там король стал играть с мужиком в камешки (pierrette) и выиграл у него десять су; проигрыш привел Жана Дусе в величайшее негодование; король же был так доволен своим выигрышем, что пошел показать его Ришелье. Дусе был оставлен при дворе. Однажды король подарил ему двадцать червонцев, Дусе взвесил их на руке и сказал:

– Ах, государь, эти деньги опять вернутся к вам в виде налога!

Ему сшили нечто вроде женского платья светло-красного цвета, отделанного позументами, и отпустили в деревню с тем, чтобы он приходил к королю два раза в неделю. Однажды он явился к королю не в этой одежде, ссылаясь на то, что был праздник и что в церкви народ вместо того, чтобы молиться Богу, смотрел только на его яркий костюм. Семья Дусе получила от короля некоторые льготы. Кажется, этот шут умер почти в одно время с королем. Его племянники, известные под именем Жанов Дусе, хотели занять его место, но это были очень плохие шуты. Вероятно, Севинье имела в виду именно этих шутов, когда писала письмо Бюсси-Рабутен[66] от 18 марта 1678 года. Она их сравнивает довольно странным образом с Буало и Расином, которые следовали за армией Людовика XIV в качестве историографов во время войны с Голландией: «Они удивляются этим несметным легионам и их утомлению. Мне кажется, что у них вид, напоминающий Жанов Дусе!»

Жан Дусе не считался официальным придворным шутом, так как он являлся ко двору всего только два раза в неделю. Последний шут, занимавший эту должность, был знаменитый Л’Анжели или Ланжели, о котором говорит Буало в своей первой сатире, озаглавленной «Отъезд Поэта» (сатира I, стих 109):

«Un poěte à la cour fut jadis à la mode;

Mais des fous aujourd’hui с’est le plus incommode,

Et l’esprit le plus beau, l’auteur le plus poli,

N’y parviendra jamais au sort de l’Angely»[67].

Первая сатира была написана Буало в 1660 году. Из этого можно предположить, что в то время Л’Анжели пользовался при дворе наибольшей милостью. Р. Жаль, однако, полагает совершенно противоположное общественному мнению, что Л’Анжели принадлежал к состоятельной семье, но занимавшей очень скромное общественное положение. Его отец был придворный портной. Вся семья портного была в близких сношениях со слугами отеля Конде; у одного из родственников этого Филиппа Л’Анжели была дочь, которую крестил некто Этьен де Люпи, конюший принца де Конти. Вероятно, через посредство этого лица Л’Анжели был введен в дом принца, где он служил сначала при конюшне. Герцог Энгьенский, позднее великий Конде, в 1613 году увез его с собою в армию, которая одержала славную победу при Рокруа; герцог нашел Л’Анжели очень остроумным и оставил его у себя в должности шута. Л’Анжели не покидал своего господина даже и во время Фронды[68]. После второй из этих междоусобных войн он подарил этого шута Людовику XIV. Но шут не был в убытке от такой перемены. При дворе ему привалило счастье. Ему все дарили деньги; одни для того, чтобы вознаградить его за те веселые минуты, которые он им доставлял своими шутками. Другие для того, чтобы купить его молчание и чтобы избавиться от его шуток, которые представляли этих людей в смешном виде. Он почти всегда присутствовал при обеде Людовика XIV, стоя за его креслом; оттуда он стрелял своими остротами по адресу присутствующих, и совершенно безнаказанно, потому что все его боялись. По этому поводу Менаж говорит: «Однажды я обедал у короля, тут же был и Л’Анжели, но я с ним ничего не говорил, потому что не хотел слышать от него что-нибудь неприятное».

Человек, которого Л’Анжели не переставал трогать своими шутками, был Гийом Ботрю, нечто вроде bel esprit, который постоянно сыпал шутками и остротами. Это продолжалось в течение пятидесяти лет; он постоянно был в большой дружбе со знатью и с министрами. Разыгрывать роль шута в обществе было очень выгодно. Ботрю обязан этому тем, что сделался графом де Серан, посланником в Голландии, потом в Испании и затем в Англии, и был даже одним из первых сорока Французской Академии[69]. Однажды Л’Анжели был в одном обществе, забавляя его своими шутками, как вошел Ботрю. Лишь только Л’Анжели заметил [его], как сказал: «Вы пришли очень кстати, чтобы мне помочь, я уже начинаю уставать, потому что совершенно один занимаю все общество!» – Ботрю прошел мимо шута, не возразив ничего на его восклицание: вообще, он относился к этому шуту с презрением и никогда не отвечал на его выходки.

Вообще, Л’Анжели преследовал всю семью Ботрю.

Он дурно обращался и с графом де Ножан, братом Ботрю. Однажды граф де Ножан явился на обед к королю, входя со шляпою в руке и с самым почтительным видом; Л’Анжели подошел к нему, надел на голову свой шутовской колпак и сказал: «Наденемте наши головные уборы, это не может иметь для нас никаких последствий».

К несчастью для Л’Анжели, не все лица, которых он избрал мишенью для своих насмешек, принимали это так равнодушно, как Ботрю. Говорят, что граф де Ножан умер от горя, что его сравнили с Л’Анжели в присутствии короля. Другие лица, менее чувствительные, но более мстительные, до такой степени вели удачно свои интриги, что добились высылки шута, которому пришлось размышлять в уединении о той опасности, которой подвергаются люди, когда осмеливаются задавать самолюбие сильных мира сего.

Л’Анжели был последним официальным шутом. Людовик XIV не заменил его никем; у этого монарха уже более не было и тех случайных шутов, как, например, Жан Дусе, если только не считать королевским шутом Дюфрени[70], принимая за серьезное слова Вобана. За ужином после взятия Лилля, во время войны деволюции, или прав королевы, в конце августа 1667 года Людовик XIV приказал Дюфрени спеть какую-нибудь песню в честь успехов французского оружия. Дюфрени не умел прославлять Марса и предпочел спеть песню «Сбор винограда», и все ей аплодировали.

– Кто этот красивый юноша? – спросила одна дама у Вобана.

– Этот красивый юноша, – ответил важный инженер, – шут короля.

– Вобан прав, – прибавил Людовик XIV, схватив на лету ответ Вобана. – Помни всегда, Шарло, что ты шут короля. Один шут не очень много на стольких умных людей.

Но то, что при дворе не было более шутов, объясняется общим прогрессом в улучшении нравов, введением при дворе самой утонченной вежливости, развитием вкуса в выборе зрелищ и развлечений; но все же нельзя сказать, чтобы шуты и скоморохи совершенно исчезли с лица земли и что восемнадцатый век не имел о них понятия. Принцы крови и знатные люди еще сохранили привычку держать шутов и скоморохов в числе своей прислуги. Дофин, сын Людовика XIV, держал у себя шута по имени Маранзак, который в 1711 году, после смерти принца, перешел на службу к герцогине Бурбон-Конде; она так забавлялась шутками и остротами Маранзака, что предпочитала его Фенелону и Лафонтену. Граф Тулузский, сын Людовика XIV и госпожи де Монтеспан, также держал у себя шута. Еще упоминают об одном плясуне, прозванном Баллоном (Ballon – мячик), который находился при дворе Людовика XV. Ученый Грослей[71] рассказывает в своих «Mėmoires de l’Academie de Troyes», что он видел в 1758 году шута кардинала Флери: «В 1758 году я имел честь беседовать в Булонском лесу с шутом кардинала Флери, который, как и другие, также находился в придворной свите. Этот шут был одет кардиналом в красную скуфейку на голове и с круглой кардинальской шляпой в руках; верхняя одежда на нем была фиолетового цвета, а чулки красного. Он сидел верхом на богато убранном лошаке, как обыкновенно ездят кардиналы. Придворные, обращаясь к нему, говорили: “Monseigneur”. Этому человеку, уроженцу Прованса, было на вид лет шестьдесят от роду; он казался очень тупым, но в то же время и крайне спесивым…»

Наконец, если верить библиофилу Жакобу, то даже и Мария-Антуанетта ввела при дворе старинный обычай – держать шутов: «Еще несколько лет тому назад в Версальском замке жил старик, белый, как лунь, окруженный старою мебелью, старыми картинами и разными старинными вещами времен Людовика XVI; но все эти вещи ясно указывали на ту роль, какую этот старик играл при том дворе – это был шут Марии-Антуанетты. Он нам показал несколько зерен кофе, которые он получил от этой несчастной королевы, о которой он сказал:

– Я сожалею в первый раз в жизни, что у такой великой королевы такая маленькая ручка.

Версаль, покинутый королями, сохранил в своих стенах придворного шута как живую развалину исчезнувшей монархии».

Революция 1789 года унесла как и придворных шутов, так и шутов знати, вместе с другими учреждениями старого режима. Но все же революция не в силах была искоренить у человека побуждение к смеху, который так свойственен природе человека, а еще более природе француза.

У шутов явились и свои преемники. Во времена Директории одинаково жаждали развлечений и удовольствий, как и в предыдущие века. Явились карикатурные наряды, разные кривлянья, условные маскарадные костюмы и выходки золотой молодежи клуба Клиши. Маскарадные костюмы изображали типы из народа (Pantalon или Gilles) и Директории (Mizelin). Весь этот жаждущий веселья люд находил самое радушное гостеприимство у Тальена и Барраса. Появились и модные красавицы, из которых особенно была замечательна Тереза Кабаррус[72]; она часто одевалась в греческий костюм, который едва прикрывал ее наготу.

Это было самое счастливое время для шутников, забавлявших общество, для авторов, сочинявших разные шуточные рассказы; но в особенности повезло разным мистификаторам. Но, однако, изобретение подобного рода развлечений не принадлежит собственно этим людям. Еще в семнадцатом столетии поэт Сантейль[73] и некоторые из придворных аббатов восемнадцатого века прославились различными шутками; самая лучшая из них показалась бы нам теперь очень дурного вкуса. Эти традиции были возобновлены и в девятнадцатом столетии Гримо де ла Реньером и Ромье[74]. В них-то и следует искать продолжателей официальных шутов и их легионов забавников, которых так дорого ценили вельможи прежнего режима.

VIII

Шуты в Англии, Германии и Италии. – Шуты у некоторых африканских племен.

Придворные шуты не составляли исключительное явление при французском дворе; шуты были в древнее время и в Средние века при всех дворах не только Европы, но и в других частях света: так, мы видим шутов при дворе индийских раджей и в резиденциях владетельных князей Средней Африки.

При дворе английских королей также были шуты, как и при дворе французских королей. За неимением других, более веских доказательств для подтверждения этой истины, мы пока удовольствуемся напоминанием сцен из «Короля Лира» Шекспира, в которых последний изображает шута этого несчастного короля. В этой части драмы поэт выводит на сцену обычаи своего времени или обычаи недавно минувшего времени. Король Лир любит своего шута, который постоянно следует за ним; между тем как дочери короля и его подданные покинули несчастного. Шут говорит со своим королем с самою трогательной нежностью. Он называет его «мой мальчик», «мой друг», «мое дитя». В сущности, этот шут был нечто вроде философа-эпикурейца и скорее скептика, чем настоящего шута. Он постоянно выражается, как-то отрывисто, часто употребляет разные пословицы и поговорки и старается показать королю все вещи в их настоящем свете. Он вполне сочувствует своему государю, старается подбодрить его своими речами, полными здравого смысла; иногда своими шутками он пытается рассеять печаль короля Лира. Этот шут нисколько не напоминает ни Трибуле, ни Брюске.

Но, конечно, кроме этого шута, заимствованного Шекспиром из действительной жизни, были еще другие шуты при дворе английских королей. Между этими шутами известен Уилл Саммерс, который находился при особе короля Генриха VIII. Этот шут был сыном пастуха в графстве Нортгемптон. Он сначала находился в качестве слуги у некоего Ричарда Фармора, который сделался жертвою тирании Генриха VIII. Известно, что у этого короля было шесть жен, одна после другой. После восемнадцатилетнего супружества с Екатериной Арагонской король вдруг нашел, что его брак был незаконен. Екатерина Арагонская приходилась теткою Карлу V. Действительно, она вышла в первый раз замуж за принца Артура, старшего сына и наследника короля Генриха VII. Но этот молодой человек умер раньше отца. Генрих VII был человек очень скупой и, не желая отдавать обратно приданого Екатерины Арагонской, порешил женить на этой молодой женщине своего второго сына Генриха, который после смерти своего старшего брата получил титул принца Уэльского, а после смерти отца вступил на престол под именем Генриха VIII. В книге Левит сказано: «Горе тому, кто возьмет жену брата своего». В 1527 году Генрих VIII обратился к папе Клементу VII, прося его позволения развестись с женою; но папа был в это время пленником в Риме, окруженный войсками Карла V, и, как он выражался, находился между молотом и наковальней и хотел выиграть время, думая, что он найдет какое-нибудь средство, чтобы выйти из этого затруднительного положения, не оскорбив ни одного из этих могущественных монархов. Но у Генриха VIII недоставало терпения дожидаться, так как он был влюблен в одну из молодых фрейлейн королевы, Анну Болейн, и заявил, что прервет всякие сношения с Римом, если папа не уважит его просьбы. Некоторые из духовных лиц протестовали против такого заявления и потому были приговорены к изгнанию. Господин Уилла Саммерса, Ричард Фармор, дал несколько су и две сорочки одному из этих изгнанников: за это его обвинили, предали суду, отняли от него его имение и заключили в тюрьму.

Уилл Саммерс остался решительно без всяких средств, тогда он отправился в Лондон и поступил в дом одного придворного, который не отличался особенным умом, но с поступлением к нему в дом Уилла Саммерса точно поумнел и стал говорить иногда даже очень остроумные вещи. Долго не могли понять, в чем было дело, но загадка скоро разъяснилась, и все узнали, что у этого придворного завелся умный шут, от которого он заимствовал и остроумие и веселость. Когда Генрих VIII узнал об этом, то пожелал видеть Уилла Саммерса. Шут ему очень понравился, и король не мог без него обходиться; тогда шут переехал во дворец забавлять Генриха VIII в часы его уныния и грусти.

Генрих VIII поручил даже своему придворному художнику Гольбейну[75] снять с него портрет. До сих пор еще сохранились два прекрасных портрета Генриха VIII, где изображен король в сопровождении своего шута. Один из этих портретов, подписанный Гольбейном, находится теперь в Лондоне в зале собрания антикварного общества; другой – миниатюра, написанная Джоном Малларом, секретарем и капелланом короля, хранится в Британском музее.

Кроме того, есть еще две картины Гольбейна, изображающие Саммерса со всеми атрибутами его звания, с рожком в руке и с буквами HR (Henricus Rex) на груди[76].

Генрих VIII так любил своего шута, что даже позволил ему шутить и смеяться над своим другим любимцем, кардиналом Уолси. Между ними обоими происходила жестокая борьба; они осыпали друг друга насмешками, эпиграммами и говорили один другому разные колкости. Кардинал по происхождению был сыном мясника, но благодаря ловкости, хитрости и интригам сделался могущественным министром короля Англии и даже мечтал о папской тиаре. Этот кандидат в папы был человек весьма своеобразный и между всеми его странностями особенно было замечательно то, что он любил окружать себя колоссами. Для того чтобы ему понравиться, надо было послать ему человека высокого роста; на всех церемониях и процессиях он появлялся, окруженный духовными лицами громадного роста, и у всех у них были на шеях толстые золотые цепи. Саммерс часто смеялся над подобной странностью кардинала, а также и над его скупостью, которая была известна всей Англии. Как ни был находчив на ответы кардинал, но в своих спорах с шутом он иногда не находил возражений на его колкости. Уилл Саммерс не только спорил с кардиналом на словах, но иногда даже и вредил ему различными способами и даже ради этого подружился с шутом кардинала, Пучем.

Однажды Саммерс, возвращаясь из гостей от кардинальского шута, зашел к королю. Генрих VIII спросил его, хорошим ли вином его угощали.

На это Саммерс отвечал:

– Вряд ли еще удавалось кому пить лучшее вино.

– Даже и за моим столом?

– Даже и за вашим!

– Но ведь всем известно, что у меня самые лучшие вина в Европе?

– А у кардинала в погребе хранится такая бочка, которая в тысячу раз лучше ваших.

– Не может быть!

– Да он не отдаст этой бочки и за двести тысяч франков.

Видя удивление короля, Саммерс объяснил ему, в чем было дело.

Уилл Саммерс вместе с Пучем спустились в погреб кардинала и нашли там несколько пустых винных бочек, а одна из них показалась им крайне тяжелою, тогда они пробуравили ее сбоку и увидели, что она была битком набита червонцами.

Генрих VIII, крайне алчный до денег, тотчас же приказал сделать осмотр кардинальского погреба и бочку с золотом взял себе. Кардинал никак не мог утешиться и забыть такой утраты, и как говорят, это и было впоследствии одной из причин его опалы, которая и сократила его дни.

Уилл Саммерс был вообще человек неглупый и с добрым сердцем. Он никогда не пользовался своим сильным нравственным влиянием на короля для личных выгод. Он осыпал сарказмами и насмешками только гордых, корыстолюбивых и развращенных придворных. Что особенно делает честь Уиллу Саммерсу, так это его неутомимое ходатайство у короля о помиловании своего прежнего господина Ричарда Фермора. Но шуту удалось добиться этого помилования незадолго до смерти Генриха VIII.

Германские императоры и принцы также содержали шутов при своих дворах. Этот обычай, если верить словам Вольтера, продолжался в Германии долее, чем в других государствах.

В числе тех, которые имели при себе постоянных шутов, необходимо упомянуть императора Фридриха III, прапрадеда Карла V. Этот император умер в 1493 году от расстройства желудка, а между тем он всю свою жизнь устраивал общества умеренности, в которых всегда председательствовал сам. В 1452 году, во время пребывания императора в Венеции, его шут бросил на пол и разбил целую полку очень ценного хрусталя. Фридрих заметил на это, засмеявшись, что если бы на полке вместо хрусталя было серебро или золото и также разбилось бы в дребезги, то можно было пользоваться и этими обломками, тогда как хрусталь никуда более не годится и его следует выбросить.

Иногда случалось, что и сами императоры, и принцы Священной Римской империи германской нации брались за роли шутов и поражали всех своими выходками и остроумием. К таким императорам принадлежал Максимилиан I, сын Фридриха III; кроме того, упомянутый император был очень беден и всегда нуждался в деньгах; у него, как говорят, не было даже на смену второй пары верхнего платья. Итальянцы называли его Максимилианом-без-гроша-денег. Этому государю принадлежит также изобретение знаменитой матримониальной политики, которая так быстро и значительно обогатила Австрию от пятнадцатого до восемнадцатого столетия[77]. Максимилиан был очень алчен до денег; однажды евреи, поселившиеся в Вормсе, поднесли ему корзину с золотыми яйцами, тогда император приказал заключить их в тюрьму, потому что, как он сам выражался, хотел приберечь курочек, которые несли такие прекрасные яйца. Конечно, такая черта достойна только Брюске и ему подобных. Остроумие Максимилиана еще выразилось и в следующем наблюдении; однажды он сказал своим приближенным: «Король испанский царствует над людьми, его подданные повинуются во всем, что находят справедливым. Король Англии правит ангелами: его подданные ему повинуются охотно, потому что он желает им блага. Я же лично король всем королям, мои подданные повинуются мне тогда только, когда им это нравится. Король Франции – это король ослов; его подданные сносят и переносят все, что ему вздумается на них навьючить».

Небольшие дворы в Германии, как светских, так и духовных правителей, формировались по образцу императорского двора, стараясь с ним сравняться. Конечно, и при этих дворах были шуты. Лафонтен совершенно справедливо сказал:

«У каждого принца есть свои посланники. Каждый маркиз хочет иметь пажей». Если бы Лафонтен жил в Гейдельберге, вместо того чтобы жить в отеле госпожи де ла Саблер, то он, вероятно, ничего не изменил бы в этом двустишии. Курфюсты, графы Палатинские, отличались также вкусом и любили блеск и великолепие; они хотели сделать из Гейдельберга немецкий Версаль и держали также шутов. Из них особенно был известен Перкео, шут курфюста Карла Филиппа; ему поставлена статуя, грубо вырезанная из дерева; эта статуя помещена против знаменитой Гейдельбергской винной бочки, которая содержала в себе 140 000 литров вина. Место для памятника Перкео выбрано очень удачно, так как шут не ложился спать, прежде чем не выпивал от 18 до 20 литров вина.

Шуты процветали также и в Италии, как и в Германии, особенно в период Возрождения. Шуты были не только у светских государей, у принцев и у знати, но и у пап и у кардиналов[78]. Духовные лица выбирали себе шутов из среды бедных или расстриженных монахов. Папа Лев X любил также окружать себя тутами, удаляясь из Рима на отдых в свою великолепную виллу Мальяна, находившуюся в нескольких лье от Рима. Тут он любил отдыхать от тяжелых трудов управления своею областью. После соколиной охоты близ Витерба или после рыбной ловли в озере Больсена папа любил беседовать со своими шутами и даже часто сажал их с собою за стол; тут Лев X, несмотря на свой ум и на свой тонкий вкус ко всему изящному, любовался чудовищным аппетитом своих шутов и с удовольствием слушал их грубые шутки. Один из таких шутов находился даже при смертном одре папы. В конце ноября 1521 года Лев X простудился в Мальяне[79] и уехал в Рим. Он умер 1 декабря в восемь часов вечера, не успев приобщиться св. Тайн. В эту минуту при нем находился только Марьяно, один из шутов-монахов, который все повторял: «Святой отец, святой отец! Молите Бога, чтобы Он отпустил вам ваши грехи!»

В Африке еще до сих пор существуют шуты, как при дворах крупных, так и мелких негритянских князей. Португальский майор Серпа Пинто, который в 1877 году проехал весь африканский материк от запада к востоку, рассказывает, что в Биге, негритянском государстве, отстоящем на далеком расстоянии от берега Атлантического океана, у «сόва, или их государя, есть шут». «Шут, – рассказывает майор Серпа Пинто, – составляет необходимую принадлежность двора всякого сόва и далее всех секуло, или благородных, которые пользуются богатством или властью. Шут должен смотреть за тем, чтобы дверь в жилище сова содержалась в чистоте, а также чтобы и вокруг его дома было все чисто».

Конечно, и африканские шуты исчезнут совершенно, лишь только в эту страну проникнет цивилизация, как исчезли шуты и при европейских дворах.

Народные и городские шуты. Общества шутов

I

Народные шуты в древности. – Терсит. – Ателланы. – Маккус. – Саннио. – Их последователи в Англии, Италии, Германии и Голландии. – Пульчинелла. – Панч. – Гансвурст.

Все человечество наделено счастливым даром смеха. Не только знатные мира сего ищут развлечений и веселья, чтобы несколько отдохнуть от мирских забот, но и толпа ищет также развлечений, чтобы хотя бы на время забыть ту суровую, полную лишений жизнь, которую ей приходилось вести. Следовательно, были и народные шуты, которые появлялись на площадях, одинаково как придворные шуты во дворцах и домашние у знати, в их замках. Эта категория шутов несколько напоминает комические театры, но все же эти люди представляли такие особенности, что мы считаем необходимым упомянуть о них в нашей книге «Шутов», не выходя из рамок нашего сюжета.

Первым из народных шутов был Терсит, этот воин, о котором Гомер упоминает в своей «Илиаде» и так карикатурно очерчивает его портрет во II песне, стих 217: «Это самый гнусный из воинов, какие только были у Илиона; глаза у него косые, ноги хромые, вся спина и грудь у него в горбах; голова у него длинная и остроконечная, едва покрыта реденькими волосами». Его ссоры с греческими вождями приобрели известность, а в особенности с Улиссом, или с Одиссеем. Вот что рассказывается об этом в «Илиаде» (песнь II, ст. 212): «Все уселись и не вставали более со своих мест. Один только Терсит извергал проклятия. Он не был красноречив; но спорил с царями и возбуждал в греках только смех». Он оскорбил Агамемнона, царя царей, и стал его упрекать в том, что тот подорвал спасение греков своими ссорами с Ахиллесом из-за прекрасной Брисеиды[80]: «Какой новый предмет твоей алчности? Чего тебе недостает? О, какой стыд! Тот, который предводительствует греками, ведет их к погибели! О, презренные! О гнусное племя! Вы не более как бабы, потому что не стоите названия мужчин! Вернемся в наши жилища на наших кораблях. Оставим этого царя у стен Илиона собирать сокровища. Он теперь узнает, что мы, которые ему помогали, уйдем от него, и тогда сумеет ли он обойтись без нас; он не побоялся оскорбить более доблестного героя, чем он сам, похитив у него силою награду за его подвиги!..»

Но Улисс, в свою очередь, не пропустил случая напасть на Терсита: «Дерзновенный Терсит с крикливым голосом, перестань спорить с царями. Не думаю, что какой-либо из смертных был гнуснее тебя из тех, которые пришли с Атридами под стены Илиона. Откажись в присутствии царей от твоих пустых слов, от нанесенных тобою оскорблений и от твоих гнусных желаний вернуться обратно. Каким образом решаешься ты наносить оскорбления Агамемнону, жрецу народов? Потому что сыны Даная дали ему несметные сокровища, то ты преследуешь его своими завистливыми словами. Но, повторяю тебе, и я исполню свою угрозу, если еще раз услышу от тебя такую дерзость, какую слышал теперь; пусть моя голова скатится с моих плеч, пусть я не буду более отцом Телемаха, если не сорву с тебя твоей одежды, твоего плаща, твоей туники, словом, все до последней нитки, и не прогоню тебя, осыпая жестокими ударами; а ты будешь испускать пронзительные крики от ужасной боли».

При этих словах Улисс наносит ему удар своим скипетром. Терсит сгибается, и на его глазах показываются слезы. На тех местах тела, по которым Улисс бил несчастного, показалась кровяная опухоль. Он опустил глаза от боли и вытирал слезы. Греки, несмотря на все их заботы, разражаются громким смехом и говорят между собою:

– Вечные боги, сын Лаэрта уже тысячу раз прославился то своими мудрыми советами, то в предводительстве над легионами. Теперь посмотрите, как он прославился между Аргиенами, прервав речи этого дерзкого говоруна, и вперед, вероятно, его гнусная душа не осмелится преследовать вождей своими оскорбительными речами.

Несчастный Терсит пал жертвою, но не Улисса, а Ахиллеса. Когда сын Пелея убил царицу амазонок, Пенфесилею, пришедшую на помощь к старому Приаму, этот герой снял с нее оружие, чтобы сделать из него трофеи для себя, и вдруг остановился, исполненный удивления к красоте воинственной амазонки, и даже прослезился, что такая юность и грация погибли навеки. Терсит, проходя мимо, стал смеяться над грустью Ахиллеса. Ужасный сын Пелея, исполненный ярости, бросился на презренного и убил его на месте одним ударом кулака. Грустная сцена как для шута, так и для гомеровского героя.

Терсит, по всей вероятности, не был добровольным шутом. Он заседал в совещаниях царей и принимал участие в их обсуждениях. Но смех в толпе возбуждала его уродливая наружность, его гнусность и его дерзость. Вероятно, он вовсе и не искал такого рода успеха. Мы упомянули о его имени собственно потому, чтобы дать длинной серии шутов знаменитого предка, и считали необходимым рассказать и о нем в нашей книге о шутах.

Настоящих народных шутов мы встречаем в Греции во времена Аристофана, Исократа и Теофраста на площадях во время празднеств всех возможных разрядов и под самыми причудливыми именами. Некоторые из этих шутов удивляли толпу своим талантом чревовещательства, другие подражали хрюканью свиней и поросят, кудахтанью куриц или крику ворон. Тут были и предсказатели будущего, и фокусники, и шуты с их остротами; все эти люди привлекали толпу народа к своим подмосткам. Некоторые из шутов забавляли публику марионетками, вывезенными из Египта, и далее Аристотель удивлялся тому совершенству, с которым эти фигурки приводились в движение; марионетки поднимали и опускали головы, сгибали колени, поворачивали шеи, как живые люди. Были еще и бродячие шуты и скоморохи, которые ходили по всем улицам и переулкам Афин и давали свои представления перед домами обитателей.

Все эти шуты во времена Александра Македонского составляли нечто вроде корпораций или братств, которые собирались в храме Геркулеса. Филипп Македонский послал им талант[81] и при этом выразил желание получить собрание их шуток и острот.

Были еще мимы, которые по своему ремеслу стояли выше площадных и бродячих шутов. Эти мимы давали свои представления на публичных сценах, но только не в торжественные дни и без участия хора. Были и мимы-импровизаторы, и мимы, игравшие писаные пьесы. Рядом с этими мимами спектакль часто дополняли пародисты, которые подражали то борцам, то кулачным бойцам, то дифирамбическим поэтам, т.е. таким, которые прославляли в своих стихах Бахуса, то цитристам. Еще до Пелопонесской войны – в конце пятого века до P. X. – пародия развилась до такой степени, что почти достигала тона настоящей комедии.

Эти мимы в особенности развились и распространились после взятия Афин Лисандром за 404 года до P. X. Трагедия умерла за недостатком поддержки, а комедия за недостатком свободы. Мимы унаследовали как от той, так и от другой. Они отличались от комических и трагических актеров тем, что играли не на сцене, а на передней выдающейся ее части, на которой выступал и действовал хор и которая называлась оркестром; таким образом, они всегда были ближе к зрителям, и для того, чтобы казаться то выше, то ниже, они не употребляли ни котурнов, ни деревянных башмаков[82] и большей частью обходились без музыки. Кроме того, тут женщины являлись рядом с мужчинами, чего, как известно, никогда не было в древнем театре.

В Италии также были народные шуты. Они появлялись на триумфах римских полководцах. Рядом с солдатами, следовавшими за колесницею, запряженною белыми лошадьми, шли шуты и скоморохи, которые пели смешные песни; их дерзость доходила иногда до того, что они оскорбляли даже победителя; было также и несколько шутов, наряженных в курьезные костюмы; кроме того, в процессии триумфатора участвовал еще и Мандук, нечто вроде чудовища с громадными зубами, и две женские фигуры – Петрея и Цитерия. Петрея представляла старую пьяную женщину, не совсем приличную, а вторая – болтливую кумушку, которая перебранивалась и пересмеивалась со зрителями.

В деревнях и селах обыкновенно с особою торжественностью справляли празднества сбора винограда и жатвы; после религиозных церемоний начиналось веселье, и тут появлялись шуты, которые забавляли толпу, и декламатор пикантных стихотворений, называемых Фешенинскими стихами; такое название происходило от Фешения, этрусского города, или от Фашина, бога колдовства, для которого необходимы были известные заклинания. Актеры в данном случае мазали себе лицо сажей или же надевали маски из древесной коры. Позднее фешенинские стихи перешли и в Рим, но тут они сделались уже до такой степени наглыми, что были запрещены Законом двенадцати таблиц.

В Риме чернь также любила потешаться скоморошеством и теми зрелищами, которыми их развлекали шуты, фигляры и гаеры, но которые должны были быть чужестранцами, рабами или вольноотпущенными. Исчисление всех этих разрядов шутовства было бы слишком длинно, если бы их описывать, и потому мы ограничимся наиболее известными. Были такие фигляры, которые подражали движениям животных, или граллаторы (от слова gralloe, нечто вроде ходулей, покрытых кожей; на них сажали фигляра, и он должен был сделать скачок козы), плясуны на канате, вантилаторы, престидижитаторы, которые показывали разные фокусы, как, например, мгновенное исчезновение камешков или олив, площадные шарлатаны, продававшиe в цирках разные снадобья; были еще и такие, которые затевали игру со змеями или глотали сабли, но самыми любимыми из всех этих шутов были представления ателланов[83].

Это было нечто вроде площадной народной комедии, получившей начало в селах и деревнях, а затем перешедшей и в город. Такая комедия первоначально была написана на оскском наречии[84], а затем переделана на латинский язык с небольшими вставками на провинциальном наречии. В этой комедии осмеивались странные нравы кампанийских поселян и неловкость обитателей маленького городка, случайно попавших в Рим и не привыкших к нравам Вечного города; иногда в этой комедии изображались нравы и чужеземцев, как, например, в ателлане Помпония Бонотенсиса, озаглавленной «Транзалийские галлы». Типы в таких комедиях мало отличались разнообразием, обыкновенно тут осмеивались людские пороки и странности. Видное место в числе лиц, принимавших участие в представлениях ателланов, занимал Маккус – с лысой головой, с громадными ушами, с постоянными гримасами, дородный, с носом, пригнутым к подбородку, и, кроме того, с двумя горбами спереди и сзади; по его лицу тотчас было видно, что это пьяница и обжора, который для удовлетворения своей алчности и жадности готов переносить побои и впутываться в самые неприятные приключения. Кроме Маккуса, еще выступали на сцене ателланов следующие типы:

Букко – обжора, болтун и наглый лжец, который только и мечтает о том, как бы поужинать за чужой счет.

Паппус, или Каснар – завистливый старик и скупой, но в то же время легковерный и недоверчивый, так что часто попадает впросак, и в конце концов его обманывают все те, которые хотели поживиться его деньгами.

Доссенус, горбатый и невзрачный, хвастается своими знаниями и заставляет доверчивых людей очень дорого платить за свои лекарственные снадобья и магические формулы.

Мандук, или обжора, который когда открывал рот, то щелкал зубами, точно хотел проглотить зрителей.

Ламия – людоедка, пожиравшая маленьких детей.

Саннио[85] с выбритою головою, с лицом, вымазанным сажей, босиком, в одежде, составленной из разных цветных лоскутков; он забавлял публику насмешками и гримасами.

Словом, тут было множество участвовавших на сцене лиц, о них упоминается в сочинениях древних писателей, но только отрывочными фразами, так что это не дает возможности получить более или менее определенное понятие о тех характерах, которые они изображали на сцене. Но комедия ателланов пережила падение Западной Римской империи и воплотилась в итальянской балаганной комедии и в тех фарсах паяцев, которые получили в Европе известность под названием арлекинады. Актеры едва только изменили физиономии первоначальных типов; они только, как говорится, изменили костюмы.

Маккус сделался неаполитанским Полишинелем; Ламирид[86] в своей книге «Александр Север» в начале главы XLII называет Пуличенусом цыпленка. Нос у Маккуса клювом и его странное щелканье, похожее на звук, производимый петухом или курицею, быть может, послужили [причиной] происхождения этого насмешливого прозвища. Маккус продолжал забавлять толпу и под своим новым именем, когда был уничтожен языческий театр.

В начале семнадцатого столетия один итальянский артист по имени Сильвио Фюрилло ввел Пульчинелло в неаполитанские бараки. Он поручил роль одному из своих товарищей, Андре Кальчезу, который подражал с большим успехом акценту окрестностей Ачерра, города поблизости от Неаполя, недалеко от Чителла, первоначальной родины римского Маккуса. Далее было два Полишинеля[87] в народных театрах Рима и Испании: один из них был хитрый, лукавый и ветреный, другой глупый и неповоротливый. Различие между этими двумя характерами происходило, как говорят, от той сравнительно небольшой аналогии, существовавшей между жителями верхнего города Бевевента – умными, находчивыми, и обитателями нижнего города – тупыми, ленивыми, неразговорчивыми. Еще до сих пор Пульчинелла приводит в восторг неаполитанских лаццарони[88], с его коротенькою блузочкою, довольно пышною, с поясом или без пояса, и с его полумаскою, испещренною морщинами. Это фигляр, фокусник, но только отнюдь не злодей. Это тип старинного неаполитанского буржуа. Если случайно его представляют окруженным семьей, что бывает не часто, потому что Полишинель редко бывает женатым; он учит своих детей всегда употреблять хорошую пищу и быть постоянно веселыми, но отнюдь не предаваться обжорству и не делать так, как Грилло (слуга в итальянской комедии, уродливый, увечный и сумасбродный), который даже заболевает от расстройства желудка.

Другие персонажи ателланов точно так же участвуют в народных фарсах современной Италии. Саннио превратился в арлекина, торопливого и веселого, с деревянным мечом в руке и в пестрой одеже из лоскутков. Паппус превратился в Касандра – глупца, скрягу и ревнивца. Доссенус – в доктора, болтуна и невежду. Таким образом, современная итальянская commedia dell'arte сохранила почти без изменения все типы старого фарса древнего Рима.

Эти лица, унаследовавшие шутовство ателланов, не являются единственными народными шутами, которые развлекали итальянцев. Есть еще и другие, в особенности два, которые были совершенно иного сорта и в течение четырех столетий служили для римлян тем, что нападали на правительство и на своих могущественных современников, посылая им анонимные сатиры и эпиграммы. Тут дело идет о Пасквине[89] и о не менее знаменитом Марфорио. Эти шуты сделаны из мрамора. Пасквин – это статуя без рук, без ног и без носа; на эту статую насмешники наклеивали ночью свои сатиры, которые назывались Паскинадами. Вероятно, эта обезображенная статуя представляла фигуру гладиатора, который поражает другого, что видно по положению тела и по кускам другой статуи, выглядывающей из-под первой. Происхождение же обычая наклеивать на эти статуи всевозможные сатиры относится к старому сапожнику Пасквину, который любил говорить острые слова и шутки, так что в его лавке собирались шутники и люди его времени, любившие посмеяться. Но когда сапожник умер, то посетители его лавки, воспользовавшись незадолго до того отрытой статуей, стали на нее наклеивать свои сатиры и насмешки. Вельможи и прелаты римского двора, иностранные принцы, даже папы были поставлены в необходимость считаться с Пасквином[90]. Морери, между прочим, говорит в своем «Grand Dictionnaire historique ou le melange curieux de l’histoire sacrée et profane»: «Удивительно, что в таком городе, где так хорошо умели затыкать людям рты, не могли доискаться секрета, чтобы заставить замолчать мрамор».

Многие папы старались подавить дерзость этих людей, но это не имело никакого успеха. Адриан IV (1522—1523), между прочим, на которого нападали за его экономию, положительно граничащую со скупостью, решил приказать снять статую и сбросить ее в Тибр[91]. Но его отклонили от этого, доказав ему, что утопленный Пасквин не останется немым из-за такой безделицы, но будет квакать громче лягушек в болоте. Адриан IV был настолько благоразумен, что не привел в исполнение своего намерения. И теперь стоит Пасквин, прислоненный к палаццо Брацци, близ площади Навоны и может еще вести войну эпиграмм с римским правительством.

Что же касается до Марфорио, это кузен Пасквина, именно тот, который подавал ему реплики в разговорах, которые заводили оба каменных насмешника всякий раз, как только происходило какое-нибудь важное судебное дело, возбуждавшее общественное мнение в Риме. Марфорио – это статуя, изображавшая какого-то бога реки, склонившегося на урну. Название ее произошло от того, что она была отрыта из земли на форуме Марса (Martis foro). Сначала ее поставили близ палаццо Брацци, где она находилась по соседству с Пасквином, теперь же она перенесена во двор нынешнего Капитолийского музея.

Если Пасквин и Марфорио, по крайней мере под этою своеобразною формою статуй, не имеют себе подобных соперников у других европейских народов[92], то народные шуты, а в особенности полишинели и арлекины, нашли себе массу подражателей и в других странах.

Во-первых, в Англии был знаменитый Панч. Это лицо, как говорят, появилось в 1688 году и напоминало Полишинеля, но несколько измененного моносиллабическим духом англосаксонского языка. Долгое время Панча и Пульчинелло принимали одного за другого, но, как доказал Шарль Маньен, есть некоторые следы его существования в Англии до отречения Иакова II. Он появился в Англии из Франции при первых Стюартах, а не из Голландии с Вильгельмом Оранским.

У Панча два горба, как у французского Полишинеля. Адиссон[93] описывает его в прекрасном стихотворении на латинском языке, которое появилось в 1697 году. Он показывает его нам с громадным животом, с горбатою спиною и с резким голосом; ему одновременно и удивлялись, и страшились его. Успех Панча был до такой степени велик, что в 1710 году перед ним бледнела новая итальянская опера и знаменитый певец Николини. Он был даже прославлен знаменитым Свифтом[94], а в 1733 году его изобразил на гравюре Хогарт[95].

Сначала этот Панч был веселый малый, хороший товарищ, хотя и несколько грубоватый, но затем он становится злым, безнравственным, преступным и даже убийцею. Его приключения рассказаны в одной драме, озаглавленной «Punch and Judy». Здесь Панч бьет свою собаку, обманывает свою жену, бросает в окно своего ребенка, чтоб он не кричал, проламывает голову своей жене, зачем-то требует своего ребенка, соблазняет всех встречающихся ему женщин и девушек, убивает их отцов, братьев или мужей, убивает констебля, судью, палача и, наконец, убивает даже и дьявола своею палкою и удаляется, распевая:

«Панчу не надо бояться судьбы.

Он может жить счастливо, дьявол убит».

Этот полишинель иронический, парадоксальный, дьявольский, нечто вроде циничной карикатуры на традиционного Дон Жуана, которого приветствует странное стихотворение, приписываемое лорду Байрону и упомянутое Маньеном. «Торжествующий полишинель, с радостью приветствую тебя по пути твоих веселых и шаловливых выходок, где человеческая жизнь описана с такою правдивостью и такою энергией; никогда актер не покажет нам ни на каком другом, театр такой поразительный образ этой жизни: убиваешь ли ты весело свою жену, бросаешь ли ты без всяких угрызений совести в окно твоего ребенка или когда ты едешь верхом на твоей лошади и тебя сбивают с седла, или когда ты танцуешь с грациозной красавицей Полли, убив предварительно ее отца в минуту справедливого негодования, так как он был глух к твоей гармонической лире, которую было так же приятно слушать, как колокольчики овец; кто не любит музыки, тот не достоин жить! Затем, когда палач вел тебя на виселицу, никак нельзя не засмеяться, видя, как ты так ловко суешь голову палача в приготовленную для тебя петлю, откуда он уже не может выйти! Тот, кто притворяется скандализованным, когда видит тебя выскользнувшим безнаказанно из тисков закона и из когтей дьявола, и который сожалеет, что ты даже убиваешь и самого дьявола, тот прямо лицемер. Нет ничего восхитительнее смотреть, как ты бьешь удвоенными ударами по его древнему и черному остову».

Рядом с этим Панчем, подвиги которого воспевались таким странным способом автором «Чайльд Гарольда»[96], у англичан есть еще и другой Панч, настоящий шут, сатирик, готовый освистать всякий скандал, посмеяться над всякой странностью и которого можно бы сравнить с Пасквином площади Навона. Даже теперь этот Панч играет большую роль, в особенности в политике. Он или приветствует каждого знаменитого человека и каждое значительное событие, или смеется над ними. Рассказывают, что лорд Нельсон[97], победитель при Абукире и при Трафальгаре, был изображен однажды рядом с Панчем со следующею легендою: «Поди сюда, Панч, мой мальчик, приди ко мне, помоги мне победить французов. Если ты только пожелаешь, я тебя сделаю капитаном или коммодором». – «Нет, нет, – отвечает Панч, – у меня нет ни малейшего желания топиться». – «Не бойся ничего, разве ты не знаешь пословицы: “Тот, кому [суждено] быть повешенным, тот не утонет”».

Во время выборов наиболее разыгрывается сатирическая сила Панча. В начале текущего[98] столетия сэр Френсис Бурдетт, один из самых известных членов либеральной партии, друг Фокса[99], который протестовал в палате общин против возвращения Бурбонов во Францию и не преминул просить содействия Панча для успеха своей кандидатуры в парламенте. Его изображают приехавшим к Панчу в качестве смиренного просителя. – «За кого вы, мистер Панч? – говорил он тихим голосом. – Надеюсь, что вы меня поддержите». – «Я ничего не знаю, спросите у моей жены. Я предоставляю заведовать всеми этими вещами миссис Панч». – «Это очень хорошо». – «Что вы скажете на это, миссис Джуди?» – «Боже мой! Что у вас за прелестный ребенок? Я очень желал бы, чтобы мой ребенок походил на него». – «Это очень возможно, потому что вы похожи на моего мужа. У вас, так же, как и у моего мужа, нос самых больших и прекрасных размеров». – «Это совершенно верно, миссис Джуди. Но леди Бурдетт нисколько на вас не похожа», – прибавляет тот, обнимая ее. – «О, прелестный ребенок! Как его здоровье?»– «Как нельзя быть лучше». И миссис Джуди, польщенная в своей материнской гордости, соглашается дать голос Панча такому любезному кандидату[100].

У английского Панча есть собрат в Германии, но это более тяжеловесный шут, а именно Гансвурст (Иван Колбаса). Он также происходит по прямой линии от Маккуса ателланов. Наиболее древнее и наиболее точное описание этого лица находится в сочинениях Мартина Лютера. Он часто приводит семейные разговоры шута. Он даже дал ему это имя (Гансвурст) как заглавие одного пасквиля, направленного против герцога Генриха Брауншвейгского. «Другие, – говорит он, – употребляли это название прежде меня для обозначения людей грубых, которые, желая показать себя деликатными и умными, делают одни только глупости. Именно в этом смысле мне часто приходилось его употреблять, в особенности в моих проповедях». Со времен Лютера этот тип значительно изменился. Однако не следует думать, что современный Гансвурст представляет нечто вроде немецкого арлекина. Этот тяжеловесный и прожорливый шут ничем не напоминает французского арлекина, всегда остроумного, легкого, подвижного. Это такой тип, который никогда не мог бы понравиться и составить себе счастье по ту сторону Рейна.

Taкие типы становятся популярными только при таких условиях, если напоминают собою некоторые черты характера жителей страны, в некотором отношении на них должны смотреть как на национальные типы.

Народный шут в Голландии также в некотором роде Гансвурст, который также тесно связан с Маккусом, как и его товарищи. Но уже с давнего времени этот тип не более как паяц, зазывающий публику. Прежде он играл драму, одушевляемую шутками бургомистра и тяжеловесного крестьянина Фрисландии. Теперь он заменен, как актер, Гансом Пикельгерингом (Иваном Селедкой) и Гансом Клаассеном, которые своим нравом напоминают собою неаполитанского Пульчинелло и английского Панча.

Наконец, и в Австрии есть свой Гансвурст. Это веселый крестьянин Касперле, который также потомок Маккуса, и увеселяет, как и его предок, простодушных поселян своими шутками и остротами. Следовательно, древний тип ателланов произвел целый ряд внуков, которые распространяли во всех веках его имя, его шутки и его тип и в течение двадцати веков способствовали распространению веселья в народных массах.

II

Народные шуты на Востоке. – Карагёз. – Шуточные похождения Ходжи Насреддина.

Маккус – это все равно что Протей басни: он принимает все образы, смотря по временам и по странам. Мы его видели в Италии, в Англии, в Германии, в Голландии. Под именем Карагёза он составляет восхищение населения константинопольских предместий. На площадях старого Стамбула он представляет в смешном виде турка среднего класса, нечто вроде китайской тени, которая шевелит руками, ногами и головой под прозрачным покрывалом. Это Карагёз, который всегда играет со своим товарищем Ходживатом первую роль в некоторых шуточных комедиях. Карагёз по типу несколько родственный Полишинелю, но при этом большой шут, глупец и циник, смешит своих слушателей и приводит их в восторг всевозможными каламбурами, остротами и шутками крайне дурного тона. Кроме этих двух личностей, на сцене турецкого кукольного театра появляются еще Бакри-Мустафа, горький пьяница и большой весельчак, и Териаки-курильщик, который накуривается опиумом и табаком до одурения. Все это не более как марионетки, которые привлекают константинопольскую чернь.

В турецкой легкой литературе еще упоминается об одном шуте, уже более серьезном, а именно о Ходже Насреддине, шутки которого очень нравились среднему классу Турции и даже образованным людям.

Ходжа Насреддин (аббат или профессор), современник знаменитого Тамерлана[101], жил в начале XV столетия в Акшехире (что значит в Белом городе), близ озера того же имени, в провинции Анкара в ста километрах от Кониха, древнего Икониума, в котором был заключен султан Баязет Ильдерим (Молния) после победы, одержанной над ним монголами в Ангаре в 1402 году. Насреддин, вероятно, и умер в этом городе, где до сих пор показывают его могилу.

Насреддин развлекал в Акшехире своими остротами и своею искренней веселостью, весьма редко встречающейся у мусульман, как жителей города, так и принца Алаэддина. Все его шутки и остроты были записаны и собраны. Быть может, если бы он опять явился на землю с того света, то, конечно, не узнал бы всех тех шуток и острых словечек, которые ему приписывают. Он достиг звания хаджи, что обыкновенно давалось всем тем, которые внушали составление подобных сборников. Мы здесь приведем наиболее характерные из его анекдотов, которые очень забавны и дают нам некоторое понятие о восточном остроумии. Ходжа одновременно исполнял должность муллы, судьи и школьного учителя.

Однажды Насреддин задумал сказать своим слушателям нравоучение, взошел на кафедру и сказал:

– О, правоверные! Знаете ли вы, о чем я хочу говорить с вами?

– Нет, мы не знаем, – отвечали слушатели.

– Тогда как же я могу говорить с вами о том, чего вы не знаете?

Слушатели были в недоумении и порешили, что в следующий раз не дадут Ходже такого неразумного ответа.

На следующий раз ходжа опять обратился к ним с таким же вопросом:

– О правоверные! Знаете ли вы, о чем я собираюсь говорить с вами?

– Знаем! – отвечали все присутствовавшие в один голос.

– В таком случае мне не о чем с вами говорить, – сказал он насмешливым тоном и с этими словами сошел с кафедры.

Тогда слушатели порешили, что в следующий раз одни из них солгут, что знают, а другие, что не знают.

Действительно, когда Насреддин опять взошел на кафедру и обратился к слушателям с обычным воззванием:

– Братия, знаете ли, о чем я хочу говорить с вами?

– Некоторые из нас знают, а другие не знают, – отвечали слушатели.

– В таком случае, – возразил Ходжа, – пусть те, которые знают, научат тех, которые не знают.

Весьма понятно, что при такой системе Ходже не всегда приходилось пускаться в красноречие.

Однажды в каком-то городе Насреддин также взошел на кафедру и стал говорить:

– О, правоверные! Климат вашего города совершенно одинаков с климатом моего родного города.

– Каким это образом? —спросили его.

– О, это совершенно ясно. Я сосчитал, что в моей стране ровно столько звезд, сколько и в вашей.

Однажды Насреддин путешествовал по одной пустынной местности и вдруг видит, что к нему навстречу едут несколько всадников. Насреддин подумал, что это воры; но тут как раз близко случилась вырытая могила, он разделся и спустился в нее.

– Э, приятель! – воскликнул один из всадников. – Куда это ты лезешь?

Ходжа смутился и решительно не знал, что ответить; но вдруг его осенила внезапная мысль.

– Это моя могила, – отвечал он, – я вышел только оттуда подышать свежим воздухом.

Однажды Насреддин забрался в чужой огород и набрал себе с гряд в мешок и моркови, и репы – словом, всего, что попалось ему под руку. В это время вошел огородник и спросил Ходжу:

– Что ты тут делаешь?

Ходжа смутился и отвечал, что его занесло в огород ветром.

– А кто же все это собрал с гряд? – снова спросил огородник.

На это Ходжа отвечал:

– Если ветер занес меня в огород, то нет ничего мудреного, что он же все и собрал с гряд.

– А кто же все это положил в твой мешок? – снова задал ему вопрос огородник.

– Вот именно об этом-то я и думал, когда ты сюда пришел, – отвечал Ходжа,

Однажды Насреддину задали вопрос:

– Что делают со старыми лунами, когда они уже совершили последнюю четверть?

– Их ломают на звезды, – отвечал тот.

Во время Рамадана[102] Насреддин для соблюдения поста по магометанскому закону каждый день клал в сосуд по камешку; случайно его маленькая дочка бросила туда целую горсть камешков. Некоторое время спустя у Ходжи спросили, какое было в тот день число.

– Подождите минутку, – сказал Ходжа.

Он ушел на несколько времени в свою комнату, взял сосуд с камешками и сосчитал, сколько их там было. Оказалось, что там их 120. «Если я им объявлю это число, – подумал Ходжа, – то меня примут за сумасшедшего». Тогда он вернулся к своим гостям и сказал:

– У нас сегодня 45-е.

– Как? В полном месяце всего только тридцать дней, а ты нам говоришь о 45-м числе.

– Но я вам говорю не на ветер. Если вы захотите считать по камешкам моего сосуда, то у нас сегодня 120-е число.

Однажды Насреддин решил ехать с караваном, который выходил из города. У Ходжи был верблюд. «Зачем мне идти пешком?» – сказал он сам себе и уселся на верблюда. Дорогою животное чего-то испугалось, сбросило с себя Ходжу и наступило на него. Раздались ужасные крики; сбежались люди и помогли ему освободиться из-под верблюда. Когда Ходжа пришел в себя, то сказал:

– Гадкое животное! Я сел на него, и оно хотело сделать то же самое и со мною.

Однажды Насреддин вошел в мечеть и в своей усердной молитве преклонил чело к самому полу; стоявший же позади него человек воспользовался этим временем и вытащил у него кошелек с деньгами. Ходжа заметил это и вытащил кошелек с деньгами у имама (муллы), который стоял впереди него; тот обернулся и спросил:

– Что это значит?

– Спросите у того человека, который стоит сзади меня.

Однажды Ходжа сидел на берегу реки и увидел десять слепых, которые хотели перейти вброд на другой берег. Ходжа согласился перевести их на ту сторону за одну пара[103] с человека. Во время этого перехода один из слепых упал в воду; поднялся крик.

– Чего вы кричите? – заметил на это Ходжа. – Если один из вас упал в воду, то я за него и не возьму денег.

Вообще, Ходжа прославился своими ответами, так что к нему стекались со всех концов или для того, чтобы с ним посоветоваться, или предложить ему какие-нибудь загадочные вопросы. Однажды к нему пришел какой-то человек и, пряча в руке яйцо, спросил:

– Если ты угадаешь, что я держу в руке, то я тебе отдам это, и ты можешь сделать яичницу.

– Объясни мне свойства этого предмета, – сказал Насреддин, – и тогда я тебе скажу, что это такое.

– Сверху он белый, а в середине желтый.

– О, в таком случае я знаю, что это такое! – воскликнул наш отгадчик. – Это редька, наполненная кусочками моркови.

Такое возражение ясно доказывает, что Ходжа не заслуживал своей репутации. Но иногда случалось, что он отвечал много остроумнее. Однажды он положил себе на плечо переносную лестницу, затем прислонил ее к стене какого-то сада и взобрался на эту стену; потом переставил лестницу на другую сторону стены и спустился в сад, но тут увидал его садовник.

– Что ты тут делаешь? – закричал на него садовник.

– Я? – переспросил Ходжа. – Да я продаю лестницу.

– A разве здесь место продавать лестницу?

– Невежда, – возразил ему на это Ходжа. – Разве нельзя продавать лестницу везде, где хочешь?

Но Насреддин мистифицировал не только смертных, но даже иногда нападал и на бессмертных духов. Так, однажды он задумал писать свое духовное завещание.

– Когда я умру, пусть меня положат в старую могилу.

– К чему это? – спросили его люди.

– Для того, что когда ангелы[104] явятся ко мне с допросом, то я скажу, что уже был допрошен; разве вы не видите, что я лежу в старой могиле?

Часто случалось, что злые люди также пробовали подсмеиваться над Ходжой, но последний никогда не оставался в дураках, а всегда платил им сторицею за их насмешки. У Ходжи был ягненок, которого он выкормил с большою заботою. Однажды собрались его приятели, схватили его ягненка и задумали заколоть его, поджарить и полакомиться им. Насреддин вернулся домой и стал спрашивать о своем ягненке.

– Да разве ты не знаешь, что завтра светопреставление? – возразили ему его приятели. – К чему тебе тогда этот ягненок? Дай его нам, мы его съедим.

Ходжа отказывается верить такой необычайной новости. Но приходит еще и другой приятель, который говорит ему то же самое. Ходжа притворяется, что верит этому, и, сняв с себя верхнее платье, закалывает ягненка, затем разводит огонь на чистом воздухе и кладет животное на вертел. Между тем гости также сняли с себя верхние платья, отдали их своему хозяину и затеяли игры. Насреддин бросает всю их одежду в огонь.

– Что ты делаешь? – закричали гости.

– К чему вам ваше платье, – совершенно спокойно отвечал им Ходжа, – завтра ведь светопреставление.

Однажды какой-то вор проник в дом Насреддина, забрал все, что попалось ему под руку, взвалил все себе на плечи и ушел. Лишь только он удалился, как Ходжа собрал все остальное, отправился по пятам вора и нагнал его у его дома.

– Чего тебе от меня надо? – спросил тот.

– Как! – воскликнул Ходжа. – Разве мы не здесь будем обзаводиться хозяйством?

Несколько времени спустя после этого Насреддин попросил у своего соседа одолжить ему котел. Через какое-то время, когда котел уже был не нужен Насреддину, он принес его к своему соседу, прибавив к котлу еще небольшую кастрюлю.

– Зачем ты мне прибавил еще и эту кастрюлю? – спросил сосед у Ходжи.

– У котла родилась эта кастрюля. – Сосед не сказал ничего и взял обе вещи.

Через какое-то время Ходжа опять просит соседа одолжить ему котел, но прошло несколько дней, а Насреддин не возвращает котел. Тогда сосед отправляется к Ходже и просит его возвратить ему его котел.

– Ах, мой друг, – ответил ему Ходжа, – твой котел умер!

– А разве котел может умереть? – с удивлением спрашивает сосед.

– Конечно, может, – возражает Ходжа, – раз ты поверил, что котел может произвести на свет маленькую кастрюлю, то он может и умереть.

Один мулла[105], объездивший Аравию, Персию и Индию, нигде не мог получить ответа на некоторые вопросы; тогда он отправился в Акшехир, привлеченный туда репутацией Насреддина. Дорогою мулла покупает несколько гранатов и кладет их в карман своего платья. Мулла, увидев еще издали Ходжу, кланяется ему.

– Приветствую тебя, мулла-эфенди![106] – отвечает Ходжа.—.Что у тебя нового?

– Я хочу задать тебе несколько вопросов, можешь ли ты мне на них ответить?

Ходжа отвечает, что может, но дал понять мулле, что не сделает этого даром. Тогда мулла вынимает гранаты и передает их Ходже. Тот ел один гранат за другим, отвечая в то же время на вопросы муллы. Лишь только Ходжа доел гранаты, как остановился и перестал говорить.

– Но остается еще один вопрос, – заметил мулла.

– Ты, вероятно, ошибся, – отвечает Ходжа, – гранатов уже более нет.

Насреддин, однако, часто приходил в смущение при самых обыкновенных случаях жизни. Однажды ему поручили отвести двадцать ослов в соседнюю деревню. Это было очень нелегкое дело, потому что ослы разбегались в разные стороны. Ходже пришлось бегать за ними в разные стороны; утомившись такою беготней, он сел верхом на одного из таких ослов. Затем он вздумал сосчитать ослов и насчитал только девятнадцать: он думал, что один из ослов заблудился, вскочил на землю и принялся искать заблудившееся животное, но его нигде не было; тогда он опять пересчитал, и оказалось, что все двадцать ослов налицо; успокоенный, он опять сел на одного из ослов и отправился далее, размышляя о таком странном событии. Вдруг ему навстречу попадается почтенный старец, к которому Насреддин и обратился за советом разрешить такое невероятное чудо. Почтенный старец тогда объяснил ему, что когда он сидит на осле, то забывает сосчитать того, который под ним.

Иногда Насреддин выказывал и большое присутствие духа. Однажды Ходжа купил себе печенки, и нес ее домой; как вдруг коршун спустился из поднебесья и унес добычу. Насреддин, конечно, не стал терять времени и гоняться за похитителем. Как раз в это время проходил один человек, который также нес печенку в руках, Ходжа бросается на него, отнимает у него печенку и прячется на вершине соседней скалы.

– К чему ты отнял у меня это? – простонал оторопевший человек, несший печенку.

– Я пробовал, – отвечал Ходжа, – могу ли я так же хорошо унести печенку, как коршун.

Этот Ходжа несколько напоминает лафонтеновского муравья. Как видно из приведенного нами выше анекдота, Насреддин был при случае и вором, но также он терпеть не мог одалживать кому-либо свои вещи. Так, например, однажды сосед попросил Ходжу одолжить веревки на несколько дней. Насреддин отправился к себе в дом и, вернувшись через некоторое время, сказал, что не может одолжить веревки, потому что на них сушат муку.

– Где же это видано, – возразил сосед, – чтобы на веревках сушили муку?

– Чем менее желают одолжить веревки, тем более приходится сушить на них муку, – отвечал Ходжа.

Несмотря на то что дрова очень дешевы в Турции, Ходжа всегда ходил сам в лес и рубил там дрова. Однажды он отправился в лес для рубки дров и, вскарабкавшись на большой сук одного дерева, начал рубить его топором, совершенно упустив из виду то, что если сук будет срублен, то и он сам повалится на землю. Один прохожий предупредил Ходжу об угрожающей ему опасности, но тот не обратил на это никакого внимания и вскоре покатился на землю вместе с суком. Насреддин побежал за прохожим, приняв его за пророка, и, схватив его за рукав, закричал:

– Слушай, приятель, если ты так верно определил минуту моего падения, то, конечно, можешь предсказать и час моей смерти.

Говоря это, Ходжа все еще держал его за рукав. Прохожий, чтобы отделаться от него, сказал:

– Если твой осел, поднимаясь по откосу, закричит в первый раз, то улетит половина твоей души, а остальная половина улетит, когда он закричит во второй раз.

Ходжа отправился своею дорогою. При вторичном крике осла Насреддин бросается на землю и кричит:

– Я умер!

Собрался народ, принесли гроб, положили в него Ходжу и понесли его домой к нему; по дороге встретилось гнилое болото, и носильщики не знали, как пройти. Тогда Насреддин поднял голову и, указывая им на боковую тропинку, закричал:

– Когда я еще был жив, то всегда обходил по ней!

Насреддину пришлось однажды присутствовать на свадьбе, он был в старой одежде, и никто из присутствовавших не обращал на него ни малейшего внимания. Ходжа заметил это, встал со своего места и отправился к себе домой; тут он надел свою дорогую меховую одежду и снова явился на свадебный пир. Едва только вступил он на порог, как его пригласили сесть за стол на почетное место. Тогда Ходжа, схватив рукав своей меховой одежды, сказал:

– Угостите, прошу вас, и мое платье.

– К чему это? – опросили присутствовавшие.

– Мое платье почитают более меня, так почему же ему и не воспользоваться и угощением.

В другой раз Ходжа никак не мог соединить концы своего тюрбана и рассердился до такой степени, что отправился продать его на рынок; там нашелся покупатель, пожелавший приобрести этот тюрбан.

– Друг мой, – сказал Ходжа на ухо покупателю, – остерегайся от подобной покупки, тут очень трудно соединить оба конца.

Однажды к Ходже зашел его сосед и попросил Насреддина одолжить ему осла.

– Моего осла нет дома! – отвечал Ходжа. В это время раздался крик осла.

– Как же ты говоришь, что твоего осла нет дома, а он сам выдал себя своим криком.

– Как, – воскликнул Ходжа, – ты веришь ослу, а не хочешь верить мне, старику с седою бородою.

Раз как-то Ходжа обратился к своей жене со следующим вопросом:

– По чему ты можешь узнать, что человек умер?

– Если у него остыли ноги и руки, – отвечала та.

И вот Насреддин отправился в лес рубить дрова; было очень холодно, и у Ходжи совершенно окоченели и ноги, и руки…

– Я умер! – воскликнул он

С этими словами Ходжа уселся под деревом; в это время пришли волки, напали на осла Ходжи и растерзали животное.

– Какое счастье для вас, – обратился Ходжа к волкам, – что хозяин этого осла умер!

Однажды три ученых мужа вздумали путешествовать по всему свету и прибыли также в государство султана Алаэддина[107], где именно и жил наш Ходжа. Султан стал советовать этим ученым принять магометанство.

– Охотно, – отвечали они, – но только с тем условием, чтобы ответили нам на те вопросы, которые каждый из нас предложит.

Султан собрал всех своих ученых и теологов, но ни один из них не мог ответить на задаваемые этими учеными вопросы. Султан был очень этим раздосадован и хотел было уже отпустить путешественников, но один из придворных предложил Алаэддину пригласить Ходжу. Султан тотчас послал за Насреддином; тот явился во дворец по своему обыкновению, сидя на осле. Ходже объявили, в чем дело, и тогда он обратился к ученым и спросил:

– В чем заключаются ваши вопросы?

Тогда один из них подошел к Ходже и спросил:

– В каком месте находится середина земли? – Ходжа указал на место между передними ногами своего осла и сказал:

– Вот здесь середина земли.

– Это ты так говоришь, – возразил ученый.

– Если не веришь, то смерь сам.

Тогда выступил другой ученый.

– Сколько звезд на небе? – спросил он.

– Столько же, сколько волосков на шкуре моего осла.

– Как ты можешь знать это, если не считал?

– А ты, ученый муж, разве считал волоски на шкуре моего осла и звезды на небе?

– Если ты еще ответишь на один вопрос, – сказал тот же ученый, – то мы признаем право на твоей стороне. Сколько у меня волосков в бороде?

– А столько же, сколько их в хвосте моего осла.

– Чем ты это можешь доказать?

– Сосчитай!

Но ученый не был удовлетворен таким ответом. Тогда Ходжа сказал:

– В таком случае мы вырвем все волоски как из твоей бороды, так и из хвоста моего осла, сосчитаем и увидим, каков будет результат…

– Нет, уж этого не надо делать, – возразил ученый.

Эти путешественники приняли магометанство и подружились с Ходжой.

Когда Тамерлан, победитель Баязета в Анкаре, подошел к Акшехару, Насреддин вздумал пойти его приветствовать. Но что ему поднести? Ходжа не был богат. Тогда он решил поднести султану фруктов, так как сезон цветов кончился. Жена Ходжи посоветовала ему поднести султану хорошенькую корзинку с айвою, желтою, как золото. Но Ходжа не послушался совета жены, а решил преподнести султану корзинку с фигами, чтобы показать жене, что он может обойтись и без ее совета. Султан принял Ходжу очень милостиво, и последний уже заранее радовался, что тот подарит ему, вероятно, какой-нибудь дорогой бриллиант. Но Тимур попробовал одну фигу и выплюнул ее прямо в лицо Хаджи, найдя ее очень невкусною, потом взял всю корзину и высыпал все на голову подносителя.

Возвратившись домой, Ходжа рассказал о своей неудаче жене и между прочим прибавил:

– В каком бы я был виде, если бы вместо фиг поднес бы айву, последняя в сравнении с первыми тверда, как камень.

Однажды жена Ходжи вздумала как-то выстирать кафтан своего мужа и затем повесила этот кафтан в саду для просушки. Вечером Насреддин, не разглядев в темноте своего кафтана, вообразил, что в его сад забрался какой-нибудь злоумышленник, и тотчас же принес свой лук и стрелы и прострелил кафтан в нескольких местах. На другой день, проснувшись очень рано, Ходжа заметил, что наделал накануне, и воскликнул:

– О, благодарение Аллаху, что кафтан не был надет на мне, а то теперь я уже был бы мертвым.

В другой раз Ходжа и его жена отправились к болотистой речке стирать белье; они оставили мыло пока на берегу и принялись за стирку. Но в это время ворон унес мыло.

– Что нам делать! – воскликнула жена. – Ворон унес наше мыло!

– Не беспокойся, – ответил на это муж, – надо же и ворону дать помыться, ведь он в этом более нуждается, чем мы сами.

Однажды сыну Ходжи показали бадиджан (рис) и спросили у него, что это такое.

– Это теленок, который еще не успел открыть глаз.

– Видите ли, – заметил восхищенный отец, – он это сам придумал, а я ему ничего не говорил.

Один крестьянин пришел как-то к Ходже и принес ему в подарок зайца. Крестьянина приняли с большими почестями. Из зайца сварили суп. Неделю спустя опять пришел тот же крестьянин.

– Кто ты такой? – спросил его Ходжа.

– Я тот самый, который принес тебе зайца.

Крестьянин опять был принят с такими же почестями. Некоторое время спустя явились какие-то люди и попросили гостеприимства у Ходжи.

– Кто вы такие? – спросил он.

– Мы соседи того крестьянина, который принес тебе зайца.

Этих людей также приняли очень дружелюбно. Но вдруг несколько дней спустя в ворота ломится целая толпа людей.

– Вы кто такие? – спрашивает Ходжа.

– Мы соседи тех соседей того крестьянина, который тебе принес зайца.

– Добро пожаловать, – ответил Ходжа. Он усадил их за стол и перед каждым из них поставил по чашке с водой.

– Что это значит? – спросили гости.

– Это, – отвечал Ходжа, – подливка из подливки к зайцу.

Впрочем, в этом сборнике, где описаны остроты и шутки Насреддина, почти на каждой странице встречается самая простодушная наивность рядом с шутками, полными остроумия. Один из учеников Насреддина был негр, его звали Гаммид. Однажды на Ходжу упала банка с чернилами.

– Что это такое? – спросили у него.

– Наш Гаммид, – отвечал учитель, – несколько запоздал и так скоро бежал, что вспотел, и вот капли его пота упали на меня.

Один путешественник гостил у Ходжи; гость и хозяин спали в одной и той же комнате,

Насреддин лег в постель и затем потушил свечу.

– Свеча у тебя с правой стороны, передай ее мне, я зажгу.

– Какой ты чудак! – отвечал ему Ходжа. – Разве я могу видеть впотьмах, где у меня правая сторона и где левая?

Как-то Насреддину удалось скопить небольшую сумму денег, которую он хотел спрятать где-нибудь у себя в доме; но тут ему пришла мысль, что он может сам обокрасть себя, если будет знать, где спрятаны деньги. Он долго раздумывал о том, куда бы спрятать деньги, и наконец отправился в свой сад, но и там не нашел удобного места для денег. Против дома Ходжи был холм; тогда Насреддин опять отправился в свой сад, срезал там длинную жердь, затем положил свои деньги в мешочек, а последний привязал к верхнему концу жерди; затем поднялся на холм и укрепил там жердь. Спустившись вниз, Ходжа посмотрел на холм и сказал:

– Человек не птица; он не может достать так высоко; я придумал отличное место для денег.

Но один злоумышленник наблюдал за Ходжою, и лишь только последний ушел домой, как негодяй поднимается на пригорок, берет мешочек с деньгами, натирает жердь навозом быка, снова спускается с холма и скорее скрывается с деньгами. Несколько времени спустя Ходже понадобились деньги, он поднялся на холм, видит жердь, но мешочка с деньгами там уже не было: видны были только на жерди следы кала быка.

– Как! – воскликнул Ходжа. – Я думал, что человеку не подняться туда, а тут вдруг бык сделал это!

В другой раз Насреддин сидел совершенно спокойно у себя дома, как вдруг услышал стук в дверь.

– Что нужно? – спросил Ходжа.

– Спустись вниз! – отвечал нищий.

Ходжа спустился вниз и спросил у стучавшего, что ему было нужно.

– Милостыню, – ответил тот.

– Хорошо, поднимись со мною.

Лишь только они поднялись наверх, как Ходжа сказал ему:

– Да поможет тебе Аллах!

– Неужели ты заставил меня подняться, чтобы только мне это сказать?

– А ты зачем заставил меня спуститься с лестницы?

Однажды Насреддин отправился зачерпнуть воды из колодца. Вдруг он видит в воде отражение луны, точно она туда упала.

– Ее надо непременно оттуда вытащить, – подумал Ходжа.

Он взял веревку с крючком и опустил ее в колодец. Веревка с крючком зацепилась за камень, Ходжа тащит сильнее, веревка оборвалась, и наш спаситель луны полетел навзничь и увидел тогда луну на небе.

– Хвала Аллаху! – воскликнул Ходжа. – Я, правда, немного ушибся, но зато луна поставлена обратно на свое место.

Автор сборника шуток и острот Насреддина прибавляет в виде заключения следующие строки: «Из этого видно, что Ходжа обучался всем наукам и отличался необыкновенным остроумием. Он учил всех, которые только этого желали. Иногда его речи были совершенно непонятны. Это действительно был мудрец».

Подобная похвала несколько преувеличена. Но на Востоке очень любят выражаться фигурально и вообще преувеличивать как похвалу, так и хулу. Вероятно, Ходжа был один из тех юродивых или морозофов, которые часто встречались между домашними и придворными шутами.

III

Народные шуты во Франции. – Полишинель. – Комедианты в отеле Бургон. – Табарен.

Мы рассмотрели историю и происхождение большей части шутов, которые происходят по прямой линии от Маккуса ателланов. Теперь остается только указать на различные типы такого же рода, которые составляли большое удовольствие для предыдущего поколения французов; многие из этих типов не исчезли до сих пор с площадей городов.

Два полишинеля различных типов, которые отличаются один от другого и по уму, и по праву, восхищали французов в XVII и в XVIII столетиях на подмостках ярмарочных театров. Один из этих типов, настоящий неаполитанский Пульчинелла, перенесенный во Францию итальянскими артистами; первым между ними следует отметить Микеланджело де Фракассано, который появился в первый раз в этой роли в 1685 году и надевал или совершенно белый костюм, или пестрый; затем он был в маске с огромным носом, а на спине громадный горб. Это именно был тот Полишинель, которого изображают на старых эстампах с надписью: «Шутовская маска в белом костюме, говорящая на языке неаполитанских крестьян, представляет глупого и тупоумного человека».

Рядом с этим есть еще и другой Полишинель, совершенно национальный французский тип, который не происходит по прямой линии от Маккуса ателланов, а скорее напоминает веселый и насмешливый нрав галлов. Это Полишинель живой, легкий, веселый, который ничем не напоминает тяжеловесность римского Полишинеля; в них только одно сходство: как у того, так и у другого было два горба. Но горб с давних времен представлял главный признак шуток и насмешек[108]. Первый горб – это намек на веселость и на шутливый тон этой личности; второй же горб напоминает блестящую и пробитую кирасу воинов и животы a la poulaine[109] (удлиненные в виде острий, так же, как и башмаки a la poulaine), что было в большой моде в XVII столетии. Этот Полишинель относится именно к той эпохе по некоторым деталям своего костюма, так как вместо традиционной треуголки он носил фетр a la Henri IV[110].

Около 1630 года Полишинель, изображаемый до того времени живыми лицами, перешел с народных подмостков в труппу кукольных комедий, как и мамаша Жигонь, другое шуточное лицо, о котором упоминается в 1602 году[111] в рукописном журнале французского театра. В этой форме новый Полишинель сделался почти политическим лицом. Известные в свое время содержатели первого в Париже театра марионеток, братья Бриоше, Жан и Франсуа, обратили своего Полишинеля в выразителя мнения оппозиции против знаменитого кардинала Мазарини, а в 1649 году заставили его декламировать со сцены крайне едкие мазаринады. Марионетки Брюше пользовались большим успехом в конце XVII столетия. Этот театр находился в конце улицы Генего, в так называемом Шато-Гаийяр. Даже Буало в своем седьмом письме к Расину в 1667 году говорит о Франсуа Бриоше.

Успех Полишинеля был весьма значителен и в восемнадцатом столетии[112]. Ему было дозволено и петь, и танцевать, и даже смеяться над разными современными событиями, что составляло большое удовольствие для жителей, когда они утешались песнями, ввиду той гибели, к которой их вела неизлечимая апатия Людовика XV.

После революции звезда Полишинеля несколько померкла. После 1830 года Полишинель уступил свое место чисто политической карикатуре. Эту карикатуру олицетворяли во время июльской монархии в лице Майе. Майе был такой же горбун, как и Полишинель, с живыми глазами, красным носом и толстыми губами; он беспрестанно произносил ругательства, отличался обжорством, постоянно пьянствовал и забавлял людей в течение восемнадцати лет. Майе был главным типом – политическим шутом, нечто вроде французского Панча, мелкого буржуа, хвастливого и крикливого, непримиримого врага невыгодных для него порядков, хотя он был очень доволен тем, что участвовал в государственных переворотах. Но только в то время, как другие подставляли свой лоб под пулю, он же сидел, запершись в своем погребе. Тип Майе был воспроизведен самыми талантливыми карикатуристами; ему часто придавали физиономии политических людей того времени, так на одном рисунке был изображен Карл X под чертами модного шута. Теперь Майе умер, а его предок Полишинель также сошел со сцены. Словом, герой веселого шутовства, который в течение стольких столетий смешил народ, теперь обречен на потеху детей и их нянек.

Полишинель и его аколиты итальянской комедии Арлекин, Доктор, Кассандр, Коломбина не были единственными народными актерами, привлекавшими толпу около своих подмостков. Во Франции исстари процветал фарс, т.е. такая пьеса, в которой актер был автором той сцены, которую сам разыгрывал; это были скорее шуты, чем комики, и из них самый замечательный был Табарен, который даже вошел в пословицу. Фарс перешел из Италии в Галлию, но там он был запрещен Карлом Великим. Однако фарс продолжал свое существование на подмостках фигляров, у странствующих лекарей и на ярмарках. Но эти комедианты фарса почти совершенно исчезли с 1629 года; их заменила труппа комедиантов, дававших свои представления в «Hôtel de Burgogne», построенном на месте прежних древних палат бургундских герцогов на улице Моконсей. Эти обыкновенные комедианты короля играли при дневном свете трагедии, комедии и фарсы и носили вообще два прозвища, одно для серьезных пьес, другое для шуточных.

Трое из этих актеров создали репутацию дирижируемого ими театра. Эти актеры были Толстый Гийом, Готье Гаргилль и Тюрлюпен. Но самым популярным был Толстый Гийом, или Цветок. Прежде чем сделаться актером, он был булочником. Его настоящее имя было Роберт Герен. Он играл роль добродушного простака, весельчака и пьяницы. Он был очень толст и всегда опоясывался двумя поясами, что придавало ему вид бочки; Толстый Гийом никогда не надевал маски, но посыпал лицо мукою; несмотря на то что он страдал одною острою болезнью, что часто вызывало у него слезы на глазах, но никогда не появлялся на сцене, не вызвав всеобщего хохота в публике, которая принимала его гримасы, вызванные сильным страданием, за кривлянья и удваивала свой смех.

Рядом с Толстым Гийомом тоже много аплодировали Готье Гаргиллю, настоящее имя которого было Гюг Геру. Он исполнял роли комических стариков. Это был тощий, сухой человек с длинными ногами; он надевал маску с бородою, что еще более способствовало его успеху. Вне театра это был всеми уважаемый человек. Когда он умер, то его вдова, дочь Табарена, вышла вторично замуж за одного нормандского дворянина.

Тюрлюпен, или Бельвилль, настоящее имя которого было Анри Легран, дополнял собою триумвират «Hôtel de Burgogne». Тюрлюпен играл роли плутоватых слуг. Один из его современников Робине говорит: «Это был прекрасный актер. Его шутки были исполнены ума, огня и рассудительности. Словом, ему недоставало только немного более наивности, а кроме этого, всякий уверял, что ему не было равного, хотя он был несколько рыжеват, но все же это был очень красивый мужчина, статный и ловкий. В разговоре он всегда являлся очень приятным собеседником».

Рассказывают, что Толстый Гийом, Готье Гаргиль и Тюрлюпен сначала давали свои представления фарсов на небольшой переносной сцене в одной из зал, где играли в мяч близ Сен-Жакских ворот, и эти три актера играли два раза в сутки: от часу до двух для школьников и еще вечером. Они брали за вход самую ничтожную плату, так что на их представления валила самая разношерстная публика. Актеры театра «Hôtel de Burgogne» остались этим очень недовольны и пожаловались кардиналу Ришелье. Тот приказал всем трем комедиантам явиться в его дворец, вероятно, страшный кардинал хотел сам лично убедиться в таланте этих трех актеров. И вот приглашенные начали свое представление. Толстый Гийом был переодет женщиной и умолял своего мужа то на коленях, то стоя пощадить его; а муж был вооружен саблей и хотел отрезать голову своей жене. Сцена продолжалась очень долго, но разгневанный супруг оказывался неумолимее Синей Бороды.

– Ты не более как маска! – кричал громовой голос мужа. – Я знать ничего не хочу! Я тебя убью!

– Ах, дорогой супруг! – всхлипывая, взывал Толстый Гийом. – Заклинаю вас теми щами, которые вы нашли такими вкусными!

При этом напоминании гнев супруга смягчился.

– Ага, хитрая; она сумела задеть мою слабую струну, – вздохнул успокоившийся супруг.

Кардинал смеялся до слез. Он предложил труппе «Hôtel de Burgogne» взять к себе этих трех фигурантов; таким образом, в 1629 году образовалась знаменитая труппа, которая занимает такое видное место в драматической истории того времени.

Еще другое предание рассказывает, что будто Толстый Гийом умер от страха в тюрьме, куда его заключили по приказанию одного магистрата за то, что этот актер передразнивал его гримасы. А что будто бы Тюрлюпен и Готье Гаргилль заболели, услышав о горестной кончине их друга, и скончались несколько дней спустя. Этот анекдот кажется неправдоподобным уже потому, что Толстый Гийом умер восьмидесяти лет, и, следовательно, нельзя предположить, чтобы его кончина была до такой степени трагична.

За этими тремя друзьями, неразлучными даже в могиле, если верить только что приведенному нами преданию, в «Hôtel de Burgogne» был еще Гийо Горжю, лицо, представляемое Бертраном Годуеном. Ги Патен рассказывает нам о нем в своих «Письмах»[113], что он учился медицине в Монпелье, затем он некоторое время был аптекарем в этом городе; потом путешествовал с разными шарлатанами, а в 1634 году поступил в труппу «Hôtel de Burgogne». Он умел хорошо изображать врачей, что и немудрено, так как он сам учился медицине. Кроме того, он обладал изумительной памятью, так что легко и быстро перечислял названия целебных трав, микстур и хирургических инструментов. Восемь лет спустя он бросил сцену, сделался врачом и поселился в Мелуне. Но он положительно умирал от скуки в этом городишке и снова поселился близ «Hôtel de Burgogne». Гийо Горжю был высокий, худощавый брюнет, очень некрасивый собою. Он никогда не носил маски, которая ему вовсе и не была нужна при его безобразии; его игра очень нравилась зрителям, когда он являлся перед ними в своей длинной черной докторской мантии и в черном берете. В таком виде он и изображается на современных ему гравюрах, на которых внизу напечатаны стихотворные отрывки из лучших ролей Горжю.

Вместе с Гийо Горжю играл также и Жоделе; он всегда появлялся на сцене в ролях слуг, глупых и наивных. Он назывался Жюльеном или Клодом Жофреном и был отцом знаменитого проповедника Жерома Жофрена.

Далее следует капитан Матамор (Met-á-mort). Его роль была очень забавна. Он изображал хвастуна и труса, храброго только на словах. Такой тип хвастуна и труса, вероятно, заимствован из Miles Gloriosus (солдат-хвастун) Планта[114].

Кроме названных актеров труппу «Hôtel de Burgogne» пополняли еще следующие лица: Бригелль, игравший роли плутоватых слуг, [таких] как Тюрлюпен, Жакмен, Жадо или Доктор, болтун и резонер, которого часто при случае угощали побоями. Гандолен, бравший на себя роли воров и разбойников, наконец, Стентерелло, исполнявший роли заносчивых глупцов, которые, несмотря на это, проникнуты сознанием собственного достоинства.

Однако слава труппы «Hôtel de Burgogne» продолжалась недолго; труппа Мольера, появившаяся в Париже в 1659 году, опередила своими успехами вышеупомянутую труппу, но в 1680 году обе труппы слились вместе, а в апреле 1689 года открыли новый театр на улице Фоссе Сен-Жермен-де-Пре, которая теперь переименована в улицу Старой Комедии. Из этого театра произошла впоследствии сцена нынешней «Комеди франсез», «Французской Комедии», которая славится своими талантливыми актерами.

Однако заметим здесь кстати, что Мольер не пренебрегал фарсом, но старался даже укрепить его на сцене. Этим он продолжил традицию своих соперников. «Ревность замазанного», «Летающий доктор», «Вынужденный брак» и в особенности «Плутни Скапена» были не более как шуточные сценки, из которых последняя считается образцовым произведением этого рода, и хотя Буало никак не мог простить Мольеру, что тот написал подобный фарс, он, который «никак не мог узнать в оригинальном мешке, в который завертывался Скапки, автора Мизантропа.

Но самый известный из народных шутов не находился ни в какой труппе и не значился ни в одном театре. Эти был Табарен.

Лафонтен упоминает о Табарене в своей басне «Свинья, коза и баран» точно так же, как и Буало в своем «Art poétique». Этот Табарен был товарищем Мондора, а не его слугою, как об этом долго думали ранее, давал свои представления на подмостках, устроенных на Новом Мосту. В сущности, полагают, что имя Табарен – это название типа, роли, а не настоящее имя товарища Мондора, полученное им от отца. Однако Вольтер в своем «Dictioinaiге philosophique» говорит совершенно иначе: «Табарен – это собственное имя, сделавшееся нарицательным. Табарен – слуга Мондора, фигляр на Новом Мосту времен Генриха IV, дал это имя парижским шутам». Без всякого сомнения, Табарен было сначала собственным именем, а потом сделалось нарицательным; но такое преобразование произошло много ранее того времени, чем когда процветали представления предполагаемого слуги Мондора на Новом Мосту. Вольтер ошибся в том, что Табарен был во время Людовика XIII, а не Генриха IV, пользовался таким блестящим и продолжительным успехом, что он заставил забыть своих соименных предшественников и поэтому казался первым, а не последним из табаренов.

Господин Жаль в своем «Dictioinaiге critique d’histoire et de biographie» говорит, что некий Иган Табарен, итальянец из Венеции, жил в Париж в XVI столетии. Господин Жаль нашел метрическое свидетельство сына этого лица в метрических книгах, которые теперь сгорели, в приходе Сен-Жермен[115].

Этот итальянец из Венеции был нечто вроде фигляра или шута, который сумел понравиться Карлу IX, так что король согласился крестить его сына, и две придворные дамы были заместительницами восприемницы новорожденного. Это именно тот Табарен был создателем типажа, который должен был сделаться очень популярными, когда Табарен Нового Моста перенес его на площадь. Может быть еще, что название этого типажа произошло от особого рода плаща Tabarrino (плащ паяца), который носили подобного рода шуты.

Но как бы то ни было, настоящее имя шута, дававшего свои представления на Новом Мосту, было Жан-Соломон. Именно это имя и носила его дочь, которая, как было упомянуто выше, вышла замуж за Гюга-Герю, прозванного Готье-Гаргидль. Жаль предполагает, что последний родился в 1584 году. Что же касается шабаренад, или шуточных сценок, которые он разыгрывал на своих подмостках, не бывший их автором, точно так же, как и их, которые расходились в публике до 1664 года, следовательно, в то время, когда Табарена уже тридцать лет как не было на свете. Достаточно сказать, что далеко не все эти сценки принадлежали знаменитому фигляру.

Все современники Табарена согласны в том, что он всегда привлекал многочисленную толпу к своим подмосткам, тогда как Мондор занимался делами этого товарищества. Однако эти оба товарища продавали, вероятно, полезные лекарственные травы[116]. Эти снадобья покупала не только чернь, но и люди, принадлежавшие к образованному классу; нам известно, что священник церкви Сен-Поль и Сен-Луи (на улице Сент-Антуан близ лицея Карла Великого) по имени Христофор Пти покупал помаду у Табарена.

В сущности, этот Жан-Соломон, прозванный Табареном, не был выскочкой. Его можно назвать кровным[117] шутом. Он обладал изумительной памятью, веселостью, остроумием. Его шляпа играла большую роль во время его представлений; он придавал ей всевозможные формы[118]. В своем «Комическом завещании» он оставляет свою шляпу придворным, потому что нет ничего изменчивее их.

С 1633 года о Табарене решительно ничего не слышно; вернее всего, он умер, так как в 1634 году появилась пьеса, озаглавленная «Встреча Готье Гаргилля и Табарена в аду». Хотя, конечно, это не может служить бесспорным доказательством того, что Табарен умер именно в это время. Подобные шуточные пьесы были, большей частью, плодом фантазии их авторов, которые редко обращали внимание на исторические факты.

Во всяком случае, если Табарен не умер в 1633 году, то, вероятно, он удалился от сцены, чтобы наслаждаться спокойствием и жить на свои сбережения[119]. Иные предполагали, что Табарен, разбогатев, купил себе замок. В пьесах, упоминаемых Жалем, Табарен часто называется владетелем дю Фрети. Однако следует заметить, что подобная метаморфоза – сделаться из фигляра на Новом Мосту владетелем замка – кажется невероятною. Табарен, вероятно, соскучился бы по своим подмосткам, живя в спокойном уединенном замке; такой человек, привыкший к вольномv воздуху, к восторгам толпы, не мог бы свыкнуться с однообразною жизнью богатого владетеля замка. Следовательно, и предположение, высказанное Жалем, не может иметь никакого основания.

Табарен, вероятно, не был последним из тех шарлатанов, которые появляются на ярмарках и на городских площадях. Все фигляры, комедианты, продавцы лекарств и разных снадобий, появлявшиеся на подмостках, устроенных на площадях, могут считать себя потомками этого знаменитого предка, раз они одеты в трехцветный или какой-либо другой шутовской костюм для потехи публики; будет ли это забавный шут вроде Жокресса или серьезный Шодрюк, живший в царствование Луи-Филиппа[120], – все это люди одного лагеря. Но только следует признаться, что не всегда эти потомки Жана-Соломона обладают его талантом и умением развлекать публику и сделаться такими популярными, каким был он сам.

IV

Городские шуты. – Общины шутов. – Общество шутов в Клеве. – Мать шутов в Дижоне.

До сих пор мы говорили о домашних шутах, находившихся на службе у владетельных принцев и вельмож; затем упоминали также и о народных шутах, которые давали свои представления на городских площадях, и были люди совершенно свободные, не имевшие над собой никакой власти, и потому давали полную волю своей фантазии. Теперь нам осталось упомянуть о так называемых городских шутах, которые состояли как бы на службе городских властей и корпораций; в число этих шутов входили и разные фигляры, плясуны, комедианты, рассказчики, полишинели, все они получали небольшое жалованье или от города, или от корпораций.

Так, например, в Лилле шут всегда предшествовал процессии, обходившей весь город во время праздника Тела Христова[121]. Аббат д’Артиньи рассказывает, что «такой шут и одевался сообразно занимаемой им должности, и держал в руках жезл, которым он заигрывал с толпою зрителей, позволяя себе различные шутки и дурачества, и даже иногда брызгал на них водой. Я видел эту процессию несколько лет кряду; в это время должность шута исполнял один очень зажиточный банкир, у которого сын был каноником в главном соборе города. Народ никак не мог себе представить, чтобы процессия могла обойтись без шута, хотя это и казалось несколько странным».

Другой патер, аббат Налори, рассказывает о городском шуте Лилля следующее: «Должность шута в Лилле считалась почетной должностью. Он носил одежду, скроенную из разноцветных кусков материи, и держал в руках шутовской жезл (la marotto). Это был его костюм для церемоний. Полагают, что шут был одет в такой костюм из уважения, которое город хотел выказать Филиппу Доброму, герцогу Бургундскому[122], в свите которого был слуга, одетый в такой же костюм; ввиду этого магистрат города Лилля, желая понравиться и угодить принцу, одел точно так же и своего городского шута… Тот же патер писал аббату д’Артиньи: «Все, что вы говорили о личности шута, совершенно верно. Он был банкиром и назывался Корнелем, а его сын был каноником».

Часто случалось, что какой-либо город, не имея своего собственного шута, нанимал какого-нибудь постороннего скомороха, который должен был во время известных церемоний потешать толпу к немалому удовольствию зрителей. Так, в Дьеппе всегда праздновалась годовщина победы французов над англичанами под стенами города 14 августа 1413 года.

Это народное празднество сливалось с праздником Успения, что придавало ему еще более значения и блеска. Тут необходимым участником процессии являлся шут, которого народ называл Grimpesolais, а потом переименовали в Grenualet, и этот обычай сохранился почти до нашего времени, и этим именем всегда назывался какой-нибудь знаменитый паяц. Это необходимое лицо в празднествах, совершавшихся в Дьеппе, позволяло часто себе самые неуместные выходки, так что подобные церемонии были запрещены в 1647 году.

Но, в сущности, этот обычай давать шуту видную роль в различных народных празднествах еще не вывелся и в наше время в различных местностях Бельгии и Люксембурга. Во время такого празднества в честь патрона деревни или села, обыкновенно, молодые люди выбирали из своей среды кого-нибудь, который мог бы посмешить и забавлять толпу.

В особенности в Германии была распространена мода на городских шутов. Там были так называемые полекрейцеры (авторы фарсов), шпрухшпрехеры (шуточные остряки), которые составляли необходимое украшение всевозможных торжеств как городских, так и семейных. Они постоянно присутствовали на свадьбах и развлекали гостей, получая за это необходимую плату, несколько рюмок вина и угощение. Лишь только новобрачные и их гости усаживались за стол, как появлялся шпрухпшрехер. Он был всегда скромно и прилично одет, в плаще, накинутом на плечи, а на груди его красовались медали различных корпораций, в руках он держал красиво выточенную палочку, к которой были привязаны монеты. Махнув своей палочкой, чтобы водворить тишину, он сначала обращался с поздравлениями ко всему обществу; затем высказывал всевозможные пожелания счастья новобрачным и в своей цветистой речи прославлял, как это некогда делал Симонид[123], и новобрачных, и их семьи, и их профессию. Лишь только шут заканчивал свою речь, как каждый из гостей имел право задать шуту вопрос, на который тот должен был отвечать и ловко, и кстати; иногда этот шпрухшпрехер отвечал колкостями по адресу того или другого из гостей. И стар и млад – все с удовольствием принимали участие в таких jue d’esprit[124]. По окончании шут обходил всех присутствующих с небольшою серебряной чашечкою в руках, куда каждый из гостей опускал деньги.

Такого рода шуты существовали и в Нюрнберге до конца минувшего столетия. Одним из самых известных шутов был Вильгельм Вебер. Он знал наизусть почти всех писателей древности, переведенных на немецкий язык. Следовательно, при каждом предлагаемом ему сюжете он находил в своей памяти достаточно поэтических воспоминаний для импровизации длинного стихотворения с цитатами из древних авторов. Рассказывают, что на одной свадьбе три молодых ремесленника сделались жертвами его колких шуток, и потому все трое сговорились ему отомстить. Они подкараулили его ночью и, когда он выходил из кабака, бросили в Фишбах – речку, протекающую по Нюрнбергу, и тотчас убежали, оставив его одного бороться с водою. Вебер, толстый и неповоротливый, еле выкарабкался из реки, которая текла между двух набережных. Выйдя из воды, он отряхнул свою одежду, поднял глаза к небу и в эту трудную минуту, верный своей поэтической мании[125], начал в стихах небольшую импровизацию, в которой умолял провидение указать ему тех негодяев, которые бросили его в воду, чтобы он мог пожаловаться на них властям или сам сломать им кости; но история умалчивает о том, было ли исполнено моление Вебера.

Но не только у городов были свои шуты, но даже и у различных корпораций: такие шуты во время торжественных церемоний в праздничные дни веселили толпу своими шутками и выходками, иногда не лишенными остроумия и забав.

Иногда города или корпорации поручали потешать толпу нескольким шутам зараз; таким образом, сформировались общества и товарищества шутов, которым в день, назначенный заранее, устраивали процессии и представления, к немалому восторгу их сограждан.

Эти веселые ученики Момуса часто принадлежали к лучшим фамилиям города, а иногда даже и к дворянству; они добровольно вступали в общество носителей шуточного жезла. Они приносили свою жертву веселью, как Анаксагор приносил жертву Грациям время от времени, в дни общественных или частных празднеств. Наиболее выдающимися из этих шутовских обществ назовем следующие: «Веселое общество Корнардов» в Эвре и «Рыцари ордена шутов» в Клеве, и в особенности было замечательно «Товарищество матери шутов» в Дижоне.

Корнарды, или Конарды, вождь которых назывался аббат Конардорум, составляли кружок песенников и рассказчиков, которые собирались, чтобы посмеяться, пошутить над текущими городскими происшествиями и явлениями городской общественной жизни, служивших поводом к сатире и злословию. Сборник их шуток, носивший название «Facetioe Conardorum», был известен во всей стране. Кроме того, этот кружок пользовался особенными, ему принадлежавшими привилегиями. Корнарды во время своих ежегодных празднеств получали право суда в Эвре; такое право было им дано по распоряжению парижского парламента и подтверждено Руанским парламентом. Во время дней веселья аббата Корнардов возили не только по всем улицам города, но и по всем окрестным деревням; он сидел на осле и был одет в шутовской костюм, его сопровождали члены кружка с песнями и прибаутками на французском языке, примешивая к нему и плохой латинский язык.

Это общество закончило свое существование, как и большая часть обществ подобного рода. Их дерзость увеличивалась все более и более и, наконец, достигла самых крайних пределов, так что этот кружок после своего полуторастолетнего существования был уничтожен в 1420 году Полем Капраникой, епископом Эврё.

В Руане также существовал кружок Корнардов, известный под именем Коклюшников (Cogueluchiers), вероятно, вследствие того, что они носили на головах особого рода шутовские капюшоны или шутовские колпаки. Коклюшникам было разрешено собираться в церкви Богоматери Благовестницы только во время масленицы, так как в другие дни они своим присутствием только нарушали бы благочиние молящихся.

Но такие кружки существовали почти во всех больших городах северной Франции, как, например, в Лилле, в Дуэ и в Валансьенне.

Рыцари Ордена шутов в Клеве продержались долее всех подобных им кружков и, по всей вероятности, породили «Общество матери дураков» в Дижоне, или Дижонскую пехоту, самое замечательное из всех подобных обществ.

Орден шутов был основан в Клеве в 1381 году в день св. Куниберта графом Адольфом Клевским и его тридцатью пятью приятелями. Самый акт учреждения этого ордена с тридцатью шестью печатями существовал в архиве города Клеве еще в конце минувшего [XVIII] столетия. Печать графа Адольфа была красная, а печати остальных учредителей – зеленого цвета. Члены этого ордена собирались во время сбора винограда в первое октябрьское воскресенье и оставались там до следующего воскресенья; эти сборища происходили в помещении, специально устроенном для таких собраний; во время этих собраний члены общества веселились и обедали вместе и выбирали короля и шесть советников, которые должны были руководить празднествами. Затем, во вторник, они собирались все вместе и отправлялись в городской собор, чтобы помолиться за упокой душ тех из их товарищей, которые скончались в текущем году. В пятницу до восхода солнца те из членов, которые в течение года жили несогласно или ссорились между собою, должны были явиться к королю и его советникам и непременно примириться между собою до заката солнца того же дня. Весьма понятно, что все члены ордена должны были непременно являться на эти годовые собрания, и не принимались никакие оправдания, конечно, исключая болезнь, но и та должна была быть непременно доказана, и еще отсутствия, если уехавший находился на расстояний шести дней пути от Клеве. Тот, кто находился в отсутствии просто из прихоти, а не по делу, тот платил пеню в три турских ливра, которые раздавались бедным.

Как отличительный признак принадлежности к ордену, его члены должны были носить на своем плаще вышитое изображение шута, который был в колпаке – наполовину красном, наполовину серебряном и украшен погремушками. Шут был изображен с золотыми блюдом в руках, на котором были уложены различные фрукты.

Если кто-либо из членов не носил каждый день изображения шута на своем плаще, тот подвергался такой же пене, какую брал с отсутствующего на годовых собраниях.

Из всех этих подробностей можно заключить, что этот орден вовсе не был собранием шутов, а скорее, дружественной или братской ассоциацией, где все сословия были уравнены между собою. Правда, члены ордена развлекались и веселились вместе, но они никогда не давали публичных представлений. В своих собраниях они стремились к полной свободе, которая была у них и общим правилом, и законом. Тут не существовало никаких привилегий; титул и дворянство не имели никаких преимуществ, члены ордена обыкновенно собирались вместе, чтобы несколько развлечься от их однообразной жизни.

Именно от этого ордена рыцарей Клеве, как мы упомянули выше, возникло общество «Матери шутов» в Дижоне. Бургиньонское товарищество уже было основано во время Филиппа II Доброго, который царствовал с 1419 до 1467 года. Вероятно, это товарищество было основано Энгельбертом Клевским, губернатором герцогства Бургундского, потомком графа Адольфа, основателя Ордена рыцарей шутов. В сущности, сношения между принцами Клеве и герцогами Бургундскими были очень частые в Средние века, чем и объясняется основание в Дижоне общества, подобного Ордену шутов.

Общество, названное товариществом «Матери шутов», состояло из пятисот лиц, принадлежавших к различным сословиям: тут были и члены парламента, и члены счетной палаты, и адвокаты, и прокуроры, и купцы, и мещане; число членов могло быть и еще более увеличено, так как девиз общества был следующий: «Stultorum Humerus est infinitus» («Число глупцов бесконечно»). Во время больших праздников, в дни свадеб или в годовщины рождения принцев, а также при важнейших церемониях все члены дижонского шутовского общества наряжались в шелковые платья, состоящие из трех цветов: зеленого, красного и желтого; такие платья были затканы золотом и серебром; на голове у них был колпак, трехцветный, как и платье, с двумя осенями или рожками и с колокольчиками, а в руках у них был шутовской жезл, украшенный головой шута. Эти члены общества разъезжали верхом по улицам города и обязаны были говорить только стихами. Главной целью этого общества было веселье и удовольствие. «Город Дижон, – говорит господин Менетрие, один из ученых людей XVII столетия, – место виноградников и виноградарей, долгое время наслаждался зрелищем процессии “Матери шутов”. Особенно шумно веселились члены общества во время карнавала; даже состоятельные и знатные люди города наряжались виноградарями, садились на тележки и распевали шуточные песни и осмеивали нравы своих сограждан».

Учреждение этого общества было подтверждено стихотворным указом Филиппа Доброго, обнародованным в пятницу 27 декабря 1454 года.

Кроме того, в 1482 году этот указ был опять подтвержден, и под ним подписались следующие лица: Жан д’Амбуаз, епископ и герцог Лангрский, пэр Франции, наместник Бургундии и де Бодрикур, наместник в Дижоне.

Это общество состояло из «пехоты», которая собиралась по призыву «фискального прокурора, или зеленого фискала». Командиром пехоты избирался тот, который отличался своею представительной внешностью, своими хорошими манерами и честностью. Eго избирало единогласно все общество, и он принимал внушение «Матери шутов». У него был свой двор, как у короля или у владетельного князя; у него были и швейцарцы-телохранители, и конная стража, чиновники для отправления правосудия, чиновники для управления его домашними делами; были у него и канцлер, и обер-шталмейстер, словом, весь свой двор. Лица, назначенные для отправления этих должностей, отличались одно от другого своими различными костюмами. Кроме того, следует заметить, что все решения «Матери шутов» считались вполне законными и приводились в исполнение, кроме тех, которые подвергались кассации со стороны дижонского парламента. Еще до сих пор сохранилась резолюция суда от 6 февраля 1579 года, утверждающая решение «Матери шутов».

Вся организация общества была совершенно военная. У него был штандарт с множеством изображенных на нем голов шутов, в колоннах с золотыми перевязями и с надписью: Stultorum numerus est infinitus («Число глупцов бесконечно»). Кроме штандарта, у «Матери шутов» было трехцветное знамя с двумя огненными лопастями; знамя было красного, зеленого и желтого цветов; такое знамя было почти одинаковой величины со знаменем герцогов Бургундских. Посередине знамени была изображена сидящая в креслах женщина, одетая в трехцветный костюм, состоящий из красного, зеленого и желтого цветов; в руках у нее был шутовской жезл с головою шута; на голове у нее был надет шутовской колпак с двумя рожками, а из-под ее платья выползало множество маленьких шутов в колпаках с рожками.

Когда члены дижонской пехоты собирались для пиршеств, то каждый из них приносил свое блюдо. Пятьдесят телохранителей, избранных из самых богатых ремесленников города, охраняли дверь залы, а когда Мать шутов выходила на улицу, то они сопровождали ее пешком, за исключением полковника, который ехал на лошади.

В разных торжественных случаях все общество проезжало по городу в больших разрисованных колесницах, запряженных в шесть лошадей, покрытых трехцветными попонами. Кучер и форейтор также были одеты в трехцветные ливреи. Эти колесницы проезжали по самым лучшим улицам города. Четыре герольда шли впереди процессии, затем следовал начальник стражи; далее тянулись колесницы и за ними Мать шутов на белом иноходце, предшествуемая двумя герольдами. За нею придворные дамы, затем шесть пажей один за другим, потом двенадцать лакеев, знаменщик, шестьдесят должностных лиц, конюшие, сокольничий, егеря и другие должностные лица. В конце шествия ехали пятьдесят всадников, зеленый фискал и телохранители. Кортеж во время своего шествия останавливался перед домом губернатора, затем перед домом первого президента парламента и, наконец, перед домом мэра; при каждой остановке назначенное лицо должно было продекламировать какое-либо стихотворение.

Если в Дижоне происходило какое-нибудь выдающееся событие – радостное или драматическое – какая-нибудь оригинальная свадьба, мошенничество, убийство, растрата казенных денег, так тотчас на улицах города появлялись расписанные колесницы. Общество со всей пехотой, в полном составе, торжественно направлялось по всем улицам города. Некоторые из лиц, принимавших участие в процессии, наряжались таким образом, чтобы напомнить о том событии, которое накануне взволновало весь город.

Так, например, 1638 году появилась в Дижоне небольшая брошюра, носившая следующее заглавие: «Рассказ о том, что произошло в Дижоне в день благополучного рождения Людовика XIV»; в этой брошюре были следующие подробности: «Дижонская пехота, вследствие продолжительного мира, имела достаточно досуга для подготовления к увеселению публики, явилась в этот день в полном блеске и состояла из четырехсот всадников в масках и в разноцветных костюмах; эти всадники распевали песни по поводу благополучного рождения наследного принца».

Самые важные лица считали для себя большою честью быть принятыми в дижонскую пехоту. Дютильо в заключение своего труда, озаглавленного «Мемуары о празднике шутов, в котором он говорит подробно о Матери шутов», указывает между членами общества на Генриха Бурбонского, принца Конде[126], первого принца крови, принятого в члены общества в 1626 году; затем граф д’Аркур – один из лучших генералов, во время царствования Людовика XIII несколько раз наносивший поражение испанцам и принятый в число членов общества в 1629 году; де Ла Ривьер, епископ и герцог Лангрский; Жан де Ванденесс, бывший управляющий по домашним делам Карла V; впоследствии он удалился в Бургундию, где и умер в преклонных летах.

Если какое-нибудь лицо заявляло желание вступить в члены общества, то зеленый фискал предлагал ему вопросы в рифмованных стихах. Кандидат в члены общества, стоя перед Матерью шутов и перед главнейшими членами общества, отвечал также в стихотворной форме и достаточно обстоятельно; если же он отвечал неудовлетворительно, то его прием в члены общества отлагался. Когда же было решение принять его в члены общества, то ему надевали на голову трехцветный колпак и выдавали патент на пергаменте, писанный буквами трех красок и с печатью также трех цветов. Этот патент был написан в шутовском духе как патент, выданный де Ла Ривьеру, текст которого был следующим:

«Высокопоставленные и досточтимые соучастники дижонской пехоты, питомцы Аполлона и муз, законные дети чтимого отца Веселья, извещаем всем глупцам, архиглупцам, безумным, легкомысленным поэтам по природе, как настоящим, так и будущим, как присутствующим, так и отсутствующим, что высокопоставленный и могущественный владетель де Ла Ривьер, епископ и герцог и пэр Лангрский изъявил желание вступить в число наших веселых и любезных чад дижонской пехоты, мы нашли его способным носить трехцветный колпак и жезл премудрой глупости и даем ему право занять такую должность в нашей среде, которая будет соответствовать его способностям, а также и тем почестям, привилегиям, правам и преимуществам, которые даровало ему Heбo вместе с полною свободою странствовать по всему свету и упражняться в действиях глупостей, уменьшая или увеличивая число этих действий по своей собственной воле, предназначая это для поражения и погибели врагов Франции, и с таковыми мы позволяем ему расплачиваться его собственными руками и таким способом, который он найдет наилучшим; такова воля и желание. Дан в Дижоне…»

Если какой-либо посторонний человек, не принадлежавший к обществу, наносил оскорбление или самому обществу, или какому-либо из его членов; тогда его приводили на суд к Матери шутов и заставляли его выпить несколько стаканов воды или подвергали его какому-либо другому шутливому наказанию, а часто заставляли его платить пеню. Если обвиняемый сопротивлялся такому решению, то телохранители являлись к осужденному на дом, располагались у него и пили и ели в соседнем трактире за счет ослушника.

Дижонская пехота долгое время была в большом почете; она не только справляла свои празднества в Дижоне, устраивая там свои процессии, но еще основывала и подобные себе общества в других городах Бургундии, как, например, в Шалоне, где основалось «Общество молодчиков» (Gaillardons). Но весьма понятно, что такого рода развлечения, увеличиваясь и распространяясь все более и более, стали уже переходить границы дозволенного и делать разные злоупотребления. Общество «Матери шутов» стало позволять себе такие выходки, которые много вредили нравственности жителей города. Ее непозволительные дерзости вооружили против нее народ.

«Общество молодчиков» в Шалоне первое понесло наказание за свои дерзости и было запрещено 31 января 1626 года правительственным распоряжением, содержание которого было следующее: «Жителям города воспрещаются какие бы то ни было сборища, как публичные, так и тайные, под именем общества “Матери шутов” или “Молодчиков”; показываться гурьбою на улицах пешком или верхом на лошадях, в масках или без масок; петь песни, декламировать стихи или прозу, или что-либо в этом духе». Кроме того, начальство обращалось еще и к отцам семейств, чтобы те наблюдали за своими домашними, а в случае неповиновения последних постановлениям властей, наказанию будут подвергнуты и сами отцы семейств.

Несколько дней спустя такое запрещение было отменено по просьбе молодых людей города Шалона.

«Молодчикам» было дозволено устраивать различные увеселения, но при этом не производить большого шума и не делать бесчинств. Притом все процессии по улицам города могли совершаться только с дозволения магистрата, которому должны были быть представлены и сочиненные ими стихи, прежде чем их будут декламировать перед публикой.

Но это была только небольшая отсрочка. Четыре года спустя общество «Матери шутов» было уничтожено королевским эдиктом от 21 июня 1630 года. В королевском эдикте сказано, что ввиду тех жалоб, которые приносили жители города на членов общества «Матери шутов», которые позволяли себе всевозможные бесчинства, что сильно вредит нравственности жителей и нарушает их спокойствие, для того чтобы совершенно искоренить это зло как в настоящее время, так и на будущее, повелевается совершенно закрыть общество «Матери шутов». Далее в этом эдикте говорилось, что «воспрещается всем подданным города Дижона, а равно и других городов, собираться и составлять сообщество под названием “Пехота” или “Матерь шутов”, а также и поступать в члены этого общества и участвовать в пиршествах названного общества. Ослушники же будут отрешены от исполнения каких бы то ни было городских должностей и, кроме того, будут подвержены взысканиям как нарушители общественного порядка и спокойствия».

Но, несмотря на такое запрещение, члены общества Дижонской пехоты собрались еще раз в 1638 году, как это было сказано выше, именно в день рождения Людовика XIV. Но для этого собрания членов общества потребовалось специальное разрешение правительства; такое разрешение давалось и позднее, но это считалось редким исключением. Так что в действительности общество «Матери шутов» все еще существовало. Обитатели Бургундии отличаются веселым характером и правительству трудно было побороть их стремление к шутливой сатире и к шумным проявлениям веселости. Это прямо в крови этой сильной расы. Оды и эпиграммы обоих Пиронов[127], конечно, оживили бы жителей Бургундии, если бы их веселость могла бы исчезнуть вместе с закрытием общества «Матери шутов». Но скажем только, что с закрытием общества «Дижонской пехоты» исчезли и ассоциации добровольных шутов, воспитанных на высоте настоящих местных учреждений, имеющих правильную организацию и действовавших в течение целых столетий, доставляя радость и развлечение для своих сограждан.

Скоморохи и шуты в России

I

Скоморохи, «веселые люди». – Мнение народа о скоморохах. – Одежда скоморохов. – Непрофессиональные скоморохи. – Добрыня Никитич. – Ставр Годинович. – Соловей Будимирович. – Чурила Пленкович. – Боян-Гудец. – Бахари. – Домрачеи. – Бандуристы.

Нельзя не согласиться с тем, что искусство скоморохов крайне грубо, но оно в течение многих столетий представляло единственное развлечение для народа, который в то время еще не имел ни малейшего понятия ни о литературе, ни о театре. Кроме того, скоморохи были единственными представителями народной светской музыки и пения в России почти вплоть до половины XVII столетия. Относительно музыки скоморохов мы можем делать одни только предположения; древние скоморохи не знали нотных знаков и потому не могли записывать своих песен.

Скоморохи были еще известны под именем «веселых», как и поется о них в народной песне:

По улицам веселые похаживают,

Гудки да волынки с собою понашивают,

Промежду собою веселые разговаривают:

«А где-ка веселым будет спать-ночевать»?

Народ смотрел на скоморохов как на забавных шутов, которые в праздничные дни веселили его и потешали своими плясками, песнями и прибаутками; в семье у скомороха всегда было весело, точно горя и забот вовсе и не существовало на земле; так в русской пословице говорится: «Скоморохова жена всегда весела!» Но так ли это было на самом деле? Большая часть скоморохов не имела оседлости, хозяйства, своего собственного очага. Бродили они из села в село, из деревни в деревню с волынкою в руках и складывали свои незатейливые песни, придумывали смешные прибаутки и тешили толпу. Его балалайка и гудок были для него необходимыми предметами; голосом далеко так не выведешь, как инструментом, да и один опять инструмент немного и стоит. А вот как скоморох на волынке наигрывает, голосом подтягивает, ногами такт отбивает и потом и в пляс пустится, то тут и пошло веселье; толпа, окружавшая скомороха, приходит в восторг и сама рада пуститься в пляс, но только вряд ли удавалось кому проплясать так, как плясал скоморох; это был мастер своего дела, и недаром на Руси сложилась пословица: «И всяк спляшет, да не как скоморох».

Несмотря на то что народ любил послушать пение и игру скоморохов, но все же относился к этим людям как к бесову отродью. Так в народе и сложилась пословица: «Бог дал попа, а черт скомороха!» Песни, пляску и прибаутки народ считал прямо дьявольским наваждением. А слово «шут» уже прямо отождествлялось у народа со словом «черт». Так нередко говорят и до сих пор: «Шут его побери!»

Кроме того, скоморохи и шуты, как на Западе, так и у нас, на Руси, носили особую одежду, а не такую, какую носили другие люди. Так, все скоморохи и шуты одевались в рубаху, подоткнутую у пояса, узкие штаны, а на головах маленькие остроконечные шапочки. Такая скоморошеская крута напоминает нам несколько то место одной из русских летописей, где указывается, что отличительная черта всякого скоморошеского платья – это кротополие, т.е. короткие полы, необходимые для того, чтобы были видны ноги, когда скоморох начинает плясать.

Скоморохи и шуты были всегда необходимой принадлежностью на всех пирах и свадебных торжествах. Так, в одной из былин о Добрыне рассказывается, что последний является на пир, наряженный скоморохом:

Накрутился молодец скоморошиной,

Пошел как на хорош, почестен пир.

Его милостиво встречают Владимир-князь и королевична Опраксия, упрекая в том, что не заходил раньше, а только напрасно проживался:

Ай-же ты, детина проезжая,

Скоморошная, гусельная.

Для чего же ты долго проживаешься,

Проедаешься, пропиваешься.

Нейдешь к нам на почестен пир.

В этой же былине упоминается, что на пиру присутствовала целая толпа «гусельников», «игроков»-гудочников или «скоморохов»; все места были заняты; тогда Добрыня просит князя дать ему – гусельнику – местечко.

На это князь Владимир отвечает, что все места заняты.

Но лишь только Добрыня заиграл в «гуселышки яровчаты» и запел песню, как все «игроки приумолкнули и все скоморохи “прислушались”».

Добрыня Никитич не принадлежал к числу профессиональных скоморохов, а к так называемым певцам-любителям; последние были люди из знатного боярского рода или даже княжеского; они обыкновенно группировались около великого князя и были известны под именем дружинников или витязей-дружинников.

Самое рождение Добрыни ознаменовалось чудесным движением стихии. Так, по этому поводу в былине говорится:

Не туча тучится,

Не теменье темнится,

Выбегало зверей стадо,

В том стаде лев,

А шерсть у льва золоченая,

Крыцял лев по-звериному.

Посыпались тут круты-красны бережоцки,

Смутилисе мать Непра-река:

Заслышали рожденьице Добрынино.

Дак родился в тое время Добрыня кнезь.

В былине рассказывается, что Добрыня обладал большим даром играть на гуслях, его искусство в игре превосходило всякую скоморошескую игру. Когда начинал играть Добрыня, его игре дивились цари и царевичи, короли и королевичи.

Еще не было молодого гусельщика

Супротив Добрынюшки Микитица.

Добрыня любил странствовать со своими гуслями, чтобы показать свое искусство и не таить дара Божьего. В одной из былин описывается приезд Добрыни в Киев. Едет Добрыня «издалеча» со слугою своим Таропом; приезжает ко двору Владимирову и остается здесь несколько лет; потом же он отправляется погулять; вслед за этим и начинаются разные его подвиги и похождения.

Издалеча, издалеча в чистом поле,

Как далее того на Украйне,

Как едет-поедет добрый молодец.

Сильный могуч богатырь Добрыня.

А Добрыня ведь-то братцы Никитьевич,

А с ним ведь едет Тароп слуга.

Как Добрыня Никитич приезжает в Киев к князю Владимиру, у которого он пробыл несколько лет, об этом упоминается в былине так:

В стольном городе во Киеве

У славного осударь-князя Владимира.

Три года Добрынюшка стольничал.

Он стольничал, чашничал девять лет,

На десятый год погулять захотел.

Добрыня Никитич был еще и богатырь, и поэтому он рубит чудь, сарочину долгополую, черкес, калмык с татарами и пр., убивает Змея Горыныча, поборяет бабу Горынкину. На упомянутом выше пиру у князя Владимира Добрыня Никитич воспевает в роли скомороха свое рождение, свои подвиги и свои разъезды. Он приводит слушателей в такой восторг своею игрою и своими песнями, и те нашли, что «не было молодого гусельщпка супротив Добрынюшки Микитица».

Кроме Добрыни Никитича, был еще и другой такой любитель-скоморох по имени Ставр Годинович. Он также был боярин и в начале былины выводится на пиру у Владимира почетным гостем вместе с другими боярами, князьями и богатырями; но потом он появляется в качестве «веселого молодца» и забавляет гостей князя своей игрой на гуслях. Но вскоре Ставр Годинович впадает в немилость у князя Владимира за то, что вздумал хвалиться перед князем своими гриднями, светлицами, которые у него будто бы не хуже, чем у самого князя Владимира; по пересказу других, Ставр Годинович вздумал хвалиться перед князем своей молодой женой. Осерчал князь Владимир и приказал бросить дерзновенного в «погреба глубокие». Бедному Ставру пришлось бы так и сгинуть в этих «погребах глубоких», если бы ему на выручку не явилась бы его молодая жена, которою он так хвалился перед князем Владимиром. Жена Ставра Годиновича является в богатом посольском платье к князю Владимиру и выдает себя за грозного посла от Золотой Орды; она начинает требовать от князя «даней и выходов за двенадцать лет». Владимир, не подозревая, что перед ним не грозный посол, а жена его узника, старается угодить своему гостю. Последний спрашивает у князя, нет ли у него кого-то, кто бы умел играть на гуслях; князь немедленно исполняет желание посла и приказывает привести «загусельщиков» и «веселых молодцов». Но как ни старались приведенные скоморохи развеселить мрачного посла, ничто не помогало; самые развеселые песни не вызывали даже и улыбки на устах приезжего посла. Сидел он, сумрачный и задумчивый, точно тяжелую думу думал или точно камень тяжелый лежал у него на сердце. Жутко стало присутствующим; не знают, чем развеселить уныние посла из Золотой Орды, чем его потешить, чем его позабавить. Но тут кто-то из приближенных Владимира вспомнил о Ставре-боярине, заключенном в «погребе глубоком». Сказали об этом князю, и тот приказал привести боярина Ставра Годиновича перед грозные очи посла; хорошо играл боярин на гуслях, быть может, его игра развеселит, распотешит посла, и сменит он свой гнев на милость, и не будет князю притеснения от Золотой Орды.

Является Ставр Годинович перед светлые очи княжеские; худ и бледен он, истомился он своим долгим заключением «в погребах глубоких», соскучился он по молодой жене. Лишь только вошел боярин Ставр Годинович, как сжалося сердце грозного посла, но никто не заметил его смущения, даже и сам боярин не узнал своей молодой жены в этом грозном после от Золотой Орды. Настроил боярин свои гусли, и горазд он был играть во гусли яровчаты. И слушал посол игру боярина, слушал и восторгался он этими звуками знакомыми, этими песнями задушевными, и сменяет гнев на милость грозный посол Золотой Орды, прощает князю Владимиру «дани и выгоды», но просит его об одном только – пожаловать его «веселым молодцем». Конечно, князь с удовольствием исполнил желание посла, пожаловал ему «веселого молодца» боярина Ставра Годиновича.

Ставр, еще когда был членом великокняжеской дружины, пользовался большой известностью как хороший игрок на гуслях. Как видно из былин, Добрыня и Ставр умели славить и воспевать князя и его семью. Добрыня «повыиграл» всех от старого до малого, Ставр «величал князя со княгинею».

Кроме Добрыни и Ставра, в былинах упоминается еще об одном непрофессиональном загусельщике, приехавшем в Киев из чужеземного города Леденца на своих кораблях. Его звали Соловей Будимирович. Этот заезжий гость прибыл в Киев к князю Владимиру с целью свататься к княжецкой племяннице Забаве Путятишне. Соловей Будимирович был гость богатый и знатный. О его игре в былинах говорится почти то же самое, что и об игре первых двух непрофессиональных загусельщиков. Соловей то увеселяет игрой свою мать, то сам забавляется со своею дружиною.

Играет Соловей в звончаты гусли…

Завеселяет он государыню-матушку,

Молоду Ульяну Васильевну.

Молоду свою жену.

Оксиньюшку, свою душу.

Здесь, кстати, упомянем еще и о Чуриле Пленковиче, который поступил в постельничьи к князю Владимиру; на Чуриле лежала обязанность потешать княжескую чету перед сном. Вот как об этом говорится в старинных русских песнях.

Стелет[128] перину пуховую,

Кладывает зголовьице высокое

И сидит у зголовьица высокого.

Играет в гусельки яровчаты.

Опотешает князя Владимира,

А княгиню Oпpaксию больше того.

К числу непрофессиональных скоморохов мы отнесем и Садко. Правда, сначала этот Садко был бедным гусляром, и скоморошество было его профессией. Он был до такой степени беден, что у него ничего не было, кроме гуслей; но потом он разбогател и сделался именитым гостем. Сначала Садко ходил по пирам бояр и богатых людей, потешая их своей игрой на гуслях, когда же его не звали на пир, то ему было скучно оставаться без всякого дела. Вот что про него поется в песне:

А прежде у Садко имущества не было,

Одни были гусли яровчаты.

По пирам ходил-играл Садко.

Садко день не зовут на почестен пир,

Других не зовут на почестен пир.

И третий не зовут на почестен пир, —

Потом Садко соскучился.

Что ему было делать? И вот вздумал он отправиться к озеру Ильменю и начинает там играть на берегу; его игра до такой степени понравилась морскому царю, что он обещал Садко дать и богатство, и счастье. Действительно, лишь только Садко вернулся, как его позвали на пир.

Вскоре после этого Садко разбогател, но и при богатстве он не бросил своего ремесла и по-прежнему являлся на пиры и играл на гуслях. Он до такой степени любил свои гусли, что когда ему выпал жребий быть выброшенным в море, то он в последний раз, перед смертью, захотел поиграть на своих гуслях и, обращаясь к своим людям, сказал:

Aй же, братцы, дружина хоробрая,

Давайте мне гусельки яровчаты,

Поиграть-то мне на остатнее:

Больше мне в гусельки не игрывати.

И, спускаясь в море, он берет гусли с собою. Он ни о чем не думает, как только о своем любимом инструменте, который доставлял ему столько наслаждения в жизни.

Мы уже упомянули, что скоморохи были всегда необходимою принадлежностью на всех пиршествах и на свадьбах. Они потешали гостей своею игрою, своими песнями и прибаутками. На пирах князя Владимира всегда присутствовали как профессиональные скоморохи, так и непрофессиональные, т.е. из его дружинников, о чем мы упоминали выше. Об этих пирах говорится в былинах:

Во стольном городе, во Киеве,

У ласкова государя, князя Владимира,

Было пированье, почестный пир,

Было столованье, почестный стол,

На много князи и бояра

И на pyccкие могучие богатыри

И гости богатые.

Будет день в половина дня,

Будет пир в полупире —

Князи и бояре пьют,

Пьют, потешаются.

И великим князем похваляются.

Но на этих княжеских пирах всегда раздавалась игра скоморохов-гусельников. Это подтверждается историческими свидетельствами; но с принятием Владимиром христианства духовенство, появившееся на Руси из Царьграда, стало порицать скоморошество, называя музыку, пение и пляску «бесовским наваждением». Но в то время народ еще жил полною силою творчества и мало сознавал, что песнь гусельника это угодие дьяволу. Сначала духовенство запрещало только духовным лицам присутствовать на тех пирах, где появлялись гусельники и скоморохи, а потом это запрещение распространилось и на мирян. Но какой мог быть пир и какое могло быть веселье без гусельника, скомороха, плясуна? Скоморохи потешали гостей своими песнями, присказками, прибаутками, и все это выходило у них и складно, и забавно. На каком-нибудь веселом пиру сидят гости за столом и бражничают, ведут серьезные разговоры, но лишь только появится скоморох-гусельник, зазвучит его инструмент под искусными пальцами игрока, как встрепенется стар и млад и начинает слушать игрока. Запоет скоморох какую-нибудь веселую песню, ногами притоптывает, плечами подергивает, головою покачивает, и гостям не удержаться, и они пускаются в пляс, и весело у них на душе; нет ни печали в сердце, ни заботы в голове. Богатые люди зазывали к себе скоморохов и не тогда, когда давали пиры, а иногда запросто, чтобы только развлечься от скуки, послушать веселые песни, забавные прибаутки. Так, например, в былинах рассказывается, как Терентьева жена приглашала к себе скоморохов в гридню «сесть на лавочки, поиграть во гусельцы и пропеть песенку».

Тогда «веселые молодцы»

Садилися на лавочки,

Заиграли во гусельцы,

Запели они песенку…

Относительно же присутствия скоморохов на свадебных торжествах упоминается в числе прочих скоморохов о Добрыне Никитиче, который, переодетый загусельником, является на свадьбу Алексия Поповича с Добрыниной женой, которая считала своего мужа погибшим. Затем в другой былине, о Садко, говорится, что когда тот спустился на дно морское, то царь-водяник говорит ему:

Поиграй, поиграй в гуселышки яровчаты.

Потешь, потешь на почестен пир:

Выдаю дочь свою любимую.

Если на свадебном торжестве не оказывалось скомороха, который мог бы потешить гостей, то это уже были свадьбы не свадьбы, пир не в пир. Так, в былине о Ставре Годиновиче упоминается об одном свадебном торжестве, на котором не нашлось скомороха-гусельника, и выражается [это] в следующих словах:

Зачем играть свадебку,

Некому играть в гусли на честном пиру,

Игр играть, напевов напевать.

Кроме того, мы находим свидетельство и в истории о том, что скоморохи присутствовали на свадьбах. Свадебный поезд, отправлявшийся в церковь, всегда сопровождали скоморохи и гусельники, что неоднократно порицало духовенство. Так, например, Кирилл, митрополит Киевский, порицал пляски, происходившие под звуки музыки на пирах и на свадьбах. В одном из путешествий по Московии, изданном на французском языке в XVII веке, говорится, что свадебный поезд невесты сопровождался всегда песнями глумливого содержания, которые исполнялись на улице родственниками, друзьями, слугами и рабами невесты. По рассказам Олеария, на боярских свадьбах всегда играла музыка, а также трубили в трубы и били в барабан. Но в особенности шумно справлялись царские свадьбы вплоть до царя Алексея Михайловича; на этих свадьбах преимущественно играла громкая музыка на духовых и ударных инструментах. Словом, в то время ни одна свадьба не обходилась без песен и музыки, как в царских хоромах, так и у бояр, и у крестьян. Вероятно, это делалось с целью, чтобы развеселить невесту, которая обыкновенно горько плакала, оставляя навсегда родительский кров, а более всего и самим гостям хотелось повеселиться и поплясать, а где же, как не на свадьбе, можно было не стесняться и потешаться сколько угодно. Вот почему древние гусельники и являлись необходимою принадлежностью всякой свадьбы. Кто же, как не скоморох, умел потешать честной люд и своею игрою, и пляскою, и присказками, и прибаутками. Тут веселились все без исключения, и старые, и молодые. Нередко плясали и сами гости, подпевая в то же время в такт музыке. Часто такое веселье продолжалось несколько дней кряду, в особенности у людей богатых и зажиточных.

Странно, что в народном предании не делается большого различия между простым скоморохом и певцом-гусельщиком, который поет серьезные героические песни, прославляя подвиги героев минувших дней. Это были, скорее, народные поэты, нечто вроде бардов, трубадуров, миннезингеров; в их песнях не было ничего смешного или забавного, как у «скомороха», который придумывает, только как бы насмешить народ, а нисколько не заботится даже и о самом смысле своих песен. Как их, так и других народ просто называл «скоморохами», «гудцами» или «игрецами» и «веселыми молодцами». Взял в руки гусли или какой-нибудь косой инструмент, на котором он наигрывает песенки или под звуки которого он пляшет, вот он и гусляр или скоморох.

Между серьезными певцами первое место принадлежит Бояну, которого считают «внуком Велесовым» и вещим песнотворцем. «Это соловей давно минувших дней». В своих песнях он прославлял прежние брани[129], воспевал подвиги Ярослава, Мстислава, славного Романа; под его искусными пальцами струны испускали то нежные звуки, то грозные, то грустные, то веселые. Слагая свои песни, Боян давал полную волю своему воображению; у него действительность сплеталась вместе с чудесами и необыкновенными подвигами его героев. Потом эти вдохновенные песни Бояна повторялись и другими певцами, только, конечно, так как они переходили из уст в уста, то являлись искаженными до неузнаваемости. Фантазия у Бояна была богатая, и, конечно, простым загусельщикам трудно было запомнить все те качества, которые вдохновенный певец приписывал своим героям, воспевая их подвиги. Поэтому неизвестный автор «Слова о полку Игореве» говорит, что он хочет начать свою песню по былинам того времени, а не так, как пел Боян, придавая своим героям разные подвиги, которых они вовсе не совершали. Боян не только воспевал героев минувших дней, но, по тогдашнему обычаю, воспевал хвалу и князьям. Автор «Слова о полку Игореве» после описания похода Игоря воспевает хвалу князьям и дружине. Хвала и величание считалось необходимым припевом на всех пирах и, в особенности, на свадебных торжествах. Скоморох или загусельщик в конце своей песни непременно прославлял боярина, у которого присутствовал на пиру, его жену, детей и домочадцев.

Те выражения, в которых славили князей (и впоследствии царей), бояр, царских слуг и в древние времена княжескую дружину, сохранились и до сих пор в святочных подблюдных песнях, причем славление иногда начинается с Бога:

Слава Богу на небе, слава!

Государю нашему слава!

Чтобы нашему Государю не стариться, слава!

Его цветному платью не изнашиваться, слава!

Его добрым коням не изъезживаться, слава!

Его верным слугам не измениваться, слава! и т.д.

Героями былин [если судить по их названиям] обыкновенно были «Илья Муромец и Соловей-разбойник», «Илья Муромец и Идолище», «Три поездки Илья Муромца», «Добрыня и Маринка», «Добрыня и Змей», «Добрыня и Алеша Попович». Это были герои из Владимирова цикла. Впоследствии былины слагались про Грозного царя Ивана Васильевича, про Ермака Тимофеевича, про Гришку Отрепьева, про царя Алексея Михайловича, про царя Петра, про Стеньку Разина и др.

Кроме скоморохов, на Руси были еще и бахари, или сказочники; этот род потехи появился уже позднее, а именно уже в конце XV столетия, а в XVII веке к ним присоединились и домрачеи. Бахари уже не пели своих сказок, а говорили их нараспев, то повышая, то понижая голос. Так, царь Иоанн Васильевич Грозный во время своего пребывания в Александровской слободе после вечернего богослужения уходил в свою спальню, и там его ожидали три слепых старца, или бахаря, которые начинали говорить по очереди сказки; царь от этого скорее засыпал и крепче спал. У царя Василия Шуйского был свой бахарь Иван. У царя Михаила Федоровича известными бахарями были Клим Орефин, Петр Сапогов и Богдан Путята. Но эти бахари являлись не только в царских палатах, но и у бояр и даже у зажиточных людей; эти своего рода домашние шуты забавляли своего господина, когда ему было скучно, или усыпляли его своими сказками.

Даже в начале текущего столетия у старозаветных людей бахарь являлся необходимым человеком в доме, по словам Забелина (см. его книгу «Домашний быт русских цариц»). Эти сказочники, большей частью, были старики, которые пожили на свете, многое видели и многое испытали, многое слышали от своих отцов; они слагали свои сказки из минувших времен и брали исторические личности, украшая это только разными вымышленными событиями. Вообще бахари в своих сказках старались выставить что-либо необычайное, сверхъестественное: или какого-нибудь богатыря, подобного которому не было в целом мире, или какого-нибудь свирепого разбойника, который на своем веку много загубил душ, или о какой-либо красной девице, томившейся в разлуке с милым. Мы сказали выше, что бахари говорили свои сказки нараспев, но без аккомпанемента какой-либо музыки, а в XVII столетии к ним присоединились домрачеи, т.е. такие сказочники, которые сопровождали свои рассказы игрою на домрах. Во время свадебных торжеств у царя Михаила Федоровича появились также и домрачеи Андрюшка Федоров и Васька Степанов, которые тешили его своими сказками и игрою. Некоторые из домрачеев были слепыми, и такие почему-то считались более искусными в своем деле. Иногда в одном и том же лице соединялся и бахарь, и домрачей. Однако и гусельники еще не утратили совершенно своего значения в XVII столетии. По словам г. Забелина, это были представители художественной литературы того времени, свойственной потребностям и вкусам века. В XVIII веке вошли в большую моду малороссийские бандуристы, которые встречались как при дворе, так и в знатных русских домах.

Протяжная, несколько заунывная музыка бандуристов очень нравилась многим, и в свое время они доставляли немало удовольствия слушателям.

В строгом смысле слова, все приведенные здесь нами лица не могут назваться скоморохами; все это были более или менее даровитые люди, которые являлись на княжеские пиры, а потом на царские, чтобы потешить гостей своими песнями, в которых прославлялись или действительные герои, или легендарные. Кроме того, они были как бы хранителями народных преданий, народных нравов, народных обычаев; эти люди не позволяли себе никаких смелых или дерзких выходок, как настоящие скоморохи и шуты.

II

Скоморохи-плясуны. – Окрутники. – Русалии. – Скоморохи-глумцы и смехотворы. – Шуты-дураки. – Ерема и Замазка. – Фома и Ерема. – Былина о Тереньтьище. – Оседлые скоморохи.

Мы уже упомянули выше, что не одна свадьба не обходилась без скоморохов; они играли, пели, а иногда до такой степени воодушевлялись своим пением и игрою, что и сами пускались в пляс. Так, на старинной фреске Софийского собора в Киеве изображены пляшущие музыканты. Эта фреска, по словам г. Закревского (описание Киева 1868 года), относится к 1703 году[130]; на ней изображены игроки на флейте, на длинных трубах, на арфообразном и гитаровидном инструментах и, наконец, на тарелках. Флейтист и тарелочник представлены пляшущими.

Князь Даниил фон Бухау, бывший в Москве в качестве посла от императора Максимилиана II во время царствования Иоанна Грозного, описывая московские нравы и обычаи, говорит, что юношам и молодым девушкам не дозволялось на свадьбах водить хороводы, взявшись за руки, так как это послужило бы к разжиганию страстей; плясали одни только скоморохи; они плясали и на улицах, и на площадях; часто бывало и так, что ходили скоморохи по двое и по трое; один играл на волынке или на каком-либо другом инструменте, а другие плясали; так, в воскресные и праздничные дни скоморохи ходили по деревням, по дорогам и даже по полям и для увеселения народа пели и плясали. Конечно, скоморохи не только потешали толпу своею игрою и плясками, но и увлекали ее, так что многие и сами пускались в пляску, стараясь подражать скоморохам. Конечно, в этих сборищах начинались песни, пляски, игрища; слышался шум, говор, смех. Весьма понятно, что духовенство порицало подобные сборища и считало их неприличными. Еще Нестор порицал такие сборища, где занимались пляскою и песнями и считал это «бесовским наваждением». Но так как причиною таких сборищ были скоморохи, то им часто запрещалось показываться в известных городах или селах, чтобы не смущать народ. Но люди слишком любят веселье и игрища, и трудно было их отучить от этого; скоморохи не унывали и продолжали свое дело; если им запретят показываться в какой-либо одной деревне, они отправляются в другую подальше; и так пройдет несколько времени, власти забудут о них, и они снова появятся опять в том же месте, откуда их выгнали; да и сам народ любил скоморохов за то веселье, которое они распространяли всюду со своим появлением; а между тем народ относился с каким-то презрением и к скоморохам, и к их одежде. Так из «старины о большом быке» мы находим воспоминание о скоморохах, которые ходили поодиночке и для увеселения народа играли на улицах и на площадях:

Да был некаков волынщичек.

Да молодой-от гудошничек…

Да как стал он на рынок гулять.

Да как стал он в волынку играть,

Да как гости подхаживали.

Да бояра подхаживалп,

Да волынку подслушивали.

Да как ей-то подхваливали.

Весьма понятно, что при игре на инструментах, песнях и плясках явилось и переряживание; мужчины переодевались в женскую одежду, а женщины в мужскую. Такой обычай переряживания был еще известен у древних евреев и порицался в ветхозаветных книгах. Собственно переряживание было древним обычаем на Руси еще в далекие времена язычества. В особенности в зимнее время, в темные вечера. Когда Владимир Равноапостольный принял христианскую веру и заставлял принимать крещение и своих подданных, то последние все же никак не могли совершенно отстать от своих языческих обычаев; так, на Рождество народ веселился и наряжался в разные костюмы; одевались и медведями, и волками, и другими разными животными, и надевали личины или маски. У наших языческих родичей было поверье, что души умерших появляются на святках на земле в виде оборотней, т.е. принимают образ какого-нибудь животного и разгуливают между живыми людьми, которые их, конечно, не узнают в таком странном виде; эти оборотни странствовали по земле до самой Масленицы, а потом опять уходили в подземное царство, и тогда живые провожали их блинами, которые и до сих пор в обычае есть на Масленицу. Исконный обычай переряживания или костюмирования, как выражаются теперь, распространен и в Западной Европе с незапамятных времен.

Вероятно, даже самое название «скоморох» имеет некоторую связь с маской: по-арабски маскхара значит смех, насмешка, глумление. Весьма естественно, что это слово, переходя из уст в уста, изменилось в выговоре; полагают, что даже и самое слово «скоморох» происходит от «маскхара» посредством перестановки слов. Маски носили на Руси самые разнообразные названия: их называли личины, обличия, наличники или просто хари; вероятно, последнее слово произошло от греческого хара, что значит «голова», или от сербского харея, что также значит «голова»; такими масками назывались такие, которые надевались не на одно только лицо, а на всю голову; так, например, когда желали нарядиться каким-либо зверем (волком, медведем) или домашним животным (козлом, кобылой)[131].

Словом, рождественские праздники проводились всегда так шумно и весело, что патриарх Иоаким в 1684 году запретил указом всякого рода скоморошьи переряживания. Снегирев в своей книге «Русские простонародные празднества» пишет, что в Новгороде святки справляются очень шумно и весело и известны под именем окрутников, от слова «крутить на себя, надевать, наряжаться». Эти окрутники веселились со второго дня Рождества Христова до самого Крещения. Наряженные ходили по улицам и посещали те дома, на окнах которых были зажжены свечи; там они потешали хозяев плясками, песнями, разными карикатурными представлениями; богатые купцы и зажиточные люди угощали ряженых вином и кушаньем.

Народные переряживанья не ограничивались только святками, а происходили еще и весною, а именно в четверг перед Троицыным днем. Такие переряживания у южных славян называются русальными святками, потому что, согласно языческому поверью, в это время души умерших появлялись на деревьях в виде безжизненных русалок, которые после этого уходили в подводное царство и их необходимо было провожать какими-нибудь особыми празднествами. В деревнях еще до сих пор сохранился обычай справлять так называемый семик в четверг перед Троицыным днем. Это всем известный обычай празднества, когда девушки вырубают березу, украшают ее лентами, затем поют песни и водят хороводы.

Из этого видно, что древнее русальное торжество в разных местах ознаменовывалось переряживанием и плясками; часто эти русалии соприкасались с большими праздниками; во время русалии происходили пляски, игрища и песни. Такие празднества в соединении с большими праздниками, чествуемыми православною церковью, многократно воспрещались как и царскими указами, так и запрещениями высших духовных лиц; но это редко приводилось в исполнение; сам народ стоял на стороне подобных торжеств со скоморохами.

Скоморохам давали всевозможные названия; так, они были известны под именем глумцов и смехотворцев, и плясунов, и глумотворцев.

Подобные разнообразные названия происходили от того, что скоморохи имели обыкновение рядиться в различные костюмы, что очень часто вызывало смех в зрителях; весьма понятно, что скоморохи придумывали такие костюмы, которые могли бы рассмешить толпу; наряженные скоморохи, конечно, давали и небольшие представления или сценки. Такие сценки и представления сопровождались плясками, пением, прибаутками, разными выходками и шутками далеко не скромного свойства, – словом, эти шуты, скоморохи и смехотворы приноравливались к нравам и обычаям того времени, а вкусы людей тогдашнего периода не отличались особым изяществом. Следовательно, чем грубее была толпа, окружавшая скомороха или глумца, тем последние отличались большим цинизмом в угоду свои слушателей. Наряженные скоморохи изображали бабу-ягу, чертей, чудовищ или водящих медведя, козу, журавля; эти люди разыгрывали разные сцены, которые импровизировали тут же.

Скоморохи наряжались большей частью или медведями, или козами; оба эти животных, которых почти постоянно водят вместе, служили представителями обилия и плодородия. Так, в честь святочного медведя поется следующая песня:

Медведь-пыхтун

По реке плывет.

Кому пыхнет на двор,

Тому пять во терем.

По этой песне появление медведя предвещает свадьбу. Русский святочный медведь напоминает масленичного или горохового медведя западных славян. Такого медведя обыкновенно изображал в Чехии какой-нибудь парень, которого окутывали гороховой соломой. Если такой наряженный медведь являлся куда-нибудь в дом, то был обязан непременно проплясать со всеми женщинами и девушками той семьи. Согласно народному преданию, появление в доме такого медведя способствует обилию и плодородию. В местностях близ Кракова на святках возят в тележке человека, обернутого в козий мех, его сопровождают еще двое, обвитые гороховой соломой. Человек, которого везут на тележке, называется гороховым медведем, который рычит перед каждым домом, и если первой услышит это рычание девушка, то она скоро выйдет замуж. В Новый год в Белоруссии какой-нибудь парень нарядится козой, украшает козлиную шкуру лентами и бубенчиками; затем он собирает около себя целую толпу народа и ходит вместе с нею под окна хат, а толпа поет:

Го-го-го, козынька,

Го-го-го, серая,

Го-го-го, белая,

Ой, расходися,

Развеселися,

По всему дому,

По веселому!

Ой, поклонися

Сему господарю,

И жене его,

И деткам его.

Где коза тупою,

Там жито купою,

Где коза рогом,

Там жито стогом,

Где коза ходит,

Там жито родить.

Кроме песен и пляски, парень, наряженный козою, давал еще и небольшие представления.

Некоторые импровизированные сценки напоминают шутов Западной Европы. Так, профессор Бессонов записал некоторые из этих импровизированных сцен у белорусов. Главными действующими лицами в этих сценках бывают следующие: во-первых, белорусский хлоп во всевозможных трагикомических обстоятельствах в его отношениях к пану; затем сам пан, который старается теснить хлопа, но в конце концов сам попадается в ловушку, расставленную ему хитрым хлопом; далее являлся жид, с которым хлоп расправляется по-свойски за его надувательства, за торгашество или за свои неоплатные долги; далее доктор и учитель, которых крестьянин также оставляет в дураках: затем жена хлопа, которая бывает или сама наказана за вероломство, или ворчит на мужа за его частые посещения корчмы; под конец представляется еврейский шабаш.

В XVII столетии на Руси был особенно популярен один фарс следующего содержания: на сцену выходит боярин в шапке из дубовой коры, а сам боярин был надменный, гордый, чванливый, с суровым лицом, со сдвинутыми бровями и с оттопыренной губой. К нему являлись челобитчики, несли разные посулы в лукошках – кучи щебня, песку, сверток из лопуха и т.п. Эти люди низко кланяются гордому боярину, просят правды и милости; но боярин выходит из себя, сердится, топает ногами и гонит челобитчиков прочь.

Челобитчики возмущаются таким обхождением боярина и говорят ему:

– Ой, боярин, ой, воевода! Любо было тебе над нами издеваться, веди же нас теперь сам на расправу над самим собой!

При этих словах обиженные челобитчики начинают бить боярина и угрожают ему, что его утопят.

Тут являются двое лохмотников, которые начинают прутьями бить ожиревшего боярина, и приговаривают:

– Добрые люди, посмотрите, как холопы из господ жир выколачивают.

Далее холопы нападают и на купца, отбирают у него деньги, отправляются в кабак и поют:

Ребятушки! Праздник, праздник!

У батюшки праздник, праздник!

На матушке-Волге – праздник!

Сходися, голытьба, на праздник!

Готовьтесь, бояре, на праздник!

Затем импровизированные комедианты заканчивали свое представление, и один из них обращался к толпе с следующими словами:

– Эх, вы, купцы богатые, бояре тароватые! Ставьте меды сладкие, варите брагу пьяную, отворяйте ворота растворчаты, принимайте гостей голых, босых, оборванных, голь кабацкую, неумытую (Михневич. Очерк истории музыки в России, 1879 год).

Конечно, представление подобных сцен или фарсов разжигало в народе ненависть к притеснявшим их боярам и было причиною разных смут, которыми полна наша история. В XI столетии скоморохи подняли восстание в Польше против христиан; у нас на Руси такие восстания поднимались благодаря влиянию волхвов и кудесников, которые до некоторой степени имели сходство с древними скоморохами.

О древних скоморохах г. Равинский говорит, что они дошли до нас в двух главных типах: мужик Ерема-накольник, или так называемый балаганный дед, который вылезает на балкон балагана и врет всякую небылицу и впопад и невпопад, а только всегда в рифму; он дерется и переругивается с другим скоморошьим ублюдком-шутом, выпачканным в муке и прозванным Замазкой, этот тип взят с итальянского шута Giau Farina, т.е. Иван-Мука.

Во главе русских шутов или дураков стоят два брата Фома и Ерема. Это родные братья, друзья, товарищи, но в то же время и неудачники. Их глупость видна во всех их поступках, действиях и похождениях. О них составлено много сказок, песен. Так, в одной рукописи XVIII века читаем[132]:

Ерема был плешив, а Фома шелудив,

Брюхаты, пузаты, бородаты,

Носы покляпы, умом оба равны…

Ерема крив, а Фома с бельмом…

Еремей щеплив, а Фома ломлив;

На Ереме шляпа, а на Фоме колпак.

Ерема в сапогах, а Фома в чоботах.

Ерема в чужом, а Фома не в своем.

Кроме того, у Еремы с Фомой были бороды как бороны, усы как кнуты. У Еремы была клеть, а у Фомы изба. Оба брата поступили к хозяину служить, но не угодили они хозяину; Фому били, а Ереме не спустили. Фома убежали в дубняк, а Ерема в березняк. Затем братья согласились лисиц и зайцев ловить. И вот Ерема говорит Фоме: «Брат Фома, хватай, в кошель сажай?» А Фома отвечает: «Коя беда хватать, коли нет ничего?»

Затем, после разных похождений, полных неудач,

Ерема сел в лодку, а Фома в ботник[133],

Лодка ушла, а ботник без два;

Ерема поплыл, а Фома не остался;

Как будут они на середине реки,

Стретился им на реке шатун:

На Ерему навалился, а Фому выпрокинул,

Ерема (в) воде, а Фома на дно:

Оба упрямы, со дна не бывали.

Оба эти дурака в то же время и скоморохи.

У Еремы гусли, а у Фомы домра…

Ерема играет, а Фома напевает.

На Руси часто образ дурака или шута сливается с образом скомороха; также и импровизации входили в круг деятельности скоморохов. Былина о госте Терентьище свидетельствует об этом. Суть самой былины заключается в следующем: «Терентьева жена была обманута веселыми молодцами», которые уверили ее в том, что ее нелюбимый муж погиб; она поверила этому и с радости зазывает к себе в дом «веселых молодцов». А муж-то был у них в мешке за плечами, а как он попал к ним в мешок, об этом в былине рассказывается так: В Новегороде, на улице Юрьевской жил богатый гость Терентьище. По приказу жены он идет «дохтуров добывать», которые могли бы вылечить его жену от недуга, а навстречу ему

Веселые скоморохи,

Скоморохи люди вежливые.

Скоморохи очестливые.

Об ручку Терентию челом:

– Ты здравствуй, богатый гость.

И по имени Терентьище!

Доселева-те слыхом не слыхать,

И доселева видом не видать.

А и нонe ты, Терентьище.

А и бродишь по чисту полю.

Что корова заблудящая,

Что ворона залетящая.

Терентьище нисколько не оскорбляется на их дерзкие речи, а говорит им, что готов заплатить «сто рублев» тому, кто отгонит недуг от его молодой жены.

Веселые молодцы догадалися,

Друг на друга огляделися.

А сами усмехнулися.

Скоморохи взялись вылечить Терентьеву жену; «покупают шелковый мешок и дубину ременчатую». Они посадили Терентия в мешок, мехоноша взвалил его на плечи, и затем они направились ко двору богатого гостя. Тут «веселые молодцы» объявили Терентьевой жене, что видели ее мужа убитым; злая жена, обрадованная доброй вестью, приглашает скоморохов к себе в дом:

Веселые скоморохи!

Вы пойдете во светлую гридню,

Садитесь на лавочки,

Поиграйте в гусельцы.

И пропойте-ка песенку.

Тогда скоморохи запели песенку:

Слушай, шелковый мех,

Мехоноша за плечами,

А слушай, Терентий-гость,

Что про тебя говорят…

…Шевелись, шелковый мех,

Вставай-ко, Терентьище,

Лечить молодую жену!..

Терентьище вылез из мешка и стал лечить и молодую жену, и ее недуг так успешно, что недуг едва успел в окошко выскочить:

Он оставил недужище:

Кафтан хрущатой камки,

Камзол баберсковой,

А и денег пятьсот рублев:

В та поры Терентьище,

Дал еще веселым другие сто рублев

За правду, за великую.

Автор статьи «Шуты и скоморохи», откуда мы и заимствовали эту былину (Исторический вестник, 1888), еще прибавляет от себя: «В этой любопытной былине, передающей нам так живо один из эпизодов многообразной деятельности скоморохов, мы встречаем все черты их быта, в значительной степени сближающие наше скоморошеское сословие с западноевропейскими его представителями».

Кроме странствующих скоморохов были еще и так называемые оседлые скоморохи, т.е. такие, которые, как и в Западной Европе, пристраивались ко дворам князей, а потом и царей, к знатным боярам или вообще к богатым людям; или, наконец, такие, которые жили в одном каком-либо городе, местечке или селении и кормились своим ремеслом. Мы уже видели, как сказано выше, что у князя Владимира были и свои загуселыцики и игроки, и скоморохи. Так, когда жена Ставра Годиновича, переодевшись послом, спросила у Владимира, нет ли у него «загусельщиков поиграть во гусельники яровчаты», то явились тотчас и «веселые молодцы», следовательно, они составляли как бы штат Владимира. А между тем в другом месте говорится, что Владимир и посылал за «веселыми молодцами», следовательно, к нему приходили и посторонние скоморохи и загусельщики.

Далее о Святополке упоминается, что он любил пировать при звуке гуслей. Весьма понятно, что для этого уже имелись штатные скоморохи.

При Иоанне Грозном скоморохи уже играли некоторую роль при дворе; они постоянно забавляли гостей на пирах царя, и даже сам Иоанн Грозный пел вместе с ними песни и плясал в «машкарах» (в масках). У Василия Шуйского были также придворные бахари; у царя Михаила Федоровича были и бахари, и домрачеи-гусельники. С XVI столетия в Москве уже появились чужеземные мастера различных ремесел и художеств; все это, конечно, представляло нечто вроде штата оседлых потешников.

Царь Алексей Михайлович строго преследовал скоморошество; на его свадьбе вместо игры прежних гусельников, домрачеев пелись духовные песни. Затем Алексей Михайлович заменил все прежние царские потехи музыкально-драматическими представлениями. Это были русские комедии, составленные по иноземным образцам.

Скоморохов держали и частные лица; так, например, у князя Ивана Ивановича Шуйского и у князя Дмитрия Михайловича Пожарского были свои дворовые скоморохи, которые в 1633 году подали царю челобитную, жалуясь на то насилие, которое употребили против них приказный Крюков и его люди.

Но кроме скоморохов, состоявших на службе у царей и у частных лиц, были и такие, которые не находились ни у кого на службе, а жили в каком-нибудь городе и ходили играть и петь по приглашению на пиры и на свадьбы, как, например, упомянутый выше Садко, о котором в былине говорится, что он жил в Новгороде и его назвали Новгородским.

Скоморохи также жили и в деревнях, но тут, где почти всякое лицо на счету, им часто воспрещалось селиться в деревнях, даже от монастырского собора Троицкой лавры было объявлено запрещение под угрозою пени держать в волости скоморохов, а «прихожих скоморохов в волость и не пускать».

Но, несмотря на такие строгости, скоморохам часто щедро платили за их искусство. Так, Добрыня Никитич за свою игру удостоился сидеть на золотом стуле рядом с Владимиром; его угощали как именитого гостя. «Ай же ты, мила скоморошина, – восклицает князь, —

За твою игру веселую,

За утехи твои за нежные,

Без мерушки пей зелено вино,

Без расчету получай золоту казну».

Но, конечно, не все скоморохи и загусельщики получали такую дорогую плату за свою игру; были и такие из них, которые едва кормились за получаемый ими заработок. Конечно, оседлые скоморохи, находившиеся на службе у князей, у царей или у богатых бояр, щедро вознаграждались за то удовольствие, которое они доставляли своей игрою и своими песнями: им давали и деньгами, дарили куски материи, отпускали вина, кроме того, что они получали полное содержание от тех лиц, у которых были на службе.

Но мало-помалу скоморохи и их гусли, бахари с их сказками начинают заменяться уже иноземными музыкантами или теми из русских музыкантов, которые научились искусству играть на каком-либо инструменте у чужеземных музыкантов.

Так, в конце XVII столетия бродячие скоморохи мало-помалу сходят со сцены, а оседлые превращаются в сценических и музыкальных деятелей уже совершенно на западноевропейский лад. Правда, при дворах еще были шуты, так называемые дураки и дурочки, но это были люди совершенно иного свойства, как, например, Балакирев, Лакоста и другие, о которых мы будем говорить в следующей главе.

III

Вознаграждение скоморохам. – Плата гудочная (мзда). – Глумы, медвежьи комедии. – Придворные шуты, карлики и карлицы. – Балакирев. – Лакоста. – Педрилла. – Шуты из знати. – Шуты в царствование императрицы Анны Иоанновны. – Свадьба в Ледяном доме. – Шуты при дворе Екатерины II. – Шуты на Кавказе.

В царствование Алексея Михайловича при его дворе было множество карликов и карлиц; эти люди служили забавою для всего царского семейства; но карлики и карлицы были не только при дворе, но и у богатых и знатных людей. Царь Алексей Михайлович приставил к своему сыну Петру двух карликов, которые должны были потешать и забавлять его. Для карликов и карлиц шили всегда какое-нибудь особого покроя платье с позументами и украшениями и, конечно, из материи самых ярких цветов. Из-за карликов происходили даже ссоры между знатными боярами и вельможами. Так произошла целая история с двумя карликами – Денискою и Федькою Вахрамеевыми. Мазепа подарил этих карликов князю Голицыну, который был любимцем царевны Софьи; но когда любимец пал, то Мазепа донес, будто бы карлики были посланы государям, но что Голицын задержал их самовольно. Карликов стали разыскивать, и наконец оказалось, что эти карлики были увезены женою князя Голицына со всем их скарбом. Стольник Скрябин, приставленный к опальным князьям Голицыным, прислал обоих карликов; последние были вызваны к допросу. Они показали, что их отец был черниговский мещанин и сами они родились в Чернигове; отца их звали Вахрамей, и он умер, а их мать живет в Батурине у гетмана; после смерти их отца гетман Иван Степанович Мазепа взял их к себе, и там они прожили с неделю, потом их отправили к Голицыным, где они и жили около трех лет. Когда Голицын отправился в Троицкий монастырь, то эти карлики оставались в Москве при дворах князя Голицына. Затем, когда княгиня уехала из Москвы, то взяла с собой и карликов, которых и привезла к своему мужу, а в какой именно город, этого карлики не знали. Они пробыли у князя Василия два или три дня, а затем он отправил их со своим дворовым человеком Дмитрием Гавриловым в Вологду. Но тут карликов отобрали у князя Василия и привезли опять в Троицкий монастырь, где с них и были сняты эти показания. Эти карлики оказались очень неблагодарными людьми и много повредили Голицыным.

Но большая часть из этих карликов и карлиц были очень хитрые создания, которые, как говорится, были себе на уме; они льстили своим хозяевам или царям и царевнам и царицам только ради выгод и денег. Иногда царицы и знатные боярыни до такой степени привыкали к своим карлицам и так благосклонно относились к ним, что часто, по просьбе этих карлиц, выкупали их семьи из крепостной зависимости и наделяли их землею, деньгами и домашними хозяйственными принадлежностями. Карлицы в то же время были и шутихами; на их обязанности лежало развлекать или потешать свою царицу, царевну, боярыню или боярышню, смотря по тому, к кому такая карлица была приставлена или у кого она числилась на службе. Иногда такие карлицы передавались указами из одних рук в другие. Так, в 1716 году Меньшиков писал г. Яковлеву: «Просим вас благовременно ея величеству государыне царице доложить, дабы из карлиц, которыя остались после царицы Марфы Матвеевны, изволила определить мне одну карлицу взять».

Незадолго перед тем Меньшиков писал своей жене: «Послал я к вам ныне в презент двух шляхтенок-девок, из которых одна маленькая, может вам за попугая быть: такая словесница, какой еще из таких младенцев мало видал, и может вас больше увеселить, нежели попугай».

Как мы уже сказали выше, царь Алексей Михайлович приставил четырех карликов к своему любимому сыну Петру. Двое из этих карликов играли видную роль во время стрелецкого бунта в 1682 году. Один из этих карликов предал стрельцам брата царицы Натальи Кирилловны, дядю Петра, и указал злодеям на его тайное убежище; другой карлик, прозванный Комаром, напротив того, выказал со своей стороны большое мужество и свою преданность царскому семейству; он спас жизнь сыну знаменитого Матвеева, который был бы растерзан стрельцами. Этот карлик по прозванию Комар до самой своей смерти был любимцем Петра.

Эти карлики и карлицы всегда умели пользоваться своим влиянием на те лица, у которых они находились на службе; часто случалось, что какой-нибудь карлик, почему-либо недовольный своим господином или боярином, переходил к другому; если такой карлик был умен, находчив, умел давать остроумные ответы или вообще был забавен, то его везде встречали с распростертыми объятиями.

Конечно, быть может, кажется несколько странным, что великий преобразователь России, не любивший ничего бесполезного и ненужного, держал при своем дворе шутов; но таков был дух того времени; в начале XVIII столетия даже у западных королей и императоров были свои придворные шуты на определенном жалованье, как мы об этом говорили в первой части нашей книги. Наиболее замечательные из шутов Петра Великого были Балакирев и Лакоста.

Кто не знает Балакирева и его остроумных шуток, удачных ответов? Его знают не только у нас в России, но и за границей.

Вольтер в своей «Истории Петра Великого» рассказывает, что во время первого путешествия царя за границу в 1697 году в свите Лефорта и Головина, состоявшей из двухсот человек, находились и шуты. А у самого царя были только камердинер, лакей и карлик.

Когда Петр вернулся в Россию после своего заграничного путешествия, то вскоре после этого созвал своих бояр с их женами и отпраздновал свадьбу одного из своих шутов. Царь потребовал, чтобы все явились на пир одетыми по старинной моде. За свадебным обедом были блюда, которые подавались в XVI столетии. Словом, были соблюдены все древние обычаи.

Конечно, такого рода шутовская свадьба была как бы ответом царя на упрямство его бояр, которые противились всем нововведениям Петра Великого, находя, что эти новые обычаи приведут Россию только к погибели.

Свадьба Никиты Моисеевича Зотова была отпразднована с особым блеском. Ему уже было 84 года, и он задумал жениться. Как его ни отговаривал Петр, но упрямый старик стоял на своем. Тогда император согласился на его просьбу и отпраздновал свадьбу Зотова самым шумным образом. Это было нечто вроде карнавала; тут приглашенные и переряживались, и устраивали шуточные процессии, – словом, шуму было сколько угодно. Даже приглашения на свадьбу были написаны в шутливом тоне.

Но, как мы уже сказали выше, первым шутом Петра I был Балакирев.

Иван Емельянович Балакирев был сыном бедного новгородского дворянина; его вытребовали в Петербург на службу вместе с другими дворянами. Здесь, в столице, он познакомился с камергером Монсом, любимцем Екатерины, и через него попал ко двору; сначала он был камер-лакеем, а потом шутом. Петр Великий полюбил Балакирева за его ум, веселость и остроумные ответы. При жизни Петра Великого Балакирев не терпел ни в чем недостатка, но после смерти великого монарха бывшему шуту и любимцу Петра пришлось испытать и бедность.

Только при вступлении на престол Анны Иоанновны государыня вспомнила о бывшем шуте своего великого дяди и выдала ему пособие в размере двухсот рублей. Затем государыня приказала зачислить Балакирева в штат придворных служителей и производить ему жалованье в размере 200 рублей в год.

Потом Балакирев по просьбе графа Эрнеста Бирона был назначен для потехи на увеселительный бал в Петербурге, бывший в феврале 1732 года на другой день свадьбы родного брата Бирона с Александрой Александровной, младшею дочерью Меньшикова.

Балакирев пользовался большою популярностью: ему приписывали массу анекдотов; издавали различные сборники его анекдотов и шуток, но все это большей частью были не более как спекуляции; издатели таких брошюрок-книг только, как говорится, прикрывались именем Балакирева, думая этим привлечь публику.

Но, заговорив о Балакиреве, мы не можем не привести здесь некоторые более или менее характерные из его анекдотов. Он часто своими шутками избавлял многих от гнева Петра, просил за опальных, но зато и зло смеялся над чванливыми корыстолюбивыми вельможами, которые даже часто жаловались на него императору, но Петр обыкновенно говорил:

– Что мне с ним делать! Ведь он шут, не обращайте на него внимания.

Однажды Петр Великий прибыл в какой-то город и тут заметил, что постройка какого-то казенного здания слишком медленно подвигается вперед; тогда государь приказал привести к нему чиновника, которому был поручен надзор за постройкой. Балакиреву было хорошо известно, что такая медленность происходит не от нерадения этого чиновника, а потому, что материалы, необходимые для постройки, доставлялись слишком медленно, и потому он решился спасти чиновника от побоев. Шут был в кабинете царя, когда явился вышеупомянутый чиновник. Тогда Балакирев бросается на этого чиновника, опрокинул его на землю и начал мять и бить его; потом поднял его, вытолкнул за дверь и сказал:

– Хорошо, что ты мне первому попался в руки, а то если бы попался Алексеевичу, то твоим ребрам досталось бы очень больно.

Государь сначала удивился поступку шута, но когда последний вытолкнул чиновника за дверь, то Петр догадался, в чем дело, и снова призвал испуганного чиновника; спокойно расспросил о причине медленности в постройке и, узнав истину, уже более не сердился и сменил гнев на милость.

Одна небогатая вдова заслуженного чиновника долго хлопотала в Коллегии и в Сенате о выдаче ей пенсии после мужа, но всякий раз получала от секретаря один и тот же ответ:

– Приди завтра!

Балакирев узнал об этом и, добрый от природы, вздумал помочь этой вдове в ее вполне законной просьбе.

Он посоветовал ей одеться во все черное, потом собственноручно нашпилил ей на платья множество ярлыков с надписью «Приди завтра!» и поставил вдову в сенях, через которые должен был проходить император.

Весьма понятно, что Петр обратил внимание на такой странный костюм вдовы и спросил:

– Что это значит?

Тогда вертевшийся шут Балакирев сказал:

– Завтра можете узнать об этом, ваше императорское величество, завтра!

– Не завтра, а сейчас я хочу знать об этом! – строго сказал монарх.

– Мало ли чего мы хотим, да не так делается, – возразил Балакирев. – Войди прежде в Сенат да спроси, государь, секретаря; если он не скажет тебе «приходи завтра», то сегодня узнаешь, что это такое.

Государь догадался, вошел в присутствие и грозно спросил у секретаря:

– О чем просит эта женщина в черном платье?

Секретарь смутился, но принужден был признаться, что эта вдова уже давно ходит, но что у него не было времени доложить об этом деле. Тогда государь приказал отдать вдове годовое жалованье секретаря.

После этого в Сенате и в Коллегии долго не решались говорить просителям: «Приди завтра».

Как-то государь очень разгневался на Балакирева и запретил ему являться к себе. Шут повиновался и долгое время не показывался к царю на глаза.

Но вдруг разнесся слух, что Балакирев умер.

Государь послал узнать, чтобы удостовериться, правда ли это? Посланный, вернувшись от шута, доложил царю, что действительно видел Балакирева лежащим на столе и его жену в слезах.

Петр крайне огорчился этим известием и сказал:

– Жаль мне Балакирева; он меня любил и был мне всегда верен, надо помочь его жене.

Государь тотчас послал за женою Балакирева, и та явилась в глубоком трауре и в огромных фижмах[134].

Петр Великий поговорил с нею и затем сказал:

– Ах, дорого бы я заплатил тому, кто бы воскресил моего Балакирева.

– А сколько бы ты заплатил? – сказал кто-то замогильным голосом.

– Что это значит? – воскликнул государь. – Неужели ты жив, мошенник?

– Нет, умер!

– А, да ты здесь, плут, вылезай скорее!

– Не вылезу!

– Вылезай, я приказываю!

– Жена, ступай домой!

– Постой, постой, Балакирев, даю тебе сто рублей. – Тогда Балакирев выставил из-под фижмы голову. Заметив это, Петр смягчился и сказал:

– Обещаю тебе, Балакирев, прощение, вылезай.

Балакирев выставился по грудь.

– Возвращаю тебе все мои прежни милости. – Тогда Балакирев показался по пояс.

– Обещаю твоей жене штофную юбку. – Балакирев выскочил, пал к ногам государя и сказал:

– Сто рубликов возьми себе, Алексеич, за то, что ты воскресил меня, дурака, а остальное отдай.

Государыня пожелала как-то видеть жену Балакирева и сказала ему об этом.

Шут как будто смутился, потом сказал:

– Право, не знаю, матушка-царица, как мне и быть.

– Что такое? – полюбопытствовала государыня.

– Моя жена немного глуха, и вам будет трудно с ней разговаривать.

– Ничего, ничего, – возразила государыня, – приведи ее.

На следующий день утром Балакирев привел cвою женy во дворец и предупредил ее, что государыня очень глуха.

Царица приняла жену шута и стала с нею разговаривать, насколько возможно возвышая голос, чтобы та могла ее слышать. Жена Балакирева, со своей стороны, говорила также очень громко, чтобы государыня могла ее слышать.

Балакирев между тем дал знать о своей шутке Петру, и тот, не выводя из недоумения ни государыню, ни мнимую глухую, долго забавлялся такою беседою, в которой как царица, так и жена шута старались перекричать одна другую.

Однако обман скоро открылся, и государыня выдрала Балакирева за уши.

В другой раз государь разгневался на Тараса Плещеева и приказал своему ординарцу на другой же день представить Тараса Плещеева во дворец, тотчас после обеда. Балакирев случайно слышал это приказание и так как шут был в самых дружеских отношениях с Плещеевыми, тo и захотел его спасти от гнева царя.

Балакирев тотчас же отправился к Дивьеру, который был обер-полицмейстером, и сказал ему, что царю угодно собрать к выходу из церкви полтораста плешивых. Конечно, Дивьеру такое приказание казалось несколько странным, но он должен был его исполнить.

Но как Дивьер ни хлопотал, никак не мог собрать более девяносто двух плешивых.

На следующий день Балакирев выстроил девяносто два человека плешивых у церкви, в которой государь был у обедни, и приказал тем, как только государь выйдет, так тотчас снять шапки.

Весьма понятно, что плешивые в точности исполнили приказание Балакирева.

Государь вышел из церкви и, взглянув на выстроившиеся ряды плешивых, спросил:

– Что это значит?

Балакирев, как и всегда, если задумывал какую-нибудь шутку, то непременно вертелся около государе и на вопрос царя ответил:

– Ты, Алексеич, сам приказал представить тебе полтораста плешивых, а их нашлось только девяносто два. Вот они.

Тут государь вспомнил, что приказал представить ему Тараса Плещеева, и очень много смеялся такой ловкой выдумке шута.

Конечно, Плещеев благодаря Балакиреву избавился от царского гнева.

Вообще Балакирев благодаря своей находчивости избавлял очень многих от наказаний, потому что умел так ловко обставить дело, что государь смеялся от души его выдумкам, и дело всегда кончалось тем, что Петр прощал виновного и сменял гнев на милость.

Так, один сенатор вступил в подряды, несмотря на строгий запрет государя, который не позволял своим сенаторам вступать в какие-либо торговые сделки. Государь уже два раза прощал ему этот проступок, но вельможа не унимался и, как бы пренебрегая волею Петра, не переставал входить в новые торги, за что наконец и был предан суду; вельможа был приговорен к лишению чинов, имений и к ссылке в Сибирь; этот приговор осталось только утвердить государю.

Провинившийся вельможа хорошо знал строгость монарха к нарушителям его законов. Он обратился к Балакиреву и просил его спасти, обещая ему за это крупную сумму денег.

Балакирев согласился.

Петр Великий поставил себе за правило, что если при подписании представленного ему приговора он замарает эту бумагу чернилами или чем-нибудь другим, то, вероятно, Бог не одобрял такого приговора, и тогда таковой уничтожался.

Кроме того, государь, прежде чем подписать приговор, строго обсуждал все обстоятельства дела, для этого запирался у себя в кабинете, не принимал никого, и только после такого обсуждения и размышления он брался за перо и подписывал приговор.

Когда доклад об этом вельможе поступил к государю, то он заперся у себя и кабинете, запретил впускать к себе кого бы то ни было и серьезно занялся этим делом. Всякий раз, когда государь уединялся у себя в кабинете для рассмотрения какого-либо важного дела, то при нем всегда находился его любимый кот, который сидел перед царем на столе.

Балакирев зорко следил за государем и, приняв во внимание, что он не подпишет приговора ранее двух-трех часов, отправился в царские кладовые, поймал там мышонка и, взяв с собою лист бумаги, отправился к дверям кабинета государя. Шут уверил дежурного ординарца, что послан от императрицы по весьма важному делу; конечно, ординарец поверил этому и не препятствовал нисколько шуту подойти к дверям царского кабинета. Балакирев осторожно отворил дверь и увидел, что государь погружен в свои занятия; прошло несколько минут глубокой тишины; Балакирев также притаил дыхание; но вот государь взялся за перо, вероятно, для того, чтобы подписать приговор; тогда Балакирев дал свободу мышонку царапаться по бумаге. Кот, по природному инстинкту, тотчас встревожился, почуяв близкую добычу. Император прикрикнул на кота, потому что движения животного его беспокоили и, нарушая тишину, сбивали с мыслей. Кот присмирел.

Тогда царь снова берется за перо, но шут опять дает волю мышонку, тот царапается по бумаге, кот тревожится, поднимает голову, а царь снова прикрикивает на него; такой маневр повторился несколько раз; государь строго крикнул наконец на кота, и все утихло. Тогда царь опять принимается за перо и уже решительно начинает подписывать приговор… Но в эту минуту Балакирев впускает мышонка в кабинет. Кот мгновенно кидается на добычу, опрокидывает свечу и чернильницу и оставляет изумленного государя в темноте и сильно разгневанного таким неожиданным происшествием.

Балакирев же спасся бегством, приказав тем временем ординарцу подать огня.

Государь, увидел, что бумаги испачканы салом и чернилами, разорвал их; таким образом, приговор, осудивший вельможу к ссылке, был уничтожен.

На другой день осужденному было объявлено прощение.

Тогда Балакирев является к помилованному и напоминает ему об обещанной наград. Но корыстолюбивый сенатор не только не дал спасшему его шуту обещанной крупной суммы, но еще погрозил ему тем, что откроет государю дерзкий поступок Балакирева.

Тогда шут, обманутый в своей надежде на получение денег и, кроме того, так жестоко оскорбленный, решился отомстить этому неблагодарному сенатору.

Случай скоро представился.

Балакирев, узнав, что помилованный сенатор собирается праздновать на своей даче данное ему помилование, отправляется во дворец и, найдя императора в хорошем расположении духа, притворился печальным и расстроенным.

Государь, увидев своего шута таким унылым, спросил его:

– Отчего это ты бываешь печален, когда я весел, и шутишь, когда я печален?

– Как мне не грустить, Алексеич, – отвечал шут, – я служу у тебя столько времени, а ты даже не потешил меня никакою милостью, а других осыпаешь чинами, деревнями и деньгами.

– Чего же ты хочешь? – спросил царь.

– Сделай меня хоть начальником над мухами и дай мне указ, чтобы я мог их бить без всякого ответа, когда и где мне вздумается.

– Изволь, Балакирев, – ответил государь, – пожалую тебя я этой милостью. – И тут же собственноручно написал указ.

Получивши от государя такой указ, Балакирев отправился на дачу сенатора. Шут приехал к самому обеду и сначала приступил к сенатору с требованием обещанных денег, но сенатор отказал ему и начал его бранить за то, что он осмелился явиться к нему незваный.

Тогда шут вынул нагайку и стал ею бить мух, которые сидели на приборах, на рюмках, на стаканах, на зеркалах; сенатор, видя такое опустошение, приказал схватить Балакирева и связать его. Но шут объявил именной указ царя о своем начальстве над мухами, продолжал свою работу и даже добрался до самого хозяина.

Гости, увидев такую потеху, стали собираться домой, а Балакирев, отомстив неблагодарному, также отправился домой.

Но Балакирев еще раз воспользовался своим начальством над мухами; шут узнал, что один из дворцовых чиновников, которому было поручено наблюдать за царскими съестными припасами, злоупотреблял данным ему доверием, пользуясь непозволительными доходами.

Однажды во дворце у государя был большой обед для всех вельмож и придворных. Все сели за стол, а шут ходил с хлопушкой и бил по столам мух. Чиновник, наблюдавший за дворцовыми припасами, стоял у кресла государя. Вдруг к этому чиновнику подбегает Балакирев и, завидев муху на его лысой голове, в ту же минуту ее убивает.

Государь обернулся, и все, сидевшие за столом, обратили внимание на покрасневшего чиновника.

– Что это значит? – спросил государь у Балакирева.

– Ничего, ваше величество, – отвечал шут, – вы сами же изволили назначить меня начальником или повелителем мух, и вот я наказал одну из моих подданных, чтобы она не смела красть царского кушанья.

Государь усмехнулся и бросил строгий взгляд на смутившегося чиновника.

Вскоре после этого чиновник был отрешен от своей должности.

Однажды кто-то из вельмож давал обед для самого царя и для иностранных посланников. Все приглашенные сели за стол.

В эту минуту явился Балакирев в старинном подьяческом костюме. Присутствовавшие много над ним смеялись, но он, казалось, не обращал никакого внимания на насмешки и молчал. Обед подходил к концу. Балакирев вынул мешок с воробьями и стал вытаскивать их поодиночке.

– Ты чей? – спросил шут первого воробья и, переменив свой голос, отвечал: – Государев!

– А, бездельник, так ты государев!

– Послушай, лакей, отошли его к Дивьеру и скажи, чтобы его, мошенника, хорошенько высекли.

– А ты чей?

– Государев.

– Этого отдать в кухню и чтобы его изжарили.

– Ты чей?

– Государев!

– Свернуть ему голову.

– Ты чей?

– Государев!

– В ссылку тебя, мошенника!

– Ну, а ты государев?

– Нет, я князя N. N.

– Ах, голубчик, ты князя N. N.? Какой же ты хорошенький.

Затем шут обращается к лакею:

– Поди, отдай его барину, да непременно исполни.

Затем шут вынул последнего воробья и опять спросил:

– А ты чей?

– Я боярыни N. N.

– Боярыни?

– Как же ты попал сюда? Лети, голубчик, лети, будь здоров, да кланяйся от дурака Дормидошки.

Сначала все смеялись этой шутке, потом иные начали серьезничать, другие надули губы, а некоторым стало досадно.

Государь молчал и пристально посматривал на многих присутствовавших.

Всякий раз, когда Петр Великий бывал чем-нибудь огорчен, он запирался у себя в кабинет и не принимал никого; так было это и после поражения русских под Нарвой. Императрица старалась всеми силами рассеять грусть своего царственного супруга, но все было напрасно.

Балакирев принял на себя обязанность рассеять грусть государя, и вот как это удалось ему исполнить.

Шут влез через трубу в камин, который находился в кабинете государя, и, заметив, что царь сидит лицом к зеркалу, выставил против него свое попачканное сажею лицо. Царь, увидев такое лицо, обернулся, но Балакирев спрятался; тогда государь позвал ординарца и приказал ему осмотреть камин. Но ординарец не нашел никого, и государь опять сел на прежнее место и снова облокотился на стол.

После этого опять послышался шорох, и государь снова увидел высунувшуюся из камина человеческую фигуру.

Петр вышел из себя, вскочил со стула, схватил пистолет и подошел к камину, полагая, что это какой-нибудь злоумышленник покушается на его жизнь, сказал громко:

– Выходи, бездельник, или я тебя убью.

Опять никакого ответа.

Государь повторил снова свою угрозу, но опять никакого ответа, между тем как шорох все еще слышался в трубе; тогда государь стреляет в трубу, и в это время слышится то мяуканье, то лай собаки, и, наконец, Балакирев падает к ногам Петра. Шут был весь покрыт сажею и воскликнул:

– Батюшка-царь Петр Алексеевич, неужели для меня и в трубе не найдется места?

– Где же ты был, когда я стрелял из пистолета? Не ранен ли ты? – с участием спросил император.

– Эх, Алексеич, – отвечал шут, – дураков и пуля не берет. В то время, как ты изволил стрелять из пистолета, я преспокойно спал себе в углублении трубы.

Тут Балакирев начал зевать и потягиваться, точно он действительно только что проснулся.

Государь засмеялся и повел шута показать императрице.

Но, несмотря на свою популярность, Балакирев часто подвергался насмешкам со стороны более или менее влиятельных лиц; но шут редко спускал этим людям и всегда находил случай отомстить им за их оскорбление.

Так случилось однажды, что кто-то из придворных обидел Балакирева; последний хотел расквитаться за такую обиду, и вот как он поступил в данном случае.

Этот придворный был очень близорук, но постоянно хвастался зоркостью глаз и остротою зрения.

Балакирев знал об этом и воспользовался этим случаем, чтобы отомстить за нанесенную ему этим человеком обиду.

Однажды государь и государыня, окруженные придворными, прогуливались по набережной Фонтанки: в числе свиты, сопровождавшей царя и царицу, был и тот придворный, который нанес оскорбление Балакиреву.

Когда царь и царица прошли несколько шагов по набережной, то Балакирев заметил на другой сторон дом, в открытом окне которого виделась голова белого пуделя. Шут тотчас завел разговор о дальнозоркости и близорукости и начал хвастаться, что у него прекрасное зрение.

Близорукий придворный стал оспаривать шута и хвастался, что у него самого такое прекрасное зрение, какое вряд ли найдется у кого-либо другого.

– Ну, любезный, – сказал шут, – если у тебя такое прекрасное зрение, то скажи мне, кто смотрит в окно того дома, который находится по ту сторону Фонтанки?

Близорукий прищурился, посмотрел по указанному ему направлению и сказал:

– Это какая-то барыня в белом платке на шее.

Все захохотали, в том числе и государь с государыней.

– Не смейся, Алексеич, – заметил шут, – ведь его милость недальновиден.

Иногда Балакиреву приходилось по воле государя наказывать тех, которые совершали какие-либо неблаговидные поступки, чтобы проучить быть вперед благоразумнее и осмотрительнее.

За селом Пушкиным по Троицкой дороге, несколько влево находилась деревня Балакиревка, где и случилось то происшествие, о котором мы хотим рассказать.

Один из вельмож пригласил государя к себе на дачу, чтобы позабавиться охотою; несмотря на то что Петр Великий не любил бесполезных занятий, он принял приглашение вельможи, хотя в то же время придумал для него и наказание.

Съехались гости для участия в охоте, в числе их был и Балакирев. У каждого из собравшихся был на руке или кречет, или сокол, но шут явился с вороною; все стали над ним смеяться; действительно, уморительно было смотреть на Балакирева с вороною, так как он совершенно выделялся между прочими гостями.

Все приглашенные согласились между собою, что всякий, поймавший какую-нибудь дичь, может ею пользоваться; это они сделали в насмешку над Балакиревым, потому что были вполне уверены, что шут со своей вороною ничего не поймает и тогда, по возвращении домой, можно будет посмеяться над ним и подразнить его сколько угодно; конечно, у любимого шута Петра Великого было много врагов, которые постоянно искали случая, как бы над ним посмеяться, чтобы отомстить ему за те насмешки, которыми так часто осыпал их Балакирев, осмеивая их пороки и недостатки. Конечно, никому и в голову не приходило, чтобы ворона могла поймать что-нибудь путное; гости, собравшиеся на охоту, просили императора подтвердить своим словом условленный между ними договор.

Государь охотно согласился на это.

Началась охота; все присутствовавшие поймали много дичи, и почти каждый из них вернулся с полным ягдташем; один Балакирев не поймал ничего; конечно, все стали над ним смеяться, но шут отмалчивался и только поглаживал свою ворону. Но вот охота кончилась; государь и все гости поехали в дом пригласившего их вельможи. По дороге лежала принадлежащая ему деревенька. Лишь только подъехали к ней, как Балакирев побежал вперед всех и спустил с руки свою ворону. Птица, обрадованная полученной свободой, полетела и села на первую кровлю упомянутой деревушки. Собралась толпа крестьян, тогда хитрый Балакирев подбегает к ним и приказывает ловить любимую царскую ворону. Толпа бросилась к той избе, на крыше которой сидела спущенная ворона, и своим криком мигом спугнула птицу. Тогда ворона перелетела на другую крышу и уселась и там, но толпа спугнула ее и оттуда. Таким образом, птица, перелетая с одной крыши на другую, перебывала на всех крышах из небольшой деревеньки. В то время, как ворона перелетала с одной крыши на другую, Балакирев подскакивал к государю и кричал:

– Моя! моя! моя! Кто изменит своему слову, – продолжал он, обращаясь к государю и его вельможам, – тому да будет стыдно! Не правда ли, Алексеевич, деревня теперь моя!

Тогда некоторые из вельмож обратились к Балакиреву и спросили:

– А почему же деревня твоя?

– Потому, – отвечал шут, – что моя ворона перебывала на всех крышах изб и каждую из них держала в когтях. Так вот поэтому-то деревня и моя.

– Правда, правда, – сказал государь. И затем, обращаясь к присутствовавшим, прибавил: – Еще до охоты вы заключили между собою такой договор, который я подтвердил своим словом, и потому условие должно быть исполнено.

– Ай да Алексеич! – громко закричал Балакирев.

Конечно, владельцу деревни такое распоряжение показалось очень неудобным, но делать было нечего, воля государя должна быть всегда священна для каждого.

Таким образом Балакирев благодаря своей вороне приобрел в собственность небольшую деревушку.

Как мы уже говорили выше, Петр Великий часто впадал в уныние; понятно, нелегко было для него управлять таким обширным государством и бороться не только с внешними врагами, но и с внутренними; большая часть вельмож и бояр не понимали той пользы, какую должны принести со временем все реформы, предпринятые великим преобразователем Poccии; эти вельможи и бояре придерживались старины.

Так, государь обратился однажды к Балакиреву с вопросом:

– Скажи-ка мне, шут, как отучить мне моих бояр от старинных привычек?

– А мы их попотчуем стариною, – отвечал Балакирев, – а чтобы наша цель принесла больше пользы, то мы женим какого-нибудь шута и справим его свадьбу по старинному обычаю.

– Хорошо придумал, – согласился с шутом государь. – Шанский надоел мне просьбами о женитьбе, – продолжал царь, – ты будешь его дружкою и от души попотчуешь всех приглашенных стариною.

– Слушаю, государь, – покорно ответил шут, – только прикажи купить побольше жиру, перцу и полугару.

Тогда Балакирев принялся за хлопоты. По желанию царя приглашенные на свадьбу должны были из церкви отправиться в дом Лефорта[135], любимца Петра Великого, где и предположено было устроить свадебный пир.

Балакирев много хлопотал перед свадьбой и старался устроить так, чтобы не упустить из виду ни одного из старинных обычаев, которых придерживались наши предки при свадьбах.

Петр Великий приказал, чтобы все бояре и вельможи съехались бы в назначенный день к Лефорту вместе с их женами; кроме того, все должны были одеться в старинный русский наряд.

Жениха и невесту обвенчали, и новобрачные со всеми приглашенными на свадьбу отправились в дом Лефорта; все дамы были в старинных русских сарафанах с кокошниками на головах, а мужчины в дорогих русских кафтанах и боярских шапках.

Балакирев как дружка жениха угощал приглашенных очень усердно; но последние, уже познакомившиеся с более лучшими и более вкусными кушаньями и винами, нашли такое угощение очень плохим. Балакирев же наиболее усердно угощал тех из вельмож и бояр, которые были более других недовольны нововведениями Петра Великого. Когда же шут видел, что не в состоянии совладать с боярами и вельможами, то прибегал к помощи царя, который изъявлял свое желание, чтобы гости пили и ели, а приглашенным приходилось исполнять желание государя. Конечно, бояре долго помнили это угощение, но вряд ли оно исправило их от закоренелого в них упрямства.

Балакирев отличался также и остроумными ответами, его редко можно было поставить в тупик. Он был удивительно находчив и всегда умел ответить впопад.

Один придворный, желая посмеяться над Балакиревым, сказал ему:

– Ты дурак!

– Ты совершенно прав, – ответил шут, – если только верить таким глупцам, как ты.

Потом еще другой придворный, сидя как-то за столом с Балакиревым, спросил его, вероятно, желая его сконфузить:

– Ты шут и подобен бессмысленному животному, поэтому скажи мне, какое расстояние между тобою и ослом?

– Самое малое, – отвечал, нисколько не смутясь, Балакирев, – один только стол.

Потом еще кто-то другой, вероятно, также желая привести в смущение Балакирева, спросил:

– Правда ли, что при дворе тебя считают дураком?

– Не всякому слуху верь, – отвечал Балакирев совершенно спокойно. – Мало ли, что говорят другие: они, поди, и тебя называют умишком; не верь этому, не верь!

Конечно, этот человек, думая сконфузить Балакирева, сам был пристыжен еще больше. А вот и еще один подобный анекдот.

– За что тебя, шут, при дворе называют собакою? – спросил кто-то Балакирева, вероятно, также с намерением пристыдить его.

– За то, – отвечал тот, – что я на вас лаю да хозяина сберегаю.

Хотя Петр Великий и очень любил Балакирева, но часто случалось, что последний то подходил под горячую руку царя и получал побои, то слишком надоедал государю своими просьбами о помиловании кого-либо из провинившихся, тогда царь гневался на шута и приказывал ему убираться с глаз долой. Конечно, Балакиреву оставалось только повиноваться царской воле, но в это время шут всегда был сам не свой. Он был душою предан своему государю и никак не мог выносить его гнева, всякий раз он придумывал устроить какую-нибудь такую выходку, чтобы умилостивить царя и получить прощение.

Так, однажды государь сильно разгневался на Балакирева, и не только прогнал его от себя, но даже запретил ему жить в Poсии, закричав на шута:

– Убирайся вон с моей земли, и чтобы я тебя никогда боле здесь не видел на моей земле.

Балакирев не смел ослушаться государя и выехал из Петербурга.

Прошло несколько времени; о шуте не было ни слуху ни духу. Конечно, погорячившийся государь уже успокоился и стал скучать о Балакиреве, к которому очень привык, тем более что его шутки часто разгоняли уныние царя или же смешили его до слез. Но вот как-то государь, сидя у открытого окна, видит, что мимо его дворца проезжает Балакирев в одноколке. Тут царь снова вспылил – дерзость Балакирева рассердила его, и он выбежал на крыльцо и закричал на шута:

– Как ты смеешь, мошенник, ослушиваться моего приказания и снова являться на моей земле?

Балакирев остановился.

– Тише, тише, царь земли русской; я не на твоей земле и тебе не кланяюсь, а на своей собственной.

– Как не на моей? – грозно спросил его государь

– Да, не на твоей: у меня в одноколке земля шведская, я ее купил на свои собственные деньги, а если ты не веришь этому, то вот тебе и письменное свидетельство.

Государь прочитал поданное ему свидетельство, засмеялся и простил Балакирева.

Известно, что князь Александр Данилович Меньшиков был любимцем Петра Великого. Дом князя находился на одной из линий Васильевского острова; хотя этот дом и был выстроен в один этаж, но по тогдашнему времени считался огромным домом. Справа и слева были настроены длинные флигели, которые потом занимали место небольшого двора, или, просто сказать, были отданы для помещения посланников. Когда князь Данилыч (так называли его и Петр Великий, и Балакирев) вздумал строить и флигели, то государь сам начертил план тем покоям и часто приходил смотреть на работы, которые, благодаря стараниям и надзору за ними Меньшикова, подвигались очень быстро.

Как-то рано утром государь и князь вышли осмотреть достроенный уже фундамент и увидели, что Балакирев с аршином и циркулем в руках ходил по начатому зданию и с весьма важным видом что-то мерил и, по-видимому, сам с собою о чем-то рассуждал.

Государь подозвал Балакирева к себе и спросил:

– Давно ли, шут, ты стал землемером и что ты такое измеряешь?

– Землемером я, Алексеич, стал с тех пор, как по земле хожу, а что измеряю, ты сам знаешь.

– Что же это такое?

– Землю.

– Зачем?

– Да мне хочется вычислить по этому фундаменту, сколько займет земли Данилыч, когда умрет.

Государь улыбнулся, а князь Меньшиков поморщился.

Однажды государь, возвратясь из Адмиралтейства, был очень сердит, а императрице было нужно переговорить с ним о чем-то серьезном. Балакирев, узнав о желании царицы, в то же время выдумал средство развеселить царя, хотя бы это было с ущербом [для] собственного здоровья.

Шут вошел в кабинет государя и начал играть с его любимым котом. Рассерженный царь приказал Балакиреву выйти, но последний продолжал игру, затеянную с котом. Петр Великий схватил трость и побежал за Балакиревым, но шут ускользнул от первого удара, вдруг упал на землю и закричал:

– Лежачего не бьют, Алексеич, это твой указ, и ты первый должен исполнить его.

Государь, как ни был рассержен, но, видя валяющегося у своих ног Балакирева, который при этом случае сделал самую умильную рожу, не мог удержаться от смеха.

Гнев императора мало-помалу утих, и государыня могла переговорить со своим супругом.

Однажды Балакирев сказал Петру Великому:

– Пожалуй мне, Алексеич, на нужду десять рубликов.

– А не ты ли говорил, – возразил царь, – что деньги дуракам и умным не нужны.

– Правда; да ты только дай, а там я тебе докажу, что Балакирев не врет.

– Возьми и доказывай!

– Мы, умные и дураки, нужды не имеем потому, что нам в нужде всегда помогут, что и ты, царь, теперь сделал; а деньги нам также не нужны, потому что всегда можем их взять у богатых.

– Ты, кажется, прав, – сказал Петр Великий, – возьми свои деньги и убирайся вон.

Император однажды спросил у Балакирева, стоявшего в задумчивости у печки:

– Почему ты так сегодня печален, шут?

– Моя жена, Алексеич, очень больна.

– Что же болит у нее? – спросил Петр Великий, всегда принимавший участие в болезни каждого и готовый на помощь страждущему.

– Зуб, государь! – отвечал Балакирев.

– Так скажи ей, чтобы она его выдернула.

– Я уже говорил ей об этом, но только она такая упрямая, что никак не согласится. Разве, Алексеич, потрудишься ты?

– Пожалуй, изволь…

И в ту же минуту Петр Великий взял из своего бюро хирургические инструменты и щипцы и отправился к Балакиреву.

Жена Балакирева встретила государя с неизъяснимою радостью.

Когда царь стал советовать ей выдернуть больной зуб, то она начала уверять, что зуб у нее не болит, так как действительно он у нее не болел, а Балакирев обманул государя.

В это время вошли два гвардейца, схватили мнимую больную и посадили ее на стул, а Петр Великий, бывший, как известно, очень хорошим хирургом, тотчас выдернул у нее зуб, который начал гнить.

Царь, выдернув зуб, тотчас же ушел.

– Вот тебе мое наказание, – сказал Балакирев, обращаясь к жене после ухода императора. – Знай, что всегда буду то же с тобой делать, если ты не будешь меня слушаться.

Жена Балакирева после этого случая стала слушаться мужа и не надоедала ему больше своими капризами.

Раз как-то у князя Александра Даниловича была ассамблея. На ассамблею явился какой-то человек в старинном боярском кафтане и шапке из заячьего меха, а его шелковая борода зеленого цвета спускалась почти до пояса. Это был Балакирев. Повернувшись к царю, бывшему тогда на ассамблее, он повалился ему в ноги. Известно, что Петр отменил этот обычай – кланяться в ноги царю при встрече с ним. Отменяя такой обычай, император сказал:

– Я хочу поставить мой народ на ноги, а не заставлять его при мне валяться в грязи.

Балакирев, упав в ноги царю, воскликнул:

– Великий государь! Бьет челом твой нижайший и подлейший раб, боярский сын Дормидошка, по прозванию «пустая голова».

– Не по форме просишь! – закричал на шута Апраксин.

– Не по форме? – удивился Балакирев. – Сила не в форме, каравай и без формы хорош. Матушка сила меня и без формы с ног сбила.

Все захохотали.

Между тем шут встал и, проговорив формальное начало просьбы, продолжал:

– Пункт первый – укажи, государь, песню спеть. Пункт второй – и спел бы, да голосу нет. Пункт третий – был у меня голос, да сплыл – князь Александр Данилович оттягал, от того у него и голос гораздо громче моего стал, как закричит, так все его и слушаются; а я закричу, так только один дурак Балакирев меня слушается, одному ему страшно. Никто не хлопочет, а всяк надо мною же хохочет.

На этой же ассамблее у князя Александра Даниловича Меньшикова был также один из присутствовавших, какой-то коллежский советник, который, желая подшутить над Балакиревым, сказал:

– Ну, спой ее без голоса!

Этот чиновник был совершенно лысый.

Шут взглянул на него и спокойно отвечал:

– Горло без голоса все равно что голова без волоса; я чуть-чуть что не сотню таких голов набрал, как твоя, привел ко двору. Царь, ты, чай, это помнишь? – говорил Балакирев, обращаясь к царю. Советник покраснел[136].

Петр засмеялся тоже и сказал:

– Спой же песню.

Шут отвечал:

– Изволь, Алексеич, есть у меня голос, только не свой, а краденый. У меня борода длинна, да и у козла не короче. Свел я с ним дружбу и сослужил ему службу; у меня князь Данилыч голос оттягал, а я у козла голос украл. Запою, заслушаешься! Что твой петух! Случается, что и курица петухом поет. Почему же мне не спеть по-козлиному. А и то бывает, что иногда по речам – человек, по рогам – козел, а по уму – осел. Ну, слушайте, добрые люди, песню козла. – И с этими словами Балакирев затянул следующую песню:

ПЕСНЯ КОЗЛА

В государевой конторе

Сидит молодец в уборке,

На затылке-то коса

До шелкова пояса.

Перед ним горой бумага.

Сбоку спичка, точно шпага.

На столе чернил ведро.

Под столом лежит перо.

За ухом торчит другое.

Вот к нему приходят двое.

Поклонились до земли:

Мы судиться-де пришли

Этот у меня детина

В долг три выпросил алтына.

Росту столько ж обещал.

Я ему взаймы и дал.

И пошли мы на кружало,

Денег у меня не стало.

Что тут делать? За бока

Взял я разом должника,

Рост взыскал я – дело право!

Рассуди ж теперь ты здраво:

Сколько должен мне земляк?

Ничего-де. Как же так?

Поверши ты нашу ссору.

– Дело требует разбору!

Молвил дьяк на то истцам:

– Я вам суд по форме дам.

– Обещал ты сколько роста?

– Я не должен ничего-ста:

Дал мне три алтына сват

И тотчас же взял назад.

Взял он только рост условный.

– Коль не хочешь в уголовный —

Весь свой долг и штраф сейчас

Подавай тотчас в приказ.

– Ты за то, что без решенья

Не по силе уложенья.

Рост взыскал. любезный мой,

Заплати-ка штраф двойной.

Что ж вы как шальные стали?

Иль хотите, чтоб связали

И в острог стащили вас?

Исполняйте же указ!

– Как весь иск-то в три алтына,

Молвил тут один детина:

Сват, не лучше ль нам с тобой

Кончить дело мировой?

Дьяк вскочил да так прикрикнул,

Что никто из них не пикнул,

Только б ноги унести —

Заплатили по шести!

По окончании пения князь Меньшиков спросил Балакирева:

– А про какое время ты это пел, шут? Нынче уж таких судей не повстречаешь.

– Почему мне, дураку, знать это? – отвечал Балакирев. – Мое дело спеть, а про нынешнее время или про старинное сложена песня козлом, не ведаю, и дело это не мое. Тот пускай это смекает, кто всех умнее, а я, окаянный, всех глупее. Эй, вы, православные! Кто из вас всех умнее, выступи вперед да дай ответ князю Данилычу.

На зов Балакирева не выступил никто; тогда шут обратился к князю Меньшикову:

– Данилыч, меня не слушаются; прикажи-ка умному выступить вперед, зачем он притаился.

– Затем, что одни глупцы почитают себя всех умнее, – сказал кто-то Балакиреву.

– Ой ли, – отвечал шут, – а я почитаю себя всех глупее, стало быть, я всех умнее.

– Именно! – возразил Апраксин.

Шут Балакирев заметил однажды, что государь погрузился в такое размышление, что не замечал, как он, его шут, два раза входил в его кабинет. Такое состояние царя как предвестие наступающих припадков меланхолии огорчило Балакирева. Необходимо было тотчас, пока государь еще не заперся, вывести его скорее из задумчивости. Вот как шут это сделал.

В дворцовой кладовой съестных припасов водилось очень много мышей и ежедневно ставилось в ней несколько мышеловок для истребления этих грызунов; иногда, в свободное время, и государь забавлялся тем, что пойманных мышей травил своим котом.

Балакирев побежал в кладовую, вынул из ловушки мышонка, свернул трубочкою бумагу, посадили туда мышонка и вошел в кабинет государя. Несколько минут стоял он перед царем, но Петр Великий не примечал шута. На столе перед государем лежала куча бумаг, стояла чернильница, а недалеко от нее сидел любимый кот государя.

Тогда Балакирев, подкравшись на цыпочках к другому концу стола, спустился под него и дал волю мышонку царапаться по бумаге. Кот стал прислушиваться и прыгнул на другой конец стола.

Государь вздрогнул, а кот, не слыша царапанья мыши, возвратился на прежнее место. Через несколько минут повторяется то же; государь внимательно посмотрел около себя и снова погрузился в думы. Тогда Балакирев увидел, что такой способ не развлекает царя, и потому выпустил на стол мышонка. Кот бросился, опрокинул чернильницу и стал ловить мышонка на столе. Государь, пораженный таким внезапным шумом, вскочил со своего места и с изумлением стал смотреть на стол.

В это время из-под стола показалась человеческая фигура и села на стул.

Царь тотчас узнал шута, схватил трость и хотел поколотить Балакирева, но тот уже успел перелезть под стол и начал лаять по-собачьи.

Государь засмеялся, и его задумчивость миновала.

Императрица очень любила грибы, приготовленные во всех видах; но частое употребление грибов было вредно для ее здоровья; она часто заболевала, а это крайне огорчало государя.

Балакирев с дозволения Петра Великого взялся отучить государыню от грибов, и вот как он это сделал.

Зная, что императрица имела сильное отвращение к черным тараканам, шут удачно воспользовался этим обстоятельством. Балакирев набрал больших белых грибов, искусно подрезал шляпки, выдолбил внутренность и в каждый гриб посадил по черному таракану и, уложив грибы на блюдо, принес их в подарок государыне. Она была этим очень довольна и тотчас, отложив половину, приказала их изжарить.

Балакирев вызвался приказать сам и присмотреть за поварами. Это он сделал для того, чтобы повара при чистке не открыли его хитрости. Приказав именем государыни изжарить, как ему хотелось, он возвратился опять к ней. Вскоре подали грибы; императрица предложила Балакиреву отведать грибов и наложила ему целую тарелку.

Шут взял тарелку и, заметив, что императрица уже скушала кусочек, стал кривляться, кричать, чтобы подали воды, и начал отнимать от государыни блюдо. Наконец, он разбил его и убежал, крича: «Обманули меня, бедного! Тараканы! Тараканы!»

Императрица вскочила с своего места, приказала посмотреть грибы и в самом деле видит в пище тараканов. Борясь между отвращением к тараканам и страстью к грибам, она берет остаток неизжаренных грибов, разламывает один. Из середины выползает таракан; разламывает другой, третий – все то же.

Государыня упала в обморок, но когда опомнилась, то почувствовала такое же отвращение к грибам, как и к тараканам. За это государь был очень благодарен Балакиреву.

Однажды Балакирев при собрании многих придворных особ сказал Петру Великому:

– А что, Алексеич, знаешь ли ты, какая разница между колесом и стряпчим, сиречь, вечно приказным?

– Разница очевидна, – отвечал государь, усмехнувшись. – А если есть какая особая разница, то скажи нам, и мы будем знать.

– А вот какая, Алексеич: одно кругло, а другое криво; однако ж это ведь не диво, и чудно то, что они, как братья родные, походят друг на друга.

– Ты заврался, шут, – сказал царь. – Может ли быть какое сходство между колесом и стряпчим?

– Не спорь, Алексеич, есть, и даже очень большое.

– Скажи, какое же?

– И того и другого надо почаще смазывать, а то так заскрипят, что и Боже упаси и святых вон выноси.

Однажды князь Меньшиков в кругу многих особ очень хвалился заслугами и честностью и, наконец, даже сказал:

– Я хотел бы найти человека, который был бы честнее меня!

– Я честнее тебя! – вдруг закричал появившийся Балакирев.

– Как так, мошенник?

– Да так, Данилыч, я – потому что менее всех похожу на тебя!

Князь рассердился, но Балакирев убежал от гнева Меньшикова.

Некоторые вельможи жаловались Петру Великому, что Балакирев, подобно им, ездит во дворец на паре, в одноколке, и просили царя запретить это ему.

Государь согласился и запретил Балакиреву ездить во дворец на паре лошадей.

Но на третий день шут является во дворец в тележке, запряженной двумя козлами, и прямо въезжает в залу.

Царь расхохотался, но вследствие дурного запаха от козлов запретил ему являться ко двору и в тележке, запряженной козлами.

Спустя несколько времени, когда у государя было большое собрание, вдруг растворяются двери приемной, и Балакирев является в тележке, в которую вместо козлов была запряжена его жена.

– Теперь, Алексеич, мне нет запрету, потому что это не конь, не козуль, а второй я, или моя половина.

Все захохотали, и Балакиреву было дозволено ездить в одноколке и на паре лошадей.

Кто-то из придворных, желая пристыдить Балакирева при большом собрании, сказал ему:

– Говорят, что ваша супруга искупала вас вчера вечером помоями?

– Это весьма натурально, – возразил шут, нисколько не сконфузясь, – после грома всегда бывает дождь; а третьего дня ваша жена своими мощными кулаками, как говорят, хорошо отколотила вас, а после этого на меня и полился дождь.

Сколько Петр Великий ни смеялся выдумке Балакирева относительно плешивых, но, однако, сердился на Дивьера и хотел сделать ему строгий выговор.

Балакирев, узнав об этом, решил защитить Дивьера.

Заметив, что государь весел, Балакирев сказал:

– Государь, Алексеич, ты сердишься на немца Дивьера совершенно напрасно. Он не виноват, ведь ты не в первый раз посылал ему через меня, дурака, твои приказания.

– Так, но он дурака не должен слушать.

– И, Алексеич, что на дураке и взыскивать? Ты сам сказал, что я дурак, так на мне и взыску нет. А Дивьер, право, не виноват, я ослышался, а он послушался.

– Ну, так и быть, – сказал царь, – поди же да скажи Дивьеру, что на дураке нет взыску.

Одному придворному, умственные способности которого были крайне ограничены, государь обещал довольно хорошее место. В то время, когда государь приказал явиться во дворец вышеупомянутому чиновнику, Балакирев пришел в переднюю, принес лукошко с яйцами и сел на них. Проситель скоро явился; он попросил Балакирева доложить о себе государю, но шут заявил, что ему некогда. Явившийся стал убедительно просить шута и последний наконец согласился, но только с тем, чтобы проситель сел на его место. Тот согласился.

Тогда Балакирев отправился в кабинет Петра Великого, взял его за руку и сказал:

– Посмотри, Алексеич, кому ты даешь место.

Царь вышел в переднюю и увидел просителя, сидевшего на яйцах.

Место было отдано другому, более способному человеку.

Один придворный спросил у Балакирева:

– Не знаешь ли, шут, отчего у меня болят зубы?

– От того, что ты их беспрестанно колотишь языком,

Придворный был большой говорун и беспрестанно болтал всякий вздор.

Однажды Петр Великий рассердился на Балакирева и вздумал его наказать. Он написал записку к караульному офицеру о наказании подателя этой записки и, позвав шута, приказал ему отнести ее.

Балакирев был очень дальновиден, понял, в чем дело, и решился прибегнуть к следующей выдумке.

По выходе из дворца шут встретил одного из придворных, которого уговорил отнести эту записку в назначенное место, уверяя, что ему самому некогда.

Придворный, поверив Балакиреву, взял эту записку и пошел, куда ему указал шут.

Доверчивый простак и не воображал, что его ожидали палочные удары; между тем следом за ним шел Балакирев. Когда придворный подал записку дежурному офицеру и последний, прочитав ее, приказал раздеть подателя записки, чтобы наказать его, то в это время явился Балакирев и объявил от имени государя, что тот прощает виновного, и приказал его освободить.

Офицер повиновался, а Балакирев взял у него записку, отдал ее придворному, уверив того, что точно так было угодно государю, и приказал ему идти к царю, пасть к его ногам и благодарить за прощение. Придворный исполнил все в точности, а государь, узнав об этой выдумке своего шута, долго смеялся и простил его.

Как-то Петр Великий сказал Балакиреву:

– Ты много спишь, дурак, это вредно для здоровья.

– Напротив, государь, и здорово, и полезно,

– Почему же?

– А потому что, бродя по белу свету, я могу наделать много грехов, а во сне даже и тебе не вреден, – не только кому другому.

Один придворный оскорбил Балакирева, и шут хотел непременно ему за это отомстить.

Балакирев знал, что этот молодой придворный был влюблен в одну из фрейлин, и потому стал искать случая поссорить влюбленных.

Такой случай скоро представился. Этот придворный прогуливался однажды в царском саду и мечтал вслух о своей любви к одной из фрейлин и о том, как бы он желал доказать ей свою любовь и сделать ей какой-нибудь подарок.

Мечтая таким образом, придворный вдруг заметил спелую и крупную ягоду клубники; он решил поднести эту ягоду фрейлине, в которую был влюблен. Чтобы заметить эту ягоду, он накрыл ее шляпою и поспешил отыскать во дворце фрейлину.

Балакирев пошел следом за придворным, потом бросился в кухню, взял там гущи и, сорвав под шляпою клубнику, облил то место гущей и, накрыв опять это шляпою, отправился во дворец.

Но вот влюбленные появились в саду.

Придворный подводит фрейлину к шляпе и в пылу восторга изъясняет ей желание, чтобы он был для нее столь же мил, как и приготовленный им подарок. Тут он просит ее, не снимая шляпы, достать этот подарок. Фрейлина исполнила его желание и, опустив руку под шляпу, погрузила ее в гущу. Приняв это за насмешку, она в минуту своего гнева дала придворному пощечину той же замаранной рукой.

В эту самую минуту появился государь, а с ним и государыня в сопровождении Балакирева. Можно себе вообразить смущение влюбленных.

Петр Великий установил наказание для тех, кто на ассамблеях или на вечеринках скажет кому-либо обидное слово; наказание состояло в том, что провинившийся должен выпить целый кубок вина. Этот кубок назывался «Большой орел» и был так велик, что не всякий мог его выпить.

Как-то на одной ассамблее Балакирев так расшутился, что обидел многих из присутствовавших.

Государь приказал принести Кубок большого орла.

– Виноват, батюшка-царь, – закричал шут, бросаясь на колени. – Смутил меня окаянный, вижу, что мне придется выпить весь кубок; но при всем этом меня укоряет и совесть, прикажи обмыть ее, а для этого прикажи таких орлов подать парочку.

– Смотри, – сказал царь, – чтобы не прилетел другой орел с посошком.

– Ай, ай! – закричал Балакирев и убежал из ассамблеи.

Несколько времени спустя один из придворных, знавший о побеге Балакирева из ассамблеи, спросил его:

– Посошок тебя устрашил? Скажи, пожалуйста, что это за посошок?

– Да так, ни мал, ни велик, а меня двумя вершками пониже, и не тонок, и не толст, а будет с сухопарого француза, а уж куда какой охотник гулять по долам и по горам, а чаще по горбам; моему верблюжьему загорбку досталось от него хорошо, а, помнится, и твоему ослиному горбу не было завидно, и твоей дурацкой голове дал память он.

Придворный отвернулся и ушел.

Петр Великий спросил как-то Балакирева, не знает ли он того-то. Ответ был удовлетворителен, но царь в то время был рассержен и сказал шуту, что за такое знайство посадит его под караул.

Балакирев не сказал ни слова.

Несколько времени после этого государь опять спросил о чем-то Балакирева, но тот вместо ответа бросился на пол и растянулся.

– Что ты делаешь, мошенник? – спросил царь.

– Лежу, Алексеич.

– Для чего же ты лежишь?

– Да по пословице, родимый: знайка бежит, а незнайка лежит.

Многие лица искали покровительства Балакирева и делали это, чтобы избежать насмешек шута.

По принятому тогда обыкновению эти лица делали ему подарки и вещами, и деньгами.

Так, один из таких людей, искавший себе при дворе место, подарил Балакиреву десять рублевиков.

Шут взял деньги и доложил об этом царю.

Спустя некоторое время этот человек получил желаемую службу, но вскоре выказал свое корыстолюбие.

Балакирев, желая довести это до сведения царя, дождался случая, когда можно будет посмеяться в присутствии Петра Великого над корыстолюбием этого чиновника.

Случай скоро представился.

Однажды во время обеда у Головина, на котором был государь, Балакирев вдруг подошел к этому чиновнику и, отсчитывая ему десять рубликов, сказал:

– Хлеб-соль ешь, а правду режь! Твои рублевики лежат у меня на совести, возьми их назад.

Чиновник смутился и бросил рублевики на пол.

– Вот теперь совесть моя спокойна, – что бросают, то подбирают, есть на Руси такая пословица: не правда ли, батюшка Алексеич, ведь так бывает и с твоими милостями?

Государь улыбнулся, а растерявшемуся чиновнику казалось, что он сидит на горячих угольях.

Петру Великому несколько раз жаловались на корыстолюбие князя Меньшикова, но царь, помня заслуги своего любимца, сначала мало обращал внимания на все эти жалобы; но с течением времени жалобы повторялись все чаще и чаще, так что царь уже несколько раз призывал князя к себе в кабинет и там наказывал его дубинкою; но и это не помогало; тогда Петр Великий решился предать Меньшикова суду Сената.

Наступил день суда. Государь оделся, чтобы идти в присутствие Сената, но был очень печален. Он помолился перед иконами, взял шляпу, а наконец, и дубинку…

Вдруг врывается в дверь Балакирев, вырывает дубинку из рук царя. Петр Великий, раздраженный этим поступком, бросил огненный взор на дерзновенного, но шут не изменился в лице и смело смотрел на государя. Тогда гнев исчез с лица монарха, и вместо этого взор его выражал удивление. Тогда Балакирев сказал:

– Я не боюсь твоего гнева на меня, государь, но страшусь твоего гнева на князя; припомни все заслуги Данилыча, – сказал, Балакирев и скрылся с дубинкою.

Известно, как Петр Великий поступил при суде над Меньшиковым.

– Пусть Бог рассудит нас с тобою, Данилыч, – сказал царь, с этим и кончился суд над князем Меньшиковым.

Как-то Балакирев обедал у одного иностранца. На стол было подано несколько супов. Когда стали попеременно подавать супы, то Балакирев начал постепенно раздеваться.

Дамы, увидев такую бесцеремонность, выбежали из-за стола.

– Что это значит? – спросил Балакирева рассердившийся хозяин.

– Да я хочу переплыть море супов, – отвечал шут.

Однажды Петр Великий поручил что-то Меньшикову. Князь противоречил, говоря, что это следует сделать иначе. Государь не согласился и оставил это дело до другого раза. Балакирев присутствовал при этом споре, и ему было досадно, что Меньшиков оспаривал царя, и притом несправедливо. На другой день у императора было собрание многих вельмож, в числе которых был и Меньшиков. Государь начал говорить о вчерашнем предмете – многие соглашались с царем, а другие держали сторону князя. В это самое время явился Балакирев с курицею под мышкой и с решетом, в котором лежали яйца. Поставив решето на стол и пустив курицу к ногам государя, он подал прошение от имени курицы государю, в котором пернатая просительница приносила жалобу на яйца в том, что они ее не слушают и даже осмеливаются учить, а потому и просит в наказание отдать их на поварню и сделать из них хорошую яичницу.

Государь прочитал просьбу сначала про себя, потом при всех гласно и спросил:

– Дельна ли эта просьба?

Все согласились, что просьба вполне справедлива, потому что яйца курицу не учат.

Петр Великий понял смысл шутки, отдал просьбу Меньшикову и приказал по ней исполнить.

Князь также понял ее значение и поданную на стол яичницу ел без аппетита.

Петр Великий был однажды очень весел на вечере у Апраксина, много насулил разным лицам и деревень, и денег и приказал на другой день приходить за обещанным. Проснувшись поутру, государь вспомнил о своем обещании и много сожалел об этом.

– Что ты призадумался, Алексеич, о чем охаешь? – спросил государя вошедший к нему в кабинет Балакирев.

Император рассказал шуту о своей необдуманной щедрости.

– Только-то, – сказал Балакирев, – а я думал, что и невесть что случилось. Не тужи, Алексеич, положись на меня, я тебя выручу.

Шут вышел из кабинета, вынес несколько палочек и ножичек и сел у дверей.

– Что ты делаешь? – спросили Балакирева пришедшие за получением царских милостей.

– Да вот, заостряю кончики спичек, – отвечал шут.

– Да для чего же это?

– Для того чтобы выколоть глаза тому, кто помянет старое.

Пришедшие догадались, к чему клонилась приведенная Балакиревым пословица, и удалились из дворца.

На одной из вечеринок, где был и сам Петр Великий, какой-то чиновник много хвалился своим умом и знаниями и, имея от природы способность насмехаться над другими, принуждал иногда молчать людей, которые были много достойнее его.

Такое хвастовство чиновника сердило Балакирева; однажды он подошел к говоруну и спросил его:

– Ты, как я вижу, знаешь много и говоришь, как книга, да вот в чем дело: знаешь ли ты, кто тебя умнее?

Подобный вопрос, хотя и был несколько щекотлив для честолюбивого чиновника, однако он отвечал смело:

– Не знаю.

– Худо же тебя батюшка с матушкой учили, – сказал Балакирев, – брат мой, Дормидошка, пустая голова, баран, да еще и я и то умнее тебя.

– Почему же это? – спросил чиновник.

– Потому что мы всех глупее! – Все засмеялись.

Князь Ромодановский принадлежал к числу тех вельмож, которые служили еще царю Алексею Михайловичу.

Император Петр Великий его очень любил, извинял ему все слабости и в шутку называл его князем-кесарем.

Ромодановский любил пышность, требовал полного уважения и почтения к себе и запрещал всем входить на его двор в шапке, а простой народ не смел проходить в шапке даже и мимо.

Сам император, уважая князя, никогда не въезжал в своей одноколке на двор боярина.

Однажды Балакирев вздумал подшутить над князем. Он оделся в русский кафтан, надел на себя заячью шапку и, подошедши к воротам князя, подлез в подворотню и пополз на брюхе по двору. Князь увидев это, приказал схватить его и представить к себе.

Приказание было исполнено.

– Как ты смел не скинуть на моем дворе шапки? – грозно закричал на него Ромодановский.

– У тебя, князь, приказано не ходить в шапке, а я ведь полз.

– Да разве ты не знаешь, бездельник, что сам государь не въезжает ко мне в одноколке?

– Как не знать, да то царь, а я дурак, так тут есть разница: ты передо мною сидишь, а перед царем стоишь.

– Да как ты смел войти?

– О, нет, я и не вошел, князь, а подлез в подворотню и земли твоей не топтал, а помял ее только брюхом. Прикажи-ка, князь, подать медку, так дело будет лучше.

Ромодановский захохотал и исполнил просьбу шута. Однажды князь Меньшиков хотел прибить Балакирева за его шутки и колкости, но тот убежал.

– Хорошо же, мошенник, я справлюсь с тобою порядком, – кричал князь. – Да если ты и жирен, то я костям твоим не дам покою!

На другой день после этого шут пришел к Петру Великому и с печальным лицом сказал государю:

– Батюшка-царь, помилуй!

– Что это значит? – спросил царь.

– Подари мне твою дубинку.

– Изволь, но прежде скажи, для чего?

– А вот для чего. Если я умру, то велю положить ее с собою, а то Данилыч хвалится, что и костям моим не даст покоя. – Государь улыбнулся и обещал подарить Балакиреву дубинку.

На другой день об этом узнали все придворные, и князь Меньшиков стал благосклоннее к Балакиреву.

Известно, что Петр Великий отправлял молодых людей путешествовать в чужие края. Один из таких молодых людей имел большую склонность к живописи. Он удачно сделал копии с некоторых знаменитых картин и привез их в Петербург в надежде их продать за хорошую цену; но в то время в России еще не был развит вкус к изящному, и эти копии никто не покупал.

N. был в отчаянии. Но в то время над Россией парил гений величайшего из монархов, который все предвидел и всегда оказывал помощь всем, кто обращался к нему.

Государь любил во время своих прогулок заходить к различным мастерам и осматривать их работы. Однажды царь зашел и к N. и осмотрел снятые им копии, потом милостиво расспросил его о занятиях. Государь, узнав, что этот молодой художник терпит большую нужду от того, что никто не покупает его картины, очень огорчился и тотчас составил план для пособия художнику… Он приказал ему явиться на другой день в ассамблею и принести туда свои картины. Петр Великий, желая, чтобы общество, собравшееся на ассамблею, повеселилось, назначил Балакирева акционистом для продажи картин.

Спустя несколько минут по своем прибытии на ассамблею государь объявляет собравшимся об аукционе.

Балакирев, одетый в разноцветное платье, становится на стол, и начинается продажа.

Три картины продали за самую ничтожную цену. На четвертую цену набивали, и она осталась за государем за триста рублей.

Дошла очередь до последней картины.

Государь вышел вперед и сказал:

– Кто меня больше любит, тот купит эту картину! – Цену на картину возвысили до пятисот рублей.

– Даю 800, – сказал Головин.

– Тысячу! – возразил Апраксин.

– Две! – закричал Меньшиков.

– А ты, пустая голова, – закричал Балакирев, переменив совершенно свой голос. – Неужели ты менее других любишь царя?

– 2500, – отвечал Балакирев своим обыкновенным голосом.

– 3000, – закричал подрядчик Крюков. Государь подал знак и Балакирев прокричал:

– Раз, два, три!

Картина осталась за Крюковым. Государь подошел к нему, поцеловал его в лоб и сказал «спасибо»; кроме того, объявил ему, что канал, который он теперь прорывает, будет называться Крюковым.

Как мы уже упоминали выше, на Петра Великого часто находило уныние, тогда он запирался в своем кабинете и приказывал никого не принимать. Чтобы развлечь царя, на выручку явился Балакирев. Шут встал рано поутру, взял двух гвардейцев и отправился к одной женщине, которая была известна всему Петербургу по своему безобразию.

Шут застал ее еще спящей, разбудил ее и не дал ей ни одеться, ни причесать волосы, и как она была в утреннем наряде, так и привел ее во дворец.

Балакирев хитростью удалил стоявшего у дверей кабинета царя ординарца и ввел к Петру Великому эту безобразную женщину.

Петр Великий так задумался, что даже и не заметил присутствие Балакирева и его спутницы.

Тогда шут высыпал на стол несколько рублевиков. Звон серебра вывел Петра Великого из задумчивости. Он поднял голову и взглянул на шута.

– Алексеич, – сказал Балакирев, – вот тебе сто рублевиков, полюби только эту красавицу.

Петр Великий, взглянув на приведенную шутом женщину, не мог удержаться от смеха и поспешил в то же время к императрице. Введя эту женщину в кабинет государыни, он сказал:

– Посмотри, Катя, какую красавицу привел ко мне мошенник Балакирев и дает мне сто рублевиков за то, чтобы я ее полюбил.

Долго все смеялись над этою выходкою шута, а государь пожаловал трепещущей женщине рублевик и милостиво отпустил ее.

Однажды Балакирев спросил князя Меньшикова:

– Ты да я, много ли нас, Данилыч?

– Разумеется, двое, – отвечал князь.

– А вот и неправда!

– Как так?

– А вот как. Ты знаешь, Данилыч, пословицу: «За битого двух небитых дают»? Меня сегодня государь поколотил, так вот я и стою двоих таких, как ты.

Однажды Петр Великий разговаривал с некоторыми придворными о каком-то деле и позабыл чью-то фамилию, спросив Балакирева, не помнит ли он.

На это шут отвечал:

– Нашел кого спрашивать, Алексеич, да какая у меня память! Она у меня как решето, в которое сколько ни сыпь муки, а все высыпается. Ведь это не то что у другого карман, глядишь, и дыроват, да не так-то тороват. Насыпь хоть золота, так не выпадет ни песчинки.

– А про чьи ты это карманы говоришь? – спросил Головин.

– Эх, что сказал! Не перечтешь ведь и шитых кафтанов, а не только что широких карманов.

Одни смеялись, а другим пришлась такая шутка далеко не по вкусу.

Однажды Балакирев разбил гипсовую статую, представлявшую Юпитера. Шут пустился на выдумку: зная время, когда государь должен был проходить через ту комнату, в которой стояла статуя, шут разделся донага и, задрапировавшись в мантию, принял позу разбитой фигуры.

Государь, пройдя в первый раз, не заметил обмана: но на обратном пути через эту комнату, увидев обломки гипса, взглянул на пьедестал и удивился.

– Не дивись, Петр Алексеич, я разбил твою статую и теперь сам встал на ее место.

Государь много смеялся этой выдумке.

Один из родственников Балакирева прогневал Петра Великого и был отдан под суд. Шут, конечно, хотел просить царя о помиловании и с этой целью отправился во дворец. Царь, видя идущего к нему Балакирева с намерением, сказал вслух всем окружавшим его придворным так, чтобы проситель мог его слышать:

– Знаю, зачем ко мне идет он, но даю свое царское слово, что не исполню его просьбы.

Шут слышал, что сказал государь, и, бросившись Петру Великому в ноги, воскликнул:

– Умоляю тебя, государь, не прощай ты этого негодяя, моего родственника.

Так как Петр Великий дал свое царское слово, что не исполнит просьбы Балакирева, то и простил преданного суду его родственника.

Как видно из всех приведенных нами анекдотов, Балакирев был человек неглупый, находчивый и умевший пользоваться обстоятельствами; он был осыпан большими милостями Петра Великого. Но вскоре Балакирев был окончательно лишен милости своего государя.

Мы упомянули выше, что шут был сторонником камергера Монса, и вот когда над ним разразилась гроза, то Балакирев в числе прочих приверженцев камергера был схвачен, «нещадно бит батогами» и сослан в Рогервих к крепостным работам. Когда после смерти Петра Великого вступила на престол Екатерина I, то избавила шута от его несчастной участи и дозволила ему вернуться в Петербург.

При дворе Петра Великого, как мы уже сказали, было множество шутов, как и при всех европейских дворах; из числа этих шутов, кроме Балакирева, выделялся еще между прочими и Ян Акоста, или Лакоста; он был вывезен в Россию из Гамбурга одним из наших резидентов; Лакоста был родом португальский жид. Это был человек действительно умный и образованный, он говорил на нескольких европейских языках; был очень ловок и хитер и умел втереться в доверие ко всякому и всем понравиться, так что благодаря этим качествам он и получил место при дворе Петра Великого. Государь особенно любил вступать с ним в богословские споры; шут отвечал всегда государю умно, хотя и потешал его своими странными выводами и умозаключениями. Впоследствии государь пожаловал Лакосту титул «самодского короля» и подарил ему один из безлюдных и песчаных островов Финского залива.

Лакоста и Балакирев перешли и к Анне Иоанновне, при дворе которой было очень много шутов, но только быт их совершенно изменился; они служили теперь только развлечением и забавою в часы грусти императрицы, но вовсе не представляли из себя орудия сатиры и насмешки над современными порядками общественной жизни. Кроме того, в числе шутов, составлявших штат Анны Иоанновны, были и лица известных фамилий; так между прочими были: знаменитый Педрилла, граф Апраксин, князь Болконский и князь Голицын. Однако ни один из этих шутов, которые почти все без исключения пользовались большими милостями императрицы, не смели никогда высказывать кому-нибудь из вельмож правду или позволить в отношении этих лиц какую-нибудь оскорбительную шутку. Правда глаза колет, а поэтому вельможи того времени, как и все люди вообще, не любили слушать этой правды. При Петре Великом Балакирев нисколько не стеснялся говорить правду в глаза самым знатным вельможам, смеяться над ними, устраивать всевозможные шутки над ними, мстить им за их оскорбления.

Одною из самых любимых забав Петра Великого было устраивать курьезные шутовские свадьбы.

Первая такая свадьба происходила в Москве в январе 1694 года. Царский шут Яков Тургенев женился на дьячьей жене. Это событие очевидец описывает следующим образом: «А в поезду за молодыми были: бояре, окольничие, думные и всех чинов палатные люди; а ехали они на быках, на козлах, на свиньях, на собаках, а в платьях были смешных: в кулях мочальных, в шляпах лычных, в крашеных кафтанах, опушенных кошачьими лапами, в серых разноцветных кафтанах, опушенных беличьими хвостами, в соломенных сапогах, в мышиных рукавицах, в лубочных шапках. А сам Тургенев въехал с женою в государской лучшей бархатной карете, а за ним шли Трубецкие, Шереметевы, Голицыны, Голины, в бархатных кафтанах; женился он, Яков, в шатрах на поле между Преображенским и Семеновским, и тут был банкет великий три дня».

В 1710 году, по случаю бракосочетания царевны Анны Иоанновны с герцогом курляндским, Петр в числе других увеселений придумал особенное празднество, до тех пор еще небывалое, невиданное не только в России, но и в целом мире, – свадьбу своего карлика Ефима Волкова с карлицей царицы Прасковьи Федоровны. Для этой цели по именному повелению были собраны в Петербург из ближайших местностей семьдесят два карлика и карлицы, которые должны были принять участие в этом странном торжестве. По установленному церемониалу накануне свадьбы, назначенной на 13 ноября, два карла одинакового роста, одетые во французские кафтаны, каждый в небольшой одноколке, запряженной малорослой лошадью, разукрашенной разноцветными лентами, с двумя верховыми карлами впереди, поехали, один на Петербургскую сторону, а другой на Адмиралтейскую приглашать почетнейших жителей столицы к предстоявшему празднику. В день свадьбы, рано утром, до обедни, все приглашенные собрались в указанные дома близ крепости и ожидали государя. По его прибытии началась процессия. Шествие открывал щегольски разряженный карлик, выбранный маршалом и имевший по этому случаю в руке трость с пуком пестрых лент; за ним шли рука об руку жених и невеста, потом следовал царь со свитою; за ними остальные карлики, по росту и по два в ряд, а в заключение необъятное множество народу, привлеченного столь необыкновенным и вместе с тем забавным зрелищем. В таком порядке процессия вступила в Петропавловскую крепость и вошла в церковь, где был совершен обряд венчания; сам Петр держал венец над невестой. Из церкви все отправились водою на Васильевский остров, в дом князя Меньшикова.

Здесь в главной зале были накрыты для карликов небольшие низкие столики; посреди них под двумя шелковыми навесами стоял особый столик для новобрачных и двух невестиных дружек, отличавшийся еще и тем, что над каждым из четырех мест висело по венку. Царь, герцог и все гости сидели за длинными столами, поставленными вдоль стен продолговатым четырехугольником, так что присутствовавшие, сидя по одну только сторону столов, спинами к стене, удобно могли видеть всех карликов. Выбранные из числа последних, один старший и восемь младших шаферов, с пестрыми бантами из кружев и лент на правой руке, чинно расхаживали между столами и разносили вино пирующим карлам, которые, отбросив всякий этикет и не заботясь о том, что были предметом внимания и любопытства окружавших их лиц, шумели и веселились, как у себя дома. В начале обеда дружки новобрачной прикололи шаферский бант к руке карлика, посаженного между ними для прислуживания, и он, как вежливый кавалер, отблагодарил каждую поцелуем. В продолжение обеда в зале гремела музыка, и когда дело дошло до заздравных тостов, то все девять шаферов с огромными бокалами в руках подошли к месту, где сидел царь, поклонились ему до земли и, провозгласив его здоровье, выпили все до капли. Этому празднеству несколько помешала внезапная болезнь малолетнего сына Меньшикова, однако, несмотря на это, пир продолжался до полуночи. Карлы играли, прыгали, кувыркались, танцевали, забавляли гостей шутками и кривляньем и при всем своем безобразии старались принять еще более безобразный вид. По окончании пиpa царь отвел новобрачных в приготовленную для них спальню, а гости разъехались по домам, весьма довольные такой потехой.

Считаем нелишним рассказать здесь дальнейшую судьбу новобрачных. Через несколько месяцев после свадьбы молодая умерла от мучительных родов – вместе с младенцем, и вследствие этого были запрещены браки между карлами. В начале 1724 года умер и ее муж. Похороны этого карлика также были справлены с особой церемонией и происходили 1 февраля. Печальная процессия началась от Зимнего дворца. Путешествие тринадцати малолетних певчих, а за ними шел священник, самый малорослый из всего петербургского духовенства; шесть маленьких лошадей под черными покрывалами, везли маленькие дроги, на которых стоял гробик, обитый черным бархатом. Придворные пажи вели лошадей, а по сторонам гроба тянулись два длинных ряда гвардейских гренадер в трауре, с плерезами и факелами в руках. Позади гроба, в качестве маршала, шел крошечный карлик с маршальским жезлом, в черной одежде и большой шляпе с черным флером, волочившимся по земле; за ним несколько карликов, попарно, маленькие впереди, в черных мантиях; далее следовали два отделения карлиц, каждое предводительствуемое своим маршалом и сверх того печальною дамою, также карлицею. У всех были ассистенты, придворные гайдуки с факелами. От Зимнего дворца карлы шли пешком до Невского проспекта, потом их побросали в огромные розвальни, запряженные шестью лошадьми, и отвезли в Ямскую, где и похоронили покойника. Царь провожал процессию до Гостиного двора, а вечером сделал у себя поминальный ужин.

В 1714 году семидесятилетний Кокуйский князь-папа Зотов вздумал жениться на шестидесятилетней старухе Пашковой. Петр сначала был против этого брака, но потом, уступив желанию старика, решился отпраздновать свадьбу «всемирнейшего» с подобающим блеском и «торжеством». Приготовления к этому торжеству продолжались несколько месяцев. Царь сам сочинил оригинальное приглашение к предстоящему бракосочетанию. Хотя намеки, выраженные в нем, теперь совершенно непонятны, тем не менее этот документ настолько любопытен, что мы приведем его здесь дословно:

«Позвать вежливо, особливым штилем не торопясь, того, кто фамилиею своею гораздо старее чорта, то есть Обер-Карсицкаго Маразина. Лучшаго из пустых хвастунов, Белохвостова, который, кроме души, весь в заплатах. Того, кто с похмелья гораздо прыток. Того, кто всех обидит смехами и хохотаньем. Сумасбродных и спорливых по именам, и немного их и все в лицах. Древнего стариннаго архимастера. Того, кто немного учился и ничего не ведает. Того, кто не любит сидеть, а все похаживает. Соседов тех, которые по глазам и по платью незотейнаго содружества и соседства. Над всеми бочками коменданта и пьяницу и едуна, стараго обер-боярина, стараго князь-дворянина. Того бы не забыть, кто пятнадцать дней чижика приискивал, да не сыскал; не знаю о том, может ли он и то сыскать, куда он устремляется, и куда гости призываются, и торжество приготовляется. Того человека, кто в Алене родился. Того, кто кушать приуготовить умееть. Того, кто не по силе борца сыскал. К тому брачному торжеству гости: полковник преображенский, полковница преображенская, дети их величеств, великаго и великой, и со внучатами не малыми. К тому же звать государя, князя-кесаря. Архиоберскосыря. Того, кто именует гостей, благороднаго Толстаго, благородных Кантемиров. Того, кто неусыпаемаго сумасбродства президент. Тех, которым со двора отлучиться нельзя. Того, кого князь чорт Смоленский из яйца вынул, хуже прежняго, а и до того была шпанская мушка, ни яман, ни якши, средней руки».

Всех приглашенных по списку, собственноручно составленному Петром и напечатанному у Голикова на десяти страницах, набралось до четырехсот человек. К каждому из них был послан заблаговременно с четырьмя заиками приказ следующего содержания: «По указу великого государя объявляется нижеписанным, чтобы быть им на свадьбе Никиты Моисеевича Зотова, всесветнаго манера в платье, каждого манера по три человека и в том согласясь о платье, кто какое возмет сделать, объявить государственному канцлepy и кавалеру графу Гаврилу Ивановичу Головкину, сего сентября 22-го, дабы одним образцом больше трех платьев у других не было, и конечно б оное платье в готовности было сентября к 29-му числу».

После многих изменений и дополнений в плане празднества назначенные участвовать в нем лица были собраны 10 декабря в маскарадных костюмах на Васильевском острове в доме секретаря князя Меньшикова, Волкова. Здесь царь сделал им смотр и утвердил расписание, кому в каком наряде и с каким инструментом быть на свадьбе.

Самая свадьба, откладываемая несколько раз, совершилась наконец 16 января 1715 года. В этот день, по трем пушечным выстрелам, гости стали съезжаться на Петербургскую сторону в палаты канцлера графа Головкина. Отсюда все отправились в Петропавловскую церковь церемониальным порядком.

Шествие открывали четыре мужика, одетые скороходами и до такой степени тучные, что едва могли передвигать ноги; за ними двигалась обрученная чета в кардинальском наряде, поддерживаемая четырьмя плешивыми и дряхлыми старцами в костюмах древних волхвов; потом ехал в санях, запряженных четырьмя огромными медведями, князь-кесарь Ромодановский в виде царя Давида, с рылями, висевшими на перевязях из медвежьей кожи; шедшие около него гайдуки постоянно дразнили медведей рогатинами; далее следовали, с рылями же, в черных мантиях с манжетами и в беретах, князь Меньшиков, графы Апраксин и Брюс, генерал Вейде и польский посланник граф Фицтум, за ними били в барабаны: царь в матросском платье и генералы Бутурлин, князь Трубецкой и корабельный мастер Саляев в фантастических нарядах; потом шествовали остальные участники празднества (боле полутораста человек), одетые в самые разнообразные костюмы: китайцами – с дудочками; венецианцами со свирелями; турками – с тарелками; венгерцами – со сковородами; поляками – со скрипками; калмыками – с балалайками и тазами; армянами и японцами – с флейтами; докторами в красных плащах и с книгами; матросами – с трещотками; норвежскими крестьянами – с органами; пасторами – с гудками; китоловами – с копьями; шкиперами – со свистками; прусскими почтальонами – с рожками; асессорами – с соловьями; архибискупами[137] – с большими трубами; бернардинскими монахами – с глиняными дудочками; и проч. Было бы слишком длинно перечислять все кадрили этого длинного маскарада; кроме упомянутых нами, здесь находились еще македонцы, тунгусы, лопари, гондурасы, лифляндские рыцари, люди в «никонском платье», в «баурской одежде», в коротких шубках навыворот, в немецких кирейках, в охабнях, в однорядках, в терликах, в поповских рясах, и т.д. Одни с гобоями, шарманками, свирелями, колокольчиками, другие с пузырями, наполненными горохом, «кизикскими» горшками, волынками, литаврами, колотушками, старинными сипелками и проч. Посреди «асессоров» и венециан, несших стеклянные урны, плыли на ослах старший и шесть младших шаферов «без игр для того, что от старости своей ничего не могли в руках держать».

За кавалерами следовали дамы: императрица Екатерина с восемью особами своего штата – в платьях фрисландских крестьянок; царицы Марфа Матвеевна (вдова царя Федора Алексеевича) и царевна Наталья Алексеевна в польском платье; царевны: Анна, Екатерина и Прасковья Иоанновны – в испанском; супруга царевича Алексея Петровича в старонемецком; прочие же дамы в нарядах польских, венгерских, китайских, новгородских, в шубах, летниках, телогрейках и т.д. Вся эта разнородная толпа двигалась по улицам медленно, при оглушительном громе, треске, визге и скрипе музыкальных инструментов и других принадлежностей кадрилей, при отчаянном реве медведей, везших князя-кесаря и при одобрительном ропоте десятков тысяч зрителей, собравшихся из отдаленных мест посмотреть на такую диковинку. В церкви брак был совершен протоиереем, имевшим девяносто лет от роду. По окончании венчания все участвовавшие отправились тем же церемониалом в дом новобрачного на Гагаринскую пристань. Здесь во время обеденного стола молодые старики, едва державшиеся на ногах, подносили гостям вино; для народа же были расставлены бадьи с пивом и водкой и разные яства. На другой день гости прежним порядком ездили сначала навестить новобрачных, потом на обед к адмиралу Апраксину, а вечером торжественно возили князя-папу и его жену по городу. Эта забава повторялась ежедневно в течение двух недель.

Старик Зотов, здоровье которого было расстроено неумеренным пьянством, прожил после своей свадьбы только полтора года. Когда он умер, Петр от лица «всешутейшего собора» обратился к князю-кесарю со следующим письмом: «Великий государь, князь-кесарь! Известно вашему величеству, что отец ваш и богомолец, великий князь-папа, всешутейший Аникита, от жития сего отыде и наш сумасбродный собор остави безглавен. Того ради просим ваше величество призрети на вдовствующий престол избранием Бахусоподражательного отца».

Князь-кесарь, разумеется, по указанию царя, соизволил возвести в сан князя-папы соборного «архижреца», тайного советника Петра Ивановича Бутурлина, человека дряхлого, тучного и не менее своего предшественника любившего поклоняться богу винограда. Новый князь-папа поспешил уведомить подвластных ему пьяных подданных о своем восшествии на «шутовской престол». «Понеже, – писал он, – по соизволению великого государя “князя-кесаря” и соизволением всего сумасброднейшего престола избран, есмь аз, недостойный митрополит на превысочайший сей князя-папы престол, того ради подтверждаю свое обещание, еже изрек при хиротонии моей[138] пред блаженныя и вечно достойныя памяти, тогда отцем моим, ныне же братом, великим господином Кир-Никитою Пресбургским, Яузским и Кокуйским патриархом и пред всем сумасброднейшим собором. Ныне же к прежнему обещаю еще: обещаюсь вяще и вяще закон Бахусов не токмо исполнять, но и врученное мне стадо денно и нощно тому поучать: еще да поможет мне честнейший отец наш Бахус, предстательством антицесарев моих Милана и Никиты, дабы их дар духа был сугуб во мне. Аминь!»

В 1720 году новый князь-папа овдовел. Петр воспользовался этим случаем, чтобы повторить ту же самую шутовскую церемонию, героем которой был несколько лет тому назад Зотов. Несмотря на упорное сопротивление вдовы последнего, старухи Анны Еремеевны, царь выдал ее замуж за Бутурлина. Эта свадьба была отпразднована 10 сентября 1721 года с еще большим великолепием и большею торжественностью, чем свадьба Зотова.

В назначенный день, в восемь часов утра, лица, участвовавшие в празднестве, собрались по сигналу на Троицкой площади у деревянной пирамиды, воздвигнутой в память взятия у шведов в 1714 году четырех фрегатов. Все были в масках и в маскарадных платьях, скрытых от взоров любопытного народа, под широкими черными плащами. Пока маршалы разделяли и расставляли масок по группам в том порядке, в каком они должны были следовать, царь и знатнейшие вельможи находились у обедни в Троицкой церкви, где и совершилось бракосочетание князя-папы, венчавшегося в полном кардинальском костюме. По окончании венчания Петр, одетый голландским матросом, вышел из церкви и ударил в барабан. Тогда все участвовавшие разом сбросили плащи, и площадь вдруг запестрела тысячью разнообразных масок. Они начали медленно ходить вокруг пирамиды процессией по порядку номеров и гуляли таким образом, чтобы лучше рассмотреть друг друга. Царь, одетый, как сказано, матросом, имел через плечо на черной бархатной, обшитой серебром перевязи, барабан, в который он бил превосходно. Перед ним шли три трубача, одетые арабами, с белыми повязками на головах, в белых фартуках и в костюмах, обложенных серебряным галуном; а возле него три других барабанщика, генералы: Бутурлин, Чернышев и Мамонов, одетые также в матросский наряд. За ними следовал князь-кесарь в костюме древних царей в бархатной мантии, подбитой горностаем, со скипетром в руке, окруженный рындами и толпою слуг в старинной русской одежде. Потом императрица, одетая голландской крестьянкой – в душегрейке и юбке из черного бархата, обложенных красной тафтою, в простом чепце из тонкого полотна, с небольшой корзиной в руках. Этот костюм очень шел к ней. Перед нею шли три гобоиста и три камер-юнкера, а по обеим сторонам восемь арабов в индийской одежде из черного бархата и с пуками цветов на головах. За государыней следовали две девицы Нарышкины, одетые точно так же, как и она, а за ними все дамы, сначала придворные в крестьянских платьях, но не из бархата, а из белого полотна и тафты, красиво обшитые красными, зелеными и желтыми лентами; потом остальные, наряженные пастушками, нимфами, негритянками, испанками, монахинями, армянками и т.п. Шествие этой группы заключал огромный, толстый францисканец в своем орденском одеянии и с странническим посохом в руке. За группой императрицы важно двигалась княгиня-кесарша в костюме древних цариц, в длинной красной бархатной мантии, отороченной золотом, и в короне из драгоценных камней и жемчуга. Женщины ее свиты также были в старинной русской одежде. Потом шел герцог Голштинский со своею группою, костюмированной французскими виноградарями, в шелковых фуфайках и панталонах разных цветов, красиво обложенных лентами, и в шляпах, обтянутых тафтою и обшитых вокруг тульи лозами с восковым виноградом. За группой герцога следовали сотни других масок, отличавшихся красивыми и чрезвычайно разнообразными костюмами. Одни были одеты, как гамбургские бургомистры, в наряде из черного бархата; другие – как римские воины в размалеванных латах и в шлемах, украшенных цветами; третьи – как государственные министры, в шелковых мантиях и больших париках; некоторые – как турки, испанцы, индейцы, персияне, евреи, китайцы, епископы, прелаты, каноники, аббаты, капуцины, иезуиты, рудокопы, ремесленники и т.д. Наконец, были отдельные маски в смешных шутовских костюмах; так, например, турецкий муфтий в своем оригинальном одеянии; Бахус в тигровой коже, увешанный виноградными лозами, очень натуральный, потому что его представлял человек приземистый, необыкновенно тучный и с распухшим лицом; этого субъекта, по приказанию царя, усердно поили перед маскарадом в течение трех дней, причем ему не давали ни на минуту заснуть; очень хорош также был танцмейстер князя Меньшикова, одетый сатиром и выкидывавший на ходу искусные и трудные прыжки. Многие удачно представляли журавлей. Царский великан-француз и один из самых рослых гайдуков были одеты как маленькие дети; их вели на помочах два крошечных карла, наряженных старцами с длинными седыми бородами. Один из придворных шутов, зашитый весь в медвежью шкуру, ловко вертелся в клетке, устроенной наподобие тех, в которых обыкновенно держат векшей[139]; все полагали, что это настоящий медведь, но вскоре убедились в противном, потому что шут, выскочив из клетки, вскарабкался на живого медведя и поехал на нем верхом. Кто-то, унизанный бубенчиками и лоскутками, в остроконечной шапке с длинными полями изображал медведя. Несколько человек нарядились, как индейские цари, в перья всевозможных цветов. Погуляв при стечении несметного количества народа часа два по площади и хорошо рассмотрев друг друга, все маски отправились в здание сената, где князь-папа угощал их свадебным обедом. Новобрачный и его молодая сидели за обедом под балдахином, – он с царем, окруженный «всешутейшими» кардиналами, а она с дамами. Над головою князя-папы висело серебряное изображение Бахуса верхом на бочке, из которой жених цедил водку в свой стакан и пил в продолжение всего обеда; человек, представлявший в маскараде Бахуса, сидел у стола также на винной бочке и принуждал пить папу и кардиналов. После обеда танцевали, а потом царь и царица в сопровождении множества масок отвели молодых к брачному ложу. Жених был сильно пьян. Петр велел приготовить брачную комнату в пирамиде четырех фрегатов. Она была ярко освещена внутри, а постель новобрачных обложена хмелем и обставлена кругом бочками, наполненными вином, пивом и водкой. Когда новобрачные улеглись, царь принудил их еще выпить водки из особенных курьезных и довольно больших сосудов. Затем их оставили одних!..

На другой день после обеда все маски снова собрались на вчерашнее место, чтобы проводить новобрачных через реку в почтовый дом, где положено было праздновать второй день свадьбы. В том же порядке, как и накануне, все отправились сперва к князю-папе, который, стоя в дверях пирамиды, встречал гостей по-своему: каждый должен был выпить по деревянной ложке водки из большой чаши, потом поздравить хозяина и троекратно с ним поцеловаться. После этого молодые присоединились к процессии масок и, обойдя вместе с ними раза два вокруг пирамиды, переправились при звуках музыки и пушечной пальбы с крепости и адмиралтейства на другую сторону Невы. Машина, на которой князь-папа и кардиналы переехали через реку, отличалась особенной конструкцией. Сделан был плот из пустых, но хорошо закупоренных бочек, связанных по две вместе и составлявших на известном расстоянии одна от другой, шесть пар. Сверху, на каждой паре больших бочек, были прикреплены посередине еще бочки или ушаты, поменьше, на которых сидели кардиналы, привязанные веревками, чтобы они не могли упасть. В таком виде они плыли друг за другом как гуси. Перед ними ехал огромный пивной котел и дощатым бортом снаружи, поставленный также на пустые бочки, чтобы лучше держаться на воде и притянутый канатами к задним бочкам, где сидели кардиналы. В этом котле, наполненном крепким пивом, плавал князь-папа. И он, и кардиналы дрожали от страха, хотя совершенно напрасно, потому что были приняты все меры для их безопасности. Впереди машины красовалось вырезанное из дерева морское чудовище, на нем сидел Нептун, повертывавший своим трезубцем князя-папу в его чаше. Сзади, на борту котла, на особой бочке помещался Бахус, беспрестанно черпавший пиво, в котором плавал папа, заметно сердившийся на своих обоих соседей. Все эти бочки, большие и малые, тащились несколькими лодками, причем кардиналы производили оглушительный шум, трубя в коровьи рога. Когда князь-папа намеревался выйти из своего котла на берег, подосланные царем маски, как бы желая помочь ему, окунали его снова в пиво. После того все маски отправились в почтовый дом, где пировали до глубокой ночи.

Свадьба князя-папы Бутурлина была последней шутовской свадьбой в царствование Петра Великого. Подобная забава повторилась еще только один раз, в царствование Анны Иоанновны.

Эта государыня более всех своих предшественников любила шутов. Есть известия, не подлежащие сомнению, что в последние годы своей жизни, наскучив государственными делами и официальными приемами и увеселениями, она просиживала целые часы в кресле, слушая болтовню шутов и забавляясь их кривляньем. Когда и это ей надоедало, государыня призывала своих фрейлин и говорила:

– Ну, девки, пойте!

Фрейлины становились в кружок и пели до тех пор, пока Анна Иоанновна не начинала зевать, тогда входили гвардейские солдаты со своими женами и плясали русскую пляску, в которой нередко принимали участие вельможи и особы царской фамилии.

Но штат шутов, состоявших при Анне Иоанновне, должен был только забавлять и развлекать свою повелительницу; им дозволялось паясничать, говорить сказки и прибаутки, но только без малейшего намека на какую-нибудь личность, а в особенности на кого-либо из вельмож, состоявших при дворе императрицы; иногда для забавы государыни шутов сажали в лукошки в какой-либо из дворцовых комнат, мимо которой должна была проходить государыня и заставляла этих шутов кудахтать и клохтать по-куриному. Иногда для забавы Анны Иоанновны затевалась борьба между шутами; они дрались друг с другом, царапали один другому лица, вырывали друг у друга клоки волос, шумели, кричали, и подобная борьба всегда заканчивалась тем, что шуты выходили из нее с расцарапанными лицами, с изорванным платьем, с всклокоченными волосами. Такая борьба происходила часто при дворе, и кажется, что и сами шуты не прочь были подраться друг с другом, чтобы отомстить один другому за какие-нибудь старые счеты.

Для поощрения шутов, а скорее всего, просто в насмешку над ними Анна Иоанновна учредила для них особый орден св. Бенедикта; этот орден несколько напоминал орден Александра Невского. Шуты носили свой орден в петлице на красной ленте.

Из всех шутов, состоявших на службе у Анны Иоанновны, один только Педрилло[140] несколько подходил к типу западноевропейских шутов как по своему характеру, так и по тому способу, каким он именно высказывал свои шутки; словом, этот Педрилло, даже можно сказать, напоминал собой цветущее время шутовства во Франции при дворах Франциска I и Людовика XIII. Ввиду этого мы займемся сначала его биографией. Настоящее имя этого шута было Пьетро-Миро, и его только в сокращении звали Педрилло. Он был родом из Неаполя и приехал в Pocсию, конечно, с той целью, чтобы заработать побольше денег и затем снова вернуться на родину. Приехав в Россию, он нашел себе место бутафора, но в этой должности оставался недолго и вздумал поступить на оперную сцену; как известно, все итальянцы обладают хорошим голосом, и поэтому и для Пьетро-Миро не требовалось многого; он обладал хорошим и симпатичным голосом, сопровождал всегда свои арии замечательной мимикой и пел их с выражением; относительно же школы и сценической подготовки он мало заботился об этом; но, вероятно, и сценическая деятельность показалась ему малодоходною, и потому он старался найти что-нибудь повыгоднее. Благодаря своей ловкости, умению говорить и находчивости Пьетро-Миро, или Педрилло, пробрался ко двору и поступил на службу к императрице в качестве шута; но вместе с этой должностью он соединил еще и обязанности комиссионера, так как занимался закупкою необходимых товаров для двора. Конечно, подобная роль коммиссионера была очень выгодна для ловкого неаполитанца, и он нажил себе этим хорошее состояние; кроме того, он нажил еще большие деньги путем «ловкой» карточной игры, так как императрица часто поручала Педрилло держать за нее банк на придворных празднествах. Когда этот ловкий синьор нажил себе всеми этими путями довольно крупную сумму денег, то не стал засиживаться в России, а отправился на родину, чтобы наслаждаться там плодами своей ловкости.

Другой известный шут времен Анны Иоанновны был гораздо менее счастлив, чем этот неаполитанский авантюрист. Этот шут был не кто иной, как Михаил Алексеевич Голицын. Его взяли ко двору из Москвы и разлучили с женой-итальянкой, с которой он тайно обвенчался, когда жил за границей; он до такой степени скучал в разлуке с женой, что впал в состояние какого-то идиотизма и потешал государыню своею непроходимой глупостью. Но не одна императрица любила посмеяться над ним; все придворные как бы считали своею обязанностью смеяться над несчастным; он же не смел задевать никого, не смел даже сказать какого-либо невежливого слова тем, которые издевались над ним: но, вероятно, близкий к идиотизму Голицын вряд ли и сознавал, что над ним смеются, что над ним потешаются, как над каким-то заморским зверьком; он был до такой степени глуп, что часто отвечал совершенно невпопад на предлагаемые вопросы, так что возбуждал в слушателях громкий взрыв хохота; но он только глупо улыбался и блуждающим взором обводил присутствовавших. Много потешались придворные над несчастным Голицыным; наконец, Анне Иоанновне пришла в голову странная мысль женить его на своей любимой калмычке. Конечно, о согласии на это жениха и невесты вовсе и не спрашивали; им только объявили, что их повенчают, а больше ни о чем и не спрашивали. Это было в 1739 году, как раз за несколько месяцев до кончины Анны Иоанновны. В этот год в Петербурге стояла суровая зима, и вот придворные придумали поселить новобрачных в Ледяном доме. За несколько времени до дня, назначенного для свадьбы, двор был в больших хлопотах; все готовились к этой свадьбе как к какому-то торжественному событию; действительно, предполагалось сыграть свадьбу самым веселым способом; затевались по этому случаю и маскарады, и шуточные процессии, и все эти увеселения длились несколько дней. Впрочем, подробности этой странной свадьбы всем хорошо известны, так что не стоит и повторять. Напомним только о том, что новобрачные, Голицын и его жена-калмычка, провели ночь в Ледяном доме на ледяной кровати.

Этою свадьбой окончился ряд шутовских затей, бывших в то время в большой моде и в Западной Европе, и у нас.

Императрица Анна Иоанновна скончалась в 1740 году. На престол вступил Иоанн Антонович под регентством своей матери, принцессы Анны Леопольдовны; принцесса отличалась добрым сердцем и всеми прекрасными душевными качествами; она хорошо понимала, что как бы ни был человек ничтожен по своим умственным способностям, как бы ни был он безобразен по своей внешности, но все же над ним смеяться грешно, потому что и в дураке живет бессмертная душа и в нем есть «искра Божия».

Следовательно, смеяться над человеком потому, что он глупее нас, безобразнее нас – великий грех. И принцесса Анна Леопольдовна, лишь только управление государством перешло в ее руки, приказала распустить весь штат шутов, бывший при дворе Анны Иоанновны, и каждому из этих шутов была дана награда. Этим был положен конец тому унизительному ремеслу, которое известно под названием шутовства или скоморошества, – вероятно, и сами шуты сознавали, что их время уже отошло; их шутки, прибаутки и присказки уже набили оскомину, и на смену им явились другие развлечения, более изящные, более благодарные, чем кривлянье и коверканье какого-нибудь скомороха в его шутовском наряде.

Однако шутовство пустило уже слишком глубокие корни, и уничтожить его совершенно было крайне трудно. Так, при Екатерине II были неофициальные или, скорее, негласные шуты; эти люди благодаря своей ловкости находили доступ ко двору великой государыни, чтобы потешать ее своим искусством. Императрица иногда щедро их награждала. После Екатерины II шуты более не появлялись в числе придворного штата; они совершенно исчезли с горизонта двора как в России, так и в Западной Европе; словом, отжили свой век; их шутки, прибаутки и выходки уже не забавляли никого. Только еще в отдаленных провинциях кое-где появлялись шуты и паяцы на ярмарках развлекать праздную толпу, не очень требовательную на развлечения и увеселения, какого бы сорта они ни были.

Нам остается сказать еще несколько слов о кавказских шутах. Здесь, кстати, заметим, что на Кавказе шуты водятся и теперь при князьях и знатных людях Кавказа и Мингрелии[141]. Там еще шуты в большом ходу, в особенности у князей мусульманского вероисповедания. Но только там не было ни одного более или менее замечательного шута, какие были в Западной Европе, как, например: Трибуле, Каллье, Брюске, Шико и многие другие во Франции и знаменитые Пульчинелло, Балакирев и Лакоста у нас в России, имена которых перешли в потомство; на Кавказе шуты представляют только интерес для своих князей и богатых людей, пока они находятся у них на службе; вряд ли шутки и паясничанья таких жрецов шутовства переходят за пределы того дома, в котором они являются минутным развлечением и забавою для своих хозяев. В журнале «Tour du Monde» за 1880 и 1881 годы помещена статья, озаглавленная «De la mer Noire à la mer Caspienne» («От Черного моря до Каспийского»). Эта статья принадлежит перу женщины Карлы Серены; в ней описывается путешествие, совершенное автором в 1875—1876 годах по Кавказу, и лишь вскользь упоминается о тамошних шутах как о необходимой принадлежности при доме каждого князя или богатого человека, который за неимением лучших развлечений довольствуется теми забавами, которые доставляют ему его шуты в часы досуга.

Заключение

Наш небольшой труд окончен. Но разве мы можем сказать, что он вполне окончен? Конечно, нет! Мы не имеем ни малейшего притязания, что совершенно исчерпали весь материал. Если только вспомнить, какой богатый материал представляет заглавие «Шуты». Это никак не менее, как следовало бы написать историю или даже в некотором роде философии смеха через целый ряд столетий, чтобы льстить себе тем, что стал на высоту своей задачи. Конечно, благосклонные читатели извинят нас в этом отношении. Мы хотели только набросать силуэт тех, которые поставили себе задачей заставить смеяться или своих господ, у которых служили, или же публику, думая так, как об этом думал Рабле, «что лучше вызывать смех, чем слезы, так как смеяться присуще человеку». Все шуты, как домашние, так и придворные и народные, поняли, как и бессмертный автор «Пантагрюэля», что веселье необходимо для нашего бедного человечества, и употребляли все зависящее от них, чтобы порождать такое веселье среди людей. За такое усердие они вполне достойны благодарности от своих современников. Благодаря им с тех пор, как существует мир, смех, как сказал Бюффон, составляя особое свойство человечества, не переставал раздаваться на вашей планете. Неужели нам поставить в упрек, что мы в нашей книге смотрели на шутов как на людей, заставлявших только смеяться других? Конечно, некоторые из них, пользуясь своим положением и теми малостями, которыми их осыпали принцы и сильные мира сего, заставляли этих последних выслушивать и принимать из их уст горькую истину; но, конечно, читатель согласится вместе с нами, что очень мало было шутов, которые являлись бы реформаторами и исправителями всех злоупотреблений, которых бывает так много на земле. Такая возвышенная и великодушная цель совершенно исчезала из виду от многих шутов, если не сказать, ото всех; они не являлись защитниками притесненных, хотя бы и могли это сделать. Их жребий в истории был более скромен. Но все же их нельзя презирать за это: они, как умели, развлекали людей, заставляя от души смеяться над какой-нибудь остроумной шуткой, над какой-нибудь ловкой выходкой. Некоторые из этих людей были положительно артисты своего дела; они умели в таком смешном виде представить какой-нибудь порок или даже просто какой-нибудь недостаток, свойственный человеческой натуре, но многие не понимали, что эти шуты, эти скоморохи часто отражали, как в зеркале, людские недостатки и людские слабости. Всякий умеет указывать только на недостатки другого, а своих иногда не только не видит, но даже и не старается их замечать. А между тем еще и у нас на Руси смотрели на скоморохов и шутов с большим презрением; их считали людьми, ни к чему не способными, как только к паясничеству и балагурству; конечно, некоторые из этих «веселых молодцов» вели действительно праздную жизнь, скитаясь из одного села в другое, из одной деревни в другую, потешая простой народ игрою на гуслях или на балалайках; свое житье они считали привольным: ни заботы, ни работы; где день, где ночь; встает он с песнями, а ложится с музыкой: всякий его накормит и переночевать пустит за его веселую песню, за смешные прибаутки, за острое словцо, сказанное впопад, за присказки, за паясничанье и за балагурство. А все же народ относится с большим презрением к скомороху у нас на Руси и к так называемым «буффонам» (шутам) в Западной Европе. Про скомороха и сложилась пословица: «Он голос на гудке настроит, а житья своего не устроит». Хотя В.И. Даль и рассказывает такого рода пример, что один скоморох – удельный крестьянин Нижегородской губернии – исправно держал свое хозяйство и платил повинности, бродя с волынкою из одного села в другое, но, конечно, это представляет весьма редкий пример. Большая часть из них жили изо дня в день, не заботясь о будущем, и часто предавались разгулу и пьянству. Многие из них очень дурно заканчивали свое существование. Кроме того, как наши русские скоморохи, так и в Западной Европе всегда носили особые, присущие «шутам» костюмы. В Западной Европе отличительный признак шута – это его шутовской жезл (marotte), колпак с погремушками или с бубенчиками; у наших русских скоморохов, как мы уже и говорили, одежда отличалась «кротополием», что считалось уже неприличием, так как все остальные носили длинную одежду, и если видны были ноги, то только ниже колен; на голове скоморохи носили остроконечные шапочки, которые и назывались «дурацкими колпаками». Словом, у шута и скомороха все было приспособлено к тому, чтобы только возбудить смех и веселье. И эти люди свыкались со своим положением «смехотворов» и иногда до такой степени усердствовали, что даже доходили до цинизма и неприличия. Чем более скоморох возбуждал в толпе смех своими шутками и выходками, тем более он нравился той же самой толпе, которая презирала его в душе и, казалось, забывала, что и у этого человека есть душа, способная чувствовать и понимать. А между тем, если хорошенько поразмыслить о шутах и скоморохах, то они, забавляя и развлекая людей, отрывали их от грустных мыслей, заставляли на время забывать и нужду, и горе и вселяли в их сердца хотя и мимолетную, но все же радость, влияя на их хорошее расположение духа. Шуты всякого рода и всякого происхождения порождали и возбуждали в людях благодетельный смех, который необходим человечеству. Они поддерживали через целый ряд веков счастливый дар смеха. Благодаря этим шутам человеческие поколения передавали одно другому светильник веселья. Вот в чем заключается заслуга шутов, и этого им было совершенно достаточно.

Иллюстрации

Шут. Из книги Эразма Роттердамского «Похвала глупости»

(рис. Гольбейна)

Шут (по рисунку Гольциуса)

Из книги Эразма Роттердамского «Похвала глупости»

(рис. Гольбейна)

Шут, вскрывающий корзину с пчелами (рис. из коллекции Геннена)

Жетон «папы дураков»

Свинцовый жетон «архиепископа невинных» из Амьена

Глупость, говорящая речь.

Из книги Эразма Роттердамского «Похвала глупости» (рис. Гольбейна)

Шутовской герб (лепное изображение в церкви Св. Маллиона в Корнуоллисе)

Придворный шут (резьба по дереву в церкви Св. Левона в Корнуоллисе)

Одежда шута. Башмаки с бубенчиками

Шутовской герб (по Генриху Гудиусу)

Дурак, сеющий дураков

Шут в полном парадном костюме

Премудрый Соломон и его шут Маркольф (по рукописи XV века)

Одна из шахматных фигур, приписываемых Карлу Великому

Гробница шута Тевенена

(Санлис, церковь Св. Маврикия)

Кальетт, шут короля Людовика XII

Рисунки из книги «Корабль дураков», 1498 год

Рисунки из книги «Корабль дураков», 1498 год

Шут Трибуле на итальянской монете 1461 года

Шут Брюске (по рис. Торбидо)

Шут Тонен (по рис. Клуе из коллекции Герварда)

Регистратор и шут Грефье де Лорис (из коллекции Герварда)

Л’Анжели, шут Людовика XIV

Баллон – плясун при дворе Людовика XV

Панталон, Жиль и Мизелен (олицетворение Директории)

Уилл Саммерс, шут Генриха VIII (по рис. Гольбейна)

Перкео, шут курфюста Карла-Филиппа.

Деревянная фигура в Гейдельберге

Маккус

Саннио (прорисовка изображения на камее)

Комическая бронзовая фигура (коллекция Жонве, Лувр)

Комический бронзовый антик (Лувр)

Полишинель

Статуя Пасквина в Риме

Панч, первоначальный тип

Панч, новейший тип

Карагёз, турецкий Полишинель

Пульчинелло, 1685 год

Майе (по рис. Ксавье, карикатура на Карла X)

Тюрлюпен

Готье-Гаргилль и Толстый Гийом

Доктор и Гильо-Горжю

Жакмен-Жадо

Бригелль

Капитан Матамор

Гандолен

Стентерелло и Таборен

Театр Таборена и Мондора на Новом Мосту

Жокрисс

Шодрюк-Дюкло в Пале-Рояле

Шут

Кавалер ордена Дураков в г. Клеве

Слева: «Мать Дураков» в Дижоне (резьба по дереву);

справа: шутовской жезл «Матери Дураков»

Навершие жезла Общества Матери Дураков

Штандарт Общества Матери Дураков

Мать Дураков (председатель Общества Дураков)

Колесница Матери Дураков (по рис. Дютильо)

Шут Балакирев на лубке XIX века

Издание книги анекдотов про Балакирева 1906 года

Потрет И.А. Балакирева в старости.

С картины неизвестного художника XVIII—XIX веков

Фреска Киево-Софийского собора, изображающая скоморохов.

Фрагмент

Фреска Киево-Софийского собора, изображающая скоморохов.

Прорисовка

Шуты на свадьбе Петра Первого (со старинной гравюры)

Свадьба шута князя Голицына в Ледяном доме

(с гравюры по описанию современников)

Примечания

1

Фуртье жил в XVII столетии (1620—1688); он составил словарь, после издания которого лишился звания академика. Этого ученого обвиняли в том, что он воспользовался трудами членов академии и издал словарь только под своим именем.

2

Менаж был современник Фуртье.

3

Соме. Комментарий на книгу Тертульена, озаглавленную «De Pallio», с. 208. Соме так же, как и Казобон, считался первым ученым семнадцатого века; хотя оба они были протестантского вероисповедания, это нисколько не мешало католическим государям приглашать их к своим дворам.

4

Жерар Жан Воссиус был родом немец и также современник Менажа и Фуртье. Он оставил много сочинений: его сын Исаак Воссиус также считался известным ученым и даже несколько затмил славу своего отца.

5

См. Литтре, «Dictionnaire de la langue francaise» слово Bouffer, т. I. с. 385, 1-й столбец.

6

Иногда Эразма называли Вольтером XVI века. Действительно, это был один из самых ученых и самых умных людей своего времени, один из выдающихся писателей той эпохи. Лев X, Генрих VIII, Франциск I и Карл V старались наперебой привлечь его к своим дворам; но он отказывался от самых блестящих предложений, желая сохранить совершенно независимое положение; он объездил большую часть Европы и наконец поселился у своего друга Мартина Фробена, известного типографщика в Вазе.

7

Он исполнял особый род пляски, называемый cordах, изображая при этом движения пьяного раба.

8

Гиппократ – отец медицины, довел свое искусство до того, что прожил сто лет (460—360). Ему принадлежит метод наблюдения в медицинской науке.

9

Пантагрюэль. Книга III. Глава XXXVII.

10

Лукиан проповедовал всеобщий скептицизм, а в своих сочинениях, исполненных остроумия и юмора, старался побороть пороки своих современников.

11

Манефон – греческий жрец. живший за 200 лет до P.X. в царствование Птоломея Филадельфа; он написал на греческом языке «Всеобщую историю Египта», из которой сохранились некоторые отрывки в греческих летописях.

12

Дионисий, книга VII. Глава LXXII, изд. Рейска. Дионисий родился в Галикарнасе и ездил в Рим во время царствования Августа. Его книга известна под заглавием «Римские древности», где он рассказывает историю Рима от его основания до 266 года до P.X.

13

Плутарх. Жизнь Суллы, перевод Пьерона. Т. II. С. 397.

14

Плануд Максим – византийский грамматик, математик и теолог XIII—XIV вв. – Ред.

15

Однако софист Гимериус, который пишет много раньше Плануда, подтверждает, что Эзоп был очень безобразен. Плутарх в своем «Банкете семи мудрецов» уверяет нас, что Эзоп был заикой. Тут Солон говорит ему: «Ты очень искусен в подслушивании ворон и соек, но ты не слышишь своего собственного голоса».

16

Жан Герзон (1363—1420) – это одно из самых замечательных лиц XV века. Он был ректором Парижского университета и не переставал восставать против кровавого соперничества двух партий: орлеанской и бургундской. Он написал свой знаменитый устав, по которому хотел ввести коренные реформы в администрации королевства: на соборах Базильском и Констанском он ревностно защищал учение церкви, боролся против сектантов и восставал против распущенности духовных лиц. С 1417 года он удалился в уединение и жил в одном из монастырей в Лионе.

17

Слово «obit» означает в католической религии заупокойную обедню, которую ежегодно служат по умершим.

18

Матюрен дё Нёри из Шинона, старый монах, бывший наставником у детей Франсуа Бошара де Шампиньи, губернатора Прованса, к которому и определил его Петр Гассенди в 1643 году. Петр Гассенди был известный ученый, наставник Мольера; он ввел было в моду философию Эпикура, к которой питал сильное пристрастие.

19

Мезерей родился в 1610 году, умер в 1683 году. Он приобрел известность своей «Историей Франции»; это был объемистый труд в трех томах. Хотя Мезерей и считался историографом Людовика XIV, он писал совершенно свободно, так что Кольбер вздумал отомстить ему и отнял от него пенсию в 4000 ливров, которую тот получал от двора.

20

Так называли во Франции монахов ордена св. Франциска, носивших вместо пояса веревку. – Ред.

21

Рамаяна – творение поэта Вальмики, жившего за полторы тысячи лет до P. X.; санскритская эпопея, где в 25 000 стихов рассказываются приключения индийского героя Рамы.

22

Давид, преследуемый гневом Саула, прибыл к Акишу, царю страны Гатской. Его узнали служители царя, Давид притворился дураком. Тогда Акиш сказал своим придворным: «Разве вы не видите, что этот человек потерял рассудок? Зачем вы его привели ко мне? Разве у меня мало своих шутов и дураков, что вы хотите заставить меня быть свидетелем всех глупостей этого пришельца?»

23

Сидоний Аполинарский – латинский писатель пятого века; он родился в Лионе. Его очень любили в последнее время существования Римской империи; он умер в 489 году в Клермоне.

24

Бледа был убит в 442 году Аттилой, который хотел царствовать один.

25

Аэций был родом гунн, но он поступил в римские войска на службу во время царствования Валентина III и сражался против своих соотечественников гуннов: во время сражения при Шалоне-на-Марне в 451 году Аэций разрезал многих гуннов на куски.

26

Ордерик Виталий родился в Англии от родителей-французов; он написал «Историю духовенства, начиная от Рождества Христова и до 1141 года».

27

Фруассар, летописец и поэт, родился в Валансьенне в 1333 году и умер около 1410 года; он вступил в духовное звание, но никогда не исполнял своих обязанностей, а проводил время в удовольствиях при дворе королей и, слушая из их уст рассказы, записывал их для своих сочинений или же, в свою очередь, развлекал королей и принцев в часы досуга, читая им свои стихотворения и летописи.

28

Соваль предполагал написать историю Парижа, но он умер в 1670 году, не успев окончить свой труд.

29

Франсуа Вийон (1—19 апреля 1432 – после 1463, точные даты неизвестны) – первый французский поэт-лирик позднего Средневековья, чья поэзия до сих пор пользуется огромной популярностью во всем мире. Детали его биографии, которые рассказывает автор, скорее, легендарны. – Ред.

30

Chátelet (Шатле) называлось заседание суда Парижского графства и превотства. Этот суд получил свое название Chátelet, потому что он заседал в здании старинного замка (Chátelet) при входе в улицу Сен-Дени; самое здание, как говорят, было построено при императоре Юлиане. Шатле представлял в одно время и здание суда, и тюрьму.

31

Пьер де Брантом – гасконский дворянин, родился в Бурдейле в 1510 году и умер в 1611-м. Сначала он был солдатом, потом придворным и пользовался большими милостями Карла IX. При вступлении на престол Генриха III он удалился в свои поместья и написал целый ряд сочинений: «Жизнь знаменитых людей и великих французских полководцев», «Жизнь великих иностранных полководцев», «Жизнь знаменитых женщин». Все эти сочинения блещут скорее умом и стилем, чем выдержанностью языка.

32

Известно, что подобное обвинение, приписанное Брантомом Людовику XI, почти не имеет никакого основания. Всего вернее, что молодой герцог, скончавшийся 21 мая 1472 года в Бордо, умер от чахотки, а вовсе не от яда. данного ему по приказанию его брата короля Людовика XI. См. Н. Martin, том VIII, страница 72. Издание 1841 года.

33

Клери находится в 15 километрах от Орлеана, был любимым храмом Людовика XI.

34

Мениппова сатира – это знаменитый политический памфлет, полукомический, полусерьезный, написанный во времена Лиги, наполовину в прозе, наполовину в стихах, по примеру сатир греческого философа Мениппа. Этот памфлет был сочинен каноником Пьером Лepya, советником Жилло, юрисконсультом Пьером Питу и двумя поэтами – Рапеном и Пассера; он раскрывал тайные замыслы испанского короля Филиппа II, который задумал сделать из Франции испанскую провинцию, и честолюбие Гизов, которые добивались короны. В заключение добрые французы должны были все сплотиться около своего законного короля Генриха IV.

35

Бонавентура Деперье, камердинер Маргариты Наваррской до самой своей смерти, т.е. до 1514 года, был лучшим украшением двора этой принцессы, которая очень любила литературу; Франциск I, брат Маргариты Наваррской, прозвал ее Маргаритою маргариток; она вместе с «Повестями королевы Наваррской» оставила много прелестных стихотворений. [Документальных сведений о Деперье почти не осталось, его рождение относят и к 1498-му, и к 1501-му и даже к 1510 году. – Ред.]

36

Том I, с. 12.

37

Пешьера находится на Минчо, в 24 километрах от Вероны, составляет часть знаменитого четырехугольника Северной Италии (Пешьера и Мантуя на Минчо, Верона и Леньяно-на-Эчи).

38

2-й стих из 69 Псалма (в католичестве часто считается 70-м): «Поспеши, Боже, избавить меня, поспеши, Господи, на помощь мне».

39

Всем известен тот анекдот, героиней которого была герцогиня д’Этамп, фаворитка короля.

– Видите ли, мой брат, – сказал однажды Франциск I Карлу V, – эта красивая дама советует мне не выпускать вас из Парижа до тех пор. пока вы не уничтожите Мадридского трактата.

– Если этот совет вы считаете хорошим, то ему необходимо следовать, – холодно ответил император.

Но Карл V был очень любезен с герцогиней и во время обеда как бы нечаянно уронил дорогой бриллиант к ее ногам. Герцогини Этамп подняла его и хотела отдать императору.

– Он в очень красивых руках и я не могу взять его обратно, – возразил император с самою изысканною любезностью.

40

Тунис был взят в 1535 году Карлом V. Император был занят в это время уничтожением пиратства, которое приводило в отчаяние всю западную часть Средиземного моря и которое устроили себе логовища в гаванях Северной Африки: в Алжире, Тунисе и Триполи.

41

Паскье был юрисконсультом: он родился в Париже и умер в 1615 году; он известен тем, что в 1564 году стоял за университет против иезуитов. Он был очень предан королевской фамилии и боролся против Лиги; в 1533 году он оставил Париж вместе с Генрихом III и вернулся туда обратно с Генрихом IV в 1594 году. С 1604 года он исключительно посвятил себя литературе. Он в особенности известен своими девятью томами «Исследований Франции» и своими 22 томами «Писем», что составляет ценный материал для истории того времени.

42

Les nouvelles rėcrėations et joyeux dеvis.

43

Вилльманош подразумевал под этим, что Франциск I приказал для поправления финансов некоторым из жителей своего королевства исполнять поочередно обязанности короля.

44

Герцог Монморанси, коннетабль Франции, родился в 1492 году, а умер в 1567 году. Первый раз он участвовал в сражении при Мариньяно в 1515 году. Во время битвы при Павии в 1525 году он был взят в плен вместе с Франциском I. В 1536 году он защищал Прованс против Карла V; в этой борьбе он следовал тактике Фабия Максима и поэтому получил прозвище французского Фатия. В 1522 году он был сделан маршалом Франции, а в 1508-м коннетаблем Франции и принимал деятельное участие в религиозных войнах; он был убит в сражении при Сен-Дени, который он и отдал протестантам в 1567 году. Еще ранее того он потерял сражение при Сен-Квентине против испанцев в 1557 году и был принужден заключить мир в Като-Камбрези в 1559 году. С 1551 до 1587 год он был одной из самых замечательных личностей вместе с Мишелем де л’Опиталь и Франсуа де Гизом, которые принимали участие в государственных делах.

45

Жак-Дави дю Перрон – дипломат и кардинал, родился в 1556 году в Сен-Ло. умер в Париже в 1618 году. Он был сыном кальвинистского пастора и отрекся от реформатства; затем был лектором при Генрихе III, а потом послом Генриха IV при испанском дворе. Он любил литературу и написал речь по случаю кончины Рансара.

46

Фернандо Альварес де Толедо, герцог Альба состоял на службе у Карла V и у Филиппа II в качестве полководца и государственного человека. Он разбил протестантских принцев при Мюльберге в 1547 году. Но наиболее известен по своему управлению Нидерландами от 1560 до 1575 года: герцог Альба способствовал более, чем кто-либо, отторжению от Испании северных провинций Голландии. Позднее он покорил Португалию для короля Филиппа II. Он, как говорят, посоветовал Екатерине Медичи устроить резню Варфоломеевской ночи, уверяя, что лучше стереть с лица земли вождей кальвинистской партии, чем воевать против темных сектантов. Ему также приписывают следующие замечательные слова: «Государыня, голова осетра стоит дороже тысячи голов лягушек».

47

См. Флоке. Histoire du Parlemeut do Ronen. Т. II. С. 19, 8.

48

См Sėrėes Гийома Буше. Руан. 1635. Книга II. С. 635.

49

Пьеро де Строцци происходил от благородной фамилии Флоренции, которая принимала деятельное участие во всех внутренних делах этого города в XVI столетии. Он приходился двоюродным братом Екатерине Медичи. Конечно, такое родство и положило начало его счастливой судьбе. Он был сделан маршалом Франции и умер в 1553 году при осаде Тлонвилля.

50

Венецианский посланник Марино Каналли еще в царствование Франциска I говорил о медленности судопроизводства во Франции и о сопряженных с этим издержках: «Дело в тысячу экю требует две тысячи экю издержек и тянется десять лет».

51

Филипп Строцци родился в Венеции в 1541 году, числился полковником во французской гвардии с 1563 года и принимал участиe в религиозных войнах. Он принадлежал к группе советников, подготовивших вместе с Екатериной Медичи заговор ужасной Варфоломеевской ночи. Кончина этого Строцци была трагическая. Ему была поручена команда над отрядом, посланным в помощь npиopa Антония де-Крато, который хотел освободить Португалию от испанского владычества; адмирал Санта-Круц взял де Строцци в плен при одной морской битве в 1582 году и приказал бросить его в море.

52

Второго сына Франциска I, умершего раньше отца.

53

Пьер де Ронсар родился в 1524 году в замке Пуассонье близ Вандома в семье венгерского происхождения и умер в 1585 году. Сначала он был дипломатом, но вследствие своей природной глухоты должен был оставить это поприще и посвятил себя литературе: он задумал преобразовать французский язык и обогатить его новыми словами, взятыми из латинского и греческого языков, о чем и упоминает Буало в своем «Art роėtique» (Песнь 1, стих 176):

«Его муза на французском языке говорила по-гречески и по-латыни…»

Ронсар был любимым поэтом Карла IX, который обратился к нему со следующим двустишием:

«Мы оба одинаково носим венцы:

Я получаю их как король, а ты раздаешь их, как поэт». И далее:

«Я могу нанести смерть, а ты даешь бессмертие…»

54

В 1548 году он подавил самым ужасным образом возмущение в Гиенне.

55

Вследствие придворных интриг коннетабль два раза впадал в немилость: в первый раз в 1517 году, после смерти Франциска I, и второй раз – в 1559 году, по смерти Генриха II. Он также оставался не у дел и в кратковременное царствование Франциска II.

56

Известно, что Генрих III был умерщвлен на высотах Сен-Клу 2 августа 1589 года одним якобинским монахом по имени Жак Клемон, который действовал по наущению своего приора Бургдона, герцогини Монпансье, сестры Гизов и наиболее ревностных членов лиги. Осада Парижа, начатая Генрихом III вместе с Генрихом Наваррским, была оставлена новым королем Генрихом IV.

57

Пьер Л’Этуаль родился в Париже в 1540 году и умер в 1611 году. Он был аудитором во французском канцлерстве. Он воспользовался своим официальным положением, которое ставило его в ежедневные сношения со знатными лицами, и вел дневник всем важным или любопытным происшествиям, которые доходили до него. Этот дневник представляет драгоценный источник сведений относительно царствований Генриха III и Генриха IV.

58

Луи де Телиньи приходился зятем адмиралу де Колиньи, вождю партии гугенотов, который пользовался славой самого безупречного человека XVI столетия. Известно, что после Сен-Жерменского договора, которым кончилась в 1570 году третья религиозная война, и для того, чтобы укрепить союз между католиками и протестантами, был решен брак между Маргаритой Валуа, известной под именем королевы Марго, сестры Карла IX, с Генрихом Наваррским. Гугеноты собрались со всех сторон королевства на брачное празднество, которое совершалось 1 августа 1572 года. Полгода спустя разразилась Варфоломеевская ночь.

59

В то время как герцог Гиз поднимался по лестнице замка Блуа, чтобы пройти в королевский кабинет, где его ожидали, чтобы его убить, Луаньяк, Сент-Малин и другие сорок пять, герцог встретил на лестнице Шико, сидевшего на ступеньках и чистившего свою шпагу. «Что ты там делаешь, Шико?» – спросил его герцог. «А я натачиваю (j’aiguisé)», – ответил шут.

60

Известно, что именно в таких выражениях Генрих IV объявил Габриеле д’Эстрие свое намерение отречься от кальвинизма и вернуться в лоно католической церкви в воскресенье 25 июля 1593 года.

61

Для того чтобы принудить Генриха IV снять осаду с Руана, второй столицы лиги.

62

Карл Лотарингский, герцог Майенский, второй сын Франциска Гиза, родился в 1554 году и умер в 1611 году. Он был братом Генриха Рубца и кардинала Луи Лотарингского. После трагедии, происшедшей в Блуа, он принял титул вождя лиг, a позднее титул генерального наместника французского королевства после смерти Генриха III. Он-то и сражался против Генриха IV при Арке и при Иври. Но, несмотря на свои неоспоримые военные таланты, он не мог поднять лигу, которая потеряла всякое влияние вследствие своей тирании и насилия Комитета Шестнадцати, который в то же время был и Комитетом Спасения от всех ужасов шестнадцатого столетия, с тою только разницею, что эти Шестнадцать не защищали своей страны против иностранцев, а напротив того, были вполне расположены предать ее Испании.

63

Пьер Коттон – иезуит, родился в 1564 году в Неронде (Луара), а умер в Париже в 1629 году. Он был призван ко двору Генриха IV маршалом Ледигьером. Король, вероятно, забыл, что иезуиты как-то подослали к нему убийцу, принял Коттона очень ласково и сделал его своим духовником в 1604 году. Ловкий последователь Лойолы сумел приобрести доверие короля и добился того, что Генрих IV дозволил вернуться по Францию ордену иезуитов. изгнанному в 1594 году.

64

Людовик XIII от природы был крепкого здоровья, но странное лечение врачей тогдашнего времени совершенно истощило его силы. В течение одного года его лейб-медик Бувар сорок семь раз делал ему кровопускание; двести двенадцать раз давал ему слабительное и двести пятнадцать раз промывательное! Несчастный король умер сорока двух лет от роду. Но какое крепкое телосложение могло устоять против такого лечения мольеровских врачей?

65

Гедеон Таллеман де Рео, брат Франциска Таллемана де Рео, в продолжение двадцати четырех лет был придворным священником Людовика XIV, он родился в 1619 году, а умер в конце семнадцатого столетия. Он рассказывает много интересных анекдотов и историй, из которых часть не всегда отличается скромным содержанием.

66

Роже, граф де Бюсси-Рабутен, двоюродный брат Севинье, родился в 1618 году, умер в 1693 году. Он бросился в Фронду и сражался против королевских войск. Когда он снова приобрел милость короля, то все же никак не мог долго сохранить ее, потому что опять впал в опалу, так как воспел любовные похождения Людовика XIV. Он оставил нечто вроде хроники нравов своего времени и Письма, которые стоят много ниже писем его знаменитой родственницы.

67

«При дворе поэты были когда-то в моде

Но нынешние шуты это нечто неудобное.

И самый светлый ум, самый лучший писатель

Никогда не достигнет участи Л’Анжели…»

68

Известно, что именем Фронды обозначаются две междоусобные войны, которые волновали Францию с 1648 года до конца 1652, то есть во время малолетства Людовика XIV и управления Мазарини. Наиболее важною считается только одна, так называемая парламентская Фронда. Тут старались разделить верховную власть между королем и парламентом. Вторая, называемая Фрондою принцев, представляла весьма обыкновенное возмущение знати, которое часто происходило во время предыдущих царствований. Современники не смотрели на эти войны как на что-либо серьезное и дали им название Фронды, сравнивая их с детскою игрою, носившей такое же название, которая была в то время в большой моде в Париже.

69

10 июля 1637 года Парижский парламент зарегистрировал королевский патент, пожалованный Людовиком XIII, и в тот же день состоялось первое официальное собрание Французской Академии. К этому моменту в ее постоянный состав входили сорок постоянных членов, «сорок бессмертных» (quarante immortels). – Ред.

70

Шарль Ривьер Дюфрени родился в Париже в 1648 году, а умер в 1724 году; он происходил, как говорят, от Прекрасной Садовницы Ане. Он был очень искусен в начертании распланировки садов и первый ввел в моду английские сады, которые заменили так называемые французские. Людовик XIV очень любил его и сделал его смотрителем королевских садов, дав ему привилегию на фабрикацию зеркал. Но он был игрок и вольнодумец. Он продал и свое место, и свою привилегию и кончил тем, что стал писать комедии, блиставшие умом и веселостью. Он женился на своей прачке, потому что у нее были небольшие сбережения. Когда он доложил Людовику XIV о своем намерении жениться и удалиться от двора, то король сказал: «А кто будет потешать меня и заставлять смеяться от души?» После небольшой паузы король опять сказал: «Хорошо, уходи, но только когда у тебя не будет денег, то вспомни обо мне. Надеюсь, что буду видеть тебя очень часто». Действительно, Дюфрени приезжал несколько раз.

71

Жан Грослей – адвокат и литератор, родился в Труа в 1718 году и умер в 1783 году. Он известен несколькими сочинениями по юриспруденции и другими, менее серьезными, которые не лишены шутливого тона.

72

Тереза Кабаррус, дочь испанского банкира, родилась в Сарагоссе в 1778 году: четырнадцати лет она вышла замуж за советника парламента в Бордо; затем, сделавшись свободною после развода, она была замечена Талльеном. который тогда был комиссаром Конвента в Бордо. После отъезда Талльена она была заключена в тюрьму; говорят, что опасность, угрожавшая Терезе, и побудила Талльена поспешить с государственным переворотом 9-го термидора, когда пал Робеспьер. Тереза вышла замуж за Талльена.

73

Сантейль родился в 1630-м, умер в 1697 году: он более замечателен своей веселостью и своими остротами, чем своими стихами.

74

Гримо де ла Реньер – знаменитый автор «Альманаха обжор». Что же касается до Ромье, то вряд ли найдется человек, принадлежащий к поколению 1848 года, который не сохранил бы в памяти его мистификации; но это, однако, не помешало ему сделаться префектом второй империи.

75

Гольбейн был одним из первых портретистов шестнадцатого столетия; он родился в Аугсбурге в 1408 году, а умер в 1551 году. С 1526 года он жил постоянно в Англии до самой своей смерти. Генрих VII постоянно осыпал его своими милостями.

76

Прибавим еще, что в лондонском Тауэре хранится каска, которую надевал Уилл Саммерс во время шуточных турниров, устраиваемых при дворе: шут исполнял во время этих турниров роль герольда или пажа у придворных, переодетых рыцарями.

77

Всем известно знаменитое двустишие:

Пусть воюют другие государства, а ты, Австрия, заключай браки; империи, которые Марс дает другим, дарит тебе Венера

78

В знаменитой картине «Брак в Кане Галилейской» Паоло Веронезе в Лувре, между колоннами слева изображение шута, который наклонился к новобрачным и точно шепчет им какую-то шутку. Известно, что картина Веронезе изображает лиц шестнадцатого столетия, написанных в костюмах, сшитых по моде тогдашнего времени.

79

Он узнал, что французы потерпели поражение в Милане. Эта новость была ему так приятна, что он положительно задыхался от радости. После обеда Лев X, волнуемый разными предположениями, ходил по своей комнате до часу ночи. Окна были открыты, и в комнату проникал холодный сырой воздух конца осени. Папа простудился, и ночью с ним сделалась лихорадка, так что ему пришлось уехать из Мальяны.

80

Брисеида, дочь Бриса, жреца Лирнесса в Силиции, делается пленницею Ахиллеса после того, как ее город был взят, но Агамемнон похитил ее. Раздраженный таким оскорблением герой удалился в свою палатку и отказался сражаться за греков, но когда его друг Патрокл был убит троянцем Гектором, то он снова веялся за оружие. чтобы отомстить за его смерть. Пагубные последствия гнева Ахиллеса после похищения Бризенс и составляют сюжет Илиады.

81

Серебряный талант на наши деньги равняется 100 рублям.

82

Котурн – это высокая обувь, доходящая до половины ноги, которую надевали на сцене при представлении трагедии. Деревянные башмаки (socque), напротив того, были низкой обувью, которую надевали при представлении комедии.

83

Ателла – город осков в Кампанье между Неаполем и Генуей.

84

Оски – одно из древнейших индоевропейских племен Италии. Распространились по всей Кампанье, Лациуму и Апулии. Оскское наречие, родственное латинскому языку, достигло значительного распространения в Средней и Южной Италии, где сохранялось среди сельского населения до I века н.э. – Ред.

85

Саннио фигурировал также и между шутами греческой комедии, в которой его представляли без бороды, в козлиной или в тигровой шкуре, плотно прилегавшей к телу, а на голове у него была черная или белая шапочка; коричневый оттенок его маски должен был напоминать загорелые лица поселян.

86

Ламирид – латинский историк, современник Диоклетиана, описал жизнь нескольких римских императоров: Коммода, Гелиогабаллы, Александра Севера и проч. (конец третьего века до нашей эры).

87

Полишинели существуют не в одной только Италии. Уже не говоря о французском Полишинеле, о котором мы будем говорить ниже, а теперь мы скажем, что такое же лицо мы находим у бродячих цыганских племен, которые разнесли его по всему Востоку: израильтяне давно ввели у себя нечто, подобное Полишинелю; они даже забавляли детей небольшими деревянными фигурками вроде Полишинеля, наконец, был он и у египтян, которые изображали его на своих барельефах.

88

Лаццарони (также ладзарони, лазарони) – презрительное обозначение низшего класса в Неаполе; его считают происшедшим от язвы, отождествлявшейся с проказой Лазаря. – Ред.

89

Отсюда, кстати, и от названия площади «Пасквино» (Pasquino) происходит слово «пасквиль». – Ред.

90

Когда в 1524 году коннетабль Бурбонский, который, по меткому выражению Наярда, служил против своего короля, своего отечества и присяги, должен был оставить занятый им Прованс и бежать со своими потерпевшими поражение солдатами через альпийские проходы, то однажды утром на статуе Пасквина появилась следующая надпись: «Он потерял в горах целую армию. Если кто знает, что с нею сталось, пусть это скажет, за что получит хорошую награду».

91

Этот папа был преемником расточительного Льва X и жил в пустынном Ватикане как простой монах: ему прислуживала старуха из одной с ним местности, которая тратила по дукату в день на его содержание. Римляне не могли простить такой экономии, и на другой день смерти этого папы они отправились к дому его доктора, украсили это жилище зеленью и сделали на нем надпись: «Освободителю римского народа».

92

Перила Нового Моста в Париже также служили для наклеивания надписей в XVII веке; тут парижане наклеивали свои мазаринады против Жюля Мазарини и свои сатиры против правительства.

93

Джозеф Адиссон – английский писатель конца XVII столетия (1672—1719): он занимался литературой и политикой, но наиболее известен как один из самых знаменитых представителей периодической печати в Англии. Чистота и изящество стиля Адиссона еще до сих пор приводят в восхищение очень многих в Англии.

94

Джонатан Свифт – автор «Путешествий Гулливера» (1728), которые, как известно, составляют политический памфлет, в котором автор осмеивает как людей, так и порядок дел своего времени. «Сказка Бычка» так же известна, как и «Путешествия…»; это религиозный памфлет, в котором Свифт нападает поочередно то на папу, то на Лютера, то на Кальвина. Свифт – это первый английский юморист, его часто называют английским Рабле, хотя существует большая разница между этими обоими талантами. Смех выражается во всех типах, изображенных Рабле, тогда как Свифт остается постоянно серьезным, пуская в ход самые уморительные остроты и шутки.

95

Хогарт был современником Адиссона и Свифта. Он любил изображать народные сцены, из которых всегда извлекал какое-нибудь нравоучение; таковы, например, «Жизнь мота», «Два ученика, «Труд и леность», «Модный брак» и пр.

96

Известно, что лорд Байрон издал свои «Странствования Чайльд Гарольда» в 1811 году, возвратившись из своих путешествий по Португалии, Испании, Албании, Греции и Турции; в этой поэме Байрон под вымышленным именем описывал самого себя и свои приключения. Это было не первым его произведением, но именно оно-то и поставило его выше всех английских современных поэтов.

97

Горацио Нельсон был яростным врагом Франции в начале текущего столетия. Ненависть, в которой Уильям Питт поклялся своим соседям французам, воодушевила Нельсона более, чем всякого другого англичанина того времени. Он-то и запер Наполеона в Египте победою при Абукире в 1798 году. Затем победой при Трафальгаре 21 октября 1805 года он помешал намерению того же Наполеона вторгнуться в Великобританию; но тут он вскоре умер. Англия сделала ему королевские похороны и поставила памятник в Вестминстерском аббатстве.

98

Т.е. XIX. – Ред.

99

Чарльз Фокс – в течение тридцати лет, от 1776 до 1806 года, был вождем и оратором либеральной партии в английском парламенте. Несколько раз он был министром и везде стоял против политики Питта, который хотел, чтобы Англия так же ненавидела Францию, как Рим ненавидел Карфаген. Он употреблял все ycилия, желая положить конец вражде, существовавшей между этими двумя великими нациями: он был очень счастлив, когда его идеи восторжествовали от 1783 до 1802 года. Он приготовлялся к переговорам о новом мире между кабинетами Сен-Джемским и Тюлльерийским, но он умер в 1806 году. Такой преждевременный конец был истинным несчастьем для Англии, Франции и Европы.

100

Прибавим еще к этому, что наиболее живой и остроумный из английских исторических журналов Лондона принял и носит до сих пор название «Панч» (слово «исторический» здесь употреблено, скорее, в значении «не вымышленный» или «вошедший в историю». – Ред.).

101

Тамерлан, или Тимур (Железный хромец), был один из самых жестоких истребителей человечества, которые когда-либо появлялись на земле. Он родился в 1336 году близ Самарканда в Туркестане. Он привел свои многочисленные полчища монголов с одного конца Азии до другого, покорил все земли, лежащие к востоку от Каспийского моря, а именно Персию, Киргизские степи, проник в южную Poccию, покорил Индостан, Сирию, Анатолию, победил турок в сражении при Лисире и, наконец, умер в 1405 году в Хопате, недалеко от места своего рождения. Тимур представляет собой странную смесь варварства и восточной цивилизации. Он приказал казнить 100 000 пленных и воздвигнуть в Багдаде пирамиду из 90 000 человеческих голов и в то же время издал кодекс законов, называемый Малфузат-и-Темури, в силу которого вменялись в обязанность учреждение школ и сооружение мечетей.

102

Так называется месяц, который продолжается от конца нашего июля и до конца августа и в течение которого мусульманам запрещается пить, есть и даже курить до захода солнца. У магометан месяцы лунные, и потому Рамадан продолжается от одного новолуния до другого. После Рамадана начинается Байрам, праздник у магометан.

103

Пара – самая мелкая монета, меньше нашей полушки.

104

Мусульмане верят, что существуют два ангела – Мункар и Накир, которые обязаны допрашивать умерших и приступают к этому лишь только тогда, когда тело опущено в могилу. Судя по ответам усопшего и по донесению, сделанному Богу, душа умершего отправляется в рай или в ад.

105

Мулла – это мусульманское духовное лицо, которое с высоты мечети призывает правоверных к молитве. (Вообще, к молитве с минарета призывает муэдзин, служащий мечети, но не обязательно мулла. – Ред.)

106

Почетный титул, который дают в Турции из вежливости очень многим людям, хотя те и не имеют на это никакого права. Эфенди собственно значит «господин, сударь, милостивый государь».

107

Этот султан жил в конце XIV столетия. В 1392 году он лишился своих владений, которые были у него отняты султаном Баязетом Ильдеримом.

108

Маньян рассказывает по этому поводу, что в XIII столетии Адама де ля Галля называли горбуном Арраса, хотя у него вовсе и не было горба, но такое прозвище было дано ему за шутливый нрав, не лишенный остроумия.

109

То есть «подобные жеребячьим». – Ред.

110

Король Генрих IV Французский (1589—1610), изменив стиль одежды на более, если можно так выразиться, демократичный, существенно повлиял на моду. Шляпы в стиле Генриха IV – мягкие и широкополые или с небольшими полями, но с высокой тульей, непременно украшали пышными страусиными перьями, которые нужно было уметь правильно завивать. – Ред.

111

Enfants sans sonci (беззаботные дети), считая невозможным удержаться в театре des Halles, придумали еще одну характерную особенность, чтобы их шутки казались еще забавнее. Один из комедиантов переоделся женщиною под именем мадам Жигонь. Эта личность очень понравилась, и с тех пор подобные роли всегда исполнялись мужчинами.

112

Пьерр Бейль, знаменитый скептик, который так энергично боролся с Людовиком XIV, в особенности в момент уничтожения Нантского эдикта в 1685 году, находил большое удовольствиe в представлениях Полишинеля. Рассказывают также, что англичанин Куррей, один из самых знаменитых ораторов британского парламента в минувшем столетии, обязан Полишинелю проявлением своего таланта. Один фигляр устроил как-то свое представление на площади Нью-Ковент Гарден Маркет. Куррей, бывший еще в то время ребенком, привлеченный устроенными на площади подмостками, выпросил у импресарио позволения заставить говорить Полишинеля. Он говорил с одушевлением, а его остроты и намеки привлекали массу зрителей. Успех был громадный. Куррей, ободренный этим, принялся за учет и сделался адвокатом, членом палаты общин и, наконец, канцлером в 1806 году. Выходит довольно пикантно, что Полишинель как бы подготовил английского министра.

113

Ги Патен жил в XVII столетии. Он был деканом медицинского факультета в Париже, но более известен был своими острыми словцами и письмами, наполненными разными любопытными подробностями относительно жизни и нравов его современников, чем своими познаниями в медицинских науках.

114

Плант жил в третьем веке до P. X. (227—183) и был одновременно и автором, и актером, и дирижером труппы. Нам от него осталось всего двадцать пьес, а он написал все сто двадцать. Многие современные писатели заимствовали типы из пьес Планта.

115

Вот содержаниe этого метрического свидетельства: «В четверг, 25 сентября 1572 года был крещен Максимилиан, сын Игана Табарена, итальянца из Венеции, и его жены Полиниады. Восприемником был дворянин Иган де Бем (убийца Колиньи во время ужасной Варфоломеевской ночи) вместо короля, а восприемницами благородные девицы Иганна де Мовуазен вместо герцогини де Гиз и Франциска Клерк вместо принцессы де Певер.

116

Главной причиной скопления толпы у подмостков Табарена было то, что он не брал никакой платы со своих зрителей: деньги платили только те, которые желали приобрести какие-либо медикаменты.

117

Зд.: «прирожденным», «шутом по крови». – Ред.

118

Существует книга in-folio в восемь листов [в оригинале min-folio, видимо, опечатка; in-folio – самый крупный старинный книжный формат, где размер страницы составляет примерно половину листа. – Ред.], но год [издания] не помечен, озаглавленная «Забавные и шуточные факты из жизни Табарена». Эта книга составляет теперь библиографическую редкость.

119

Очевидно, что приведенная нами выше басня Лафонтена еще ничего не доказывает относительно года кончины Табарена или его удаления от дел. Нельзя предположить, чтобы этот шут еще быть жив в 1678 году. Упоминание о Табарене, сделанное знаменитым баснописцем, свидетельствует только о том, до какой степени было популярно имя этого шута и как долго о нем помнили.

120

Все люди, принадлежавшие к поколению 1830 года, знали эту странную личность, прозванную современным Диогеном, который каждый день, одетый в лохмотья, прогуливался по галереям Пале-Рояля: зимою он гулял от четырех до десяти часов, а летом от двух до полуночи. Некогда он был ярым роялистом и вознегодовал на то, что его партия его покинула после дуэли, на которой он убил де Ларошжаклена. Он придумал это средство, чтобы выставить напоказ неблагодарность своих прежних друзей.

121

В католической церкви праздник Тела и Крови Христовых посвящен почитанию Тела и Крови Христа, в которые пресуществляются хлеб и вино во время евхаристии. Отмечается в четверг, следующий за Днём Святой Троицы, то есть на десятый день после Пятидесятницы, 60-й день после Пасхи. – Ред.

122

Известно, что вследствие брака Филиппа I, герцога Бургундского и сына французского короля Иоанна Доброго с Маргаритою, дочерью Людовика II, вся Фландрия, а следовательно, и город Лилль перешли в 1386 году в руки могущественного дома Бургундского. Филипп II Добрый был третьим из этой династии. В 1419 году он наследовал своему отцу Иоанну Бесстрашному, а в 1467 году оставил герцогство своему сыну Карлу Смелому.

123

Симонид был лирический поэт, живший в V веке до Р.Х. который, как говорят, воспевал славу победителей на больших играх в Греции. Если атлеты или бегуны были люди темного происхождения, то Симонид ловким оборотом речи переходил к похвалам Кастору и Поллуксу – его любпммм богам.

124

Jue d’esprit (франц.) – умная игра. – Ред.

125

От греческого mania, в том числе имеющего значение «страсть». – Ред.

126

Отец великого Конде.

127

Эме Пирон и Алексей Пирон – отец и сын; первый был аптекарем и поэтому и оба пользовались большой славой, в особенности последний; он отличался тем замечательным остроумием, которое составляет характерную черту уроженца Бургундии. Алексей Пирон хотя и был принят в члены Академии в 1753 году, но его избрание не было санкционировано Людовиком XV.

128

Чурила.

129

Т.е. битвы, сражения. – Ред.

130

В действительности эти знаменитые росписи Киевской Софии – ровесники сооружения и относятся к XI веку. – Ред.

131

Общепринятая этимология слова «скоморох» до сих пор отсутствует. Наряду с версией о заимствовании из арабского, распространена и другая, более вероятная. По ней «скоморох» есть переоформление греческого skōmmarchos («мастер шутки») от skōmma («шутка, насмешка») и archos («начальник, вождь»). В русский язык оно могло проникнуть из итальянского, где scaramouche – персонаж традиционной итальянской комедии масок. – Ред.

132

Скоморохи на Руси. Исследование Ал.С. Фоминцына. 1889 год. С. 115.

133

Ботник – небольшая рыбачья лодка-однодеревка.

134

Фижма – старинная широкая юбка на китовом усе. – Ред.

135

Лефорт был швейцарец: он родился в Женеве в 1656 году, а затем перешел на русскую службу. Он много помогал Петру Великому в его реформах. Когда Лефорт умер в 1699 году, то царь сказал: «Увы, я потерял лучшего из моих друзей».

136

Балакирев намекал на анекдот о Тарасе Плещееве, который мы привели выше.

137

То есть архиепископами. – Ред.

138

То есть когда поставлял в архижрецы.

139

Векша (уст.) – белка. – Ред.

140

Пьетро-Мира Педрилло (Pedrillo; даты рождения и смерти неизвестны) – любимый шут императрицы Анны Иоанновны. Уроженец Неаполя, сын скульптора. – Ред.

141

Мингрелия, Мегрелия (Самегрело) – историческая область в пределах современной Грузии, долго сохранявшая статус независимого княжества. – Ред.

Content

А. Газо
Шуты и скоморохи всех времен и народов

Придворные шуты и скоморохи

Народные и городские шуты. Общества шутов

Скоморохи и шуты в России

Заключение

Иллюстрации

Примечания