Ахмад Дониш

Путешествие из Бухары в Петербург

Ахмад Дониш и его творчество

I

В начале XIX века еще более обострился кризис политической и экономической жизни среднеазиатских ханств. Беспрерывные междоусобные войны между Бухарским, Хивинским и Кокандским ханствами привели экономику края к крайнему упадку, ухудшив и без того нестерпимое положение трудового народа. Усилия эмиров Мангитской династии, направленные, главным образом, на ликвидацию феодальной раздробленности и укрепление центральной власти, не дали желаемых результатов.

В период правления эмира Хайдара (1800–1826) внутренние столкновения между среднеазиатскими ханствами снова участились. Все попытки эмира добиться хотя бы относительного усиления государственной власти оказались безуспешными. Его преемнику эмиру Насрулло, вступившему на престол в 1827 году, силой оружия и путем жестоких репрессий отчасти удалось сломить сопротивление крупных феодалов и влиятельного духовенства и подчинить их своей власти.

Однако война с Хивинским и Кокандским ханствами по-прежнему продолжалась. Это вело к разорению крестьянское и ремесленное население эмирата. Беспрерывные разорительные войны, требовавшие огромных расходов, тяжким бременем ложились на плечи обнищавшего народа, несли ему новые бедствия.

Такова была мрачная картина политической и экономической жизни Бухарского эмирата после вступления на престол эмира Музаффара (1860–1885) в конце 60-х годов, накануне присоединения Средней Азии к России.

Присоединение Средней Азии, прозябавшей в средневековой феодальной отсталости, к России явилось большим историческим событием, изменившим путь развития края и судьбу населявших его народов.

Присоединение к России положило конец непрерывным феодальным междоусобицам, грозившим гибелью стране.

Однако, главное прогрессивное значение присоединения Средней Азии к России состоит в следующем. Во второй половине XIX века центр революционной мысли и рабочего движения начал перемещаться из Европы в Россию. Все более возрастает международное значение России в развитии революционной мысли и в подъеме рабочего движения.

К. Маркс и Ф. Энгельс неоднократно отмечали ведущую роль России в международном революционном движении. «Теоретическая и критическая мысль, почти совершенно исчезнувшая из наших немецких школ, — писал Энгельс, — по-видимому, нашла себе убежище в России».[1] В предисловии к «Манифесту Коммунистической партии» К. Маркс и Ф. Энгельс указывали, что «…Россия представляет собою передовой отряд революционного движения в Европе».[2]

Вскрывая реакционную сущность царизма, Карл Маркс и Ф. Энгельс, в то же время, подчеркивали прогрессивную роль России в отношении Востока. В одном из своих писем к К. Марксу Ф. Энгельс отмечал, что «…господство России играет цивилизующую роль для Черного и Каспийского морей и Центральной Азии, для башкир и татар.»[3]

В этих условиях, несмотря на колонизаторскую политику царизма, трудящиеся Средней Азии в своей борьбе против эксплуатации прочно связали судьбу с русским революционным пролетариатом и при его братской помощи, под руководством коммунистической партии, навеки завоевали полную свободу.

После присоединения к России происходит заметный подъем производительных сил Средней Азии, что в свою очередь способствует оживлению политической и культурной жизни страны.

Однако, все эти сдвиги были порождены действием объективно-исторических законов, а отнюдь не доброй волей и усилиями царских колонизаторов. Царизм, рассматривавший Среднюю Азию как сырьевой придаток империи, проводил в этой стране чисто колонизаторскую политику. Положение ремесленников и беднейшего крестьянства стало еще тяжелее, ибо они оказались теперь под двойным гнетом — местных властей и русских колонизаторов.

Особенно беспросветна была жизнь в Бухарском ханстве, где господствовал дикий произвол эмира и его чиновников, фанатизм, мракобесие и невежество духовенства. Система управления в ханстве осталась без изменения. Запущенность ирригационных сооружений, примитивный способ обработки земли тормозили развитие сельского хозяйства и вели к обнищанию трудовое крестьянство. Ввозимые из России дешевые промышленные товары вытесняли продукты местной кустарной промышленности, неся разорение десяткам тысяч ремесленников и кустарей.

В этих условиях особенно усилился религиозный фанатизм. Бухара стала центром реакционного мракобесия для всей Средней Азии. Феодально-религиозная исламистская идеология господствовала во всех областях духовной и культурной жизни Бухарского эмирата.

В школах и медресе в течение 20–25 лет изучались только схоластические теологические науки; достижения таджикского и других народов в различных областях науки, за период прошлых столетий, почти были забыты; изучение светских наук не входило в учебную программу медресе; мораль, юриспруденция и прочие каноны государственной власти, обоснованные догмами ислама, полностью были подчинены интересам господствующих классов.

Реакционное духовенство и господствовавшие классы Бухары всеми силами препятствовали общению таджикского народа, в особенности его прогрессивных деятелей, с передовой русской культурой.

Благородное стремление лучших людей к изучению русского языка и русской жизни влекло за собой тяжелые последствия. Достаточно вспомнить обрисованную в «Воспоминаниях» С. Айни трагическую судьбу Мулла Тураба, подвергшегося жестоким преследованиям фанатиков за изучение русских слов и ношение «русской обуви».

Несмотря на противодействие всех реакционных сил во главе с самим эмиром, влияние передовой культуры русского народа не могло не проникнуть в удушливую атмосферу Бухарского эмирата. Ярким выражением благотворного влияния этой культуры явилось возникновение просветительских идей, выдающимся пропагандистом которых был видный таджикский мыслитель второй половины XIX века Ахмад Дониш.

Познакомившись с русской жизнью во время поездок в Петербург, Дониш в своих произведениях пропагандировал русскую культуру, изучение светских наук, подвергал беспощадной критике гнилые устои феодальной Бухары. На просветительных идеях Ахмада Дониша воспитывались лучшие представители передовой интеллигенции того времени, а также и последующих поколений (Шохин, Музтариб, С. Айни, Хайрат и др.).

Ахмад Дониш родился в Бухаре между 1827–1829 гг. в семье бедного муллы. Отца его звали Носир. Дониш — литературный псевдоним писателя. За крупную голову современники прозвали его Ахмад-Калла (Ахмад-Голова), а за широкие познания в естественных и точных науках прибавили к его псевдониму еще прозвище Мухандис (Инженер).

Родители Ахмада Дониша были образованными людьми, но материально жилось им трудно. Еще ребенком Ахмад Дониш от матери научился грамоте и рано пристрастился к книгам. Девяти лет отец отдал Ахмада в школу, чтобы он выучил коран и получил звание кори — чтеца корана.

Однако, любознательному мальчику школа пришлась не по душе. Он испытывал отвращение к бессмысленной зубрежке непонятных арабских текстов. К тому же, Ахмад Дониш страдал врожденным дефектом речи — он заикался, а чтец корана должен был обладать звучным голосом и хорошей дикцией. Поэтому он неохотно ходил в школу и проводил большую часть времени в обществе сказителей и чтецов исторических легенд.

«Своим детским умом, — писал позднее Дониш, — я чувствовал, что это бесполезная трата труда. Я видел, что чтец корана способен лишь обучать детей… Я думал: «Зачем меня вынуждают заниматься этим? Ведь конечный результат — только шум детей и обязанность колотить их. Иной пользы от заучивания корана я не видел, и никто другой не говорил мне о ней.

Выйдя из школы, я задерживался на разных собраниях, где рассказывали о прошлом. Я любил слушать жития пророков и святых и узнавать о сражениях и битвах царей за власть над государствами. За это мне частенько приходилось сносить побои отца и учителя, так как, когда я исчезал из дома, меня всегда находили в тех сборищах, где рассказывались истории.

Но в заучивании Корана я был нерадив: еле усвоив одну часть, я переходил к другой… Мне это опостылело, я стал ленивым, совсем отупел, у меня не осталось и следа от умственных способностей, а память ослабела вконец» (стр 214)[4]

Увидев бесплодность своего учения в школе, Ахмад Дониш, по совету отца, поступил в медресе. Годы учебы в медресе, хотя и связанные для Ахмада с серьезными материальными затруднениями, сыграли значительную роль в его духовном развитии. Тишина и покой келий медресе дали ему возможность, помимо официальных дисциплин, входивших в учебную программу, самостоятельно изучать историю, литературу, астрономию, геометрию, изобразительное искусство, музыку.

Ахмад Дониш с детства увлекался каллиграфией и рисованием. Он рассказывает, что еще 7-8-летним мальчиком комками сухой глины он рисовал на стенах разные узоры и картинки, старательно выписывал строчки арабской вязи. В годы учебы нужда заставила молодого Дониша серьезно заняться каллиграфией и рисованием, ставшими для него основными источниками пропитания.

Овладев этим искусством самостоятельно, без всякого руководства он, в отличие от других мастеров — своих современников, выработал целый ряд новых приемов и правил.

По просьбе друзей и знакомых Дониш переписывал для них поэтические диваны, оформляя их изящными заставками и рисунками. Он мастерски владел почерками «сулс», «райхон» и «зульф», которыми делались надписи на стенах и сводах зданий, великолепно рисовал пейзажи, животных и батальные сцены в стиле старой классической миниатюры.

Однако, к овладению искусством рисования и каллиграфии, к изучению забытых в его время наук Ахмада Дониша побуждала не только личная, материальная выгода. Он видел величественные памятники искусства и архитектуры, созданные мастерами прошлого, и мечтал, как и они, посвятить свои знания и мастерство благу родной страны, развитию культуры своего народа.

Но не об этом думали эмир и его приспешники в ту мрачную пору реакции и деспотизма. Трудовой люд жил в нищете, народное достояние подвергалось чудовищному разграблению власть имущими — во главе с самим эмиром. Памятники старины разрушались и гибли, уже не говоря о том, что государственными властями не предпринималось никаких мер по благоустройству страны.

Позднее Ахмад Дониш писал: «Когда я основательно овладел этим искусством, никто не строил дома, чтобы делать надписи, и не заказывал рукописи, чтобы украсить их золотом. Тогда я пришел в себя и подумал: «Ну и пустое же ремесло ты избрал, накопил сокровища, которые ни на что не нужны» (стр. 221).

Однако, незаурядные способности молодого Дониша не могли остаться незамеченными. Главный зодчий при дворе эмира, которого Ахмад Дониш называет своим учителем (не упоминая его имени) увидел в юноше большого художника и каллиграфа. Он рассказал эмиру о своем ученике, о мастерстве Дониша в каллиграфии и рисовании, порекомендовав его на придворную службу.

«Эмир, — пишет Дониш, — вызвал меня и велел переписывать простым почерком книги по медицине, истории и определил за каждую рукопись десять дирхемов. Когда мой учитель — да простит его Аллах — покинул этот мир, эмир назначил меня на его должность и установил мне жалование в тысячу дирхемов. С раннего утра до вечера эмир заставлял меня просиживать во дворце и советовался со мной по вопросам, на которые ему отвечал мой покойный учитель. Зодчие и художники приступали к работам лишь по моим указаниям» (стр. 222).

Это было в начале 50-х годов, когда Донишу минуло не более 24–25 лет. Поначалу, как пишет сам автор, он выполнял при дворе обязанности каллиграфа и художника. Однако, вскоре в придворном кругу стало известно о больших способностях Ахмада и в других науках, что привлекло еще большее к нему уважение.

В политической жизни Бухарского ханства этот период ознаменовался дальнейшим расширением благоприятных и дружественных отношений с царской Россией.

В 1857 году эмиром Насрулло была направлена в Петербург делегация, имевшая полномочия посольства, миссия которой состояла в том, чтобы передать русскому правительству соболезнование по поводу смерти Николая I (1855 г.) и поздравить нового императора Александра II с восшествием на престол. Посольство должно было также начать переговоры о расширении и укреплении торговых связей между Россией и Бухарой.

Ахмад Дониш, в это время пользовавшийся уже большим уважением и доверием эмира, был включен в состав делегации в качестве секретаря. Помимо этого эмир Насрулло лично поручил Ахмаду Донишу изучить жизнь и государственное устройство России, чтобы доложить ему об этом по возвращении.

Бухарские послы прибыли в Петербург 9 января 1857 года и оставались там до 11–12 января 1858 года. За это время, кроме участия в официальных встречах и переговорах с министрами и правительственными чиновниками России, они осмотрели многие достопримечательности столицы, в том числе Технологический институт, Александровскую императорскую мануфактуру, заканчивавшееся тогда строительство Исаакиевского собора, фарфоровый завод, императорский ботанический сад, музей Императорской Академии наук, Пулковскую астрономическую обсерваторию, Монетный двор, Царское село (ныне город Пушкин) и др.

Перед глазами Ахмада Дониша открылся совершенно новый мир. Из Бухары — этого царства средневекового феодального гнета и религиозного фанатизма — он попал вдруг в страну, которая на несколько веков опередила эмират во всех отношениях. Он видел, какой высокой ступени технического и культурного развития достигли русские, как многого добились они в овладении силами природы, как велико и могущественно их государство. А Бухарский эмират, выдававшийся эмиром и его прихлебателями за сильнейшую державу мира, тем временем прозябал в нищете и невежестве.

Пристально наблюдая русскую жизнь, Ахмад Дониш думал, что по возвращении на родину обязательно расскажет обо всем эмиру и убедит его принять меры к переустройству страны по русскому образцу. Однако надежды его были напрасны.

Дониш подробнейшим образом изложил все увиденное в России, однако его рассказ, выслушанный не то с удивлением, не то с равнодушием, не отрезвил эмира. Это было полное крушение юношеских мечтаний Ахмада Дониша. И все-таки он еще верил, что эмира можно направить на путь справедливости и гуманности посредством отстранения от управления государством реакционного духовенства и самодуров-правителей.

В 1860 году на бухарский престол взошел эмир Музаффар. Правление этого невежественного и слабовольного человека ознаменовалось еще большим экономическим ослаблением государства и дальнейшим ухудшением положения трудящихся.

Деспотизм, насилие, эксплуатация и разгул реакции достигли предела. Бесконечные интриги, наветы, клевета вынуждали просвещенных и образованных людей отказываться от государственной службы и жить в нищете и унижении. В эти годы Ахмад Дониш, хотя и не занимавший определенной государственной должности, продолжал официально числиться при дворе эмира.

Слава о нем, как о большом ученом и замечательном мастере, теперь уже давно перешагнула придворный круг, завоевав признание всех просвещенных и образованных людей того времени.

Опираясь на свое высокое общественное положение, Ахмад Дониш прилагал усилия к тому, чтобы склонить эмира к государственным реформам, прежде всего в области науки и просвещения.

В своей касыде, посвященной эмиру Музаффару, он недвусмысленно пишет, что главе государства, если он желает блага стране, следует окружать себя не кучкой кровожадных подлецов и тиранов, а передовыми образованными людьми — учеными, ли тераторами, врачами, художниками.

Мне говорил один мудрец, что шаху

Приличествует, по его размаху.

Дворцовые открыть широко двери

Для тех, кто сведущ в красоте и вере:

Философу, во-первых, ибо он

Глубинами познаний умудрен;

Врачу затем, чья колдовская сила

Одним дыханьем счастье приносила;

Затем за врачевателем идет

Провидец будущего — звездочет;

Потом певец, которого мы ценим

За то, что душу облегчает пеньем.

Потом писец, чья сладостная вязь

Между людьми устанавливает связь;

И, наконец, тот, что дивной песней

Нас приобщает к высоте небесной.

Наличие любого из людей,

Подобных этим — украшенье царства.

Властитель! Их душою овладей —

И ты добьешься возвышенья царства,

(стр. 274)

Однако эмир не захотел прислушаться к советам Ахмада Дониша. Государственная и экономическая система страны оставалась в том же опасном состоянии затянувшегося кризиса. Тем временем большая часть территории, принадлежавшей Бухарскому ханству, отошла к России..

В «Историческом трактате» Ахмад Дониш пишет, что в результате безрассудной политики эмира военные действия получили большой размах и, в результате, на полях сражения погибли тысячи невинных людей.

После подписания мирного договора 1868 года эмир Музаффар направляет в Петербург свое посольство, в состав которого был включен снова Ахмад Дониш. Посольство должно было выразить императору Александру верноподданические и дружественные чувства эмира Музаффара и попросить его вернуть эмиру некоторую часть бывшей территории эмирата, отошедшей к России согласно мирному договору.

Прибыв в Петербург 2–3 ноября 1859 года, делегация пробыла там более двух месяцев — до 10 декабря.

В этот раз Ахмад Дониш еще лучше ознакомился с политической, экономической и культурной жизнью России. Вместе с другими бухарскими послами он посетил сельскохозяйственный, геологический и транспортный музеи, обсерваторию, экспедицию по производству бумаги, казну государственного банка, стекольный и фарфоровый завод, кораблестроительные верфи, крепость Кронштадт, побывал на спектаклях оперы «Царь Кондаль», балетов «Конек-Горбунок» и «Корсар», присутствовал на торжественной церемонии при закладке памятника Екатерине II. В свое пребывание в Петербурге Ахмад Дониш близко сошелся с драгоманом Министерства иностранных дел России Казимбеком, который, по словам Дониша, был весьма образованным человеком. Благодаря ему Ахмад Дониш познакомился, в общих чертах, с образом жизни и обычаями русского народа.

На официальных встречах и приемах Ахмад Дониш выделялся своей образованностью и эрудицией и поэтому правительственные круги отнеслись к нему с особым уважением и вниманием.

Но другие члены посольской делегации и прежде всего глава ее, посланник эмира — Абулькасим-би на каждом шагу позорно обнаруживали во всей своей наготе бескультурье и отсталость правящей верхушки Бухары.

Ахмад Дониш со смехом наблюдал постыдные, глупые промахи бухарских послов, но, в то же время, испытывал в душе искреннюю горечь и боль. Позднее он едко высмеял это позорное посольство в своих произведениях (стр. 128).

По возвращении в Бухару, Дониш напрямик и резко рассказал эмиру о позоре послов. Но и это не возымело действия; Абулькасим-би и подобные ему невежды и самодуры по-прежнему оставались у основных рычагов государственного управления.

Уважения и почести, оказанные Ахмаду Донишу русскими властями, еще более повысили его положение при дворе. В эти годы (приблизительно 1871–1872 г.) Ахмаду Донишу был пожалован почетный придворный титул «Урака». Тогда же эмир предложил ему занять государственную административную должность. Однако Дониш сознавал, что одним своим личным участием в государственных делах, без коренной перестройки всей системы управления, немыслимо добиться общего улучшения положения страны. Поэтому под благовидным предлогом он уклонился от предложения эмира.

В 1873 году, в связи с победой, одержанной царским правительством в Хивинской кампании, и со свадебным торжеством по поводу бракосочетания дочери Александра II, бухарский эмир отправляет в Петербург делегацию посланников во Главе с Абуль-кадиром Додхо. Первым заместителем посла в этой поездке был назначен Ахмад Дониш.

Бухарские посланники прибыли в Петербург 6 января 1874 года и оставались там около полутора месяцев. Абдулькадыр Додхо и другие члены посольства невежеством превзошли своих предшественников, на что открыто намекали даже некоторые официальные лица из правительственных кругов. В своих «Редкостных происшествиях» Ахмад Дониш позднее рассказывал, что однажды к нему зашел переводчик Казимбек.

«Приезжал сюда, — сказал он, — посол из Кашгара. Он написал в восхваление Петербурга несколько бейтов. Я их перевел и представил царю, и тот был очень доволен. Если ты тоже сочинишь несколько бейтов, это принесет большую пользу вашей миссии… И, кроме того, прелесть стиха сгладит вашу узбекскую неуклюжесть».

«Переводчик сказал так, — пишет далее Дониш, — потому, что бухарские эмиры назначают послами людей тупых и необразованных с расчетом на то, что они не раскроют наших государственных тайн… А ведь… это как раз и обнаружит слабость и отсутствие порядка в государстве»… (Стр. 133–134).

Во время этой поездки Ахмад Дониш завоевал еще большее уважение со стороны некоторых русских правительственных кругов. Сам император, в одной из своих бесед с Донишем, особо подчеркнул: «Мне очень хвалили тебя… как человека образованного, дважды или трижды бывшего в этом краю» (стр. 139). В знак почета и уважения Ахмаду Донишу были преподнесены подарки: астрономическая труба, компас, бинокль, глобус.

По возвращении Дониша в Бухару эмир Музаффар снова предложил ему занять ответственный пост в государственном аппарате.

Однако, за время своего долголетнего общения с придворными кругами Ахмад Дониш приобрел горький опыт. Он долго и терпеливо пытался убедить эмира и его приближенных в необходимости упорядочения государственного управления, в первую очередь посредством привлечения на правительственные должности образованных, знающих людей. Он наивно полагал, что таким путем можно навести порядок, достичь хотя бы некоторой стабилизации экономического положения края и тем самым способствовать процветанию страны и улучшению материальной жизни народа.

После ознакомления с экономической и политической жизнью России Ахмад Дониш все больше и больше убеждается в том, что без значительного преобразования существующего режима Бухарского эмирата вряд ли возможно достичь этой цели. И он выдвигает перед эмиром свои предложения о коренной реформе государственного управления, заявив открыто, что он примет предложенный эмиром государственный пост лишь при условии осуществления поставленных им требований. Предложения Ахмада Дониша были обстоятельно изложены в специальном его труде, названном «Трактат об устройстве государства и взаимоотношениях людей».

В предисловии ко второй редакции этого трактата Ахмад Дониш писал:

«Пишущий эти строки, благодаря некоторым своим достоинствам и знаниям, имел деловые связи с правителями и военачальниками. Я видел, что их окружали льстецы, ищущие подачек, поэтому служить там было очень трудно, и я сторонился общения с ними.

Когда меня пригласили на службу, я написал, что служить так, как это делают другие, я не могу. Если эмир хочет, чтобы я оставил свои научные занятия и поступил на службу в государственный аппарат, необходимо ввести в государственное управление определенную систему, как в других государствах. А поскольку навести порядок среди узбеков (то есть мангитов) довольно трудно, я напишу трактат, в котором будут изложены принципы государственного управления эмирата и стран Европы. Если они станут действовать в соответствии с этим, я ежедневно буду являться ко двору и работать там по четыре — шесть часов, делая то, что в моих силах. А если не согласны с этим, пусть простят меня, ибо коню простительно, что ему не под силу ноша слона.»[5]

Эмир и другие высокопоставленные лица на предложения Ахмада Дониша ответили молчанием. Смелость автора трактата, воспринятая как явная дерзость и неблагодарность, крайне разгневала правителя Бухары. И, начиная с этого момента, он не только отказывается от своего намерения привлечь Дониша к государственной службе, но всеми силами стремится удалить его из придворного круга, даже из самой Бухары. Эмир со злобой говорил своим приближенным:

«Я посылал его в составе посольства в Россию, а он вздумал поучать меня. Я его больше не пошлю».

Дониш, услышав об этом, говорил своим друзьям: «А у меня нет никакого желания служить этим ослиным головам.» (Стр. 116).

Тем временем, все больше ширится известность Ахмада Дониша и его влияние на интеллигенцию. Прогрессивные идеи писателя-просветителя, нашедшие свое отражение в его сочинениях, быстро распространяются среди передовой части ученых и поэтов того времени.

Испуганный этим, эмир решил удалить Ахмада Дониша из Бухары. В конце 70-х годов он посылает его казием (духовным судьей) в отдаленные провинции Бухарского ханства — сначала в Хузар, затем в Нахрпай.

В начале 80-х годов, после смерти эмира Музаффара, Ахмад Дониш возвращается в Бухару и целиком отдается творческой деятельности.

Узнав об опале Ахмада Дониша, его враги — придворные льстецы, ханжи и фанатики — начали обливать его грязной клеветой. Пытаясь запятнать славу Дониша, они объявили его еретиком, прорицателем и колдуном, обвиняли его в неблагодарности и высокомерии.

Но Ахмад Дониш не был одинок. Передовая интеллигенция Бухары дружно защищала его от злобных нападок и наветов придворных самодуров, оказывала ему большую моральную поддержку.

В доме Дониша постоянно собирались прогрессивно настроенные поэты, музыканты, ученые, устраивались литературные и музыкальные вечера. Нередко на этих собраниях обсуждались вопросы общественного устройства. С интересом и глубоким вниманием слушали присутствующие умные, содержательные беседы хозяина дома о «Чудесах русской жизни».

По словам Мир Атаджана — тамбуриста[6], последнего ученика и приверженца Ахмада Дониша, в доме писателя обычно собирались: знаменитый поэт и музыкант того времени Мулла Карамат Дилкаш, музыканты-тамбуристы Мухаммад Солех и Мулла Искандар, певец Карикамал и Мирза Зуха, дутарист Турсунхаджа, каллиграф Мулла Абдулло. Бывали там и выдающийся поэт этой эпохи Шамсиддин Шахин и поэт Музтариб.

Это были люди, которые сумели понять и по-настоящему оценить идеи великого мыслителя. И каждого, кто пытался запятнать имя этого выдающегося человека и замечательного писателя, они разили беспощадно оружием слова. Ярким примером этого может служить знаменитая касыда Шамсиддин-Махдума Шахина, дополненная впоследствии поэтом Музтарибом.

В последние годы Ахмад Дониш был прикован к постели болезнью. Но друзья и приверженцы и здесь не оставили его. В один из весенних дней 1314 года хиджры (1897 год) горячее сердце этого большого человека перестало биться. Смерть Дониша была огромной потерей для передовой интеллигенции той эпохи.

В надгробных речах и в скорбных элегиях прогрессивных поэтов и писателей нашли свое отражение и глубокая горечь утраты, и великое уважение к Ахмаду Донишу.

II

Ахмад Дониш — писатель, один из самых плодовитых в истории таджикской литературы. Он оставил после себя обширное научное и литературное наследство, включающее произведения но самым различным областям знания.

За время службы при дворе эмира Ахмад Дониш не сумел создать ни одного значительного произведения, кроме нескольких работ по астрономии. И лишь уйдя от государственных дел он смог полностью отдаться литературной и научной деятельности. Движимый желанием передать современникам и потомкам свои богатейшие знания и жизненный опыт, Ахмад Дониш все свое время и энергию посвящает творческому труду.

По дошедшим до нас рукописям Ахмада Дониша; по словам его современников можно судить о необыкновенном трудолюбии писателя. Днем и ночью, в далеких уголках эмирата Хузоре и Нахрпае и на литературно-музыкальных вечерах в Бухаре он не оставляет работы над своими произведениями.

В 70-х годах Ахмад Дониш приступил к созданию своего крупнейшего сочинения «Наводир-ул-вакоеъ» («Редкостные события»). В начале 80-х годов этот замечательный литературно-философский труд был закончен. Вскоре «Редкостные события» завоевали широкую популярность среди бухарской интеллигенции. Книга передавалась из рук в руки. Передовые свободомыслящие люди Бурахы, читая ее, находили в ней ответ на многие волнующие их вопросы современной общественной жизни.

Ахмад Дониш несколько раз переписывал свое произведение для своих друзей, внося в него при этом дополнения и изменения. Таким образом, это произведение дошло до нас в нескольких различных редакциях.

«Редкостные события» — одно из самых выдающихся произведений в истории литературы и общественно-политической мысли таджикского народа. Его содержание весьма многообразно. Автор обращается в нем к самым различным вопросам философии, морали, общественной жизни. Он говорит о сотворении мира, строении земли и вселенной, об отношении духа к телу, о государственном устройстве, о различных ремеслах и профессиях, о семье и воспитании детей, глубоко и всесторонне осмысливая каждую затронутую проблему.

Однако во многих философских вопросах, прежде всего, философии природы, понимания рока, предопределения и т. п. Ахмад Дониш не сумел выйти за рамки идеалистических представлений своих предшественников. Правда и здесь он выдвигает ряд новых оригинальных суждений, которые свидетельствуют о творческом подходе Дониша к философским воззрениям средневекового Востока.

Однако выдающееся значение творчества Ахмада Дониша, в том числе и «Редкостных событий», состоит в том, что в обстановке мракобесия и религиозного фанатизма писатель мужественно и открыто обличает все то отвратительное и гнусное, чем славилось его время; что он последовательно и настойчиво проводит мысль о необходимости решительных преобразований в системе государственного управления.

В условиях жестокой реакции, ограниченности и невежества он выступает с пропагандой передовой русской культуры и технических достижений России.

В период, когда наука, душимая религиозной схоластикой, переживала сильнейший упадок, Ахмад Дониш смело ратовал за рациональное знание., за просвещение, за образование, опирающееся па практику.

Как самостоятельное произведение в книгу «Редкостные события» вошел «Трактат об устройстве государства и о взаимоотношениях людей», посвященный, как указывалось выше, вопросам реформы государственного управления и, в первую очередь, высшей государственной власти Бухарского эмирата. Не представляя себе государство без государя, Ахмад Дониш предлагает создание особого совещательного органа.

«Государь должен собрать вокруг себя разумных и способных людей из всех родов и сословий, с тем, чтобы при решении важных государственных вопросов он мог слышать совет представителя каждого сословия; он должен учредить совет и, назначив над ним главу, выплачивать ему жалование. В этом совете ежедневно будут собираться люди разных сословий и обсуждать имущественные, торговые и культурные дела страны.

Взвесив выгоды каждого дела, они должны вынести общее решение».[7]

В этих предложениях Ахмада Дониша проскальзывает мысль о демократизации государственного управления, которая, видимо, была навеяна прогрессивными идеями русских демократов и, знакомством с политическим и экономическим укладом буржуазных стран Запада.

В своем «Трактате» Ахмад Дониш особое значение придает улучшению положения трудового народа. В этих целях он предлагает расширение оросительной системы в стране, наказание самоуправства правителей и сборщиков налогов. Он подчеркивает, что государь должен быть добр и милосерден ко всем подданным и особенно к беднякам.[8]

Писатель предлагает взять на государственное обеспечение престарелых и нетрудоспособных и даже предлагает создать специальный дом для инвалидов.

Итак, подробно анализируя всю государственную систему Бухарского эмирата, Ахмад Дониш вносит свои изменения и поправки почти в каждую ее деталь.

Однако предложения Ахмада Дониша не встретили сочувствия эмира, а, наоборот, вызвали самое враждебное отношение к нему в правящих кругах. Разочаровавшись в своих реформаторских идеях, писатель понял их неосуществимость в тех условиях.

Испытывая острую ненависть к правительственному режиму эмирата, ко всем высокопоставленным лицам, начиная от самого эмира и кончая ясаулом судебной канцелярии, он переходит в дальнейшем к прямой критике существующего общественного строя. Об этом говорит почти каждая глава «Редкостных событий». Но особенно резкой становится эта критика в главе «В назидание детям о пользе ремесла и занятий». По форме — это обычное завещание, в котором автор дает ряд жизненных практических советов своим детям. На самом же деле, писатель, как искусный хирург, слой за слоем вскрывает современное ему общество и беспощадно обнажает язвы и гнойники, разъедающие его.

Рассматривая официальную программу тогдашних медресе, целиком состоящую из схоластических дисциплин, и сопоставляя ее с требованиями реальной действительности, Ахмад Дониш приходит к выводу, что изучение в течение многих лет арабского языка и других устаревших и далеких от жизни наук не дает никакой практической пользы и является лишь пустой тратой времени.

Затем он переходит к критике правящих классов и сословий. «Все шейхи и праведники нашего времени, — писал он, — находятся на неверном пути;…они сбились на путь лжи и кривды. Ведь я видел воочию все их пороки: шейхи — обманщики, улемы — взяточники». «Если же ты присмотришься к студентам медресе, то обнаружишь, что все они учатся ради чинов, жалований, успеха и почета… Если же проникнуть в мысли мударриса, то они ограничиваются тем уровнем преподавания, которого он достиг, а затем застыл без движения… этот мударрис подобен человеку, который дает меч разбойнику», «Казий и раис не выносят ни одного законного решения, что все решения их полностью незаконны и сомнительны; что касается муфтиев, то «глаза их обращены к двери, к приношениям, в надежде, что явится человек… и они смогут… содрать с него дирхем, научив его хитросплетениям шариата», а лекари «не знают свойств лекарств, не испытывают их в действии и губят много людей;…ни один из них не имеет никакого представления об анатомии, о пульсе, об анализе»; астрологи «были скупы, алчны и скрытны при обучении других людей, хотя сами знали очень мало. За каждый урок они требовали дирхем, но при этом почти ничего не говорили и утаивали то, что знали» (стр. 226–230) и т. п.

Однако и в этой довольно смелой критике не могла не сказаться историческая ограниченность мировоззрения Ахмада Дониша.

Справедливо разоблачая пороки современного ему общества, писатель, в конце концов, приходит к заключению, что человек должен отрешиться от общения с людьми и жить уединенно, насколько возможно, чтобы не испытывать на себе все тяготы и мерзости современного ему общества.

Для подтверждения этой мысли писатель приводит ряд убедительных доводов, показывая вред и опасность общения с власть имущими.

Писатель не сумел увидеть выхода в активной борьбе против существующего строя, поэтому уединение он рассматривает как единственное спасение от удушающей атмосферы тогдашнего общества.

Эта проповедь уединения не была проповедью религиозного отшельничества. Она продиктована сознанием своего бессилия в борьбе против мерзостей своего века, одиночества в кругу придворных ханжей и всех высокопоставленных лиц священной Бухары. Поэтому, в своем знаменитом «Историческом трактате» он писал:

«Как жаль, что в наше время уши не слышат и глаза не видят, остается только один путь: все, что становится известным тебе, приходится записывать, читать самому и плакать, ибо нет иного выхода. Как только кто-либо заведет речь на эту тему (т. е. о мерзостях того времени — P. X.), то его обвиняют в безумии и в употреблении банга или опиума.» (стр. 121).

С течением времени в общественно-политических взглядах Ахмада Дониша происходит решительный перелом, о котором явственно и определенно говорит содержание другого трактата писателя, написанного им в последние годы и известного тогда лишь узкому кругу людей.

Это произведение, включенное в данный сборник под названием «Исторический трактат», посвящено анализу истории правления Мангитской династии. Кратко останавливаясь на периоде правления мангитских эмиров Шахмурада, Хайдара и Насрулло и, давая им положительную оценку (в последнем писатель, безусловно, допускает ошибку), Ахмад Дониш переходит к подробному анализу деятельности эмира Музаффара и частично эмира Абдулахада.

Острым пером сатирика писатель беспощадно вскрывает всю никчемность государственной системы тогдашнего эмирата и приходит к выводу о необходимости уничтожения существующего государственного режима со всеми его эмирами и везирами. Ибо, пишет он, лишь в этом состоит спасение народа от тирании и путь к процветанию обнищавшей страны. Кто они, эти повелители — эмир и везиры, стоящие во главе государства? — спрашивает Ахмад Дониш. И устами своего персонажа отвечает:

Все они подобны животным и, «величая себя эмирами и везирами, своевольно творят насилие и делают, что хотят», (стр. 75) А далее писатель пишет: «Если же присмотреться к ним хорошо, то эмир не кто иной, как развратник и кровожадный тиран, казий — заядлый взяточник и вымогатель, раис — продажный сводник и безбожник, а начальник стражи — пьяница и игрок, атаман разбойников и главный вор.» (стр. 83).

Вопреки установившимся в течение веков догматам ислама о священности государя как божественной тени на земле, Ахмад Дониш призывает смело восстать против эмира и его приспешников, считая этот путь вполне соответствующим шариату: «Эти правители, — пишет он в заключении трактата, — которых мы зовем его величеством эмиром и его превосходительством везиром, не кто иные, как «заблудшие скоты» и даже хуже их. Согласно шариату, их надо отстранять от власти по несколько раз в час. Никто не обязан подчиняться их велениям и, не подчинившись им. он не станет смутьяном и мятежником.» (стр. 121)

Этот призыв Ахмада Дониша, не имевший в то время себе равного по смелости, явился мощным ударом, пошатнувшим устои феодального режима Бухары. Никто из современников писателя не поднимался до такой высокой ступени общественного сознания.

К сожалению, этот трактат, видимо, державшийся автором в строгой тайне, был знаком лишь небольшому числу его приверженцев.

Однако в нем явно проскальзывают следы исторической ограниченности автора. Таковы, например, попытки автора объяснить исторические события и предсказать грядущее по таблицам гороскопа, широко известного на Востоке. Лишен исторической почвы и тот, сообщаемый Ахмадом Донишем факт, что к выступлению русских войск против Бухары русского императора побудил иранский шах Насириддин.

Однако эти и другие недостатки трактата нисколько не умаляют выдающегося значения этого произведения.

Важное место в творчестве Ахмада Дониша занимают проблемы семьи и воспитания детей, которым посвящены отдельные главы в «Редкостных событиях».

В одной из них, носящей название «О правилах супружеской жизни и вражде свекрови» (эта глава включена в настоящий сборник), Ахмад Дониш подробно останавливается на вопросах семейного быта и правах женщин.

Рабское положение женщины в эпоху господства феодализма глубоко волновало Ахмада Дониша и привлекало к себе пристальное внимание писателя.

Взяв в качестве примера условия жизни средне обеспеченной семьи, он высказывает свои мысли о построении крепкой и здоровой семьи, о правах женщины, о взаимных обязанностях супругов. По рассказу автора читатель может ясно представить себе донельзя униженное положение женщины феодальной Бухары. Дониш приходит к выводу о том, что существующее бесправие женщины порождено несправедливостью законов.

«Они (некоторые мужья — P. X.) не разумеют того, что у жены, как и у них, есть душа, что она считает себя равной мужчине. Лишь обстоятельства сделали ее слабой и униженной.» (стр. 200) Ахмаду Донишу принадлежит целый ряд верных и прогрессивных для того времени мыслей о семье и семейных отношениях, хотя при определении места женщины в семье и в общественной жизни он так и не сумел преодолеть влияния религиозных догматов.

Однако писатель не считает свое суждение о женщинах абсолютным и окончательным. «Все, что я написал о качествах и достоинствах жен, носит приблизительный и предположительный характер. На самом же деле мой разум при определении их природы подобен ослу, увязшему в тине. Я не нашел никаких выражений для описания их характера. Найдя какое-либо определение, я убеждался, что оно противоречит их сути и природе.» (стр. 252) Немало волнующих страниц найдет читатель в произведениях Ахмада Дониша, где он воспевает человеческий разум, творческий дух человека, силу трудового народа. Описывая торжественное величие дворцов и зданий Петербурга, стройные громады его мостов, мощные океанские корабли, проплывающие по Неве, Ахмад Дониш выражает свое восхищение трудом и разумом человека, создавшего все это. Величие созидания, увиденное им в России, он противопоставляет феодальной косности и невежеству, царствовавшему тогда в Бухарском эмирате.

Тема воспевания могущества человека, восхищения силой людей из низов ярче всего воплощена в вошедших в настоящий сборник новеллах: «Рассказ о хаджи и о пользе путешествия», «Рассказ о пучине Искандара и о том, как разбогател некий муж из Аджама», «Рассказы о тех, кто спасался от диких зверей», «Рассказ о Шукурбеке».

В рассказе об аджамце человек, вступая в борьбу со стихийными силами природы, выходит победителем из нее и становится обладателем богатства.

С большой любовью и симпатией рассказывает Ахмад Дониш о Мулле Хал-Мухаммаде и Шукурбеке — представителях трудового люда, отверженных и обойденных тогдашним обществом. Эти люди, наделенные незаурядной силой, живут в нищете и унижении.

Мулла Хал — истинный народный богатырь из кишлака, приехавший учиться в город; он бедствует и, с риском для жизни, зарабатывает себе на пропитание.

Шукурбек, тоже вышедший из простого народа, поставлен вне общества. Он вынужден пойти на разбой, но разбой справедливый. Грабя скупых богачей, он раздает награбленное беднякам.

Рисуя в этих рассказах отвратительные язвы прошлого, Ахмад Дониш пробуждает в сердце читателя любовь и искреннее сочувствие к этим обойденным обществом беднякам.

III

Огромную роль в формировании прогрессивных воззрений Ахмада Дониша сыграло его знакомство с жизнью и культурой русского народа. Правда, писатель не сумел достаточно глубоко и всесторонне изучить социально-общественный строй России, ее революционные силы. Он не имел четкого представления о передовой революционно-демократической мысли, получившей широкое развитие в русском обществе второй половины XIX века. Однако он наблюдал технический прогресс и культурные достижения тогдашней России и верил, что при соответствующем государственном режиме его страна может достичь такого же высокого уровня.

В государственном и общественном устройстве России Ахмад Дониш видел гораздо больше системы и порядка, чем у себя на родине. Он писал: «…Русские решают дела на основании определенных порядков… Наши отношения с другими народами не соответствуют установленным у них порядкам…», «Их закон не основан на насилии, и они не смеют нарушить установленных порядков.» (стр. 80, 92).

Он выступает с пропагандой технического прогресса и достижений культуры русского народа. Подробно описывая свои поездки в Россию, писатель с восторгом рассказывает обо всем, что ему пришлось там увидеть. Ахмад Дониш был убежден, что уже сами эти рассказы принесут большую пользу многим его современникам, отличавшимся своим свободомыслием и оппозиционностью по отношению к эмиру.

Так, начиная свое повествование об одной из своих поездок в Россию, он пишет: «В России я видел много удивительных вещей, описание которых хотя и выходит за рамки этого сочинения, но очень полезно и занимательно, так как повергнет в изумление разумных мужей и послужит целям нашего трактата.» (стр. 61).

В отличие от других бухарских послов, невежд и фанатиков, с подозрением и ненавистью наблюдавших русскую жизнь, Ахмад Дониш безбоязненно общался с русскими учеными и вел с ними беседы на научные темы.

Он посвящает восторженные стихи Петербургу, знаменитой итальянской певице Аделине Патти, Стремоухову и т. д.

С искренней благожелательностью описывает он театральные представления, симфонические концерты, балы и вечера, на которых вместе с мужчинами открыто присутствовали русские женщины.

Отдельные общественно-политические мысли автора говорят о том, что он во время своих поездок в Россию в общих чертах познакомился с идеями утопического социализма, занимавшими тогда в русском обществе многие умы. Эти идеи сыграли положительную роль в формировании мировоззрения писателя.

В назидание своим детям он пишет: «Греческие и европейские мудрецы убедились, что в их странах часто происходят перевороты и революции, и стали искать причины этого в исторических книгах. Они пришли к заключению, что это происходит оттого, что цари приближали к себе одних людей и отталкивали других, арестовывая, конфискуя имущество и казня… Тогда эти мудрецы, посовещавшись, решили: «Все люди должны поровну делить покой и труд, счастье и злосчастье, так как все они — потомки одного отца. Никто не имеет права домогаться исключительности и преимущества в чем-либо без права на то. Претензии на излишнее богатство и высокое положение в обществе должны соответствовать знаниям и способностям личности. Само же государство нужно представлять в виде живого человека, от которого каждый должен требовать свои права… Царь, как и весь народ, должен получать от государства жалование и не вмешиваться в дела суда и наказания, чтобы защита государства осуществлялась легко» (стр. 248–249).

Эти идеи привели Дониша к заключению, что государственный строй Бухарского эмирата давно устарел и не отвечает интересам общественного развития. Поэтому, излагая идеи утопического социализма в рамках своего понимания, он настойчиво советует детям не стремиться к государственной службе, пока не будет установлен такой порядок, о котором он говорит, пока существует старый строй.

Под влиянием русской культуры Ахмад Дониш подвергает резкой критике схоластическую систему обучения в бухарских медресе и настойчиво пропагандирует изучение светских наук. Во время своего пребывания в Петербурге писатель познакомился с системой университетского образования в России. Он увидел, какие огромные открытия сделали русские ученые в изучении загадок природы, в подчинении ее сил интересам человека. А «ученые» бухарцы. водрузившие на головы огромные чалмы и целиком поглощенные изучением и вдалбливанием схоластических наук, не ведают даже о том, что существуют иные, кроме Бухары, страны («Рассказ Фарамушхана» из «Редкостных событий»).

Высмеивая этих «ученых» невежд, оставшихся в шорах религиозной замкнутости и ограниченности и считавших грехом изучение естественных и исторических наук, Ахмад Дониш решительно утверждает, что каждый народ должен изучать быт и нравы, жизнь и культуру других народов.

В этом он видит средство к достижению технического и культурного прогресса, процветания и благоденствия каждой страны. Устами героя одного из своих рассказов писатель говорит: «Мы призваны изучать все народы мира и отличать истину от лжи.» (стр. 166)

Критикуя бухарских эмиров, приведших к упадку страну, он пишет:

«Разве ты не знаешь, что виноградная лоза, если не ухаживать за ней, с каждым годом будет давать все меньше ягод и, наконец, засохнет? Вы поедаете плоды лозы и ни о чем более не заботитесь, если даже корни той лозы будут съедены червями, а верхушка погибнет от мороза. Поэтому предвечный и пресвятой владыка мира велел нам освободить мир — сад от невежественных садовников и очистить землю от бурьяна, мешающего земледелию, чтобы она могла приносить пользу.» (стр. 167).

Ахмад Дониш горячо верил в силу науки и человеческого знания. Ему принадлежит смелая мысль о проведении Аму-Дарьинского канала и об освоении подземных богатств Памира (см. «Рассказ о хаджи и о пользе путешествий», «Трактат об устройстве государства и взаимоотношениях людей).

Пропагандируя в своих произведениях русскую культуру, Ахмад Дониш умело и тонко использует различные приемы. Он не только подробно и обстоятельно рассказывает о своих поездках в Россию, посвящая их описанию отдельные главы, но очень часто, повествуя уже совсем о другом или критикуя недостатки современного ему общества, приводит примеры из русской жизни.

Таким образом, знакомство Ахмада Дониша с русской культурой, пусть и недостаточно полное и всестороннее, сыграло огромную роль не только в формировании творчества и мировоззрения писателя, но способствовало пробуждению прогрессивных умов и развитию таджикской общественно-политической мысли второй половины XIX века.

* * *

Творческий путь Ахмада Дониша сложен и противоречив. Хотя к концу жизни писатель и пришел к мысли о необходимости свержения существующего в Бухаре государственного строя, однако, в это же время им было написано другое произведение «Мерила религий», в котором писатель уделял большое внимание вопросам религии.

В этом, безусловно, сказалась ограниченность воззрений писателя, не сумевшего порвать с идеализмом.

Передовые просветительные идеи Ахмада Дониша представляют одну из самых блестящих страниц как в истории общественно-политической мысли таджикского народа, так и в его литературе.

Его произведения, правдиво и беспощадно воссоздающие картину страшного прошлого таджикского народа, благодаря своей высокой художественности и силе заключенных в них идей, и сегодня сохраняют свое огромное историческое и воспитательное значение.

Садриддин Айни, переживший под влиянием идей Ахмада Дониша подлинную духовную революцию, назвал его «Лучезарной звездой на мрачном небе Бухарского эмирата.» Это не просто удачное поэтическое сравнение. В словах Айни заключен глубокий исторический смысл. Эта светлая звезда и сегодня ярко сияет таджикскому народу, когда он, руководимый Коммунистической партией, в братской семье народов Советской страны уверенно идет навстречу заре коммунизма.

Р. Хади-Заде

Перевод произведений Ахмада Дониша на русский язык в таком большом объеме предпринимается впервые. Довольно сложный текст рукописей Ахмада Дониша с его разносторонним противоречивым мировоззрением представляет много трудностей даже для самого опытного переводчика. Поэтому переводчики данного сборника ставили перед собой задачу передать широкому читателю наиболее доступный, но близкий к тексту автора русский перевод лучших образцов произведений Дониша.

Разумеется, при таком подходе перевод произведений Ахмада Дониша., включенных в данный сборник, не столь строг в смысле академической точности, но он намного облегчит понимание содержания и духа оригинала.

Текст произведений Ахмада Дониша подготовлен, в основном, по трем рукописям:

1. «Исторический трактат» — самостоятельное произведение автора, написанное им в последние годы жизни, не было озаглавлено самим автором. «Исторический трактат», — название условное, данное нами по содержанию произведения. Текст трактата подготовлен с небольшими сокращениями по рукописи № 572, хранящейся в рукописном фонде Отдела востоковедения и письменного наследия АН Таджикской ССР.

2. Главы из книги «Редкостные события» подготовлены по автографу Ахмада Дониша, хранящемуся в секторе рукописей Ленинградского Отделения Института народов Азии АН СССР за инв. № В-716. «Рассказ о Шукурбеке», а также небольшая вставка в «Рассказ о хаджи и о пользе путешествия», отсутствующая в автографе автора, были включены в сборник по другой рукописи «Редкостных событий», являющейся поздней, дополненной редакцией данного произведения. Эта рукопись хранится в рукописном фонде Отдела востоковедения и письменного наследия АН Таджикской ССР под инв. № 2012.

Стихи Ахмада Дониша даются в переводе И. Сельвинского по «Антологии таджикской поэзии», изданной в Москве в 1951 г. Переводы И. Сельвинского являются вольным, поэтическим переложением стихов Ахмада Дониша. Это можно увидеть при сличении перевода И. Сельвинского стихотворения «Аделине Патти» с подстрочным переводом этой же газели, приведенным в тексте автора. (См. стр. 141).

Все творчество Ахмада Дониша и, в особенности, произведения, включенные в данный сборник, тесно связано с его путешествиями в Россию, оказавшими большое влияние на мировоззрение писателя. Его впечатления и взгляды на русскую жизнь особенно ярко вырисовываются во многих главах сборника, где он очень подробно описывает свои поездки в Петербург. По содержанию этих глав, представляющих собой как бы дневник писателя, и дано название этому сборнику — «Путешествие из Бухары в Петербург».

К переводу прилагаются «Примечания» и «Словарь». В примечании даны объяснения отдельных исторических событий, идиоматических выражений, сведения о лицах, исторических местностях и т. п. Слова и выражения, отмеченные звездочкой в тексте, постранично снабжены комментарием в примечании.

Объяснение терминов, титулов и т. л. слов дано в «Словаре».

Большие сокращения отмечены многоточием, а незначительные пропуски — троеточием.

В квадратные скобки заключены ремарки Ахмада Дониша, вставленные им в рассказы, которые ведутся от имени другого человека.

В подготовке к печати данного сборника нам любезно оказали помощь своими ценными советами академик АН Таджикской ССР А. Мирзоев и кандидат филологических наук Камол Айни, которым мы выражаем свою благодарность и большую признательность. Мы надеемся, что после опубликования сборника читатели помогут нам своими критическими выступлениями улучшить предлагаемые переводы произведений Ахмада Дониша — этого первого шага на пути большой, кропотливой работы.

Исторический трактат

…Да будет известно тебе, читатель, что в столице эмирата Бухаре во время правления эмира Данияла[9] в государственных делах произошли печальные события. Во многих медресе перестали учиться, а в мечетях перестали молиться Аллаху, кельи в медресе превратились в сенники для ослов водоносов и закрома бакалейщиков. И все это произошло оттого, что узбеки[10] захватили в свои руки управление государством и, пользуясь отсутствием твердой власти, присваивали себе все, что ни попадалось под руку и тратили на потребу своего чрева и иные потребности даже пламя свечи вдов и зерно вакфов. Никто не имел возможности наказать их, а правители областей и другие начальники целиком предавались азартным играм, пьянству и разврату. Труженики и подданные не могли даже шелохнуться из-за насилий и притеснений, всяких поборов и приношений, аминских, вакильских и иных сборов, из-за высокой платы за бракосочетание. Например, за предварительное составление брачного договора взимали десять дирхемов, за заключение брака казий брал десять динаров и ман зерна, за весы надо было уплатить пятнадцать таньга и так далее. Большинство постов в эмирате занимали сыновья самого эмира Данияла, которые открыто предавались разврату. Главным везиром был Давлат кушбеги — жестокий кровопийца и распутник; главным казием — Низамиддин, пропойца и забулдыга, который не скрываясь, прямо при всех, курил табак, но зато происходил из рода сейидов.

Сам эмир Даниял по старости был ни к чему не способен. Он отошел от государственных дел, передав их сыновьям и правителям областей, и не ведал, насильничают ли они или же творят правосудие. Шариат с его заповедями был забыт, никто не обращал внимания на жалобы обиженных.

В это время эмир Масум[11] был еще ребенком. Когда он достиг совершеннолетия, то стал проявлять недовольство этими бесчинствами. Он часто приходил к отцу и жаловался на своих братьев, занимавших высокие государственные должности, а также высших начальников, перечисляя их насилия, которым, по его словам, следовало, во имя интересов государства, положить конец. Он утверждал, что народ находится в безвыходном положении, что государство клонится к упадку. То ли его советы пришлись не по душе эмиру Даниялу, то ли он боялся сыновей и знати, как бы там ни было, он ничего не предпринимал для наведения порядка в государстве. Но эмирский сын по своей природе был благороден и обладал даром божьим. Он заявил отцу:

— Я не могу видеть насилия и слышать о бесчинствах, творимых в стране, и поступлю в медресе для получения образования.

Он уединился в медресе, изучая науки и отказывая себе в мирских радостях, перестал общаться с этими насильниками, стал жить вместе с бедняками и избрал своим духовным наставником одного шейха. Благодаря своим способностям он быстро усвоил религиозные науки и даже значительно продвинулся по стезе суфизма, скромно довольствуясь куском хлеба.

Однажды он попросил у своего пира пол мана пшеницы, обещая вернуть долг после получения наследственного урожая. Слуга царевича Давлат насыпал пшеницу в мешки, а потом стал собирать с пола просыпавшиеся зерна. Как раз в это время вышел шейх и спросил:

— Кто ты такой и что тут делаешь?

— Я слуга эмирского сына. Я пришел за пшеницей, данной взаймы, и вот собираю просыпавшиеся зерна.

Шейху это очень понравилось, и он сказал:

— Служи эмирскому сыну от чистого сердца. Да будьте, ты и твои потомки, мудрыми везирами эмиру и его потомкам.

Слуга вернулся к эмирскому сыну и рассказал ему об этом случае. Тот совершил благодарственную молитву и подумал: «Слова моего пира да исполнятся».

Не прошло много времени, как бесчинства мангитских правителей превзошли всякую меру, и эмир Даниял только и слышал жалобы народа. Он послал к сыну посредников с предложением:

— Я состарился, приди ко мне, получи мое благословение. Довольно полученных тобой знаний. Управляй от моего имени государством и твори суд по шариату.

Шахзаде согласился на это с условием, что какое бы он ни принял решение в делах государства и религии, никто не будет прекословить ему.

Шахзаде поселился во дворце отца и решал большинство дел, касающихся войска и подданных. Те дела, которые были приостановлены из-за вмешательства везира или казия, он разрешал по указаниям отца. Время от времени в бухарском Арке[12] или в своем доме под бухарским минаретом он разбирал дела двора и выслушивал жалобы от людей. Большую часть дней он проводил в посте, а разговляясь, довольствовался черствым хлебом и холодной водой.

Получив в свои руки власть, он понял, что все беззакония происходят большей частью от ограниченности везира и жестокости казия. И вот однажды, после дворцового приема, выслушав жалобщиков, он усадил отца на трон, а сам вместе с пятью-шестью верными людьми спрятался у Джилавхана[13] Арка. Когда казий Низам собирался сесть на коня, он выскочил внезапно из своего укрытия и распорол ему кинжалом грудь до паха так, что одна нога казия осталась в стремени, а другая — на земле. Труп казия он приказал бросить в Джилавхана Арка под ноги коням, а люди его объявили везде и всюду:

— Грабьте имущество и поместья казия Низама. Что бы вам ни досталось, никто от вас ничего не потребует назад.

В это время знать и разные начальники выходили из дворца. У насильников и лихоимцев при виде всего этого затряслись поджилки, и они побледнели от страха, потеряв надежду на жизнь.

Не прошло после этого много времени, как эмир Масум пригласил к себе везира вместе с несколькими вельможами. В коридорах он расставил своих людей и наказал им:

— Когда я крикну: «Бейте!» — немедленно входите и расправляйтесь с везиром.

Они беседовали целый час. А у везира на поясе висел кинжал с инкрустированной рукоятью. Масум сказал:

— Отец, у вас очень ценный кинжал. Такого кинжала, наверное, нет ни у одного эмира.

— Да, — отвечал тот, — это кинжал с инкрустацией. Мне пожаловали его из казны, а я велел еще украсить каменьями.

— Смотришь на него, — сказал царевич, — и зрение становится острее.

Везир тут же вытащил кинжал и положил перед царевичем. Тот рассматривал его какое-то время внимательно, с удовольствием и встал будто из уважения, чтобы вернуть везиру кинжал, не утруждая его. Везир из почтения тоже встал. Они сошлись посреди комнаты, и тут царевич распорол везиру живот его же собственным кинжалом и велел вытащить вон мерзкий труп. Не сходя с места, он велел раздать поместья и имущество везира тем, кого тот обидел.

После этих событий ни один распутник или насильник не смел даже головы поднять. Постепенно царевич назначил на государственные посты тех, кто заслужил этого, а братьев удовлетворил пенсией. Сам он боялся бога, потому люди от мала до велика боялись его и повиновались его приказам беспрекословно, как велению рока. Никто не смел перечить и противодействовать ему. Хотя отец его был жив, и он не вступил еще на престол в качестве полноправного правителя, тем не менее все улемы и сейиды, эмиры и правители областей всецело покорились царевичу.

Эмир Хайдар[14] был старшим сыном эмира Масума.

Большую часть своего времени эмир Масум проводил в обществе улемов. Еще до вступления на престол, при жизни отца, Масум отменил всякие излишние поборы, подношения и налоги, что способствовало укреплению справедливости и доброго отношения к народу. Он строго наказал врагов государства и религии, назначил имамов и муэззинов в мечети; шейхов — в ханака и мударрисов — в медресе, восстановил разоренные вакфы и вновь подтвердил документы на пользование ими. Эмир Масум велел высечь на камне следующее: «Впредь правители Бухары не должны взимать с подданных каких бы то ни было приношений и поборов, брать взятки за пользование мерами, весами и чашами. А если кто-либо всё-таки поступит так, то «да будет он проклят Аллахом, ангелами и всеми людьми». Этот камень с надписью вделан над порталом большой соборной мечети в Бухаре.

В тысяча сто девяносто восьмом году[15], после того, как его отец отошел в вечный мир, Масум, вступая на престол, созвал всех улемов, вельмож и простых людей на всеобщий курунуш[16] и устроил для них празднество. Он установил в управлении государством новые порядки и учредил новые законы, а все племена и удельные правители покорились его власти. Он несколько раз совершал походы под знаменем священной войны к границам Ирана[17] и разгромил разбойников и грабителей. Он уничтожил разбойников из туркмен и иных грабителей, из-за которых страдали жители равнин, и обезопасил дороги от грабителей на всех путях от границ Ирана до Ургенча и Балха.

Эмир Масум царствовал семнадцать лет и покинул этот бренный мир в пятницу двенадцатого раджаба тысяча двести пятнадцатого года[18] в возрасте пятидесяти двух лет (родился он в тысяча сто шестьдесят третьем году).[19] О его достоинствах и добрых деяниях следовало бы написать целую книгу. Привожу два-три рассказа о его благородных деяниях, Вот один из них.

На празднестве по случаю обрезания эмира Хайдара присутствовало несколько улемов, в том числе домулло Аяз и домулло Иса. Принесли деревянную миску с шурпой, в которой плавали разные овощи, чашу с водой и хлеб. Когда окончили обрезание, эмир сказал цирюльнику:

— Подождите немного, я пойду и принесу вам чего-нибудь за ваши труды, неудобно отпускать вас с пустыми руками.

С этими словами эмир ушел в свои покои, пробыл там довольно долго и вернулся с клубком хлопковой пряжи. Он отдал его цирюльнику и сказал при этом:

— Я не нашел для тебя ничего другого, что было бы заработано честным трудом. А это спряли мои жены, чтобы сшить мне халат.

Или вот еще рассказывают, что однажды эмир услыхал: продают только что созревшие дыни, а денег, чтобы купить, нет. Эмир, не задумываясь, протянул свой кулах слуге со словами:

— Отдай этот кулах продавцу и возьми столько дынь, сколько он сам даст.

Слуга отдал кулах и вернулся к эмиру с одной дыней. Эмир собственноручно разрезал ее на ломтики и раздал присутствующим, а самому ему достался не то ломтик, не то вовсе ничего не досталось.

Такие рассказы об этом благородном муже передают из уст в уста как среди простонародья, так и знати.

Одержав много побед над внешними и внутренними врагами Бухары, Масум с согласия улемов и вельмож провозгласил наследником эмира Хайдара, своего сына. Хайдар вступил на трон в воскресенье четырнадцатого раджаба тысяча двести пятнадцатого года[20], спустя три часа после восхода солнца, под знаком Козерога в двадцатом градусе. Марс в это время находился под прямым углом к Сатурну и уже начинал обратное движение, а Сатурн и Юпитер находились в созвездии Рыбы. Такое сочетание светил предвещало, что во время правления Хайдара взбунтуется войско, у военачальников будут разногласия с правителем, а сам он будет стремиться к служению богу и добрым делам. И действительно, в дни правления Хайдара многие эмиры восстали против него и стали подстрекать врагов, большая часть подвластных Бухаре племен и крепостей подняла мятеж, а между узбекскими племенами не прекращались междоусобицы и стычки.

Сам эмир еще в детском возрасте дал обет изучить суть религиозных наук, выучить наизусть Коран и поститься через день. Исполняя свой обет, он в дни своего правления даже в перерывах между походами и войнами с врагами находил время для занятий и бесед с улемами.

Хайдар не был рабом мирских благ и постился через день, а те дни, когда не постился, довольствовался лишь самым необходимым. Начальники, недовольные тем, что эмир уделял больше времени и внимания улемам, вели против него интриги и подстрекали племена, чтобы добиться от него для себя больших льгот и привилегий. Они полагали, что если будет царить покой и мир, эмир не покинет ханака и медресе, будет иметь дело только с улемами. Поэтому они через каждые три или шесть месяцев вызывали где-нибудь мятеж и вынуждали эмира отправляться в поход, и таким образом получали у него жалование и танхо.

В мирные дни, когда эмир находился в столице, улемы толпами стекались к нему и беседовали с ним, а дети высокопоставленных лиц Бухары целыми группами поднимались на крышу Арка и брали уроки у эмира. При этом они говорили: «О таком правлении не пишут ни в одной исторической книге».

Эти слова распространились по всем мусульманским странам, и люди из самых отдаленных краев обитаемой четверти земли прибывали в Бухару, чтобы получить образование. Положения шариата и божественные предписания укрепились настолько, что без преувеличения можно говорить о дальнейшем развитии ислама при Хайдаре, словно после второго столетия появился реставратор, и утверждать, что ханифитский толк[21] ислама обрел новую силу, суннитский толк[22] ожил вновь, и ислам, казалось, распространился благодаря его покровительству.

Эмир Хайдар просидел на царском троне двадцать семь лет и покинул этот мир, прожив похвальную жизнь. Родился он в тысяча сто восемьдесят девятом году, а умер в тысяча двести сорок третьем, прожив пятьдесят три года[23].

Хайдару наследовал его старший сын Хусейн, который вступил на бухарский трон в воскресенье, седьмого раби-ал-аввала[24] спустя один час и сорок одну минуту после полудня под знаком восемнадцати, градусов Козерога. Его восшествие совпало с неблагоприятным сочетанием созвездий Рака и Козерога. Сатурн в созвездии Рака и обращение Юпитера к созвездию Девы предвещали несчастье. И действительно, он недолго царствовал и скончался спустя два месяца и четырнадцать дней после восшествия. Хусейн был ученый и имел большие познания во всех науках, в поэзии и медицине, в алхимии и искусстве гадания. Прожил он всего тридцать лет, родился утром пятнадцатого мухаррама тысяча двести двенадцатого года[25].

После его смерти, в пятницу двадцать третьего джумади-ал-аввала, спустя час после полудня, с согласия эмиров и знати, на бухарский трон вступил второй сын Хайдара Умар, под знаком первого градуса созвездия Тельца, четвертого градуса Сатурна, когда Венера находилась в десятом градусе под лучами Солнца, готовая зажечься, а Марс был в одиннадцатом градусе. Такое сочетание светил также не предвещает долговечного царствования. И Умар вскоре был лишен власти, изгнан из Бухары и умер в изгнании. Родился он перед вечерней молитвой, в четверг, одиннадцатого зу-л-каъда тысяча двести двадцать четвертого года[26], царствовал четыре месяца. Он был по своей натуре развратник и грешник и даже за короткое время царствования сумел дать волю своим стремлениям к наслаждению и получить долю мирских благ. И днем и ночью он знал лишь вино да музыку, вечно был пьян, так что даже не ведал о том, что Бухара осаждена его братом Насрулло, прибывшим из Самарканда. А его приближенные, когда раздавались выстрелы за городом, говорили ему:

— Это воины упражняются в стрельбе по мишеням, вы не беспокойтесь.

До того момента, когда командующий войсками эмира Насрулло вступил в Бухару, подошел к Арку и разбил ворота, царствующий эмир предавался наслаждениям и слушал музыку. Тогда один из крупнейших улемов взялся помочь ему, набросил на него, как на женщину, паранджу и вывел из бухарского Арка, и эмир скрылся, куда глаза глядят.

Восшествие эмира Насрулло на бухарский трон произошло в четверг последнего дня рамазана тысяча двести сорок второго года[27] под знаком Льва, в восьми градусах Солнца и Луны, когда Марс находился в десятом градусе на пути к одиннадцатому, Венера — в созвездии Рыбы, Меркурий — в созвездии Овна, а Юпитер — в четвертом градусе.

И страна обрела совершенно иной облик. Эмир Насрулло был правитель могущественный, смелый, грозный, способный.

Во время своего правления он сурово наказывал всех тех, кто участвовал в племенных раздорах и платил черной неблагодарностью прежним эмирам, и одновременно покровительствовал своим доброжелателям. Он, как и его отец, покровительствовал религии и улемам, укреплял шариат, как это подобает мусульманину. Он назначил мухтасибов, и поэтому в дни его правления дочь лозы вынуждена была сидеть за завесой добродетели[28], а звуки флейт и бубнов почти не раздавались из внутренних покоев. Насрулло во всех краях наказал должным образом врагов своего отца, Владения эмирата при Насрулло стали расширяться, ему подчинились все земли до Коканда и Кеша.

По натуре своей он любил красивых мальчиков и юношей, которые заняли большинство государственных должностей. В его свите всегда было много юношей, обликом подобных пери. С улемами и учеными он общался редко, разве только при крайней необходимости. Для упрочения своей власти он усмирил племенных вождей, а таджиков и иноземцев назначил на должности. Этот дурной пример он заимствовал у отца, эмира Хайдара, который, столкнувшись с раздорами и племенными междоусобицами, усмирил старшин и глав племен и стал после этого спокойно править. На первый взгляд подобные действия казались спасительными для государства, но впоследствии они принесли очень большой вред окраинам страны, так как во время правления его сына, эмира Насрулло, эти старшины и главы племен не могли выполнять никаких обязанностей и отдавали области врагам:

«Ты сажай такой саженец, который будет плодоносить вечным счастьем.»

Одним словом, спустя пятьдесят лет, дела государства и религии стали приходить в упадок. Поскольку эмир Насрулло возложил дела конфискаций на войско, то чиновники и сборщики податей были вынуждены притеснять народ и отбирать у него имущество. Улемы также стали опасаться преследований эмира. Он отправил многих из них без всякой вины в ссылку по разным окраинам.

Никто, будь то улем или военачальник, не смел объяснить правителю сущность шариата. Все, что нравилось ему, Насрулло твердо считал шариатом м действовал не задумываясь, а то, что приходилось ему не по душе, он считал противным шариату. К тому же, Насрулло требовал от улемов, чтобы они одобряли своей фетвой те его действия, которые шли вразрез с шариатом. Стоило кому-нибудь дать фетву в соответствии с шариатом, но вопреки его желанию, как эмир в скором времени приписывал ему какое-либо преступление и приказывал конфисковать его имущество, а самого выслать. Те сто малых домов в Бухаре, которые принадлежат эмирскому двору, перешли к нему после незаконной конфискации имущества и наследственных владений.

А некоторые продажные улемы во имя мирских выгод давали фетву, которая гласила: «Все имущество подданных принадлежит падишаху, у народа нет права собственности ни на что. Если падишах отберет у своего подданного что-либо, то он только распорядится своей собственностью, в этом нет никакого насилия». Именно поэтому в новой, тегеранской «Равзат-ас-сафа»[29] написано: «Эмир Насрулло — узбек, в соответствии с фетвой таких улемов, как муфтий Махдум Намангани, дозволил педерастию, и это считалось основанием для занятия педерастией».

Он был осведомлен о всех делах эмиров, войска и улемов, к каждому человеку относился в соответствии с его достоинствами, не подвергал людей позору без достаточного основания. Во время его правления народ и войско пребывали в колыбели безопасности и покоя, в стране всегда царили дешевизна, обилие продуктов и благоденствие.[30]

У него был только один сын — Музаффар. Видя, что сын по природе человек недалекого ума, Насрулло, заботясь о народе и войске, не хотел, чтобы он унаследовал его трон. Поэтому он провозгласил своим наследником одного из внуков, сообщил об этом в завещании некоторым эмирам и покинул этот бренный мир в месяце мизан[31] тысяча двести семьдесят седьмого года[32]. Он царствовал тридцать пять лет, прожил пятьдесят шесть, родился в тысяча двести двадцать первом году, тринадцатого раби-ал-аввала[33], за пятьдесят две минуты до восхода Солнца под знаком Тельца в двадцать шестом градусе.

После его смерти знать стала колебаться, кого провозгласить правителем — сына или внука. Одни говорили:

— Царство передается по наследству, право на стороне сына.

А другие возражали:

— Нужно придерживаться завещания.

Победу одержали сторонники сына и Музаффар был вызван из Кармины[34]. Седьмого яня раби-ал-аввала тысяча двести семьдесят седьмого года хиджры,[35] спустя пятьдесят две минуты после восхода солнца Музаффар вступил на бухарский трон под знаком Скорпиона в десятом градусе, Юпитера — в десятом, Сатурна и Марса — в пятом, когда Луна находилась напротив Юпитера, а Венера — напротив Марса.

Такое сочетание предвещало, что при нем улемы и люди ремесла будут почитаемы для виду. Противостояние Марса Венере предвещало, что религия будет слабеть, что народ, знать и вельможи будут терпеть убытки. В действительности, так и было.

Укрепившись на престоле, эмир Музаффар жестоко расправился с теми, кто ратовал за выполнение завещания. А внук, который по завещанию должен был наследовать Насрулло, тоже сбежал и скрылся из Бухары. Эмир уничтожил всех его сыновей и внуков и ни один из них не смог спастись в какой-либо области. Очень скоро он сместил с должностей везиров и других высших чиновников, назначенных отцом, конфисковал их имущество и назначил на их места своих верных людей. Войско и народ были недовольны этими действиями эмира.

Последователи эмира, прибывшие из Кармины, были все как один, низкими людьми по той причине, что эмир Насрулло ссылал в Кармину всех неугодных ему лиц для исправления и говорил при этом: «Пусть послужат сыну, тогда узнают цену мне.» Когда они, вопреки своим ожиданиям, были назначены на государственные должности, то стали пить кровь людей и обращаться с ними грубо, жестоко, как мелкие чиновники. Поэтому жители Бухары стали считать жителей Кармины жестокими.

И, таким образом, чиновники стали творить насилия, а народ не хотел так легко отдавать свое имущество, чиновники же крали из податей. Число жалоб стало увеличиваться, но никому не было дела до этого.

Музаффар, в первые 2–3 года на те средства, что остались от отца, совершил походы в Гиссар, Коканд, завоевал силой оружия некоторые земли и беспощадно расправился с тамошними жителями. Но вскоре все эти земли подняли восстания. Эмира же, когда он одержал несколько легких побед, обуяла гордыня фараона, он уже не признавал в мире никого, кроме себя, и выносил решения по вопросам шариата так, как вздумается ему.

Например, за небольшую кражу, он карал смертной казнью, а убийцу даже не наказывал. Он бросал людей в тюрьмы за малейшее преступление, причем самый малый срок заключения был три года, и самый большой — семь лет. А когда же тюрьмы переполнились, он приказывал казнить заключенных целыми толпами. Он казнил с конфискацией имущества большую часть военачальников, служивших его отцу, а подлецов с рабской душой поставил над народом.

Во время завоевания Мавераннахра[36] Россией войско было в обиде на эмира, а во главе его стояли люди низкие, невежественные и безинициативные, и поэтому оно обратилось в бегство, считая позором служить рабам, так что все области оказались под властью России.

А произошло все это потому, что жалованье одного воина делили на четыре части и отдавали четырем воинам, а танхо одного начальника отдавали двум. Эмиры не соглашались с этим. Так как все эти люди были низки по натуре, словно базарные торговцы и истопники бань, то, что бы они ни крали из казны, считали для себя удачей и радовались, полагая, что «пусть пройдет сегодняшний день, а завтра — будь что будет».

Главным везиром в ту пору был Мухаммад-шах кушбеги. Это был человек глупый и безграмотный. К тому же, он постоянно болел и никогда не мог высказать эмиру хоть малейшую частицу правды. И никто другой также не дерзал слова сказать эмиру в интересах государства. И, естественно, общество и дела государства пришли в полное расстройство, войско и народ покинул покой. А ведь процветание страны зависит от ума и твердости характера везира. Если в каком-либо государстве везир неразумен, то приходится только жалеть о таком государстве.

Примером тому служит следующее: в середине правления Насрулло отряд русских подошел к берегу Сыр-Дарьи и построил там небольшую крепость. После многократного посещения этой крепости некоторые разумные мужи, предвидевшие последствия событий, доложили эмиру, что русских надо изгнать оттуда, ибо в скором времени они продвинутся еще дальше вглубь и причинят неприятности мусульманам. Эмир ответил на это:

— Россия — великая держава, мы не можем противостоять ей, ведь она выступает даже против Европы и Турции. Земля, которую они заняли, не наша и у нас нет прав претендовать на нее, ведь они могут ответить: «Эта земля без хозяина. Если она вам нужна, почему вы не заняли ее раньше?» К тому же они станут нашими врагами, а сейчас же, хотя на словах, находятся в дружбе с нами. А если когда-либо случится так, что они вступят на нашу землю, то тогда дело будет иначе: или отдадут захваченное, или отберут все, что у нас есть.

И действительно, пока был жив Насрулло, Россия не переходила Сыр-Дарьи, признавала его самым могущественным из всех правителей Туркестана и покровительствовала ему. А вскоре после его смерти Россия двинула свои войска на Ташкент и после небольших боев захватила город.

Когда Ташкент был осажден русскими, эмир Музаффар решил совершить поход в Коканд. Некоторые доброжелатели советовали ему отказаться от похода на Коканд и двинуться на Ташкент, чтобы помочь мусульманам. Но они не смогли внушить эмиру этой мысли. Он двинулся на Коканд и завоевал его. Потом продвинулся до Узганда, разорив город и захватив в плен большое число мусульман. Эмир и его войско совершили столько насилий, что жители этих областей возненавидели его. Одни бежали, покинув родные края, другие лишь ждали удобного случая. После возвращения эмира с войском в Бухару, завоеванные области до самого Ташкента отмежевались от эмирата и вошли в состав России. А отмежевались они потому, что воины эмира из-за отсутствия порядка при завоевании грабили и забирали все, что ни попадалось под руку и чинили насилия над женщинами и детьми. А сам эмир даже не пытался снискать расположения жителей и воинов тех областей и был занят исключительно удовлетворением своих чувственных наклонностей. Все, кто содействовал ему в этом, был в чести, а другие — нет. И, конечно, после возвращения эмира те края восстали.

До присоединения Ташкента к России, когда эмир собирался походом на Коканд, автор этих строк посетил эмирскую ставку по одному важному делу. Военачальники прибыли к эмиру на совещание. После окончания совета один из везиров вышел, и я спросил о том, что там говорилось. Он ответил:

— Часть военачальников советовала эмиру двинуться в сторону Ташкента, но это не понравилось ему, и он соизволил ответить: «Под Ташкентом победил какой-то нукер России, мне зазорно выступать против нукера. Если я двинусь против них, то прямо на Москву».

Он произнес такие слова только потому, что Россия представлялась ему чем-то вроде среднеазиатских ханств. Одержав победы над этими ханствами, он полагал, что одолеет и Россию.

Действительно, если человек слышит о чем-либо, чего прежде не видел, то представляет себе это по виденному им ранее, так что это представление укореняется в нем. Например, если мы услышим, что Стамбул — большой город, цветущий и благоустроенный, то в нашем воображении возникает виденный нами прежде город, и мы подумаем: «Стамбул, по-видимому, такой же». А между тем в действительности, между обоими городами может существовать резкое различие. Или, если мы услышим, что Османская держава огромна, то в нашем представлении возникнут атрибуты нашего государства, и мы скажем: Да держава, по-видимому, похожа на наш эмират», хотя между ними колоссальная разница. Но если у нас есть хоть чуточку ума, то мы не удовлетворимся своими мнениями и начнем изучать этот вопрос, пока не узнаем обстоятельно о процветании Стамбула и державы султанов османских, о превосходстве той державы над нашей.

Поскольку эмир Музаффар по своей природе был глуп и ограничен, то он не смог подметить различие между Россией и эмиратом. А причина ограниченности правителей наших стран в том, что, когда ребенка отнимают у кормилицы, то ему берут наставника, чтобы тот научил его письму и грамоте. К нему приставляют также двух-трех мальчиков — рабов, которые день и ночь находятся при нем и служат ему. Наставник приходит к нему со страхом и почтением и учит его, если тот захочет, а если не захочет, то наставник не смеет заставить его, так как боится лишиться куска хлеба.

Когда такой ребенок научится писать и читать, его немедленно назначают правителем какой-либо области, а вместе с ним отправляются его слуги, которые получают от него разные должности. И никто не в силах внушить что-либо разумное такому правителю, он вообще не представляет себе, что в мире существует что-либо разумное и дельное, кроме еды и облегчения от нее, плотских наслаждений и верховой езды. А его приспешники только и знают, что поддакивать ему и во всем подчиняться, и не могут высказать ничего умного. Правители наших стран не получают воспитания и образования с младенческих лет, не видят жизненных трудностей и чужих стран, не получают наказаний от учителей, не испытывают ни нужды, ни голода, не изучают литературы и не читают исторических книг, и не слышат о них; когда же они становятся носителями власти, то их обуревает гордыня фараонов, и под небом они видят только себя и никого более. Все решения они выносят по своему слабому разумению, а потом подгоняют его под шариат или традицию.

В конечном итоге они не получают от власти полного удовольствия, навлекают на себя излишние тревоги и подвергают народ мучениям, так как удовольствие от власти можно получить только в том случае, если она покоится на разуме. Искать же покоя и успокоения во власти без посредничества разума и разумных мужей невозможно, если не ограничиться, как животному едой и плотскими наслаждениями. Но ведь на это способна любая скотина.

Короче говоря, после завоевания Россией Ташкента Джизак был признан пограничной крепостью Бухары и даже воротами Самарканда. И поэтому, считая оборону этого города необходимой, на нее израсходовали более ста тысяч танга. Вокруг города были воздвигнуты укрепленные стены, а в городе поставили гарнизон, чтобы он задержал и отбросил русские войска.

Главнокомандующим войсками был назначен Якуб кушбеги, один из бывших рабов эмира, хотя он ни разу в жизни не участвовал ни в одном сражении и даже не слышал ружейного выстрела. Даже самый последний мусульманский воин постыдился бы служить под его началом.

Русские еще не двинулись на Джизак, а в Бухаре учащиеся медресе, духовенство и улемы уже подняли крик, что всем старым и молодым, простым людям и знатным надо идти на священную войну против неверных. Эмир, когда ему рассказали об этих событиях, удивился и волей-неволей вынужден был выступить в поход и стал готовить войска. Снарядив армию всем необходимым для похода, он поспешно выступил из города с большим войском и велел вывести тридцать пушек и несколько верблюдов с боеприпасами. Когда они вошли в соприкосновение с врагом, порох и ядра все еще были в Бухаре. Все снаряжение было в беспорядке, а порох для ружей был такой мокрый, что нужен был целый костер, чтобы он вспыхнул.

После выступления войска в городе раздался всеобщий призыв к священной войне. Ночные сторожа стучались в двери и кричали: «Поторапливайтесь!» Горожане, которые никогда в жизни не слышали звука выстрела и не участвовали в сражении, полагали, что священная война — нечто подобное борьбе или конским скачкам. И каждый вышел с трехгазовой дубинкой в руке, а некоторые привязали к концам дубин куски железа, чтобы ответить ударом на удар противника.

Да, странные дела тогда творились! Улемы призывали к священной войне, сами не зная, когда и в силу чего она необходима, как вести ее. Никто не интересовался, каков противник и чем он вооружен, в каких случаях следует объявлять всеобщий призыв на войну. Люди не понимали, для чего существует войско, поглощающее доходы целой области, зачем народу содержать это войско. Они не знали, что всеобщий призыв нужен тогда, когда войско потерпит поражение, все воины будут убиты и некому уже будет сражаться, что только тогда дойдет очередь до простых подданных. Ведь на то они и содержат войско, чтобы оно защищало их от врагов, став щитом против стрел. Воины задолго до войны получают цену за свою кровь, вовсе не народ должен воевать, чтобы защищать войско. В мирное время войско сосет кровь подданных, а во время войны оно посылает их на сражение — нечего сказать, новый порядок, которого не знает ни одна страна.

На самом же деле правители, когда предвидится опасность со стороны неверных, обязаны обучать подданных стрельбе и иным средствам обороны, чтобы они могли в необходимый час объявить всеобщий призыв. А всеобщий призыв, объявленный согласно шариату, означает, что ему подлежат подготовленные люди, а не толпы женщин. Если же призыв относится и к женщинам, то это означает, что поскольку мужчины обучаются обращению с оружием, то и женщины должны обучаться. Следовательно, подданные должны отправляться на войну только при знании военного дела, если хотят отразить неверных. И вовне не следует отправлять толпы бедняков, равных женщинам по своему положению, на убой, когда войско не ведет никаких военных действий. Не говоря уже о неспособности и слабости таких правителей, они подобными действиями навлекают на себя ответственность за невинно пролитую кровь большого числа людей и не могут отразить вторжения неверных. Напротив, они только совершают бесполезные действия, основанные на невежестве и ограниченности.

Короче говоря, таким путем было собрано огромное войско. Люди разных сословий, одни с энтузиазмом, другие с. отвращением, шли на войну, как полагали некоторые, на десять дней, как думали иные — на месяц. Видя это сборище, которое раскинулось в длину и ширину на два фарсаха, его величество эмир решил, что этим походом он дойдет с победой до Петербурга — столицы империи. Он не знал, что:

«Разбросанное войско не пригодится в деле,

Две сотни воинов лучше сотен тысяч необученных»

Эмир важно и торжественно делал малые привалы через каждый полфарсаха и пребывал на больших стоянках подвое суток: звуки литавр, барабанов и труб подирались до небосвода. Он вел себя так, словно Фаридун и Афрасияб[37] находились в его свите.

Приблизительно за два месяца он дошел до Сыр-Дарьи и остановился в местности Сассик-Куль. Газии благословенного войска еще до прибытия на место раскаялись в своем участии в священной войне и стали выискивать способы бежать, так как в пути их скудные припасы иссякли и им пришлось просить подаяние.

Русские же не знали истинного положения вещей у противника и были в тревоге. Они даже склонялись к перемирию, так как по историческим книгам знали о могуществе Тимуридов и узбекских ханов. К тому же они видели перед собой войско, которое словно саранча, покрывало всю равнину и опасались несчастия. Они посылали людей и писали письма, но это не подействовало на правителей нашей несчастной страны — или они сами не поняли противника, или не смогли убедить эмира. Волей-неволей два войска столкнулись. Раздались звуки труб. Русских там было всего полторы-две тысячи, но они наступали словно железная стена, а газии нашего войска с каждым их шагом отступали назад, чтобы окружить русских, заманив их предварительно в пересеченную местность, и захватить в плен.

Там, где остановился эмир, был разбит роскошный шатер. До поля сражения было пол-фарсаха, так что доносился гром барабанов. Эмир сидел в тени навеса и играл в шахматы, а перед ним рассказчики и певцы рассказывали и пели газели, а сам он постукивал ногой в такт барабану. Время от времени он посылал слуг сказать начальнику артиллерии Салимбию и командующему войском Шерали, чтобы они не давали воинам грабить казну русских и захватили бы побольше пленных, дабы использовать их на военной службе в эмирате.

В тылу войска, туркмен Яхъяхаджа, исполнявший должность ахувда, забросив за плечо свободный конец чалмы и держа в руках большой лист бумаги, при всей своей глупости, призывал народ к священной войне и стойкости. А русские, между тем, захватили наши пушки и дали по газиям несколько выстрелов картечью. Все ждали только повода к бегству и пустились наутек. Раньше всех бежал, бросив чалму и лист, ахунд, Яхъяхаджа. Когда донесли эмиру, что войско изменило ему и бежало, растерявшийся эмир не успел даже повязать чалму и одеться, бросил шахматы, вскочил на взнузданного скакуна с простым, без украшений седлом, и поскакал в чем был.

Наш народ ни разу не участвовал в войнах с регулярными войсками и не слышал о них, если и слышал, то не верил. Поэтому газии не знали, что победившая армия не преследует бежавших воинов, и все мерили на свою мерку. Они побросали все, что было на них и разбрелись в разные стороны, куда глаза глядят, так что часть их, отступая, угодила прямо к русским частям. Русские, узнав о том, что случилось с ними, кормили, поили их и отправляли по домам. Они шли реками, равнинами, горами, бессчетное множество их погибло в степях и реках, став добычей барсов и речных чудовищ. И никто не принес о них никакой вести, а оружие, снаряжение и провизия их остались на месте. Были там и готовые кушанья в котлах и разложенные по тарелкам, чай, разлитый в пиалы, так и стоял на скатертях. После их бегства русские даже не заглянули туда. Степные казахские и киргизские племена подобрали эти богатства, подсчитать которые не в состоянии был человеческий ум.

А эмиру во время бегства даже некогда было оправить нужду свою, и он помочился прямо не сходя с седла, и шаровары его при этом сильно намокли. Вечером он остановился в кишлаке Хавос. К нему подоспело несколько слуг, и он велел им постирать шаровары. До рассвета следующего дня его догнали некоторые военачальники, и он двинулся к Самарканду, облачившись в новые одежды. В это время у него было около пятисот человек. Все войско, в котором насчитывалось двести тысяч человек, рассеялось, и все разбрелись по домам. Собрались они случайно, ни о чем не ведая, и разошлись так же, и никто не поинтересовался, кто явился и кто сбежал.

А причина этого бегства та, что во главе войска стояли бывшие рабы, однокашники эмира, служить под началом которых племена считали для себя позором. К тому же, жалованье войску не было упорядочено, ежемесячно, с опозданием на несколько дней, выдавали урезанные двадцать танга. А цены на базаре колебались из-за отсутствия надзора, и не было возможности содержать войско на таком жаловании. Цены на товары были высокие, и бойцы не могли прокормиться на свое жалованье. К тому же, в войске было много всяких голодных добровольцев, готовых умереть за кусок хлеба. Если бы были раскрыты двери казны, если бы каждому воину давали по шестьдесят дирхемов и установили бы твердые цены на базаре, то, возможно, люди не разочаровались бы и бросились на врага:

«Если жалеть золото на войско,

Оно не захочет обнажать меч».

Ведь без одежды и провизии воины сражаются только на шахматной доске.

Когда военачальники и остатки войска сбежались в Самарканд, эмиру следовало бы выяснить причины этой неудачи. Выяснив же, надо было устранить их и вновь принять от войска присягу. Первая причина нерадивости воинов на поле брани была та, что они не получали достаточного жалования; вторая — та, что войском командовали низкие люди; третья — та, что если кто-либо погибал на войне, то его дети становились нищими, а это приводит к тому, что человек перестает быть смелым. Ведь если человек подвергает себя какой-либо опасности, то делает это ради себя, жены, детей. И если нет такой заинтересованности, то ни один человек ни за что не будет стараться и не подвергнет себя смертельной опасности.

Еще одна причина поражения нашего войска — это та, что никто не знал о положении дел противника, а если и слышал об этом, то не верил. Я уже говорил об этом: они мерили противника своей меркой и поэтому удовлетворились трехгазовыми дубинами, которые годятся разве только, чтобы воевать с узбеками.

Они очень напоминают того гурца[38], который услышал в мечети проповедь о хаддже, о том, что остановка у горы Арафа[39] влечет такое-то воздаяние, а бросание камешков[40] — такое-то, а бег от Сафы до Марвы[41] приносит такие-то блага на том свете.

Гур растерялся и прямо из мечети, не заходя домой, и, не прихватив на дорогу ни припасов, ни коня, отправился в хаддж. Пройдя целый фарсах, он стал изнывать от жажды и голода испросил повстречавшегося бакалейщика:

— Сколько пути отсюда до хадджа?

— Ты что, с ума спятил? — ответил бакалейщик, — Отсюда до хадджа тысяча фарсахов, а ты еще и из города-то толком не вышел.

И этот паломник подумал: «Хаддж, оказывается, нелегкое дело, мне не нужно воздаяние, раздобытое с таким трудом», и вернулся к себе домой.

Подобно ему, нашим газиям внушали, что участники священной войны попадают в рай, что погибших от меча неверных немедленно берут в райский сад, «где текут ручьи»,[42] что если они убьют неверных, то станут газиями. И люди выступили в поход, воодушевленные такими посулами. Во-первых, до прибытия к цели иссякли их путевые запасы. Во-вторых, они убедились, что приблизиться к неверным и бросить в них трехгазовые дубины вообще невозможно и, отказавшись от благ этого и того мира, обратились в бегство. Увидев, что войску неверных предшествует огненный вал, они пожалели свою жизнь, не решились дерзнуть, и единственное, что им оставалось, было бегство.

Далее, для стойкости войска на поле брани необходимы: доблесть и величие души правителя, твердость духа военачальника, храбрость и отвага разведчиков, необходимо, чтобы начальники самолично участвовали в битве, обещая воинам золото и имущество. Невдалеке от поля битвы всегда должна лежать куча динаров и дирхемов с приставленным к ним чиновником, чтобы каждый, совершивший подвиг и нанесший урон врагу, тут же получал бы вознаграждение: за одного убитого противника — столько-то, за принесенную голову — столько-то, за захваченного у противника коня — столько-то.

Обещания вроде того, что если совершишь здесь подвиг, то будешь награжден в столице или что после поражения врага получишь выгодную должность, — такие обещания на поле брани никчемны, так как ни один разумный человек не станет жертвовать жизнью ради обещаний. Здесь вместо обещаний всегда нужны наличные деньги, а также список должностей, на которые тотчас же будут назначены отличившиеся.

В общем, когда с миски узбеков была снята крышка, и когда сошла позолота с их украшений и оголилась медь, русские испытали их и немедленно двинулись к Джизаку. Со стороны же Самарканда на оборону Джизака было брошено двенадцать тысяч воинов под предводительством нескольких военачальников, которые все враждовали между собой. Если один из них решал сделать остановку, то другой обязательно продолжал движение, если у кого-либо кони застревали в трясине, то никто не помогал ему. Среди них были и регулярные войска под предводительством афганцев, которые принимали прежде участие в схватках с регулярными войсками.

Все эти войска сгруппировались в Джизаке. Начальники регулярных войск стали советовать не отсиживаться в крепости, а дать бой за ее стенами. Но бывшие рабы эмира, которые осуществляли общее командование, не послушались их. Они подняли шум и крик, словно бабы. И никто не слышал того, что говорил другой.

Наконец, отряд регулярных войск из афганцев выступил из крепости, был окружен и уничтожен русскими. Остальные же глупцы, засыпали ворота крепости земляным валом, отрезали себе путь к спасению, открыли путь к гибели и оказались в осаде. Вскоре русские достигли крепостных стен, обстреляли крепость из пушек и ружей и снесли через полчаса часть стены. Человек сто ворвались в крепость, стали убивать каждого встречного и погнали газиев к городским воротам, которые накануне были засыпаны ими самими. А те бежали, спасаясь от врагов, нагнув головы к спинам бегущих впереди, и зады у всех были выставлены как горбы у горбатых. Вдогонку за толпой из двух или трех тысяч газиев с выставленными задами бежало трое-четверо русских солдат, которые стреляли из ружей по задам. Каждая пуля пронзала зады шести газиев и остывала в мягких частях седьмого. Они падали, не смея оглянуться назад и полагая, что их преследует тысяча русских, отправлялись в ад вместе со своим дерьмом, слыша отовсюду громкие крики: «О неверные! Убивайте грешников!»

Небольшое число беглецов поднялось на городскую стену; оттуда они спрыгнули вниз, поранив себе руки и ноги; с трудом добрались до Самарканда и рассказали об этих ужасных событиях, которые стали притчей во языцех и вошли в поговорку.

Когда русские захватили Джизак, то эмир не счел возможным оставаться в Самарканде и отправился в Бухару; ученые улемы и на этот раз объявили всеобщий призыв, и на этот раз в Самарканде собрались толпы мулл и простолюдинов, которые не имели ни малейшего представления о происходящем. Шерали, оставленный эмиром главноначальствующим в Самарканде, велел убивать этих добровольцев, мотивируя свой приказ тем, что из-за их подстрекательств и раздоров случилось столько бедствий и кровопролитий и что пока не будут казнены муллы, народ не успокоится. «Священная война состоит в том, — закончил он свой приказ, — чтобы убить суннитов,[43] если мы хотим обрести покой»…

Воины намазали печать кровью невинных мусульман и приставили к незаконному приказу. Испытав жестокость Шерали, народ Самарканда вместе со всеми прибывшими муллами и студентами медресе вступил в сражение с гарнизоном города, и кровь полилась целыми ручьями. Вести об этом доходили время от времени до неверных, а они говорили:

«Сколько бы их не погибло, это на пользу нам».

Однако, некоторые военачальники, возглавлявшие бухарский арьергард, вступили в переговоры, и мир был восстановлен.

Тогда жители обратились к военачальникам гарнизона в Самарканде. Смута была усмирена, и произошло примирение.

Никто не укажет, чтобы когда-либо, в какой-либо стране света были беспорядки, подобные этим! Странно то, что если кому-либо приходило на ум разумное разрешение вопроса, то он не мог никого убедить в том. Ведь удивительно: в нашем войске был в плену один большой русский начальник, Он при встрече с военачальниками всегда указывал пути сохранения нашего государства.

— Если вы хотите, — говорил он, — я добьюсь перемирия.

Во время побоища на берегу Сыр-Дарьи он предложил:

— Я заключу договор, что Россия не перейдет через реку, и что эта сторона будет принадлежать вам.

Во время событий в Джизаке он опять предлагал:

— Я договорюсь, что земли от Джизака и дальше вглубь останутся у вас. Я удовлетворю ваши желания так, как вы того хотите.

Но никто не послушался этих слов, никто не взялся доложить их эмиру, так как это могло прийтись ему не по душе. А русский начальник меж тем продолжал:

— Освободите меня и отправьте со мной одного человека. Я устрою все дела, ибо вы — не противник для России.

Военачальники соглашались на словах с этим русским, но как только расставались с ним, продолжали действовать по-прежнему и не докладывали эмиру.

А русские, не останавливаясь, подошли к Самарканду. Узбеки, полагаясь на пересеченность местности у Самарканда, питали пустую надежду легко захватить подоспевших русских, так, чтобы никто из них не спасся. Они рассуждали так: «Они не знают лощин и холмов местности. Мы сцапаем их в оврагах и отправим прямо в ад».

Когда русские подошли к берегу Самаркандской реки[44], наши пушки были на холме Чупан-ата[45]. Наши дали несколько выстрелов, но порох не воспламенился. Русские бросились в атаку, как дробь, и, не встретив сопротивления, вступили в город и заняли Кукташ[46].

И все эти пустые надежды были развеяны буквально в какое-то мгновение, и передние отряды бежавшего войска вступили в Бухару. Волей-неволей пришлось подписать перемирие. Пленный русский начальник был отпущен без всякой пользы. Эмир согласился выплатить сто семьдесят тысяч золотых динаров контрибуции, граница была проведена между Самаркандом и Бухарой, и наша страна с трудом спаслась.

«То, что совершает мудрец, совершает и глупец.

Но он совершает это, опозорившись».

Наши согласились уплатить еще такую же сумму, какую Россия наложила на страну для покрытия своих расходов во время войны, чтобы она больше не нападала на нас. В Петербург был послан бухарский царевич с посланием, миссией и этими деньгами.

Удивительно то, что еще до захвата Самарканда русскими, их командующий обратился с посланием к эмиру, обещая вернуть Бухаре земли от Джизака и заключить договор о союзе и дружбе, если к ним будет отправлен один из сыновей эмира с определенными полномочиями.

Но наши высшие сановники не согласились с этим и не стали убеждать эмира. Лишь после беспорядков в Самарканде наши правители, вынужденные еще уплатить военную контрибуцию, волей-неволей пришли к заключению о необходимости смириться.

В рассказах мудрых мужей говорится, что какой-то правитель велел сурово наказать одного жестокого чиновника.

— Он может выбрать себе любое из трех наказаний, — сказал он, — уплатить сто динаров в казну, получить сто ударов палками или съесть миску с человеческим калом.

Палачи и их сподручные принесли связку палок и миску с калом.

— Выбирай же, — предложили они.

— Опорожнить миску легче всего, — сказал наказанный чиновник. Он с отвращением глотнул два раза, ему очень не понравилось, и он сказал: «Уж лучше снести палочные удары».

Ему дали пятьдесят палочных ударов, он стал вопить:

— Я уплачу деньги, самое легкое!

Бедняга по своему недомыслию снес все три наказания.

* * *

В составе миссии в Россию, которую возглавлял бухарский царевич, находился и автор этих строк. В России я видел много удивительных вещей, описание которых хотя и выходит за рамки этого сочинения, но очень полезно и занимательно, так как повергнет в изумление разумных мужей и послужит целям нашего трактата. Поэтому я расскажу кое-что о том, что видел и слышал.

А причина моего назначения в состав посольства была такова. После присоединения к Бухаре области Кеша[47], покорения силой оружия Кенагасии[48], покойный эмир Насрулло решил отправить посольство в столицу России по случаю смерти императора Николая, который о гранился ядом после поражения от Турции и европейских держав в Крыму[49]. Ему на престоле наследовал сын Александр. Он в течение семи лет платил Турции контрибуцию, а затем в течение двадцати лет не вел никаких войн и провел государственные реформы.

Посольство из Бухары было отправлено как раз для поздравления Александра по случаю восшествия на престол, для сообщения радостной вести в связи с нашими победами и установления между обеими странами дружественного союза, от которого зависело благополучие и безопасность народа и войска.

Автор этих строк участвовал и в этой поездке. Мне было дано такое поручение: «Изучи внутренние порядки в той стране, присмотрись хорошо к государственному устройству и доложи его величеству эмиру. Ибо о делах соседних стран мы узнаем со слов купцов и путешественников[50]».

Во время второй поездки, эмира не было в Бухаре[51]: он поехал осматривать некоторые крепости. Все приготовления для посла-царевича[52] вел везир Мухаммад-шах кушбеги. Он отправил эмиру донесение:

— Все приготовления к отъезду царевича сделаны. Нужен только письмоводитель, который вместе с ведением переписки мог бы исполнять и обязанности имама посольства. Как только ваше величество укажет подходящую особу, тот и будет назначен.

Эмир на клочке бумаги написал: «Имярек бывал в России и знает дорогу туда. Пусть он и будет письмоводителем и имамом».

Мне же в те дни служба в войске или у правителей была ненавистна по причине отсутствия порядка в стране, и я. несмотря на неоднократные приглашения на службу, отошел от дел, поселился в медресе, довольствовался куском черствого хлеба, чтобы поддержать жизнь и часто цитировал стихи:

«Черствым хлебом довольствуемся мы и рубищем,

Ибо лучше переносить тяготы, чем бремя людских

Благодеяний».

И вот однажды вечером ко мне пришел человек от везира и вызвал в везират. Я явился, и кушбеги сказал мне:

— Завтра утром царевич покидает город. Соверши нужные приготовления, чтобы сопровождать его.

— Что же я могу приготовить за такой промежуток времени? — спросил я.

— Я написал эмиру прошение назначить тебе жалованье. Посмотрим, что он соизволит.

Рано утром я был снова в везирате.

— Готовы ли кони и сбруя? — спросил везир.

— А у меня в медресе нет конюшни, где бы я мог держать коня, — ответил я.

— Я просил эмира назначить тебе жалованье, — сказал везир, — он не соизволил ответить. Вставай, приготовься и скачи, ибо царевич отправился уже давно, постарайся догнать его.

— Прикажите дать мне коня из государственной конюшни, — настаивал я, но он мне ответил резко и грубо:

— Там нет лишних коней.

Тогда секретарь везирата знаками вызвал меня из комнаты и приказал предоставить мне коня из эмирской конюшни, но без седла и повода. Я так и сел на него и присоединился к свите царевича.

В составе посольства кроме слуг было еще сорок человек: десять чиновников, десять ясаулов, десять людей кушбеги, десять купцов. Чиновникам выдавали жалованья триста танга, ясаулам — сто, остальным — пятьдесят таньга, а на обязанности письмоводителя и имама лежали молитвы. Ну и ничтожество же этот везир, которому нужно было разрешение на выдачу ста или трехсот танга! А сам он не смог даже выдать мне одежды, не говоря уже о денежном жалованьи.

И всего удивительней то, что никто в посольстве не знал меня и каждый спрашивал:

— Мулла, куда вы идете? Кто вам нужен?

Я то смеялся от удивления и ничего не говорил в ответ, то отвечал, что еду вместе с ними. Наконец, подъехали купцы, среди которых оказались и мои знакомые. И тогда только привели в надлежащий вид меня и моего коня, а слугам поручили присматривать за моим конем. Этими купцами также никто не заинтересовался, не спросил — принадлежат ли они к свите царевича. Царевич, будучи очень юным, не интересовался сопровождавшими людьми и даже не знал, куда едет или куда его везут. А глава посольства, дряхлый старец, который вечно был во хмелю из-за обильных возлияний, ничем, кроме себя, не интересовался и ехал в стороне, словно не имел к этому сборищу никакого отношения. Если же кто-нибудь жаловался ему, то он отвечал:

— Ступай, жалуйся царевичу!

Если же кто-нибудь жаловался царевичу, тот отвечал:

— Ступай к дяде, он знает!

В таком беспорядке мы прибыли в Самарканд. Чиновники и смотрители дорог как Бухары, так и Самарканда, повсюду устраивали нам угощения, приносили всякие дары. Дядя царевича засовывал в дорожные мешки ткани и вещи. Когда же приносили кушанья, то тот, кто проявлял ловкость и налетал на них, словно муха, только пальцы свои пачкал, а расправлялись с ними прохожие и слуги самих чиновников. На ночь же многие из нас оставались голодными, а кони — без ячменя, так как провизию и фураж наш разворовали.

По пути никому не понадобилось написать что-нибудь или совершить намаз, так что в письмоводителе или имаме не было никакой необходимости. А тот, кто хотел, совершал где-либо в уголке, с омовением или вовсе без него[53]. А в Самарканде нас задержали в гостях на несколько дней, и тогда пришлось совершать намаз всем вместе, чтобы русские не подумали чего-либо предосудительного.

Вот тогда-то глава посольства стал жаловаться и стонать:

— Кушбеги не приставил к посольству имама и письмоводителя, а ведь мне надо отправить донесение в столицу и сообщить одновременно о приеме, оказанном чиновниками и наместниками Самарканда[54].

Купцы показали ему на меня:

— Вот имам и письмоводитель, он сидит в углу.

Тогда он вызвал меня к себе и определил мне постоянное место, так как я напугал их всех, заявив, что мне поручено сообщить по возвращении эмиру обо всем, что будут делать мои спутники. И все-таки, когда русский начальник выделил провизию и фураж, то снова поднялся скандал. Когда нужно было сделать кому-либо подарок, посол кивал на царевича, а тот на посла. А если приносили подарки посольству, посол говорил: «Это мне», то же самое говорил и царевич. И кто бы из них не получил, остальные члены посольства начинали шуметь, почему им не выделили доли.

Мы прибыли в Ташкент в таком позорящем нас состоянии. После встречи с генерал-губернатором посол отправил ему со своим слугой коня и подарки эмира. Губернатор дал конюху посла за труды ассигнацию в двадцать пять танга Российской державы. Целый день и всю ночь посол и конюх спорили. Посол требовал отдать эти деньги ему.

— Я нанял тебя за десять танга в месяц, — говорил он конюху. — На большее ты не имеешь права. Отдай мне эти двадцать пять танга, они принадлежат мне.

— Нет, мне, — возражал конюх.

Наконец, дело дошло до канцелярии русского начальника, и чиновник канцелярии отобрал деньги у посла и возвратил их конюху.

Когда мы из Ташкента тронулись по направлению к столице России, была уже осень. Я тут посоветовал послу:

— Мы приедем в столицу во время сильных морозов, как раз в середине зимы. Предположим, когда вы отдадите послание, русские отпустят вас назад, но вы не соглашайтесь и оставайтесь там до весны, так как вы — старый человек, а царевич — мальчик. Морозы в этой стране очень суровые, не дай боже, чтобы с вами что-либо приключилось.

— Да, конечно, так будет лучше, — согласился, посол.

Послание было вручено в начале месяца джади[55]. И сразу же он попросил императора отпустить его. На обратном пути мы с послом оказались в одной карете, и я сказал ему:

— Все, что вы говорили до сих пор с губернаторами и наместниками России, было не к месту и без, смысла. Вам предстоят еще две встречи с императором и везирами, поэтому надо приготовить несколько умных и деловых слов.

Я описал ему, поскольку у меня был опыт первой поездки, как происходят приемы у императора и как вести переговоры с везирами.

— Я не смогу запомнить столько слов, — сказал он. — Запиши все это, я выучу наизусть.

Я написал ему задаваемые вопросы и краткие, аргументированные ответы, и он днем и ночью повторял их, словно грамматические таблицы. А когда он вступил в приемную залу императора, он сказал такое, что не соответствовало ни написанному мной, ни советам переводчика.

Расскажу обо всем вкратце. Когда мы прибыли в столицу, нас встретили с почетом и уважением. Императора в городе не было, он уехал по делам в какую-то область. К нам был приставлен переводчик-иранец — человек ученый. Накануне возвращения императора посол пристал к переводчику, умоляя:

— Научи меня хорошенько, как вести себя с императором и о чем говорить с ним.

Переводчик сказал ему то же самое, что я ему написал.

— Напиши мне все это, я не запомню, — попросил посол.

Переводчик позвал меня и спросил:

— Что нужно этой развалине?

— Я уже написал ему все это, но он хочет чтобы и ты подтвердил.

Переводчик написал еще несколько фраз и предупредил, что первый прием у императора — это выражение дружбы и расположения. Там ни о чем другом, кроме дружбы, не следует говорить.

— А если я заговорю о землях?[56] — спросил посол.

— Ни в коем случае, не смей, — был ответ переводчика. — Если император проронит хоть слово по этому вопросу, потом от него нельзя будет отступиться. В России есть везир земель. С ним и разговаривай по вопросам земель, он даст ответы на все вопросы. Наши везири совещаются об отношениях с вашей страной и говорят: «Еще ни один из тюркских правителей не покорялся России, а теперь бухарский царевич прибыл с изъявлением покорности. Надо оказать ему хороший прием, чтобы это пришлось по душе другим странам, и вернуть завоеванные земли и еще что-нибудь.

Посол кивал головой и соглашался. Когда же его принял император, то он без приветствия схватил царевича за руку и произнес:

— Его величество повелитель правоверных[57] послали свет своих очей в надежде, что ваше императорское величество возвратит завоеванные у нас земли: Ташкент, Самарканд и Джизак.

Император велел перевести его речь, и переводчик изложил по-русски его просьбу. Император отмахнулся рукой, топнул ногой и ответил:

— Те области целиком подчиняются губернатору в Ташкенте, у него и следует просить об этом.

И он, отвернувшись от посла, взял царевича за руку, стал расспрашивать его со вниманием и предложил ему совершить прогулку по России, а приближенным наказал не огорчать гостя и показать ему разные зрелища. После окончания приема переводчик стал ругать посла.

— Что я тебе наказывал, и что ты сказал? Мне было очень неудобно переводить, и я с трудом это сделал. Ты пустил на ветер тяготы, перенесенные царевичем по пути в Петербург, А теперь ты можешь говорить о землях только с губернатором.

Посол был очень огорчен, не захотел нигде побывать и стал просить отпустить его.

— Не спеши, — говорил ему переводчик, — побудь здесь до весны, пусть царевич увидит все достопримечательности этой страны. Мы напишем ответ на привезенное тобой послание. Ответ каш задержался, так как его будут обсуждать во всех везиратах. Нужен, по меньшей мере, месяц для составления ответного послания. А еще вам должны сделать подарки взамен привезенных тобой.[58]

Но тот не согласился и продолжал настаивать, и нас отпустили в начале месяца джадй. Перед отъездом я сказал послу:

— Ты ничего не сделал и обрек себя и людей на казнь.

— Все сотворил господь, — отвечал он, — и бог всемилостив, он сохранит нас.

А я возразил ему:

— Если падишах велит расстрелять кого-нибудь, то умный человек не пройдет между стреляющим и приговоренным, полагаясь на то, что «бог сохранит». Ибо если стрела попадет в него, то пройдет насквозь, оставив смертельную рану. Мороз и снег для земли — это град стрел, от которых земля сморщивается и оседает до тех пор, пока не растает под солнцем месяца Хамал.[59] Сморщивается земля для сохранения разных семян, а оттаивает, чтобы дать им возможность для произрастания. Поэтому мороз для земли — нечто подобное вспашке. Пресвятой владыка ни за что не изменит порядка земледелия и не сделает теплым холодный воздух ради путешествия такого дурака, как ты. Поэтому отправляться в дальнее путешествие в летний зной и лютой зимой — глупость, и на такое дело отваживаются только дураки. Сейчас дует холодный северный ветер, осень предупреждает жителей земли: «О люди! Приготовьте все, что необходимо в морозы. О звери! Укройтесь в пещерах и логовищах. О пресмыкающиеся! Спрячьтесь в своих норках. Мы должны совершать на земле свои дела, какой бы вред вам это ни принесло».

Воистину, только глупец не слышит этих предупреждений и покидает в такие дни теплый дом. И вот в пути посол отморозил себе нос. Он вспух, как кувшин, посол все время стонал, а я отвечал ему:

— Не горюй, бог всемилостив!

Большинство спутников отморозило руки и ноги, и мы пробыли полтора месяца в одном из городов России, чтобы подлечиться, пока не наступила весна. За пропитание пришлось платить бухарским купцам, и каждый из них делал свой вклад, кряхтя и негодуя. Если бы посол не был так глуп, то провел бы это самое время в столице, и содержание людей взяло бы на себя правительство. Правда, он сам хотел поскорей добраться до Бухары, а не задерживаться где-то в пути, но по глупости не послушался совета добрых людей.

Далее. Когда мы ехали в Петербург, Россия объявила, что бухарский эмир признал ее власть и отправил в столицу своего сына. Англичане не поверили этому и послали специального человека для ознакомления со всеми обстоятельствами на месте[60]. И вот однажды, наш переводчик привел к нам англичанина, говорившего по-персидски, и объявил:

— Этот господин приехал из Англии; хочет говорить с вами.

Тот ученый муж стал рассказывать нам о бухарском после в Руме.

— Он пробыл в моем доме три дня. Он оказался глупым человеком, хотя мы его и считали бухарским Бу-Али.[61]

Затем англичанин сказал, обращаясь к послу:

— Император — великий государь, вы хорошо поступили, что начали мирные переговоры с ним, послав миссию. Теперь же вам надо постараться лет пятьдесят — сто соблюдать договор и сохранять мирные отношения, ведь от этого зависит благополучие народа.

На это посол ответил:

— Войны и распри между правителями возникают из-за недостатка. Нам принадлежали перечисленные мной земли. Их уступил эмир Насрулло на пастбища Дост-Мухаммаду афганскому[62], когда тот жил в изгнании в Бухаре. Сейчас эти земли находятся в ваших руках. А другие наши земли ныне завоеваны Российской империей. Если все эти земли будут возвращены, то каждый удовольствуется своими владениями и никаких войн и раздоров не будет. Если зам нужен покой, то верните наши земли, пусть император также вернет их, и мы вернемся к себе.

Англичанин только удивился этой речи и спросил переводчика по-русски:

— Что он говорит? Он не отвечает на мой вопрос, а плетет что-то совсем несуразное. Ведь эти слова должны исходить от нас, а не от него.

— Это глупый и тщеславный человек, — промолвил переводчик, — ему, может и курятника не дадут, а он претендует чуть ли ни на весь свет.

Англичанин задал послу другой вопрос:

— Когда вы сеете хлопок и сколько раз поливаете? Если вам для разведения нужны семена американских сортов, я дам. Это очень хороший сорт.

А посол ответил вопросом:

— Ты говоришь о шелковых коконах?

Я вмешался и сказал, что речь идет о хлопке.

— Когда мы ехали сюда, — заговорил посол, — на берегу Сыр-Дарьи были свалены тысячи мешков с хлопком. Если откроются пути, то купцы могут вывезти еще больше.

Англичанин засмеялся, встал и простился.

В самом деле, если бы посол вел себя разумно, то нам вернули бы некоторые области. Если бы даже он молчал, то сами везиры вернули бы какие-нибудь земли по случаю прибытия царевича. По крайней мере, он мог бы получить письменное обязательство, что Россия в течение ста лет не будет воевать против нас. И это хотя бы избавило наш народ от опасений, что Россия если и не завоевала нас в этом году, то завоюет в следующем.

Мы прибыли в Ташкент в таком позорящем нас состоянии. Царевич не терял надежды, что губернатор вернет Бухаре какую-нибудь область, но тот ограничился мелкими подачками и выпроводил нас. И вот мы в Бухаре. Эмир тоже надеялся на возвращение некоторых областей и огорчился, узнав, что этого не случилось из-за его собственной ограниченности и глупости посла. Он спросил меня:

— Видимо, глупость посла причиняла вам много неприятностей?

— Намеренно посол не делал ничего, — ответил я, — что было бы против интересов государства. Однако все, что он ни говорил, было не к месту, но он в этом не виноват. Вина здесь лежит на правительстве, которое назначает на ответственные посты подобных людей. Он очень напоминает мне обезьяну-сторожа.

— А что это за история? — спросил эмир, и я начал рассказывать:

— Некий садовник очень сдружился с обезьяной и не расставался с ней. Однажды он лежал и отдыхал в саду. Обезьяна взяла веер, чтобы прогнать мух. Но сколько обезьяна ни помахивала веером, мухи целыми роями слетались со всех сторон и садились на глаза и нос садовника. Выведенная из себя обезьяна подняла камень в десять серов, при помощи которого садовник взвешивал виноград, швырнула в мух и раскроила череп садовнику. Такова участь того, кто поручает свои дела недостойному.

— Что же делать, — промолвил эмир, — кушбеги рекомендовал его на это дело.

Я не стал говорить, что кушбеги глупее посла. Помню, однажды на собрании везир императора спросил меня:

— Я слышал, что бухарский везир Мухаммад-шах кушбеги человек хороший, но неграмотный. Как же он ведет дела везирата?

— Он стал везиром, — ответил я, — за долгую и верную службу эмиру, он с самого детства верный его слуга.

Императорский везир продолжал:

— Я же не говорю, что его надо повесить или заточить в тюрьму. Но ведь везират требует ума и грамотности. Везир должен быть разумным, образованным, чтобы он мог предотвратить вредное для государства. Способности везира должны быть почти такими же как у правителя, ведь везир — доверитель тайн падишаха. И если он неграмотен, то станет доверять государственные тайны своему письмоводителю, а тот не обладает способностями везира, и тайна неизбежно будет разглашена.

Я ответил ему:

— У нас очень мало государственных тайн, так как мы почти всегда живем в мире. Правда, у нас бывают личные секреты, но разглашение их безвредно.

— Хранение всякой тайны, — сказал еще везир, — признак благородства и человечности. Если падишах грешит и развратничает, то никто не должен знать об этом. Соблюдение этого условия предохраняет царей от недозволенных поступков.

О глупости нашего везира он узнал из следующего. Когда-то к нам прибыло для ознакомления со страной несколько русских начальников. Их обвинили в чем-то, заковали в цепи, отобрали имущество, а потом выпустили, придумав какой-то повод.

И действительно, если хорошо подумать, все изменения, все непорядки и недостатки в нашей стране обязаны своим происхождением слабоумию, недальновидности и ограниченности везира.

Конечно, упадок государства имеет видимые причины. И этой причиной, судя по всему, был Мухаммад-шах кушбеги. Во-первых, если бы у него было немного ума, то он не занял бы должности везира, попытался бы поискать в истории примеры тех, кто отказывался от должности везира со словами: «Я не способен на это дело», — так как мудрецы не стремятся к должности, если не видят блага для общества. Ни один разумный муж ради личного удовлетворения не возьмет на себя бремя эмира или везира, ибо это связано с возмездием в обоих мирах. Если и есть какое-то наслаждение в правлении, так это только в том, чтобы приносить пользу людям.

Наполнять и опорожнять желудок, да исполнять личные прихоти не есть подлинное наслаждение, и, в действительности, подобная личность нечто иное, как мусорщик[63] в облике человека.

Далее, как может быть везиром человек, который не способен доложить правителю простой правды. Ведь у везира должна быть некоторая свобода действий и власть, чтобы решать государственные дела. А если ему не дают свободы действий и власти, то он сразу же должен отказаться от должности везира, не боясь разгневать правителя.

Короче говоря, дело обстояло так: несколько русских и европейцев прибыли в Бухару по торговым делам и поселились в караван-сарае. Бухарские купцы, которые находились в это время в России, сообщили, что в Бухару отправились пять или шесть русских и европейцев, которые, по-видимому, являются шпионами и, следовательно, их следует задержать. Кушбеги приказал заковать их в цепи и заточить, а имущество конфисковал в казну. Задержанные написали через евреев в Россию, что их арестовали по приказу бухарского эмира, но они не знают почему и просят потребовать их освобождения. Один из задержанных оказался шурином императора, совершавшим поездку по торговым делам. Из Петербурга немедленно дали указание в Оренбург арестовать бухарских купцов, которые находились там и потребовать возвращения русских.

Тогда бухарские купцы написали кушбеги: «Отпусти их, ибо нас задержали здесь вместе с нашими товарами». Кушбеги освободил задержанных, вслед за тем бухарские купцы также были отпущены на волю.

А времени меж тем прошло месяцев шесть, затем распространились слухи о походе в Туркестан русских, которые захватили вскоре Ташкент. В это время один из моих друзей был по своим торговым делам в крепости[64] и по возвращении рассказывал мне:

— Я находился в Казалинске. Однажды в крепость въехала дорогая коляска, в которой сидел человек в шляпе с перьями. Говорили, что он едет из Петербурга в Бухару. Спустя два дня он вошел ко мне, попросил чего-то, и я удовлетворил его просьбу.

— Откуда ты? — спросил он меня.

— Из Бухары.

Потом он уселся и стал задавать вопросы:

— Если я прибуду в Бухару и буду служить вашим правителям, чем меня вознаградят? Я на многое способен: знаю военное дело и могу переводить с иностранных языков.

— Тебя назовут шпионом, закуют в кандалы и казнят, — ответил я ему.

— Меня не смогут убить, — продолжал он, — а если убьют, то даже десяти таких городов, как Бухара, не хватит, чтобы уплатить за мою кровь. Я служил четырем державам и от каждой получал ордена.

Он показал мне ордена разных стран и продолжал:

— Я — мусульманин, хочу помочь мусульманам Бухары и научить их военному делу, ибо вскоре между Россией и Бухарой будут военные столкновения и стычки.

— И до вас много ученых мужей бывало в Бухаре. Их арестовывали и убивали.

На этом наша беседа закончилась. Спустя месяц, завершив свои дела, я прибыл в Бухару. Тут я увидел этого человека — он шел вместе с русскими, освобожденными из тюрьмы. Я спросил его:

— Где вы были и чем занимались?

— Твои слова сбылись, — сказал он. — Когда я прибыл в Бухару, меня арестовали, даже не допросив, повели к ранее арестованным, но через несколько дней освободили. Я до сих пор не знаю, за что меня арестовали и почему отпустили. В действительности, меня послал император по делу вот этих русских, чтобы я добился их освобождения. Об этом просила императора его жена, так как среди арестованных был ее брат. Император вызвал меня к себе и сказал:

— Ты мусульманин, знаешь их порядки и законы, отправляйся в Бухару и добейся освобождения моего шурина.

Я прибыл в Бухару, и тут же меня арестовали, даже не спросив, кто я такой, а потом был отпущен вместе с ними, хотя никто за меня не ходатайствовал.

Когда же расследовали дело, то оказалось, что он — тегеранец Казимбек — учитель русских царевичей. Он был большой ученый, поэт, астроном и медик. Отбывая в столицу России, он взял с собой три вещи: разбитый кувшин, полусгоревшую деревянную ложку и сломанный глиняный подсвечник. Он положил все это перед императором и произнес:

— Это кувшин бухарского правителя, он совершает из него омовение. Вот этой ложкой он изволит кушать, а вот на эту штуку ставит свой светильник. А все иные годные предметы у этих тюркских правителей — из твоей страны: ситец, шерсть, железо, бронза, серебро, золото, сахар и т. п. Если не продавать им этих товаров, то они будут ходить в чарыках, а покрывать головы куском шерстяной материи и одеваться в грубые одежды из мешковины.

Земля делится на пять частей (а по европейскому делению — на четыре), и одна часть — это Туркестан, которым владеют тюрки — потомки Яфета[65]. Живут там кочевники. Во главе каждого племени стоит правитель, получивший власть по наследству или же захвативший ее. Они не подчиняются никакому правительству, а земли их не входят ни в какое государство. Все они претендуют на власть, не имеют никакого представления о том, что творится в мире, арестовывают и заковывают людей в цепи по своему усмотрению и конфискуют их имущество. Они и понятия не имеют, что кроме их краев существует какая-либо иная страна и иные правители помимо них. Покорение этих земель — одна из главных задач нашего государства, так как в этой стране, протянувшейся на двадцать градусов в длину и четырнадцать в ширину, живет бесчисленное множество людей. Земля там орошается и растут на ней цветы и разнообразные фрукты, словно она — лучшая возделанная часть земли. Она уже долгие годы неизвестна людям, как Америка в свое время. В горах там — россыпи драгоценных каменьев. Можно без преувеличения сказать, что ни на севере, ни на юге нет другой такой цветущей, прекрасной страны. Положение их везиров такое, эмир их эдакий, а вот их оружие! Если эти земли войдут под власть России, то численность войска возрастет на пятьсот тысяч человек, и после этого не будет никакой заметной убыли в их населении. Завоевание этой страны не требует больших затрат. Десять тысяч солдат завоюют её целиком без труда.

Выслушав это, император приказал отправить войска, завоевать эти земли и включить в состав России — цивилизованного государства, так как, заявил он, земли не лишены владельца и страны — правителей, чтобы подобные животные, величая себя эмирами и везирами, могли своевольно вытворять насилие и делать, что хотят.

После этого началось наступление русских на Ташкент и произошли всем известные события.

Если хорошенько вдуматься, то упадок и разорение нашей страны произошли из-за неразумности и неспособности правителей и везиров. Если бы у правителя был разум, то он не назначал бы такого дурака везиром. Если бы везир был способным и знал свое дело, то он не стал бы арестовывать иностранных купцов по доносу или хоть рассмотрел бы их дело после ареста и приговорил бы к наказанию или освободил бы их.

Другой причиной наступления русских на Мавераннахр был Шахрух-бий. Насириддин-шах[66] долго просил императора наказать правителей тюркских стран, и прекратить тем самым насилия, убийства и продажу людей в рабство. Россия, желая уважить его, решила завоевать эти области. А дело было в том. что после восшествия Насириддин-шаха на иранский престол его двоюродный брат, Шахрух бежал из Тегерана в Бухару.

Опасаясь, что новые правители Ирана причинят ему неприятности, так как то был иранский принц, эмир Насрулло хорошо отнесся к Шахрух-бию и назначил его командующим войском и начальником арсенала. Шахрух-бий доказал свою преданность эмиру на деле и совершил много подвигов, победил многих врагов эмирата и завоевал много новых областей. Бухарские военачальники плели много интриг против него, но безуспешно, так как змир Насрулло после казни Абдусамадхан Наиба убедился в кознях окружающих и раскаивался в своей поспешности. Когда же на бухарском престоле утвердился эмир Музаффар, военачальники обвинили Шахруха в разврате и пьянстве, а также в приверженности к внуку покойного эмира, убедили мира в его измене и добились его заключения в тюрьму.

В действительности, земли во владениях правителей Мавераннахра невелики, но, тем не менее, несколько правителей претендуют здесь на самостоятельность — в Коканде, Кашгаре, Хорезме, Бухаре и даже в мелких владениях, таких, как Гиссар, Мастчи, Куляб. Когда эти правители приходят к власти, то дрожат над ней, словно ивовый лист, и не доверяют ни одному своему приближенному. Они живут в вечном страхе, что их могут лишить власти. Если такой правитель и возвышает кого-либо, он не дает ему свободы действий, опасаясь, что тот восстанет против него.

Сановники же в этих краях не желают чьего-либо успеха или продвижения, они не дают приблизиться к правителю какому-либо способному человеку, опасаясь, что обнаружится их неспособность и в результате, их могут отстранить от должностей. Поэтому жители этих стран не знают покоя, они видят лишь горе и несчастья, а удовлетворены бывают лишь низкие люди.

Действительно, если мусорщика назначить главным в бане, то он сочтет это за большое счастье. А люди великие духом стыдятся ходить в баню и видеть банщика, поэтому устраивают баню у себя дома.

Вернемся к нашему рассказу. Когда Шахрух-бий находился в заточении, как раз и были арестованы русские купцы и Казимбек.

В это самое время из Тегерана прибыл посол с письмом. Звали его Мирза Якуб. Он нанял комнату в караван-сарае и поселился с иранскими подданными. Он стал высказывать свои претензии среди афганских купцов в следующих выражениях:

— Я послан иранским правительством с тремя требованиями. Шахрух-бий арестован несмотря на то, что он происходит от Кеянидов[67]. Надо освободить его, чтобы он мог вернуться в Тегеран, а если не хотят отпустить его в Тегеран, то пусть остается здесь, но его не должны убивать. Далее, иранских подданных не должны продавать в рабство, а за туркменами надо установить контроль, чтобы они не вывозили рабов из Ирана и не продавали их[68]. И еще что-то в этом роде. Если они выполнят эти три требования, мы ручаемся, что предотвратим вторжение русских в Туркестан. А Россия уже решила присоединить к себе Туркестан. Но мы ведь тоже мусульмане и не хотим, чтобы наши единоверцы попали под пяту неверных.

Везир прослышал об этом и велел посадить Мирза Якуба вместе с русскими, а доложить эмиру о его требованиях он не посмел. В конце концов, он был освобожден по просьбе русских, которые сидели вместе с ним, и скорей бежал из Бухары, опасаясь вторичного ареста. И вскоре Шахрух-бий и его брат Хасан-хан были казнены, а весть об их смерти прибыла в Тегеран еще до казни. Тогда Насириддин-шах пожаловался императору, и тот сделал то, что всем известно.

Всесвятой и всевышний владыка если захочет отнять у кого-либо власть, то первым делом лишает его средств защиты. Затем он делает слух носителя власти глухим к истине, а перед жителями воздвигает преграду на пути совета и увещевания, так что все внешние и внутренние события смешиваются в своей пестроте, нить порядка теряется. Ведь если бы решения в нашем государстве выносились согласно божественному велению, то такого военачальника, как Шахрух, не сместили бы с поста начальника арсенала, ибо он более двадцати раз сражался против русских на Кавказе и нанес им поражения, которые подробно описаны в новой «Раузат-ас-сафа» Ирана[69]. И даже не исключена возможность, что сами русские, хорошо знавшие Шахруха, не вторглись бы в Туркестан. А казнь его они сочли благой вестью и решились на это дело.

Во время правления этого неумного и кровожадного эмира, кроме Шахруха, было убито еще много людей, способных на подвиги, таких как Ибрагим-бий парвоначи, Канаатмах-бий додхо, везир Азиз-бий кушбеги, начальник артиллерии Ибадулло-бий парвоначи и многие другие. Их места и должности заняли слуги — однокашники эмира, такие, как Шерали, Мухаммад-шах, Дурбин, Салим, Баратоск, которые в свое время с эмиром сменили заточение в дворцовой школе Бухары на опалу в Кармине и провели жизнь, служа эмиру, снося унижения и оскорбления. И как только они вступили в просторный мир, сразу же получили высшие должности в эмирате, и все их помыслы ограничивались едой и старанием сохранить свою должность. Если они становились правителями какой-либо области, то разоряли её и приносили людям огромный вред. А когда возникли трудности, они обратились в бегство, отдали земли врагу, а сами с позором и бесчестием пошли прямой дорогой в ад. Они подвели и своего эмира. Если эмир Тимур поднял знамя смелости и воинской доблести на четверти обитаемой земли, то они опустили его своей нерешительностью и неспособностью. Они опозорили Бухару и Самарканд, которые гордились своей справедливостью, религией и знаниями и отличались этим от других стран. И этот позор будет лежать на них до Судного дня, и не стереть его со страниц истории.

* * *

Победа русских под Самаркандом и присоединение его к России произошли в месяце мухарраме тысяча двести восемьдесят пятого года[70]. Вода и пища жителей Бухары стали как бы запакощены мухами[71]. Русские стали постоянно приезжать под видом путешественников или гонцов, что вызывало огромные непредвиденные расходы. А эмир, боясь разгневать их и опасаясь лишиться своей спокойной жизни, увеличивал в сто крат мусульманскую джизью со своих подданных, взимал её, применяя насилие, и выплачивал русским, чтобы выглядеть их другом и выказать покорность.

Все государственные дела у нас решаются по разумению эмира, а русские решают дела на основании определенных порядков» Поэтому наши отношения с другими народами не соответствуют установленным у них порядкам, а они придираются по каждому поводу к эмиру, что, мол, «ты поступил так-то, но это противоречит нашей дружбе, а вот такое твое решение противоречит твоей покорности, может быть, ты хочешь отложиться!» И опять бедный эмир насильно выколачивал из бедных подданных деньги и отдавал им в виде взяток и подарков, чтобы заставить их замолчать. Он жил в постоянном страхе, что ему предложат убраться с трона.

Владений у эмира стало меньше, страна сделалась маленькой, и он был вынужден выклянчивать кое-что у народа на потребу своего чрева. С этой целью на базарах, лавках и к мерам весов приставили специальных людей и назвали их аминами.

Если вдова приносила на базар моток пряжи и выручала три гроша, то два переходили к амину.

Если кто-нибудь продавал харвар дров за три дирхема, то два отбирали для амина. И странно то, что насильников называли аминами, тем самым увеличивая их вину. В казну стали взимать и ушр вакфов под предлогом, что эмир — главный мутавалли. А ведь мутавалли назначается для того, чтобы он выдавал содержание бедным студентам медресе и тем самым предоставлял им возможность учиться. Теперь же ушр получает эмир, а студенты и персонал медресе вместе с арендаторами в течение полугода ведут тяжбу и не могут получить свою законную долю.

А если в медресе или караван-сарае умрет какой-нибудь странник, то его имущество переходит в казну, и если даже объявятся наследники, то не смогут доказать своих прав на наследство.

Также обстоит дело и у начальника стражи. Если вор украл у кого-то много добра и тот приведет вора вместе с краденым, начальник отсылает имущество к себе домой, а пострадавшему говорит:

— Этот вор многое украл. Я расследую и верну тебе то, что тебе принадлежит.

И сколько бы ни старался потерпевший, ему лишь опротивеет и свое имущество и вид начальника. Хорошо, если он даром отделается, а не то еще ему придется дать взятку начальнику стражи. Происходит это примерно так. Если начальник видит, что потерпевший очень хочет вернуть украденное имущество, то обвиняет его в чем-нибудь и подвергает наказанию. Например, ему говорят:

— Из допроса этого вора выяснилось, что твоя жена поддерживала с ним связь, ходила к нему то днем, то ночью и давала ему много денег. Надо вызвать твою жену для следствия, устроить ей очную ставку с вором и допросить.

Владелец краденого имущества, который, конечно, непричастен ко всем этим обвинениям, начинает пугаться и опасаться, отдает начальнику стражи и его подручным все, чего они пожелают, и покуда жив, не пройдет больше мимо их дома.

А мираб берет взятку за право пользоваться в первую очередь водой, которая еще не выбилась из-под земли. Вода течёт и утекает, а давший взятку может так и не получить её.

Или же бывает так: в ожидании воды по нескольку раз сгоняют рабочих для очистки канала. И независимо от того, выходил человек на работы или нет, все равно заставляют платить две танга. Все эти деньги идут в казну, ибо каждый месяц или раз в два месяца на мираба или начальника стражи записывают сто тысяч танга и отправляют письмо с требованием передать какому-либо лицу или отправить в казну указанную сумму денег.

В каждое селение и кишлак назначены стражники для охраны людей на дорогах от разбойников. Содержат их на те же самые деньги. Но если даже когда-либо убьют и оберут дотла под носом у стражников, они не выйдут из своего помещения и не начнут поиски убийц. И никто с них не спросит: «Почему вы, будучи стражниками, не предотвратили это?» Более того, на дорогах чаще всего разбойничают сами стражники. А эмир думает, что на местах расставлены специальные войска, которые оберегают прохожих и проезжих от разбойников. Он не догадывается, что эти войска сами превратились в опасность на дорогах и грабят людей так, что больше не о чем беспокоиться, так как сюда не заглянут и разбойники.

Странно то, что на дорогах убивают много людей, что разбойники постоянно нападают даже на селения и убивают людей целыми толпами, а эмир и не ведает об этом, так как никто не докладывает ему об этом, под предлогом того, что такие неприятные вести могут огорчить его или навлекут немилость на того, кто доложил.

* * *

В правление этого эмира нововведений было сверх меры. Во-первых, танхо, который не мог обеспечить на военной службе одного ясаула, делили на четыре части. В других областях точно так же царили беспорядки и беззакония. Иногда людей, которые никогда не бывали в школе, назначали казнями или раисами. Дахьяк тимуридов стали выдавать большинству учеников начальных классов. И хотя к каждому делу были приставлены чиновники и эксперты, из-за беспорядка и множества людей, в дело вмешивались посторонние, стращали экспертов и добирались до источников доходов.

А в общем, в исламской общине был такой застой, подобного которому никто и никогда не видел и даже не читал в исторических книгах. Эмир и везир, улемы и военачальники были похожи друг на друга; все помыслы ограничивались хлебом насущным, хлеб же, которым утоляют голод, можно было раздобыть лишь путем унижений, почитаемых честью и счастьем. Все — подлые и благородные — ныне облачаются в драгоценные одеяния, надевают новые пышные чалмы, ни на кого не обращают внимания и не замечают в мире никого, кроме себя. Все поглощены лишь тем, чтобы быть знакомыми с эмиром, сидеть рядом с казием, стать собутыльником раиса и соседом начальника стражи.

Если же присмотреться к ним хорошо, то эмир никто иной, как развратник и кровожадный тиран, казий — заядлый взяточник и вымогатель, раис — продажный сводник и безбожник, а начальник стражи — пьяница и игрок, атаман разбойников и главный вор.

К числу мероприятий, проведенных эмиром Музаффаром для привлечения на свою сторону симпатий народа, относится то, что он положил в казну все деньги, собранные народом на священную войну. Если кто-либо нуждался в деньгах, то должен был обратиться к правительству, поступить на службу и получить деньги.

Далее, он скупил для эмирских садов почти все земли бедняков. Стоило ему где-нибудь увидеть фруктовый сад, как он сразу его покупал, чтобы все фрукты находились в казне. Всякий, кому хотелось поесть винограда, должен был обратиться туда, сослужить службу и скушать огурец.

Далее, всех музыкантов, певцов и чтецов он силой вынудил служить себе. Это относится и к танцовщицам и плясунам. Так что, если кто-либо хотел повеселиться, послушать музыку и посмотреть танцы, то должен был служить этому высокому чертогу, и тогда он мог получить наслаждение.

Эмир расставил повсюду специальных людей, мужчин и женщин, чтобы они приводили во дворец, на потребу ему красивых девушек, где бы ни обнаруживали их. А уж после этого, если кто-либо хотел жениться, должен был заявить об этом во дворец, чтобы ему оттуда назначили девушку, с которой он сочетался бы браком.

Вызывает удивление то, что некоторые тщеславные люди поступают на службу в надежде получить деньги. Человек служит год за годом до десяти лет, продвигается по служебной лестнице, эмир запоминает все, что было приобретено им за долгую службу, и в один прекрасный день отбирает все под пытками, придравшись к какому-либо пустяку. Бедняга пытается откупиться тем состоянием, которое он получил по наследству, но напрасно.

Если кто-либо добивается близости к эмиру во имя угощения, то за кусочек огурца он должен снести сто ударов по голове. Если кто-либо приходит во дворец, желая послушать музыку и посмотреть танцы, то он видит, что все певцы и танцовщицы покачивают от голода головой и бедрами и вопят от нетерпения. Посидит он, послушает, пока не проголодается, а потом сбежит. А если кто-либо обратится во дворец, желая жениться, то ему придется каждые два-три дня посылать жену туда, так как ею пользуются на правах общности.

И потому-то ко дворцу эмира доступ был открыт только глупцам и подлецам.

Всевышний и всесвятой творец своей совершенной мудростью даровал людям сомнение, неудовлетворенность и соблазны, которые проявятся в какой-либо области их общественной или семейной жизни. Если одни люди не берутся за какое-нибудь важное дело, считая его унизительным для себя, то другие возьмутся за него с удовольствием, и развитие мира держится на этом.

Когда судьба предрешает, чтобы Заххак[72], при всей его жестокости и безбожии, процарствовал тысячу лет, то, несомненно, разумным и справедливым мужьям противно служить ему и общаться с ним. Без сомнения, глупцам и подлецам дают власть для того, чтобы они привели страну к упадку и служили нечестивцу. Ведь каждый, кто обладает хоть небольшим умом, знает, что беседовать с эмиром лучше, чем с истопником, что роскошные ковры во дворце приятнее золы в бане, что яства во дворце лучше базарных кушаний, которыми питаются нищие. Если такому человеку будут наносить в день сто палочных ударов, с условием не лишать его благ общения с эмиром, то он предпочтет это всему, так как у такого глупца в мире одна единственная цель — это еда, облегчение от еды и плотские наслаждения, ничего другого он не знает.

Поскольку мир подвержен возникновению и исчезновению, то, когда какая-нибудь страна приходит в упадок, бог создает людей, которые своей мудростью и справедливостью приводят её в цветущее состояние, как мы уже говорили об этом раньше.

Для исполнения своих желаний эмир придумал еще один способ: на все должности и доходные места он назначил родителей молодых девушек. А человека, у которого не было дочери, считали глупцом, будь он даже мудр как Бу-Али,[73] и не допускали ни к какой должности, ни в войске, ни среди духовенства. Тех же, у кого были дочери, назначали на любую должность. И удивительно только, что вскоре такой человек оказывался в жалком положении, так как его прогоняли за то, что он ради этого мира совершил преступление против религии, согласившись на распутство своей дочери. Во дворце эмира, который был рабом плотских страстей, не было убежища для добродетелей. В первые годы правления эмир из стыдливости или, быть может, желая прикрыть разврат, сочетался каждый день с двумя-тремя девушками законным браком в присутствии муллы и опекунов, с чтением молитв. Этих девушек поселяли в эмирском дворце. Так как это стало доставлять мною хлопот, то они придали всему этому вид необходимого для государства дела.

Впоследствии чтение молитвы и присутствие муллы сочли излишним и ограничились произнесением слов: «я выдаю замуж», «я женюсь». Но вскоре и это сочли обременительным, отменили все формальности и остановились на одном условии, что если какая-нибудь девушка нравилась эмиру, то он согласно желанию, сочетался браком с ней и никого не тревожил. Когда же таких девушек, лишенных девственности, накапливалось пятьдесят или сто, то их выводили толпами и отдавали без выкупа каждому, кто хотел, будь он военный или невоенный. А во дворце начинали искать новых девушек.

Жители Бухары так привыкли к этому, что многие, чьи дочери даже еще не достигали совершеннолетия, приходили и заявляли эмиру:

— У нас дома есть добротный товар, достойный эмира.

И знатные, и простые люди примирились с этим, каждый считал своим долгом гордиться этим. Те, кто родился в это благословенное время, были убеждены, что этот обычай столь же древен, как мир. Дряхлые старцы, видя, как ловкие и беззастенчивые юноши, отвернувшись от религии отцов, промышляют такими делами, начинали подражать им и говорили себе: «Мы провели жизнь в бедствиях и страхе, но теперь никто не живет так и всё-таки земля не разверзлась, небо не обрушилось».

Многие старцы и юноши упустили из своих рук нить религии и действовали по принципу «что захочу». Каждый в вопросах религии без зазрения совести действовал так, как хотел, и никто не смел требовать ответа за это. Например, если шейх отправлялся из кельи в погребок на окраине города, или, если какой-нибудь пропойца претендовал на то, что он Баязид[74], то никто с него не требовал ответа. Или, например, если на базаре ман пшеницы продавали за двадцать танга, а лепешку — за сто танга, то никто не спрашивал, почему это так, а если и спрашивал, то не достигал цели, так как эмир по своей глупости назначил на все должности дураков, подлецов и мерзавцев, которые без его соизволения не могли решать ни одного дела. Поэтому все дела и прошения бедных людей и воинов непременно доходили до эмира. А у эмира, если и хватало терпения один-два дня возиться с этими делами, то на третий день ему это надоедало. Он уставал и перепоручал все жалобы народа везиру и казию, которые в течение нескольких дней делали все, что им заблагорассудится. Люди тогда снова обращались к эмиру с жалобой на то, что везир поступил несправедливо или казий оставил без внимания заявление. Эмир же по своей ограниченности, не разобравшись в нерадивости везира или казия, начинал ругать везира и казия и отклонял все жалобы народа со словами: «пусть не тревожат меня такими пустяками».

И люди, отчаявшись найти правду у эмира и везира, жалуются первому встречному и ищут защиты у кого попало, но ничто им не помогает. Поскольку они никогда не слышали о справедливости и не видели справедливого эмира и как только открыли впервые глаза, увидели беспорядок и беззаконие, то они только изумляются и никому из них не приходит в голову мысль: «Если нам не жаловаться эмиру о насилиях и бедствиях наших, то для чего он нам нужен? Уж не для того ли, чтобы он бесчестил наших девственных дочерей?! Зачем сажают правителя на трон?» Такая мысль никогда не приходит им в голову, а если и придет, то они не дерзнут высказать ее вслух.

Поскольку эмир по природе был развратен и похотлив, то во всех своих крепостях, от Карши до Кеша, он отстранил честных сельских старост, опасаясь восстания с их стороны, и посадил вместо них низких людей. Прибыв в эти края на прогулки, он ежедневно вызывал этих старост к себе на пир, дарил им царские халаты, чтобы они не прятали красивых девушек. Того, кто особенно усердствовал в этом деле и находил больше красавиц, отличали от других на приемах и одаривали больше других.

Этот порядок он установил будто бы для укрепления власти, так как, по его мнению, такие старосты в случае бунта смогут успокоить страсти народа. На самом деле, если случится бунт, то народ прежде всего обрушит палочные удары на головы подобных старост. Для удовлетворения своих желаний эмир раза два в году под видом заботы о народе и управления государством отправляется в эти крепости с пушками, с войском в десять тысяч воинов, с пышностью Тимура во время похода в Индию. При этом травят посевы дехкан, разрушают дома простых людей и после четырехмесячного отсутствия возвращаются в Бухару.

В то время четыреста или пятьсот старост в этих крепостях занимались сводничеством. А в самой Бухаре сводничеством постоянно промышляли десять подвод с людьми везира, которые возили девушек и днем и ночью повсюду, куда бы не ходил эмир. Десять тысяч воинов и столько же слуг — всего около двадцати тысяч человек, возгоревшись желанием к женам и мальчикам тех областей, куда прибывал эмир, ночью удовлетворяли свою плотскую страсть с лошадьми или своими слугами. А их жены в Бухаре каждую ночь отдавались двадцати тысячам мужчин, кроме тех, добродетель которых бережет Аллах.

Короче говоря, территория Мавераннарха, столицей которого является благородная Бухара, превратился в город Лота[75]. Разврат и прелюбодеяние возросли до такой степени, что того и гляди Бухара прослывет, как Египет времен фараонов, «страной развратников», Даже опасались, что этот благородный город будет погублен, как и град Лота, что вознесенные здесь будут унижены. О Аллах! воздай развратникам за их разврат!

Эмир Музаффар ввел во время своего правления еще один порядок: зрелища с танцами мальчиков, исполнением газелей и с канатными плясунами. В течение всего года во всех областях устраивали подобные празднества, повсюду раздавались звуки бубнов, чтобы народ не поддался влиянию ложных слухов и все время развлекался зрелищами, полагая, что всё спокойно и все смуты усмирены, что если бы государству угрожала какая-либо опасность, то эмир не был бы так спокоен и не предавался бы наслаждениям. И даже тогда, когда горожане умирали от недостатка воды или от высоких цен, раздавались звуки флейт и бубнов, танцовщицы танцевали, а канатоходцы выкидывали свои номера на проволоке. Люди пребывали в заблуждении и недоумевали: может быть русло Зерафшана переполнилось водой или, быть может, с неба вместо дождя стала падать пшеница? Ибо, в противном случае, чем же объяснить весь этот шум? Какие могут быть празднества, когда надо плакать и молить Аллаха о прощении, а не танцевать и ходить по канату?

Волей-неволей некоторые шли на зрелища и возвращались домой проголодавшись.

Во времена Музаффара был вечный праздник, всегда были пиры и музыка. Например, если наступал новый год, то пиры не прекращались целых два месяца. Затем наступали праздники жертвоприношения или разговения. Когда же кончалось это празднество, то начинались торжества по случаю обрезания или женитьбы царевичей. Странные это были пиры: благородным там ничего не перепадало. Во время этих пиров всякий сброд, шутники, мужеложцы и сводники уносили всякие яства целыми харварами. А больше всех доставалось молодым сводникам, которые приводили во дворец девушек и проституток. В эти дни с эмирского Арка для раздачи народу высыпали мешками изюм, целыми ящиками халву и всякие сладости. При этом одним разбивали головы, другим выбивали глаза, а хлеб и яства топтали ногами, так что никто и не пользовался ими. А в эмирских покоях слуги, служанки, невольницы умирали от голода и не могли даже слова вымолвить, а вернувшись домой поздно ночью, не всегда находили чистую воду и черствый хлеб.

А ведь такое поведение эмира нравилось большинству жителей городов и селений: три четверти народа молились о продлении навеки царствования эмира, и лишь меньше четверти разумных мужей были недовольны таким образом действий и возносили свои мольбы к богу. Ибо разврат и грех укоренились в природе людей из-за пренебрежения верой и близости неверия и неверных.

Музыка и танцы очень подходят для подлых и низких людей и детей. И поэтому, в тех случаях, когда требовалось одобрение, например, после борьбы, танцев, празднеств с шутами и мальчиками, после зрелищ с канатоходцами, весь сброд, вся чернь, не совершив омовения,[76] поднимала руки к небу, благословляла эмира и обращалась к зрителям: «Молитесь, чтобы эмир завоевал весь мир. Что это за веселье, что за пиры и празднества мы видим в царствование нашего эмира! Наши родители не знали ничего подобного. О боже! Даруй эмиру победу над всем миром, да поможет ему Хайдар.»[77]

И лишь немногие люди, которые видели подлинную суть вещей, хватали себя за ворот от страха перед Аллахом, рыдали над этими глупцами и их эмиром, и обращались к богу с мольбой: «Да не постигнет нас несчастье. Да не заберут нас в ад вместе с ними».

Вспомним, что когда было решено разрушить город Лота, те, кому это было поручено, доложили главному архангелу Джебраилу — да будет мир ему: «Настала пора, но тринадцать человек в этом городе молятся. Их тоже следует погубить?» Джебраил — да будет мир ему — отправился к богу, и тот приказал: «Уравняй всех! Если бы они были праведны, то не стали бы жить в таком городе».

Эмир Музаффар полагал также, что власть и могущество обеспечиваются молитвами, а не мечом и плетью. Он невзлюбил меч, так как тот не приносил ему золота, он отказался от плети, так как она не поставляла ему женщин. Он полагал, что только молитвы могут стоять на страже государства. Ему было невдомек, что если бы дела вершились посредством молитв, то наш пророк — да благословит его Аллах, да приветствует — воспользовался бы ими в борьбе против грешников.

Действительно, молитвы помогают в том случае, если человек соблюдает необходимое в мыслях и действиях, а не в том случае, когда он поручает кому-то молиться за себя, а сам продолжает грешить и развратничать. Да еще он назначает этим людям, которые молятся за него, вознаграждение из имущества, которое ему не принадлежит, и толкает людей на преступление, поощряя их деньгами, которые сам стяжал нечестным путем. Ведь эти люди знают истинное происхождение их вознаграждения, как и то, что эмир не имеет права содержать стольких людей за счет государства.

В действительности, правитель — это поденщик, которого общество наняло на службу себе со словами: «Если ты будешь охранять нас и наше имущество, если защитишь от разбойников наши дома и наши пути, то мы уплатим тебе определенную сумму из ушра и хараджа, чтобы ты мог содержать на эти деньги специальных людей, которые помогли бы тебе в этом важном деле, так как ты один не справишься с этим».

И если такой человек переступает хоть на шаг дозволенный предел, то он губит плоды чужих трудов. Раздача милостыни и проявление щедрости подобают правителю тогда, когда он извлекает пользу из рудников и копей, завоевывает страны неверных и захватывает огромные трофеи. И тогда он пусть дарит что угодно и кому угодно. Он не должен возлагать свои расходы на бедных людей, он и не имеет права расточать отданное ему на хранение имущество народа по своему усмотрению, а не по прямому назначению. Он не вправе на деньги, выплаченные на строительство зданий, воздвигать дворец для правителя или же украшать заброшенную мечеть.

Подобный правитель — божий гнев, явленный в облике человека, и потому в его правление люди должны раскаиваться в грехах и молить прощения у Аллаха, ибо они разгневали творца и наказаны таким правителем.

Эмир, будучи очень похотливым, страшился возмездия за это и заставлял людей за золото произносить молитвы, посещать мазары и читать Коран, чтобы такими недостойными уловками обмануть бога. А всеславный владыка дал ему на некоторое время возможность делать все, что угодно было его душе. Но скоро настанет время, когда он спросит эмира: «Я велел тебе вот эту сумму израсходовать на определенную цель, а ты истратил ее на себя, возомнил себя равным мне и возгордился. Ты имел право всего-навсего на один дирхем из казны, так откуда же ты уплатил тысячу дирхемов за ту девушку?»

Эмир Музаффар полагал также, что таким правлением он обезопасит себя от России и сохранит свое положение, хотя русские прекрасно знают, что если они сами будут управлять страной, то не получат столько доходов, сколько дает эмир. К тому же, их закон не основан на насилии, и они не смеют нарушить установленных порядков. Русские видели, что эмир сосет кровь своего народа, радовались этому и говорили: «Как бы там их ни убивали, это пойдет нам на пользу».

Если жители города ослабевают вконец, то их легче будет удержать под своей властью после покорения страны. А Россия медлит с завоеванием эмирата лишь в своих интересах, так как она предвидит большие неприятности, не знает, как ей управлять таким большим числом людей с иным укладом жизни. Русские опасаются, что после установления в эмирате новых порядков, начнутся восстания и мятежи, в результате чего эти устои могут быть потрясены.

«Во всех делах, в которых ты — новичок,

Сначала проруби брешь для отступления».

Снисходительность и послабление России по отношению к нам обусловлены дальновидностью русских. Если люди и видят, что дорога свободна, они не полагаются на это и говорят: «Садись туда, откуда тебя не прогонят.»

* * *

Времяпровождение эмира. Когда эмир находится в столице, то все ночи напролет проводит в кутежах и разврате, С наступлением сумерек во внутренние покои, к любимым женам эмира, приводят юношей-танцоров и танцовщиц. Все мужчины и женщины начинают танцевать и петь с постоянным припевом: «Да здравствует его величество». Припев произносится полным голосом, чтобы его слышал весь город.

Это пиршество начинается с момента призыва к вечерней молитве, но никто не обращает на этот призыв внимания и не думает о намазе. Перед самым утром эмир, вместе с двумя-тремя заспанными и не совершившими омовения отроками, совершает ночную молитву, а затем велит провозгласить азан к утренней молитве, хотя бы до этого оставалось сорок пять минут или целый час. Он совершает утренний намаз и тут же ложится до десятого часа утра. Потом он отправляется в уборную, облегчается и умывается. Затем в течение получаса он причесывается, наводит на лицо румяна и сурьму. И уж после этого он выходит, чтобы принять приветствия слуг. Случается, что это приветствие происходит до восхода солнца. Каждый день, от утренней молитвы до десятого часа, во дворце собирается много народа: жалобщики, чиновники с разными жалобами народа, а также те, которые приносят дары по какому-либо поводу. Все они, в ожидании эмира, переступают с ноги на ногу.

Иные из придворных, боясь пропустить эти приемные часы, прибегают во дворец, не совершив ритуального омовения после ночи, проведенной с женой (а иные не совершают других видов омовения), не совершив намаза в квартальной мечети, спешат в дворцовую мечеть. Они прибегают, запыхавшись, но оказывается, что солнце давно взошло и здесь уже молились. Они совершают намаз где-нибудь, сидят до десяти часов и молятся за его величество эмира.

В такой суматохе эмир выслушивает приветствия и велит подать прошения, поступившие в канцелярию двора. Он читает их, но не понимает, чего просят жалобщики, и передает мунши и мушрифу. Те вторично докладывают ему содержание жалобы. Если эмир решит что-нибудь, они пишут резолюцию, а в противном случае жалоба так и останется без ответа.

Например, от начальника стражи в Гиждуване поступает донесение, в котором сообщается: «Прошлой ночью такие-то люди напали на дом такого-то человека, взяли вещи и убили нескольких человек. Хозяин дома сообщил нам об этом, но мы воздержались от их ареста, не имея на то разрешения. Какое будет высочайшее соизволение по этому поводу? Если эти разбойники скроются утром, то их уже потом не найти.

Если эмир не спит, то он выходит в полдень, а если спит — то к вечерней молитве, а то и на утро другого дня. Короче говоря, приказ эмира об аресте разбойников выйдет через два дня, когда они уже, возможно, будут в Хорезме.

После окончания приема эмир вызывает к себе надимов и приближенных и болтает с ними. К этому времени он уже позавтракал и начинает расспрашивать собутыльников о том, как они предавались плотским страстям или вообще как совокупляются животные. Это продолжается до тех пор, пока у него не переварится пища, а сам он не придет в плотское возбуждение. Тогда он встает возбужденный, отправляется во внутренние покои и предается чувственным наслаждениям с законными женами или просто наложницами, так что потом бывает вынужден искупаться. После бани он вызывает цирюльника, а затем спит, сколько его душе угодно.

Проснувшись, эмир приходит в зал, вызывает надимов и садится за обед. Пока пища переваривается, он ведет болтовню, пока его естество не возалкает женщины. И он тут же направляется в свои покои.

Так проводит эмир во дворце дни и ночи. Не проходит и недели, как он отправляется за город. А везир выделяет партию всадников. Подводы с женщинами снуют взад и вперед, коней загоняют и можно подумать, что люди торопятся по очень важному делу. А если выяснить причину, то окажется, что скачут за щепоткой мышьяка и извести, которые нужны для выведения волос на лобке любовницы.

Вместе с эмиром за город выезжает три тысячи всадников, которые травят посевы крестьян своими конями, портят их. Для того, чтобы все эти люди не скучали, всегда играет музыка, танцуют, пляшут. Будь то под снегом или дождем, в зной или холод — всегда группы отроков поют и танцуют в грязи и на снегу, покачивая головами и бедрами, так что вызывают сожаление к себе. И никто даже не смотрит на них. Так каждый занят своими заботами, сопряженными с дорогой и отдаленностью от родного очага.

Если в это время какому-нибудь бедному человеку надо подать прошение, то он должен отправиться за город и ждать в холод и зной от трех до пятнадцати дней. Да к тому же неизвестно, будет ли исполнена его просьба. Во-первых, слуги эмира будут опасаться показать его эмиру из страха, как бы он не расстроился. Но если они даже и покажут, то от эмира не будет вразумительного ответа, и слуги вынуждены будут расспрашивать приближенных. А если будет вынесено какое-нибудь решение, опять же мунши и мушриф получат разные указания.

Одним словом, если прошение было относительно воды, то решение по этому вопросу будет отправлено из канцелярии эмира тогда, когда в реке не останется воды, а земля потрескается от засухи. А проситель возмет эту бумажку и выбросит в арык, а то и на ветер, так как она уже лишена всякого смысла. А ведь он зря потратил за нее двадцать, а то и тридцать дирхемов. А если бы прошение касалось каких-либо забав, игр или плотских наслаждений, то оно немедленно было бы представлено эмиру и сразу же вышло бы решение эмира, так как подобные прошения не раздражают его и отвечают его вкусам.

* * *

Когда эмир выезжает куда-нибудь далеко, то начинают насильно забирать подводы и верблюдов у бедняков. Это является вестью о приближении отъезда эмира. После этого в город, в течение нескольких дней, не привозят хлеб и продукты, цены на базаре подскакивают, отчего приходят в отчаяние вдовы и бедняки. Подводчики и погонщики, привозящие на базар продукты, услышав, что в городе забирают верблюдов, прячут свою скотину по разным углам, а сами разбегаются. А причина та, что верблюд, попавший в руки эмирских воинов, вскоре издыхает от побоев, а арбы они просто разносят в щепы и пускают на топливо. Кони же подыхают от истощения, так как не подпускают их владельцев к ним для ухода. А если бы их и допускали, то те вскоре сами убежали бы, жалея животных, ибо воины безбожно нагружают наёмную скотину, потом еще несколько человек садятся поверх груза, о корме же не заботятся. И бедная скотина издыхает через один-два перехода.

Удивительные беспорядки! Начальник войска получает из казны несколько тысяч дирхемов на наем тягла, а потом еще несколько тысяч для уплаты компенсации за сдохших верблюдов и коней, но их владельцы не получают ни гроша и даже пожаловаться не могут, так как никто не передаст их прошения эмиру, чтобы не расстроить его.

О диво! Все тайны дворца и эмирских жен ходят в народе из уст в уста, но вот отъезд эмира считается государственной тайной и никто не знает, когда он выступает из города и когда выйдет на дорогу. Только в самый момент выступления бьют в барабан, но остается неизвестным, каким путем и через какие городские ворота он выедет. Народ суетится, встречая его, а люди везира возятся с приготовлением угощений эмиру.

Выехав из города, эмир проводит два-три дня в окрестностях, чтобы свита подготовилась к поездке. А люди ждут, что эмир вот-вот двинется. Поэтому с утра до вечера кони стоят под грузом, а паланкин эмира привязан к шеям носильщиков, которые изнывают под тяжестью, а эмир все не выступает. К вечеру люди уже знают, что эмир и эту ночь проведет здесь, снимают груз и начинают готовить себе еду.

Часто бывает так: народ начал отдыхать, пища частью сварена, частью — нет, и тут эмир выезжает в какую-нибудь пустынную местность вдали от населенного пункта и останавливается там, чтобы люди помучились в поисках веды и корма. Или среди зимы он останавливается в степи, чтобы людям негде было укрыться от холода. Через каждые полфарсаха эмир делает остановку. В жару и холод воины сидят в ожидании, держа коней за повод, не сняв груза со скотины, не разбивая палатки. Иногда проходит весь день, а то и ночь — и вдруг эмир выезжает. Люди изнывают от мучений, но не могут промолвить слова протеста.

На каждой стоянке люди кушбеги водят к эмиру девушек. На всем пути ни один человек не может раздобыть спокойно корма для коней. И, тем не менее, были люди, которые жаждали быть в свите эмира и не могли добиться этого. Да, воистину верны слова: «Если бы не было глупцов, то мир пришел бы в упадок!»

Во время этих поездок никто не мог остановиться, где хотел. Например, если войсковой казий участвовал в этой поездке, то, не найдя по пути места для стоянки, вынужден был ночевать в степи, будь то в холод или жару. И тем не менее, во все те места., где решил остановиться эмир, народ должен был приходить приветствовать его. Конечно, часто возникали недоразумения, что навлекало порицание и недовольство властей.

Если кто-либо во время этих поездок продавал харвар фуража за двести динаров, то никто не спрашивал, почему он берет так дорого. Это было его собственное дело. Если чей-либо груз падал на землю, никто не помогал ему, если кто-нибудь умирал от холода или жажды, никто не обращал на него внимания.

Однажды автору этих строк пришлось принять участие в такой злополучной поездке. Приближалась зима, а мы проездили уже более трех месяцев. Мы все ждали отъезда эмира, надеясь вернуться домой. Намаз по случаю окончания месяца поста рамазана мы совершили неподалеку от Кеша. Тут мы получили весть о смерти везира и обрадовались, полагая, что теперь эмир волей-неволей вернется в Бухару. Я был так рад, что даже сочинил хронограмму по случаю смерти везира:

«Кушбеги, везир Мухаммадшах

Похитил у Бухары величие.

От насилий его разорваны вороты людей,

Он не залатал карманы рубах.

Он болел, покуда был ж и я,

Ушел в ад с тысячью огорчений.

В день его смерти вестник мира тайн

Назвал эту дату: «Проститутка», «Шлюха»[78].

Я прочитал эту хронограмму на собрании ученых мужей, находившихся при дворе эмира. Большая часть сановников стала возражать, утверждая, что везир был благородный человек и опорой государства, что с моей стороны нехорошо так поносить его. А я изложил им в ответ, приведенный мною выше, рассказ о русских и Казимбеке и доказал, что везир не имел ни малейшего представления о том, что это были за люди. Я добавил, что все несчастья на нашу страну навлек он. Тогда они заявили мне:

— Если это так, то как бы ты ни осуждал его, будет мало.

Получив весть о смерти везира, эмир покинул Шахрисабз и поехал в Карши, где пробыл пятнадцать дней без всякого дела, в то время как люди умирали от желания вернуться домой. Погода все эти дни стояла ровная, но в самый последний день изменилась, ударили морозы и пошел снег. Тогда эмир покинул Карши и направился в Бухару. Дороги все в ночной мгле замело снегом, много народу заблудилось в степи и погибло. Так до остановки у Хаджа Мубарак тридцать три пеших воина сбились с пути и замерзли. Их трупы привезли в лагерь.

Я, грешный, страшась за свою жизнь, шел с товарищами. Мы находили дорогу по разным приметам и, наконец, прибыли в какое-то селение. Целых два часа мы искали, где бы остановиться, переходя из одного двора в другой, но из каждого дома выходили воины и говорили: «Здесь остановился десятник или сотник такой-то. Он вот-вот прибудет».

И они никого не пускали. Иные из моих спутников вступали с ними в драку, я же стоял в стороне и молился за эмира и говорил: «Да завоюет он весь мир!» Под самое утро какой-то хлеботорговец сжалился над нами и повел нас к домику за селением. Там мы и остановились. Мы дали ему несколько дирхемов. И мы провели ночь в комнате, которая была тесней могилы везира, черней несчастной доли эмира.

Утром, отыскав своих коней среди снежных сугробов. мы восславили эмира и пустились в путь. Я спросил одного из друзей (он был тонкого ума человек):

— Что ответит эмир, если в день Страшного суда его спросят: «Когда ты выступил из Шахрисабза, погода была хорошая. Почему ты в тот же день не отправился в Бухару? Ведь войско твое спокойно достигло бы дома. Ты выступил тогда, когда признаки гнева судьбы нисходили на землю, и погубил много наших людей!»

Мой друг сказал мне:

— Он ответит: «Да, это было так, но я остановился в Карши и назначил своего раба Мухаммади на должность кушбеги, его сыну я поручил собирать закат со стад, еще такого-то назначил казием, а другого — раисом. Поэтому пришлось отложить возвращение в Бухару».

Я перебил друга:

— А если его спросят: «О тиран! Что произошло бы, если эти глупости вместо Карши ты совершил в Бухаре?»

— Ответит так: «А произошло бы то, что знаю я, но не знаешь ты».

Я продолжал:

А если его спросят: «Раз ты такой глупый, то почему ты не спрашиваешь совета?»

Друг ответил:

— Он не согласится и будет кивать на нас, что они, мол, совратили меня с пути истины и одурачили своей лестью.

Тогда я сказал:

— Так мы с тобой, значит, принадлежим к этому обществу?

Друг ответил:

— Я никогда не соглашусь, ибо мы страдаем именно из-за него.

Во время змира Музаффара в хозяйстве Бухары произошли резкие перемены, — оно стало приходить в упадок. Многие земли пришли в полную негодность из-за отсутствия воды, так как вода, поступавшая в Бухару, оказалась в руках России. Многие крестьяне из районов Бухары переселились в области по Сыр-Дарье, подвластные России. Большая часть государственных земель Бухары перестала обрабатываться из-за насилий и притеснений чиновников.

Однажды в канцелярии казия два человека вели тяжбу по вопросам земли и воды: дехканин требовал от другого долг в сто дирхемов. Амин, чтобы примирить их, предлагал вместо долга взять хорошую, обработанную и засеянную пшеницей землю и говорил: «Возьми за долг это засеянное поле. Если пшеница созреет, ты получишь доход в триста дирхемов». Но дехканин не соглашался и требовал свой долг, говоря: «Если я уплачу весь урожай с этого участка сборщику и владельцу земли, и то они не будут удовлетворены, к тому же еще будут мучить меня.»

В настоящее время чиновники и сборщики взимают подати с невозделанных земель и при этом говорят земледельцу:

— Если бы засеять эту землю, то она дала бы хороший урожай. Ты проявил нерадивость, так расплачивайся.

Такими приемами дехкан сажали в тюрьму. Районы, которые в дни покойного эмира[79] выплачивали по десять и пятнадцать тысяч танга налога, в настоящее время дают более ста тысяч танга.

Каждый год осенью эмир ревизует чиновников и отбирает, избивая палками, все золото и серебро. Таким путем дань с подданных переходит в казну.

Однажды при покойном эмире верховный казий доложил эмиру:

— Базар по продаже шелковых коконов отдан на откуп за шесть тысяч танга такому-то. Но есть человек, готовый уплатить двадцать тысяч. Если будет высочайшее разрешение, я выдам грамоту, ибо это в интересах эмирской казны.

Но эмир разругал казия:

— На шелковом базаре не сеяли танга. А то, что он хочет добавить, он берет с крестьян и тем самым набросит тень на казну. Казне, которую наполняют имуществом подданных, лучше пустовать.

А в наше время с этого базара в казну платят сто тысяч танга, да не менее пятидесяти тысяч делят между собой надзиратели и арендаторы.

Однажды один дехканин рассказывал:

— Я привез из Гиждувана два с половиной сера шелковых коконов и заранее распределил выручку на покупку нужных вещей. Когда я пошел на базар, мой товар взвесили на нескольких весах, взяли аминский сбор и уплату за место, определили полвеса и полцены, так что я получил всего десять танга. Я покинул поскорей базар, опасаясь, как бы самому не исчезнуть в весах этих мошенников.

Деньги, собранные таким путем в казну, тратятся на пустые забавы и развлечения, и ни один дирхем не попадает по своему прямому назначению.

Однажды у любимой жены эмира родилась девочка. На ее люльку, горшок и трубку было израсходовано три тысячи золотых монет. Пока исполнилось ей семь дней и ее положили в люльку, всего потратили не то пятьдесят, не то шестьдесят тысяч.

Расскажу коротко об этом. Однажды эмиру понравилась какая-то девушка, которая уже была использована купцами и туркменами. Она, побывавшая на своем веку в постели тысячи мужиков, спустя несколько лет забеременела в гареме. И до того, как это бремя появилось на свет, его уже прозвали победоносным героем, царевичем — покорителем мира. Для него заказали две инкрустированные люльки из золота и серебра, а также всякие парчевые покрывала, усыпанные жемчугами. Целые тюки парчи и кашмирских шалей были разрезаны для подстилок и всяких одежд. В доме кушбеги толпы женщин занимались кройкой и шитьем одежд для ребенка; толпы мастеров украшали узорами и инкрустацией люльку. Звездочеты же предсказали, что родится мальчик, который завоюет весь мир.

Но когда родился ребенок, то он был лишен мужского естества, то есть просто-напросто родилась дочь. И, тем не менее, пир во дворце продолжался семь дней, каждый день для женщин расходовали тридцать манов риса и несколько манов халвы и сахара. Жены знати и сановников толпами приходили во дворец с несметными подарками и уходили с харварами ответных подарков с пиршественного стола. Арк был закрыт на целых три дня, танцовщицы и плясуны гуляли, пели и танцевали в тронном зале и на прилегающих к Арку улицах.

Все слуги и привратники, спрятавшись, сидели в соборной мечети. Сам эмир важно расхаживал среди женщин. По ночам в разрисованной и разукрашенной зеркальной комнате длиной в пятнадцать и шириной десять газов сидели у четырех стен знакомые и незнакомые женщины. В середине комнаты была постлана скатерть величиной почти с комнату, на нее высыпали целые харвары всяких сладостей. Сам эмир сидел посреди комнаты и одарял гостей сладостями в зависимости от их положения в обществе. Он давал слугам сладости с указанием, кому отнести, и те выполняли его приказ.

А на помосте певицы исполняли разные песни и гимны, отроки и девушки танцевали, а женщины били в бубны. Эмир через определенные промежутки времени брал мешок с монетами, всходил на суфу и высыпал деньги в круг людей. Женщины бросались за монетами, рвали свои башмаки, царапали лицо, теряли платки и тюбетейки и начинали визжать. Эмир смеялся и радовался, а судьба плакала над его плачевным состоянием и думала: «Туран»[80] отдан во владение глупцу, который ниже женщины. Все, что он вытворяет сейчас, — дело женщин, а не опоры государства. Разве можно спокойно взирать на такое позорище повелителя мусульман?» Перед эмиром стояла золотая люлька, а серебряная была в комнате кормилицы.

Каждое утро разные проститутки и потаскушки выносили из эмирского дворца полные мешки лепешек и сладостей. Достойный человек на этом пиршестве не получал ни единого куска, все доставалось сводникам и им подобным. А родственники их, в большинстве своем пастухи коров и ослов, готовые считать рабское служение богачу равным владычеству над целой страной, в это время получили высокие должности и начали смотреть свысока даже на городского везира.

К нововведениям эмира Музаффара относится также празднование Навруза[81]. Когда солнце доходило до середины созвездия Рыб, начались приготовления к празднеству, готовили всякие зрелища. До середины месяца Савра в кишлаках, селениях и мазарах по приказу эмира собирались люди, из городов выводили насильно мастеров и ремесленников и повсюду пели, танцевали и устраивали представления. И странно то, что на эти гуляния выгоняли шейхов вместе с их мюридами. На одной стороне пели «Маснави»[82], устраивали дервишеские радения, читали нараспев Коран, произносили молитвы;, а где-нибудь рядом устраивали непристойные зрелища и смешили людей кощунственными речами и безнравственными проделками.

Так, например, в обществе улемов и сейидов, таких, как главный казий, главный мухтасиб и ахунды, два человека переодевались казием и раисом, надевали чалмы из потрохов овцы, садились задом наперед на ослицу и изображали в шутливой форме, в присутствии самого главного казня, ведение тяжбы. Они говорили:

— Его превосходительство раис приказал считать грехом мужеложство. Каково ваше мнение?

Улемы от этих шуток смеялись и наслаждались.

Или же «раиса» сажали задом наперед на осла, вязали хвост веревкой, набрасывали ее на шею «раису» связывали ему крепко руки за спиной, а ноги под животом осла. В присутствии этого «раиса» происходила тяжба двух мужчин и отрока.

— Этот мальчик, — говорил один из них, — взял у меня тысячу тайга, а вот этот человек завладел им силой и мешает мне общаться с ним.

«Раис» выносил решение:

— Ступай, этот мальчик принадлежит тебе.

Но тут приходит другой человек с тем же иском. «Раис» снова говорит:

— Ступай, этот мальчик принадлежит тебе.

Оба истца держат в руках овечью селезенку, а третий человек держит сосуд с водой на уровне зада ослицы. Оба истца произносят проклятия по адресу «раиса», выкрикивают оба разом «что это ты за решение вынес?» Сначала опускают селезенку в сосуд с водой, потом с силой несколько раз подряд бьют «раиса», а бедное животное шевелит губами, проклиная эту игру и ее участников. Прозорливые люди понимают эти проклятия, но улемы глухи к ним. Затем истцы с силой бьют этой селезенкой по морде «раиса», так что треск слышен далеко кругом. И раньше всех при этом хохочет главный раис Бухары, его примеру следуют другие улемы.

Бывает и так. Мужчина и отрок в женском платье садятся на верблюда, проезжают мимо улемов и изображают на их глазах соитие, произнося при этом всякие скабрезности. Все смотрят на них и слушают с охотой, смеются и приходят в восторг.

Во время этих гуляний и днем, и ночью мужчины и женщины смешивались толпами. Иногда жены знати одевались как мужчины и отправлялись на гуляния, а здесь были в ходу прелюбодеяние и разврат, мужеложство и тому подобное. За каждой стеной, в каждой яме влюбленные удовлетворяли свои желания, а сам главный раис покровительствовал картежникам и мужеложцам.

Мне рассказывал мунши из дивана, что однажды из комнаты вышел его слуга. Вернувшись вскоре, он стал рассказывать:

— Я встретился со старцем. Он был поверх одежды повязан поясом, на ногах были деревенские сапоги. Он спросил меня: «Где находится канцелярия муфтия?» Я показал. Потом он спросил: «А где происходят все эти забавы эмира?» — «А вот в этом саду. Как раз в это время канатоходец шел по канату, а кругом раздавались звуки флейты и барабана. Старец еще раз спросил: «Если эмир живет в этом саду, где же живут его жены?» Я ответил: «В том же саду.» Старец продолжал: «Как выносит эмир все эти крики посторонних мужчин рядом со своим гаремом?» Я ничего не смог ответить ему; он продолжал: «Я прибыл из Ваганзе, у меня важное дело. Мы — сельские жители, мы не так уж прячем своих женщин, но мы не допускаем, чтобы в наш дом проникал голос постороннего мужчины и чтобы наши жены слышали его». Потом он взял меня за руку со словами: «Ты кажешься смышленным юношей. Я вспомнил один рассказ, перескажу его тебе, а потом пойду по своим делам». И он начал:

«Захотелось как-то султану Махмуду[83] купить раба по имени Аяз, хозяин сказал ему:

— Этот раб стоит тысячу динаров, за меньше я не уступлю, так как он обладает тремя талантами.

Тут султан сказал:

— Во-первых, надо испытать эти его способности. Если он выдержит испытание, тогда решим, уплатить ли эту сумму или отказаться.

— Этот раб, — сказал хозяин, — прекрасно разбирается в драгоценных камнях, конях и природе людей.

А на руке у султана был красивый изумруд. Он дал его рабу для оценки. Аяз взял, осмотрел хорошенько со всех сторон и промолвил:

— Прекрасный камень, но с изъяном внутри: там сидит червь.

Султан отдал камень везиру и велел разбить. Тот стал колебаться, уверяя, что из-за слов раба-невежды не стоит губить драгоценный камень. Аяз ответил на это:

— Слово султана — наидрагоценнейшая жумчужина, ради презренного камня не подобает разбивать дорогую жемчужину.

Везиру стало стыдно. Аяз взял изумруд и разбил его. И действительно в камне оказался тонкий червячок. Султану понравилась смелость Аяза, и он велел уплатить его хозяину цену и дать сверх того еще халат. А потом приказал:

— Ведите раба на конюшню, пусть он отделит породистых коней от простых.

Аяз отправился туда и по возвращении заявил:

— В конюшне нет хорошего коня, все кони — с изъяном. Если султан разрешит, то я выберу из коней воинов, которые прибыли в гости во дворец.

Он вышел, привел тощего коня и сказал:

— Это благородный конь. Если его выучит, из него получится скакун.

— Сколько на это потребуется времени? — спросил султан.

— Один месяц, если я сам буду присматривать за ним.

Султан разрешил, и Аяза приставили к коню. После месяца хорошего ухода он привел коня, который действительно превзошел всех коней по всем статьям. И однажды султан спросил Аяза:

— Что я за человек по характеру? Ты думал об этом?

— Да, думал, — ответил Аяз, — но сказать об этом смогу лишь при двух условиях. Во-первых, надо попросить выйти всех присутствующих, во-вторых, — обещай сохранить мне жизнь.

Султан согласился, дал охранную расписку и попросил всех выйти. Аяз начал:

— Я думаю, что султан происходит не от царей, а от пекаря или хлеботорговца.

Махмуду стало не по себе, и он спросил с удивлением:

— На основании чего ты пришел к такому выводу?

— Когда дворецкий расстилает скатерть, — ответил Аяз, — то султан осматривает хлеб с обеих сторон и начинает хвалить муку и пшеницу. Это характерно для пекарей.

— Если я проверю это, и ты окажешься неправ, то как быть тогда? — спросил султан.

— Владыка может выбрать любое наказание.

Султан пошел к матери и спросил:

— Говори правду, от кого ты зачала меня? Я не отстану от тебя, пока ты мне не скажешь правду.

И мать начала рассказывать:

— Отец твой Сабуктегин, когда я родила подряд несколько девочек, пригрозил: «Если и на этот раз родишь девочку, — прогоню тебя из гарема.» В ночь, когда ты должен был родиться, я направила по всему городу нянек, чтобы они принесли всех новорожденных мальчиков на случай, если у меня родится девочка. И случилось так, что я родила девочку. Жена придворного пекаря в эту ночь родила мальчика, тебя. Я обменяла девочку на тебя, и тебя принесла во дворец. А дочь моя и до сих пор живет у пекаря.

Султан удивился, похвалил Аяза за догадливость и взял свою молочную сестру во дворец.»

Окончив этот рассказ, старик добавил:

— Я думаю, что наш эмир — не сын эмира Насрулло. Наверно, его отец был танцором или шутом. Человек благородного происхождения не стал бы предаваться этим позорным и глупым затеям. Правитель должен искоренять подобные запретные зрелища, а не поощрять их. Я не стану приносить свою жалобу такому муфтию, который смотрит сквозь пальцы на эти безобразия эмира. Ни за что я не пойду к нему с жалобой.

Одним словом, во время правления Музаффара в исламской общине начался общий упадок и разложение, законы шариата всецело оказались во власти государства. Низкие и невежественные люди заняли важные государственные посты, в жизни религиозной общины укоренилась неразбериха, и никто не мог чувствовать себя спокойно: ни богатые, ни бедные. Поэтому всеславный бог сделал его слугой и сподручным России.

Когда мы возвращались из России в составе посольства дружбы и мира с пустыми руками и несолоно хлебавши из-за глупости и нерасторопности посла, ограниченный царевич в пути читал Коран и повторял:

— Как я покажусь на глаза отцу?

Он все же не терял надежды на то, что генерал-губернатор, быть может, возвратит ему какую-либо область и не даст вернуться с пустыми руками. Однажды он стал расспрашивать, как гадают на Коране и стал гадать. И он попросил истолковать выпавший аят. Я спросил:

— Правду сказать или приятное?

— Скажи всю правду.

— Твоего отца, — начал я, — несколько раз обращали в бегство неверные, и жители Бухары подвергались большой угрозе. Вам надобно довольствоваться тем, что осталось, и не стремиться к большему, ибо вы провинились перед Аллахом.

— Как это так?

Я ответил:

— Святой аят гласит, что всевышний владыка при ниспослании Корана соизволил сказать: «Когда мы решаем разрушить какой-нибудь город или селение, то велим его правителю совершить какое-нибудь дело, например, джихад. А эти же правители из любви к власти и бренному миру пренебрегают нашей волей и не выказывают покорности нам. И тогда это селение и его жители достойны наказания, и мы разрушаем его жестоко.» Так вот, царевич, зря и попусту ты надеешься, что губернатор вернет тебе какую-либо область. Если Бухара еще какое-то время пребудет в вашей власти, это уже большое счастье, и вы должны быть благодарны Аллаху за это.

Далее, если правитель — тиран, если он преступает путь справедливости и шариата, то он всегда страшится за свою жизнь, власть и имущество, он теряет уверенность, он становится подозрительным и перестает доверять кому-либо. Поскольку эмир, подчиняясь похоти, сошел с пути, указанного Аллахом и пророком, то его существом овладели страх и опасения, и он ради сохранения своей власти расставил повсюду гарнизоны и заставил людей читать Коран и молиться за него.

В силу тех же причин цены на зерно и товары все время колебались, так как через две недели куда-нибудь отправляли войска, на что принудительно забирали верблюдов, коней и арбы погонщиков и возчиков. А владельцы вьючных животных, заслышав об этом, скрывались, не желая отдавать для перевозки войска свою скотину, ибо когда власти забирали коней и верблюдов, они уж больше не возвращались к своим хозяевам, а погибали от непосильного груза и побоев, а воины не заботились, чтобы дать им корм. Помимо всего прочего, владельцы их не получали плату за отданную в наем и за погибшую скотину, так как начальник войска полученные из казны деньги тратил на потребу своего чрева и похоти.

Однажды я заявил, что у русской армии — четырехколесные подводы, в которые запрягается один конь и кладется четыре мана, а то и больше груза. К каждой подводе прикрепляется четыре солдата, которые по очереди садятся в подводу и погоняют лошадь. Если выставить четыреста таких подвод к содержать в казарме и тем, кто прикреплен к артиллерийским коням, дать еще по коню для этих подвод, чтобы войско могло передвигаться быстрее и легче, то нет надобности в найме коней и верблюдов, который ложится тяжелым бременем на народ и повышает цены на базаре.

Такой порядок в нашей стране не получил одобрения. Поэтому жизнь народа была тяжелой, все ремесла пришли в упадок, благодать покинула людей, подданные только молились днем и ночью за эмира: «О боже! Даруй ему победу над всем миром!»

………………………………………………………………………….

* * *

Эмир Музаффар покинул этот мир, наследник Абдульахад[84] занял его место, а русские стали открыто господствовать в Бухаре и ее владениях. Хотя покойный эмир и признал вассальную зависимость, но делал это тайно. А новый эмир подчинился России открыто и никакой восстановитель религии не появился в его лице. А ведь астрологи и прорицатели полагали, что преемник Музаффара на престоле явится обновителем нашего века, что при нем религия и государство обретут блеск, расцвет и новый порядок.

Нет, нет! Эти мечтания развеялись в единый миг. Увы! Стало не лучше, а напротив — хуже. Если тот эмир способствовал распространению музыки, танцев, пения и зрелищ, при этом эмире процветают глупость, тупость и отсутствие ума. Он знает в мире лишь жратву и сон. Отец хотя и приблизил подлецов, но иногда он давал и благородным пол-лепешки. А сын перестал и это давать.

Надежды на восстановление религии и государства покоились на том, что всеславный творец, разрушив через какого-либо тирана город или селение, восстанавливает его справедливостью другого правителя.

………………………………………………………………………….

Точно также справедливые правители, назначив на какую-нибудь должность чиновников, в случае проявления с их стороны насилий, заменяют их другими, которые проявляют справедливость и снисхождение к подданным.

Когда власть и государственные дела Бухары перешли к эмиру Абдульахаду, он пал еще ниже отца. Всем было очевидно, что подданные этой страны еще не пришли в себя и не перестали грешить. Над их головами все еще висит опасность, а у их порога стоят наготове бедствия и напасти. Только еще не наступило время этой катастрофы, и она ждет развития событий.

Пишущему эти строки предстояло в третий раз отправиться в составе посольства в столицу империи.[85] Я в это время уединился от всех и довольствовался тем, что бог пошлет. А было это после победы России над Хорезмом[86]. Эмир Музаффар находился в Keше, куда отправился для привлечения симпатий народа и войска. В это время к кушбеги прибыло письмо эмира с приказом отправить меня к нему для участия в посольстве. Оказалось, что у императора готовилось какое-то празднество,[87] и губернатор Самарканда написал эмиру о необходимости направить в столицу посольство.

На этот раз кушбеги Мухаммади дал мне коня со сбруей и поспешно отправил к эмиру. Я поехал в Шахрисабз, остановился в медресе и пошел приветствовать эмира. Я не увидел никаких примет, говоривших о посольстве и поездке. Два или три дня по утрам я ходил во дворец, но никто не поинтересовался мной. А эмир вместе с другими иногда искоса поглядывал на меня. Я спросил приближенных эмира, кто будет послом, чтобы мне быть при нем. Они ответили:

— Еще точно неизвестно, только поговаривают, что в Россию поедет или Яхшибек додхо, или Исамиддин туксабо, или Наджмиддин Мир Асад.

На четвертый день я эмиру написал бумагу: «Этот нижайший раб прибыл согласно высочайшему указанию. Вот уже три дня, как конь мой привязан в конюшие медресе, а я нанимаю там келью. Люди поговаривают, что три человека могут быть послами. Да соизволит Ваше величество назначить из этих трех человек того, кто смелее и проворнее в денежных расходах, ибо по глупости и безрассудству они все равны».

Прочитав письмо, эмир рассмеялся и сказал:

— Все они равно скаредны, нужен другой посол.

И назначили Абдулькадырбека додхо, как человека смелого и расторопного. Я составил подробный список того, что необходимо для поездки. Послу выдали двадцать тысяч такга жалованья, а мне — тысячу. Спустя неделю, приготовив все необходимое на дорогу, мы направились из Шахрисабза в Самарканд.

Перед отъездом я попросил дать нам черновик послания, чтобы отвечать на заданные вопросы в соответствии с ним. Но мы так и не узнали содержания, так как нам не дали черновика.

На этот раз со мной уже не случилось неприятностей и бед, которым я подвергался во время поездки с Абулькасимом додхо. Посол с самого детства был знаком со мной и поэтому внешне выказывал ко мне благорасположение.

— Настоящий посол здесь — это ты, — говорил он, — а я — твой слуга, и мои люди — твои люди. Во время поездки ты можешь разрешать и запрещать все, что считаешь нужным.

Но он говорил так по своей ограниченности и из-за отупения разума от употребления опиума и не смог сдержать своего слова. Во время торговых сделок и иных операций он принимал необоснованные решения.

Короче говоря, после всех глупостей и позорных действий, после долгих переходов в Оренбурге кончились денежные средства посла. Мы заняли у бухарских купцов тысяч десять танга и продолжали путь в Петербург. В пути русские должностные лица встречали нас с почетом и уважением, устраивали приемы и проводы. Посол делал им подарки, так что наши деньги ушли на них.

В Петербурге нас поместили в красивом, хорошем доме. Наши расходы вел специально приставленный чиновник. Он подсчитывал каждый день наши расходы и записывал в книгу. По вечерам мы ходили в дома зрелищ и представлений, днем осматривали казну, сады, красивые дома и дворцы императора. В качестве переводчика к нам был приставлен Казимбек.[88] Он был нашим переводчиком и во время прежнего посольства, поэтому он отнесся ко мне любезно и радушно, расспросил обо всем внимательно и пошел к послу. Он побыл у него с час, потом вышел и спросил:

— Как звали того старичка, который был послом тот раз?

— Абулькасим додхо.

— А этого как звать?

— Абдулькадыр додхо.

— Какие у вас просьбы на этот раз?

— Я ничего не знаю.

И Казимбек начал говорить:

— Тот посол был сговорчивый глупец, а этот — кажется, несговорчивый глупец. Разве у вас нет других людей? И каждый раз присылают хуже прежнего. Что, ваш эмир лишен способности отличать умного от глупого?

На другой день он принес письмо эмира и сказал:

— Эмир пишет, что он желает послать к императору одного из сыновей, чтобы сделать его наследником. Я перевел императору, и он ответил: «У бухарского эмира много сыновей, я не знаю, которого он имеет в виду. Разрешение этого вопроса возложи на Кауфмана,[89] чтобы он определил будущего наследника, который прибудет в Петербург.»

Я взял письмо и начал читать. Это был стиль эмира, он скрыл от нас содержание письма от стыда. Это был стиль, которым мужчины пишут проституткам и красоткам, стиль неограниченных любезностей. Вот вкратце его содержание: «Я хочу во всем подчиняться тебе, но боюсь племен и улемов. Я пошлю к тебе одного из своих сыновей, пусть он будет при тебе, научится управлять, а потом станет наследником».

Однажды переводчик сказал мне между прочим:

— Императорское празднество приближается. Во все страны посланы приглашения и уже прибыли короли многих стран с поздравлениями. Будут большие гуляния и пиршества. Сочини акростих с хронограммой о дочери императора и ее женихе — я переведу его императору. Он, конечно, обрадуется и наградит вас хорошими подарками.

Потом он добавил шопотом:

— Это исправит также некоторые глупости посла.

Я дал согласие, но устал от дороги и страдал от перемены климата. Каждый раз, встречая меня, переводчик спрашивал: «Что ты сделал, что написал?» А я отвечал: «Будет сделано!» — и проходил мимо. Он продолжал настаивать, и я решил, что он хочет испытать меня, дабы убедиться в моей неспособности, и я спросил имена дочери и жениха.

— Жених — Альфред, сын Виктории, императрицы Индии,[90] — отвечал переводчик. — А дочь императора — Мари, сокращенная форма от Мариам.[91] Она для него — целый мир, и он выдает ее замуж.

Как-то вечерком за какие-нибудь три часа я поставил эти девять букв в начале девяти бейтов и отдал переводчику такое стихотворение:

Луна благородства, о дочь властелина мира,

По воле судьбы сблизилась со счастливым Юпитером.

Это — не то бракосочетание, результат которого может определить разум.

Все цвета полнились из засады,

Ароматы все появились из скрытого места.

В этом собрании — целый мир гурий и пери,

Каждая по красоте и миловидности — вторая ясная луна.

Это — не тот пир, который видят раз в сто веков

Глаза звезд со старого небосвода.

Уста кравчего от рубинового вина стали сыпать сахар,

Глаза красавиц стрелами кокетства ранили сердца. Небо, приветствуя,

Сыплет на головы людей драгоценные камни из ярких звезд.

Молва об этой свадьбе достигла всех уголков земли.

Уши ангелов оглохли от звуков флейт и труб.

Глаза на ее стане увидели хронограмму:

Но куда же удалилась она от стана, украшенного разумом?

Дата бракосочетания по христианскому летоисчислению названа в последнем бейте.[92]

Переводчик показал этот акростих императору и перевел его. Тот был очень обрадован, проявил любезность и в качестве вознаграждения послал мне перстень со своим именем и тридцатью четырьмя бриллиантами весом в три мискала. Где бы император ни встретил нас, он показывал дочери прямо из кареты на меня, что он, мол, поздравил тебя с замужеством в стихах. Он обращался со мной ласково, я тоже кланялся.

В тот день, когда я, по указанию переводчика переписывал это стихотворение красивым почерком, разрисовывая поля, ко мне зашел посол и спросил:

— Что ты делаешь?

— Это акростих.

Он прочел, побледнел и стал бранить меня. И я понял, что он ругал меня по трем соображениям:

Во-первых, — говорил он, — ты мусульманин, так зачем восхваляешь неверных? Во-вторых — ты жаден и хочешь получить от них за это подарок, в-третьих — эмир разгневается, если услышит.

— Простите меня, — сказал я, — меня вынудил к этому Казимбек. К тому же ислам не запрещает хвалить неверных в случае особой необходимости. И что бы от них нам не перепало, — все будет нашей добычей. И если будет какая-либо польза от этого, то прежде всего это принесет выгоду твоему эмиру, а мне в этом нет никакой корысти. Например, если мне дадут один дирхем, то тебе подарят десять, а по возвращении в Бухару все перейдет к эмиру, ибо тюркские правители, если отправляют посла в какую-либо державу, то по возвращении зарятся даже на его шаровары и рубаху.

Мир-додхо не очень удовлетворился моими извинениями и вышел из моей комнаты, В день окончания свадебных пиршеств я составил отчет об этом и вложил в него копию акростиха с комментариями к нему. Посол же, поругавшись со мной, опасался, что я пожалуюсь эмиру. Он присылал ко мне людей с просьбой показать ему отчет. Окончив, я вручил послу отчет, он пошел за мной, подарил мне дорогой парчевый халат, стал извиняться:

— Я по неведению наговорил тебе резкостей, я просто подумал, что ты скроешь это, а эмир, узнав, рассердится.

Я ответил:

— От правителя ничего не следует скрывать. Я на вас не обижаюсь, вам это простительно. Я знаю вас, ибо давно был таким, как вы. Хотя я и не стал вами, но и вы, кем бы вы ни были, не стали таким, как я.

Император российский выказал нам беспримерное уважение и почет, вызвал нас на прием государей, посадил впереди всех послов, на приемах усаживал рядом со своей ложей, сделал нам много подарков и отпустил.

Когда в Шахрисабзе, мы предстали перед эмиром, то он был недоволен моими отчетами, написанными без лести. Он несколько дней будто не помнил о моем существовании, а потом, на обратном пути в Бухару, вызвал меня в Карши и расспрашивал около часа о России и последствиях нашей поездки. Я рассказал всё откровенно.

После этого из России прибыло письмо с вопросом, какого сына эмир хочет послать туда и объявить наследником. Эмиру волей-неволей пришлось отправить в столицу империи одного из своих сыновей в сопровождении Исамиддина туксаба, чтобы он изучал, находясь при императоре, язык русских и их порядки. Вскоре он отправил в Россию своего наследника Абдульахадхана с дарами в сопровождении Астанакул-бий кушбеги. Во время этих двух поездок я был казием в одном районе Бухары и не смог отправиться с ними. Сам же эмир, в беседе со своими приближенными, сказал обо мне:

— Я посылал его в составе посольства в Россию, а он вздумал поучать меня. Я его больше не пошлю.

А я ответил, услышав об этом:

— А у меня нет никакого желания служить этим ослиным головам.

Абдульахадхан поехал в столицу империи в качестве наследника престола. Император оказал ему хороший прием и всяческие почести; а потом на секретном совещании, в присутствии послов некоторых держав, вынудил его подписать и приложить печать к договору, состоявшему из двадцати одного пункта, в том числе содержавшему согласие на проведение железной дороги и телеграфа, на строительство церкви для обслуживания русских солдат и купцов, на право русским покупать сады и здания. Можно без преувеличения сказать, что он целиком отдал им Бухару и вернулся назад.

Эмир Музаффар сожалел о своем поступке и несколько дней не допускал вернувшегося царевича к себе.

Наконец, через везиров тот получил разрешение отправиться в Кармину, которая была его резиденцией. А эмир заболел в Карши, откуда на весь эмират распространилась холера. Сначала она свирепствовала два или три года в Карши, затем добралась до Бухары и унесла около полумиллиона человеческих жизней, так что во многих селениях и кишлаках не осталось ни души. Как сказано в хадисе, холеру вызывает разврат народа, а дороговизну продуктов и товаров — клятвопреступление со стороны падишаха.

От холеры, которой эмир заболел в Карши, умерло много воинов, приближенных и чиновников. Некоторые больные умирали после возвращения в Бухару. Эмир также возвратился в Бухару, в течение пятнадцати дней лежал без памяти и в самом неприглядном виде сменил трон на гроб и вернулся в свое исходное место.

За все наслаждения и веселье, которым он предавался в течение двадцати шести лет, он отплатил в течение пятнадцати дней и распрощался с жизнью, истязаемый ангелом смерти.

Утром в пятницу, четырнадцатого[93]…. тысяча триста третьего года[94] наследник Абдульахад был вызван из Кармины и провозглашен правителем. Сейиды, сановники и знать всех областей прибыли для поздравления. В понедельник, девятого дня месяца сафара он воссел на престол, когда созвездие Козерога находилось в счастливом местоположении. Венера — в центре седьмого круга, Солнце — в десятом градусе, Юпитер — в девятом, Марс — в восьмом, Луна — во втором. Хотя это сочетание и является запутанным, оно предвещает долговечность и покой, так как звезды расположены в квадрате Венеры.

Абдульахад счел своим долгом следовать в государственных делах путем отца, и вновь разгорелись танцы и песни, распространился разврат в несколько раз больше, чем при покойном эмире. Поскольку Меркурий в этом гороскопе отсутствовал, то новый эмир не обратился к разумным мужам, а оставил государство в руках недостойных людей.

Все дела мужей науки он препоручал главному казию, а в назначении и смещении военачальников и правителей областей полагался на усмотрение и «прозорливость» глупого кушбеги. Главным везиром Бухары был назначен неумный Джанмирза инак. Русские приобрели очень большое влияние в пределах государства; они проводили свою политику, и никто не смел перечить им, все лишь повторяли: «Верим и подтверждаем».

Причиной такого быстрого подчинения Бухары русским были невежество и неорганизованность наших правителей! Когда эмир короновался в Бухаре, был в Нахрпае[95], где исполнял должность казия. Я написал оттуда: «Отправление посла в Россию после восшествия на престол предвещает счастье. В этом месяце нет счастливого дня для восшествия, надо ждать нового месяца».

Восшествие состоялось как раз в день получения моего письма. Поскольку Бухара — свод ислама — является одним из славнейших городов обитаемой четверти земли и самым могущественным из государств Туркестана, достославные государи и иностранные державы не верили в добровольное, без сопротивления, подчинение эмира России и считали ложью сообщения газет. Поэтому, чтобы убедить другие государства, сочли необходимым пригласить бухарского эмира в гости в Петербург. Эмир сел в поезд, чтобы отправиться в Петербург, и взял с собой, кого хотел, из слуг и начальников: Бараткулибека додхо, Асганакула кушбеги. Эта поездка продолжалась почти три месяца. Предполагалось за это время извлечь выгоды в один миллион танга, на самом же деле эмир уплатил России из казны сто миллионов танга, собранных принудительно. Они вернулись несолоно хлебавши.

Поскольку у нас вершат государственные дела не посоветовавшись с кем-либо предварительно, все дела кончаются с убытками. Люди, сопровождавшие эмира в этой поездке, не были подготовлены к дороге, они поехали без зимней или летней одежды, так как до самого последнего момента не знали, что им придется ехать с эмиром. И ни один улем или сановник не дерзнул сказать эмиру:

— В казне нет денег без хозяина. Куда вы везете столько денег и ради чего? Какая польза в этом?

Эти потерянные деньги сборщики вновь собрали с подданных насилием и угрозой и внесли в казну эмира. Но они тем самым разорили земли, так что вблизи Бухары не осталось ни одного цветущего селения, кроме Гиждувана. Все населенные пункты превратились в пустыни.

Другим бессмысленным поступком эмира была поездка в Тифлис — цветущий город на юге Кавказа и севере Армении; некогда он принадлежал Руму,[96] сейчас находится во владениях России. В народе о причинах этой поездки говорили разное. Одни утверждали, что наместник Кавказа созывает на какое-то празднество всех правителей и пригласил бухарского эмира, чтобы иностранные государства убедились в его подчинении России.

Шииты же, основываясь на том, что бухарский эмир благоволит к ним и поэтому назначил шиитов на должности везиров финансов и правосудия и начальника артиллерии, говорили:

— Во время этой поездки эмир встретится с Насириддин-шахом и заключит с ним братский союз о присоединении Бухары к Ирану.

Был и такой слух, что у эмира появилась скрытая язва.

Русские врачи будто рекомендовали ему, если он хочет вылечиться, искупаться в источнике «Айн аш-Шифа»[97] неподалеку от Тифлиса. Поэтому, ни с кем не посоветовавшись, эмир сел в поезд и захватил с собой, кого хотел, не спросил их. Вернулся он спустя пять месяцев.

В год восшествия эмира Абдульахада на престол ко мне прибыли двое моих близких друзей. Я угостил их, чем бог послал, и у нас завязалась беседа. Мы заговорили о беспорядках и переменах, происшедших в стране, о том, что предвидятся смуты и мятежи.

Каждый рассказывал виденный им сон. Один из них начал:

— Я видел льва, который попал в окружение странных зверей и скакал по улицам, спасаясь от них. Город был в развалинах, дома — разрушены; звери победили, разорвали льва на куски и разметали эти куски по сторонам.

Другой же рассказывал:

— В полдень я вышел из мечети, как вдруг луна с неба упала на землю, словно взорвавшаяся ракета. Вместе с ней летела звезда, она упала на здание русского консульства.[98] Я рассказал об этом тем, кто был со мной, и они побежали, чтобы посмотреть.

Меня уговорили гадать по астрологическим таблицам, чтобы предсказать грядущие события.

Я, грешный, трижды составлял гороскоп этих событий и трижды Марс противостоял Венере, а Меркурий, как бы для содействия, находился под тем же знаком Зодиака.

По законам астрологии такое расположение светил предвещает великую беду, особенно правителям и государственным мужам.

В грядущем те, кто останется в живых, увидят, что собранные путем насилий сокровища эмирской казны попадут к неверным и распутникам, а правители наши сложат свои головы на плахе. Эмиры и наместники подвергнутся наподобие грешников вечной каре. Аллаху да будет известно все.

Согласно расположению светил эти правители не долго будут владеть Мавераннахром. Здесь вспыхнут мятежи и произойдут удивительные перемены, ибо противостояние Марса Венере и приближение Юпитера к Меркурию указывают на ослабление мощи мусульманских народов и истинной веры и одновременное распространение упадка религии и власти неверных по всему свету, особенно в Мавераннахре, в котором всякое дело, будь оно доброе или злое, доводится до своего предела.

Меркурий содействует этому благодаря притяжению Марса. Смуты, которые предвидятся в этом мире, согласно расположению звезд, должны произойти на глазах у всех людей в течение периода, состоящего из тридцати шести лет.

Как бы ни рассматривать положение дел и видимые приметы упадка, основными признаками разложения ханифитского толка в Мавераннахре являются невежественные эмиры, нерадивые улемы, заблудшие и сбившиеся с истинного пути военачальники.

Других признаков нет необходимости искать. И если они еще дальше будут попирать заповеди шариата, то действительность, разумеется, в два раза превзойдет любое воображение, и в этом нет ничего удивительного.

Что будет в грядущем с этой династией Мангитов[99] и их приспешниками при столь явном пренебрежении к религии и нерадивости в её делах? Что означает падение луны и звезды? — Небо низринется на их голову. «Выть может, они не видят того, что происходит перед ними и за ними, на небе и на земле? Если я захочу, то под ними разверзнется земля или же на небе произойдет затмение»[100].

Как жаль, что в наше время уши не слышат и глаза не видят, остается только один путь: все, что становится известным тебе, приходится записывать, читать самому и плакать, ибо нет иного выхода. Как только кто-либо заведет речь на эту тему, то его обвиняют в безумии и в употреблении банга или опиума.

Я неоднократно докладывал письменно начальникам и сановникам о том, что стало мне известно из расположения звезд, но в ответ или вовсе ничего не слышал, или слышал ответ, не имеющий никакого отношения к моему предложению. Поэтому я вынужден был ни с кем не говорить на эту тему следуя словам Абулмаони:[101] «Язык в нашей религии не есть тот, кому доверяют тайны тела.» Для всех моих тайн нет доверителя, кроме молчания.

Эти правители, которых мы зовем его величеством эмиром и его превосходительством везиром, не кто иные, как «заблудшие скоты» и даже хуже них. Согласно шариату, их надо отстранять от власти по несколько раз в час. Никто не обязан подчиняться их велениям и, не подчинившись им, он не станет смутьяном и мятежником. Поскольку власть, основанная на справедливости, есть власть от бога, то власть, основанная на насилии, есть власть от Иблиса — да будет он проклят. И ведь удивительно то, что эти слова высечены на государственных печатях этих незрячих людей, что они сами ежедневно сотни раз прикладывают эти печати к разным документам и ни разу не задумываются над их содержанием. Их положению соответствуют следующие слова:

«Этот мир — словно падаль,

Коршунов на ней тысячи и тысячи.

Один разрывает ее когтями,

Другой же бьет клювом.

Но наконец, все разлетаются,

Остается лишь одна падаль».

…Когда потомки прочитают написанное мною, то пусть благодарят меня те из них, которые будут способны увидеть истину объективно.

Главы из книги «Редкостные события»

Рассказ о путешествии Абулькасим-бия в Россию

Однажды случилось мне поехать в составе посольства в Россию вместе с Абдульфаттахом тура и Абулькасим-бием. Там существует обычай — чтобы продемонстрировать могущество и величие своего государства, послов водят по собраниям и большим обществам, показывают им театры и примечательные здания, музеи и хранилища. Всем этим они гордятся.

В каждом городе есть увеселительные дома, где по вечерам до полуночи устраиваются всевозможные танцы, музыка, пение. Общество украшают красивые женщины и кудрявые красноречивцы, которые показывают различные представления и забавы. Каждый, кто хочет, присутствует там и каждому в этом собрании приготовлено место, сообразно его положению. При выходе оттуда вносят плату за свое пребывание.

Там устроены также хранилища разного рода вещей, вплоть до зверей, умерших и живых, хищников и птиц, зародышей различных животных и даже образцов человеческого плода, рожденного преждевременно или выкинутого, заключенных в стеклянные сосуды со спиртом,[102] чтобы не разлагались.

Как-то вечером от министра пришел переводчик и пригласил нас в общество, называемое «Собрание».[103] Мы вчетвером отправились на это увеселение. Это оказалось место, где присутствовали знатные дамы и видные русские вельможи, там было много красивых женщин, девушек с походкою павы, солнцеликих юношей со станом кипариса. Мы вошли в высокое большое здание, отделанное позолотой, с многочисленными залами, и комнатами с зеркальными дверьми, на которых висели шелковые занавеси, уставленные позолоченными креслами и диванами, золотыми, серебряными вазами и сосудами, обитыми бархатом стульями и столами. Во всех комнатах висели золотые, серебряные и хрустальные люстры, а у каждой стены стояли высокие канделябры и огромные, в рост человека, зеркала. Все стены, потолки и пол были расписаны чудесными рисунками и картинами. Там горело более тысячи восковых и стеариновых свечей, а в золоченых курильницах были зажжены приятные курения; от обилия огней ночь стала подобна дню.

В этом собрании мы видели, как нежные красавицы, стройные и солнцеподобные, прогуливались по залу, выступая плавно и грациозно, как пава или томная газель. Все они были одеты в шелковые одежды столь тонкие, что сквозь них просвечивало тело. Фигуры их были так стройны и изящны, что, казалось, одна не могла заслонить другую. На некоторых были тонкие черные платья и легкие цветные накидки из кружев и шелка, такие прозрачные и красивые, что трудно их описать или представить себе. Благодаря тонкости стана и прозрачности одежд, стрела взгляда пронзала их от спины первой и до груди сотой, нигде не задерживаясь, будто всевышний бог сотворил их тела из чистой воды и прозрачного стекла.

Все красавицы, одетые в черное, а ликом подобные луне,

Словно бон поместил в черноту воду жизни.

Все искусные стрелки, для похищения сердец,

Всюду пускающие стрелы из засады луноликой красы.

Мы остолбенели от изумления, разинув рты и широко раскрыв глаза: где мы и что с нами? Ведь когда мы шли сюда, была ночь сырая и темная, как же случилось, что сейчас день и светит солнце? От обилия огней мы не могли отличить ночь ого дня, то и дело протирали глаза — происходит ли это наяву или эти чудеса и жилище фей созданы воображением? А периликие удивлялись — как попали эти демоны в общество ангелов, как очутились дивы рядом с пери. Они с любопытством разглядывали наши лица и смеялись над нашей странной одеждой и видом. Мы же, потрясенные и оробевшие, шли вперед, не зная, куда ступить к где сесть, так как наш переводчик отстал от нас, занятый беседой с одной из красавиц. В это время моей груди коснулась хрустальная ручка, отстраняя прочь. «Эй вы, чудовища в облике людей* вы, дикари, идите осторожнее, ведь я выступаю, как горделивая пава, не затопчите и не запачкайте своими неуклюжими ногами мой тонкий подол, что волочится по полу, как павлиний хвост.

Дрожа и кланяясь, мы отступили назад. Но тут в спину нам ткнулся кулачок другой красавицы, мол, эй невежи, постойте, осторожней, ведь моя серебряная грудь нежна, как лепесток розы, смотрите не пораньте ее шипами своей неуклюжести. Мы оглянулись растерянно, испуганно переступил, шагнули вперед и стали кланяться, как обезьяна, показывая знаками: «Мы немы, мы коровы, приехали из степи и не знакомы с обычаями вашего города, извините нас.»

Бейт:

Приехали мы из Туркестанской степи и далеки от этикета.

Если мы совершили неловкость, простите нас, о горожане.

Они шарахнулись от такого выражения извинений и стали смеяться над нашими бородами, пока не подоспел переводчик и не избавил нас от растерянности и смущения. Проводя нас к почетному месту собрания, он жестом указал на кресла, приглашая сесть. Мы молча уселись, избавленные, наконец, от тычков в грудь и спину.

В передней части этой залы было возвышение, поднимавшееся над полом на полтора газа. Его прикрывал расписной шелковый занавес, а в глубине висела большая хрустальная люстра, в которой горело более ста свечей. Там расположилась группа луноликих красавиц, разряженных удивительнейшим образом. Они садились и вставали, поглядывали из-за занавеса на зрителей, ожидая, когда все соберутся, чтобы начать представление. Над этим возвышением был полукруглый помост, поднимавшийся над полом на два ваджаба,[104] на котором стоял большой стол с самтуром[105]. По обе стороны его горели большие свечи в золоченых подсвечниках и лежали листы с записанными на них ритмами русских и европейских мелодий. Каждая из присутствовавших на собрании красавиц, умевшая играть, петь или знавшая какой-нибудь рассказ или забавную историю, поднималась на помост и, грациозно поклонившись собравшимся, садилась на обитый бархатом стул, стоявший перед самтуром и наигрывала пальчиками музыкальный отрывок или пела песню. Если же она знала какую-нибудь историю, то исполняла ее стоя, стихами или в прозе, в очаровательной манере, на своем языке. Когда присутствующие слышали чудесную песню или занимательный рассказ, свой восторг и восхищение они выражали тем, что троекратно били в ладоши: дескать, эта мелодия или рассказ понравились нам, повтори снова или сыграй другую. А солнцеликая красавица, обрадованная, но показывая смущение, с кокетливыми улыбками и ужимками раскланивалась направо и налево, так что сердца присутствующих трепетали от восторга. Тогда она исполняла другой номер, а затем, если по окончании второй вещи снова раздавались аплодисменты, начинала третий номер. В четвертый же раз, под звуки непрекращающихся рукоплесканий, она кокетливо кланялась, спускалась с помоста и садилась на свое место, а вместо нее поднималась другая красавица, пением песен и рассказыванием историй рассыпая на том помосте новое веселье.

Что касается одежды женщин той страны, то она до талии узка, а от талий до подола настолько широка, что если женщина входит в комнату, то подол остается еще в коридоре. Под поясом из шелковой ленты у них другой пояс, скрепленный из изогнутых полумесяцем тонких и эластичных костяных пластинок, которые не ломаются, когда женщина садится или встает.[106] Этот пояс они затягивают очень туго, поэтому пластинки приподнимаются вокруг талии и поддерживают шелковые ткани платья. Со стороны женщина похожа на золотую, украшенную жемчугом башенку, поставленную на вершину удлиненного круглого купола. А сверху, на голову, плечи и талию, они накидывают черные, красные и голубые кружева, а у висков прикрепляют букетики искусственных цветов, которые будто только что сорваны с цветника. Росою для них служат духи и розовая вода. К ушам они подвешивают продолговатые сверкающие серьги из алмазов, хрусталя, жемчуга и золота, величиной с зернышко финика. Ночью в пламени свечей они сияли как удлиненные огненные капли или как ясный месяц, а кожа за ухом до того чиста и прозрачна, что видно, как под нею пульсирует кровь. И сверкание серьги, сочетаясь с прозрачностью ушной мочки, напоминает поставленную против зеркала свечу. От такой красоты и великолепия рассудок покидает голову, когда они встают, и сердце замирает в груди, когда они садятся.

Пока артистки наряжаются за занавесом и готовят все для представления, собрание не начинается. Затем раздается звонок, как бы извещая: «Отсутствующие, явитесь, разошедшиеся, собирайтесь: внимайте, мы покажем представление. Занавес поднимается, перед взором предстает необъятное небо, в вышине — светлый месяц на восточном или западном склоне, звезды, широкое зеленое поле, высокие деревья, горы, большие здания. А луноликие девы, принявшие облик ангелов, одни — раскинули крылья и подняли головы вверх, будто взлетают в небо, другие, с опущенными крыльями, склонили головы так, словно спускаются на землю. Некоторые стоят на одной ноге, другую оттянув назад, как хвост. Их крылья подняты и раскинуты над полом, одна рука изогнута над головой, а другая направлена вниз, к земле. Было похоже, что это красавец павлин, устремившийся куда-то.

И все молча глядят друг на друга и на публику. На них тонкие легкие ткани, которые не скрывают сокровенных частей тела; шею, лицо и грудь они убрали различными украшениями, а край ворота, проходящий вокруг спины, плеч и над сосками грудей, оторочен кружевами и искусственными цветами. Воображение не в силах описать подобной красоты — что подумать об этом изяществе и грации? принадлежат ли они человеческому существу или фее, ангелу, духу? Через некоторое время, ненадолго опустив занавес, они снова переодеваются, и на сцене открывается другая картина — снег и град, гром и молния, ветер и дождь, гроза и землетрясение, сотрясающие здания, бушующее море, плывущие корабли, тонущие суда, уходящие под воду люди, их стоны и крики, от которых на глазах зрителей навертывались слезы, и сердце охватывало сострадание. И снова занавес опускается, а через некоторое время, переодевшись, они появляются снова и развлекают публику танцами, музыкой и забавами, которых не в силах представить никакая фантазия. Они кружатся по сцене на одной ноге, потом, сплетя ноги, прыжком на два газа разводят их в стороны, подобно маятнику часов, только гораздо быстрее, и так же, сплетенными, опускают в такт музыке. Лучшие их танцы, на наш взгляд, те, которые в ритме «Буму-бакку-бакку-бум» или «бакку-бумму, бакку-бумм».

Иногда в этом собрании устраивают иллюминацию и фейерверк, иногда одевают маски страшных зверей, вроде дивов, драконов и морских чудищ. Ковер этого празднества свертывается в 12 часов ночи.

В этом собрании всюду, во всех комнатах, расставлены столы, кресла и свечи, и весь вечер подают чай, кофе, вина и напитки, горячие блюда и разные сладости. Устроено это собрание вот для чего. В той стране нет покрывал, и знатные мужчины и дамы, девушки и юноши влюбляются друг в друга. Но привести возлюбленную домой нельзя, потому что по их закону мужчина не может взять больше одной жены, а женщина не может выйти замуж, пока не. умрет муж, а развод никоим образом невозможен. Поэтому любовные отношения, которые возникают меж ними, являются преступными и запретными. Происхождение там ведется от женщины, а не от мужчины. Так, если муж отсутствует десять лет, то каждый ребенок, откуда бы он у жены ни появился, носит имя отсутствующего мужа.

Например, некий Колзаков,[107] оенный, был на 10 лет послан в Туркестан для его завоевания. Вместе с нами он вернулся в столицу императора. Он привел к нам свою жену с тремя или четырьмя детьми, трех, пяти и семи лег. На лице его сияла радость и гордость — каждого из них он считал своим ребенком.

Словом, влюбленные назначают в этом доме свидания и там находят друг друга. А если, предположим, кто-то из их знакомых тоже присутствует в этом собрании и видит влюбленных вместе, они делают вид, что ничего не замечают. Под руку или обнявши друг друга за талию или за шею влюбленные пары прогуливаются по дому, садятся в кресла, где захотят, что захотят, то едят и пьют…

В определенный час все выходят из собрания и отправляются по домам. При выходе платят о г пяти русских танга, которые равны двадцати пяти нашим танга, до двадцати пяти танга, не считая платы за съеденное и выпитое. Это делается для того, чтобы устроитель собрания покрыл свои расходы и постоянно обеспечивал посетителей всем необходимым. Значительная сумма отчисляется в царскую казну. Мы вышли и также отправились к себе на квартиру.

О посольстве Абдулькадыра и описание диковинок русского празднества

Случилось мне однажды по поручению правительства Бухары сопровождать Абдулькадыра додхо в столицу России в составе посольства по случаю свадьбы дочери русского императора, с соответствующими подарками и подношениями. Нас разместили прилично нашему положению и оказали нам подобающие почести и уважение. Переводчик, кавказец Казимбек, который упоминался выше, был человек умный и красиво писал по-арабски. Благодаря общности характеров он питал симпатию к автору этих строк. Однажды он обратился ко мне: «Приезжал сюда посол из Кашгара. Он написал в восхваление Петербурга несколько бейтов. Я их перевел и представил царю, и тот был очень доволен. Если ты тоже сочинишь несколько бейтов, — сказал он мне, — и вставишь в них акростих с именами дочери царя и ее жениха, а также хронограмму, а я переведу их и подам царю — это принесет большую пользу вашей миссии. Потому что у царя скоро свадьба, и это ему очень понравится, и, кроме того, прелесть стиха сгладит вашу узбекскую неуклюжесть».

Переводчик сказал так потому, что бухарские эмиры назначают послами людей тупых и необразованных с расчетом на то, что они не раскроют наших государственных тайн. Они говорят: «Посол не должен уметь ответить, когда его спрашивают, а если он может, то пусть лучше сам спрашивает, но только не отвечает ни письменно, ни устно, а то, не дай бог, противник заметит слабость нашего государства». А ведь если следовать по такому пути, это как раз и обнаружит слабость и отсутствие порядка в государстве.

Чувствуя усталость после дороги и перемены места, я в течение двух-трех дней откладывал это дело, Каждый раз при встрече переводчик говорил мне:

— Ну, если ты уже сочинил стихотворение, дай посмотрю, что у тебя получилось.

Я подумал про себя: «Может быть он хочет проверить меня и вдруг найдет, что я неспособен!» В конце кондов я спросил, как зовут жениха и невесту.

Он ответил:

— Альфред и Мари.

Мари — это сокращенное от Марьям, имя дочери русского императора, а Альфред — имя сына английской королевы Виктории.[108] Вставив все эти девять букв в начале девяти бейтов акростиха, я подал ему.

Луна благородства, о дочь властелина мира,

Но воле судьбы сблизилась со счастливым Юпитером

Это — не то бракосочетание, результат которого может определить разум.

Все цвета появились из засады,

Ароматы нее появились из скрытого места.

В этом собрании-целый мир гурий и пери,

Каждая по красоте и миловидности — вторая ясная луна.

Это — не тот пир, который видят раз сто веков

Глаза звезд со старого небосвода.

Уста кравчего от рубинового вина стали рассыпать сахар,

Глаза красавиц стрелами кокетства ранили сердца.

Небо, приветствуя,

Сыплет на головы людей драгоценные камни из ярких звезд.

Молва об этой свадьбе достигла всех уголков земли,

Уши ангелов оглохли от звуков флейт и труб.

Глаза на ее стане увидели хронограмму:

Но куда же удалилась она от стана, украшенного разумом?

Переводчик перевел акростих и хронограмму на русский язык и представил дарю. Тот похвалил его и в вознаграждение даже пожаловал мне золотой перстень с тридцатью четырьмя алмазами, весом в три мискаля, а в вечер бракосочетания пригласил нас на свадьбу и обошелся очень милостиво. Царь повелел устроить празднество и иллюминацию в течение недели в Петербурге и трех дней в Москве. На этом празднике были устроены такие удивительные развлечения и забавы, что мысль и разум не в силах были удержать всего в памяти.

Так, однажды вечером нас пригласили на свадебную церемонию в царскую резиденцию. Это было четырехэтажное здание в 240 газов с востока на запад и 220 газов с севера на юг, с отделанными позолотой залами, сверкающими, расписными снаружи и изнутри стенами и дверьми, а все двери зеркальные. Севернее здания — большая река,[109] которая ответвляется от Великого океана[110] и течет в сторону Москвы, Самары и Макарьевской ярмарки.[111] Оба берега реки облицованы светлым шлифованным камнем и везде имеют ступенчатые спуски, чтобы брать воду и входить в реку. Днем и ночью по реке плывут тысячи парусных и паровых судов, которые приходят из Европы.

Через каждые 15 газов устроены лестницы высотой в 2 газа из шлифованных круглых, восьмигранных и шестигранных камней, а к лестницам прикреплены украшенные рельефами и цветами бронзовые решетки шириной в пять ваджабов, для предохранения прохожих. А через реку перекинут мост в четырнадцать пролетов, каждый пролет примерно в 20 газов. Два пролета при приближении корабля открываются, подобно створкам ворот, а как только корабль пройдет, они снова опускаются. Этот мост весь из цветного мрамора, отполированного как зеркало, и каменные плиты подогнаны так, что лишь временами видна тоненькая, как волосок, линия их соединения. Шириной мост примерно в 20 газов и разделен на четыре дороги — две для экипажей, а две для пешеходов, чтобы не сталкивались друг с другом. И каждый идет своей дорогой. С обеих сторон мост тоже защищен ажурными бронзовыми решетками.

Северной стороной здание царского дворца примыкает к реке, а с юга от него расположены, соединенные аркой, крылья здания военного ведомства и широкая просторная площадь, на которой могут маршировать и гарцевать на лошадях 50 тысяч солдат.[112] Невдалеке от ворот дворца воздвигнута высокая колонна из цельного куска цветного гранита, высотой в 50 аршин. Под камнем — восьмигранный бронзовый пьедестал, украшенный барельефами. На вершине колонны стоит статуя ангела, поднявшего крылья, будто в ожидании пришествия Христа, тоже из сверкающей бронзы.[113] В восточной части дворца, над нижним этажом — садик, где растут разные цветы и травы[114]. Тут зелень, проточная вода, сладкоголосые птицы. Высота садика равна высоте здания, (под ним помещается царская конюшня), а ширина — 25 газов. Все двери восточной части здания выходят в этот сад. Из реки в фонтан непрерывно поступает вода и снова возвращается в реку. К западу от дворца — большая улица.

Как только мы вошли во дворец, нас повели по лестнице и через лестничную галерею ввели в огромный, отделанный позолотой сверкающий зал, длиной в 150 газов, шириной в 30 газов, и усадили на соответствующее место.[115] В этом зале четыре галереи, расположенных одна против другой и перекрытых потолком. Их поддерживали шестьдесят колонн из полированного, блестящего камня. Основания колонн — четырех и шестиугольные, капители — круглые с лепными украшениями. Посредине зала с потолка свешивается восемь хрустальных, оправленных в золото люстр. В каждой из них горит до ста свечей.

Вечером в этом зале в присутствии христианских священников, военачальников и знати города совершилось бракосочетание по обряду Христа и Марии… А ночью зал осветился огнями. Он был убран таким множеством разных цветов и зелени в вазах и корзинах, что разум немел. Все колонны до самого потолка были увиты гирляндами цветов и крученых свечей, а под самым потолком, вкруг капителей, на расстоянии ваджаба друг от друга, были прикреплены свечи в золоченых подсвечниках. В простенках меж дверьми были большие зеркала в рост человека с тройными светильниками по сторонам. Под зеркалами стояли столы, а на них тоже шестисвечные канделябры с горящими свечами. На полу было расставлено столько корзин с цветами, что казалось, будто это цветущий луг. Между ними оставался проход, чтобы можно было пройти в любой конец зала.

У одной стены зала была устроена беседка шириной и длиной в семь газов, потолок и три стены которой были увиты цветущим плющем. Дощатый пол ее возвышался над полом зала на один газ, одну стену беседки, высотой в четыре газа, образовывала стена зала, её потолок и перегородки были все в цветах и освещены огнями. В ней сидела группа музыкантов, которые все вместе играли на разных арфах, лютнях, литаврах и пели. Треть залы оставалась свободной — там, положив друг другу руки на шею и талию, танцевали, кружились и притаптывали знатные дамы и кавалеры, все очень нарядные, в драгоценностях, в тонких белых, красных, черных и голубых платьях с цветами, с шелковыми кружевами на вороте и вкруг подола. Головы их были убраны яркими надушенными искусственными цветами. В своем плавном движении они были похожи на букеты цветов, усыпанных звездами; в пламени огней золотые, алмазные и жемчужные украшения сверкали, как звезды, а благоухание духов иссушало мозг меланхоликов. Поскольку подолы у них очень широки, то слуги некоторых вельможных дам шли, поддерживая шлейф платья, чтобы он не зацепился за что-нибудь и не попал под ноги.

Тем временем сам император, в сопровождении свиты и родственников, взад и вперед прохаживался среди гостей. Раз, идя под руку с дочерью, он увидел меня и сказал:

— Я видел акростих, который ты посвятил царевне. Я очень доволен. Он очень глубок по смыслу, но жаль, что мы не знаем языка, чтобы отличить прекрасное от никудышнего.

— Слова — это плоть содержания, — ответил я. — Не будет красив язык, не проявится и высокий смысл.

— Мне очень хвалили тебя, — сказал он, — как человека образованного, дважды или трижды бывавшего в этом краю. Почему же ты не научился нашему языку?

Я ответил:

— Всякий раз, как мне случается приехать в твою страну, меня день и ночь водят гулять, возят в театры и на заводы. Сердце не позволяет мне отказаться от прогулки и зрелищ и заняться изучением азбуки (то есть «Алифбо»). Я думал, а вдруг мне больше не удастся побывать в этом городе и осмотреть диковинки твоего государства.

Он кивнул головой, соглашаясь со мной. После этого всегда, прогуливаясь с дочерью по улицам — вскоре он должен был отправить ее с женихом в Европу, — он, увидев меня, показывал дочери — вот, дескать, тот человек, который сочинил тебе дифирамб. Она, улыбаясь, кланялась мне и кивала головой. Тамошний обычай приветствовать при встрече высших заключается в том, что низшие снимают шапку и обнажают голову, а высшие в ответ кивают головой, что является выражением одобрения.

Так танцевали, пели и слушали музыку до 11 часов ночи. Затем гостей пригласили к угощению в другой зал — больший, чем первый. Вдоль зала в три ряда были расставлены столы и стулья. Столы были застелены белыми полотняными скатертями. Через каждые два газа горели золоченые канделябры, а между ними были расставлены сладости, орехи, различные красные, белые и желтые вина в хрустальных графинах, хрустальные бокалы, фарфоровые блюда со всякими фруктами, привезенными из разных краев. Между канделябрами стояли вазы с цветами. А по обе стороны стола друг против друга сидели дамы и мужчины. Каждому были поданы золотой нож, серебряная вилка и ложка, и три белых салфетки. Затем слуги стали подавать одно за другим разные кушанья в серебряных и фарфоровых сосудах. Каждый кладет то, что ему хочется на стоящую перед ним тарелку и вкушает, запивая расставлеными на столе винами, одна бутылка которых стоит до 25 русских танга. А слуга уже готов унести грязную посуду и, вымыв ее, поставить обратно.

Сам царь ходит вдоль столов и, обращаясь к гостям, приглашает: «Кушайте на здоровье».

Устав ходить, он присаживается к тем, кто стар, слаб и грустен, и беседует с ними, стараясь подбодрить и развеселить их.

Короче говоря, в 12 часов ночи мы освободились и отправились домой.

А еще в дни императорского празднества пригласили из Парижа за сто тысяч русских танга актрису и певицу по имени Патти,[116] которая была юна, красива и обладала прекрасным голосом. Не верилось даже, что подобный голос может принадлежать человеку, поэтому европейские ученые-анатомы ждали, когда она умрет, чтобы вскрыть ее горло, посмотреть и выяснить, в силу какой причины появился у нее такой хороший голос. В тех увеселительных домах, где она бывала, публика внимала только ее пению, не обращая внимания ни на что другое, и преподносила ей корзины с искусственными цветами, которые стоили до ста русских танга.

Вечером она наряжалась так, что разум сомневался в реальности ее существования, — а может быть, это фея или ангел, явившийся из потустороннего мира. Когда над сценой увеселительного дома поднимался занавес, взгляду открывалось голубое чистое небо, зеленый луг на переднем плане и цветы, как плющем, увившие все вокруг. Из цветов появлялась красавица в белом платье, с сияющим лицом, с обнаженными плечами и руками, и открытыми до колен ногами, с убранной драгоценностями головкой и шеей. На щеках ее сияли два ясных месяца — сам месяц был невидим за занавесом, только лучи его, отражавшиеся на лице этой розоликой, дрожали в воздухе, освещая ее с головы до ног. Она пела, заливалась, окруженная этим великолепием, а среди зрителей не смолкали овации, они востороженно кричали и непрерывно аплодировали.

Верхние ноты ее голоса заставляли замолкнуть и соловья и жаворонка, а на нижнем флейтовом регистре он звучал как карнай.

В перерыве, когда опускался занавес, чтобы она переоделась и отдохнула минутку, аплодисменты не прекращались до тех пор, пока она снова не выходила, грациозно кланяясь и улыбаясь, и не исполняла нового номера.

Через неделю ей вручили сто семьдесят тысяч русских танга и пригласили в Америку. В хвалу ей мною было написано:

Патти-парижанка, стройней кипариса, с ликом Венеры,

Улыбаясь, рассыпала устами розы к ногам.

Кудрявый локон, вьющийся у уха,

Часть красоты отнимал у гиацинта.

Видеть ее доставляю такое изумительное наслаждение,

Будто она из чаши взгляда наливала вино в ладонь души.

Голос ее так мелодичен, будто в уши влюбленных

Она вливала то пенье жаворонка, то трель соловья.

Когда она отправилась из Петербурга в Америку,

Повсюду раздались стенания.

Одной из диковинок, показанных на празднике, была иллюминация, которую устроили на льду реки, площадью примерно в б тысяч шагов. Из льда воздвигли здания и башни с галереями и портиками, украшенными барельефами, на каждом портике и галерее были расставлены горящие свечи в ледяных подсвечниках. Пространство в 20 танапов было превращено в цветник, где все цветы и листья были изо льда. Внутри листьев горели свечи в зеленом хрустале, а в цветах — свечи в желтом, красном и синем хрустале, вставленные в листья и цветы так, что сами свечи оставались невидимы, но свет их отражался на льду.

Это был целый мир цветов, огромный зеленый цветник — и весь изо льда.

На протяжении трех часов в воздух пускали ракеты и фейерверки, закрывшие собой небо. В небе горело столько красных, желтых, белых, зеленых огней, что на земле была видна мельчайшая частица. По этим ледяным цветникам и дворцам гуляла большая толпа мужчин и женщин, а группа людей каталась на льду и забавлялась. Мы сидели на возвышении и наблюдали. Это особое изобретение, принадлежавшее русским ученым, было создано во время восшествия императора, и они им очень гордились.

И еще приехал из Европы фокусник. Мы были в зрелищном доме.[117]

Поставили три стола, на каждом стояли бутылки, наполовину наполненные подкрашенной водой. Он указывал на них руками и палкой и, несмотря на то, что все бутылки были на расстоянии друг от друга, вода из одной сама по себе переливалась в другую» И еще, взяв пустой хрустальный графин, он вручил его одному из зрителей и велел крепко зажать горлышко. Сам же, стоя на некотором расстоянии, показал публике несколько монет в своих руках, затем, взяв одну, подал знак в сторону графина. Исчезнув из руки, монета упала в графин, хотя горлышко его было зажато. Все услышали ее звон. Таким же образом он извлёк монеты из графина. Все были поражены. Далее, он снял с одного шапку и показал ее публике: мол, посмотрите, в ней ничего нет. Распахнув полы костюма и открыв рукава, он показал, что и там нет ничего. Затем, опустив руку в шапку, он вытащил охапку красных перьев, длиною в три ваджаба, какие чиновники и воины носят на голове. Потом, снова показав, что в руках и за пазухой у него ничего нет, он вынул из шапки большую хрустальную чашку, полную воды. Все были поражены.

Далее, он свернул из бумаги три трубки, поднес их к свече и зажег. И из них выскочили три птички, вроде горлинок, которые стали летать над головами зрителей. Потом, сняв с кого-то цветастый платок, он сжёг его на свечке, а когда владелец потребовал его, он взял другой платок, зажег его и из пламени вытащил первый.

Далее. Привели ученую собаку. На подносе были разложены разные буквы. Дрессировщик говорил: «Найди-ка имена Зайда и Амра»[118]. Собака подходила к подносу, брала в зубы одну за другой буквы и складывала их по порядку так, что можно было прочесть имена Зайда и Амра.

Вслед за этим на доске расстелили флаги разных царей Европы, Рума, Италии и Неметчины, каждый величиной в два ваджаба. На их развернутых полотнищах были нарисованы гербы. Дрессировщик говорил: «Найди и принеси флаг даря Рума!» Ученая собака подходила к знаменам, внимательно всматривалась и, найдя нужный флаг, зубами стаскивала его с доски. Публика кричала «Браво!» Так она отыскивала каждый флаг, какой требовал дрессировщик, и выносила его на середину зала.

Еще приехал из Европы наездник. Он скакал на коне по круглой площадке зрелищного дома размером в двадцать газов. На всем скаку он вытягивал ноги от хвоста до ушей коня, не держась притом руками, и так объезжал один-два круга. Или, стоя на коне одной ногою, другою и руками играл так, что мутился разум. Иногда он ехал выпрямившись во весь рост, держа за руки девушку, а ноги ее укрепив у себя на поясе.

На пути его держали обтянутые бумагой обручи. Он стрелою пролетал через каждый из них и опять вставал прямо. Прежде, чем он успевал выпрямиться, подставляли другой обруч. Разорвав и его, он пролетал и снова садился на коня. Снова подставляли — он снова пролетал, и так несколько раз. На спине коня не было ничего кроме шелковой попоны.

Еще приехал канатный плясун. С потолка круглого купола шириною в тридцать газов свесили три веревочные петли, размером в два газа. Высота потолка — двадцать газов. Вися в одной из этих петель, он выделывал разные фокусы. Уцепившись за нее большим пальцем ноги, он опрокидывался вниз головой и перевертывался обратно, повисал на одной руке, качнув веревку, снова бросался вниз головой, как человек ныряющий в воду. Перевернувшись несколько раз, он ловил вторую петлю и выделывал в ней тоже разные забавы, опрокидываясь так бесстрашно, что казалось — вот-вот он распластается на полу.

После нескольких головокружительных прыжков в воздухе он ловил третью петлю, показывал несколько фокусов и переходил на балкончик. Таким же образом он возвращался обратно на первый. Йогом он ходил по тонкой проволоке. В руках у него было три шара из латуни, которые он подбрасывал и ловил.

А еще там были дрессированные собаки, гончие и болонки. Принесли лестницу. Собаки поочередно, одна за другой, поднимались по обеим сторонам лестницы и спускались вниз навстречу друг другу. Казалось, будто их привязали к лестнице. Потом поставили наклонно доску длиною в пять газов, а сверху пустили катиться деревянную бочку. Одна из собак вскочила на нее и, быстро перебирая лапками, побежала по катящейся бочке, пока та не достигла земли. При этом она ни разу не покачнулась и не нарушила равновесия.

Затем привели трех собак, которые были наряжены, как лошади, в попоны, с седлами и уздечками. Три другие, одетые чернолицыми эфиопами, сели на них верхом. У каждой в передних лапках было по две палочки, которыми они выбивали ритм русских и европейских мелодий, да так ловко, как и человек не сумеет.

По окончании каждого номера они кланялись, кивали публике головами и усаживались на свои стулья или, просунув голову в ошейник, прикрепленный тесьмой к стене, ожидали приказания дрессировщика.

А большую белую лошадь научили кружиться на двух ногах и копытами отбивать такт. Она то поднимала переднюю ногу и тремя остальными делала разные движения, то кружилась с поднятой задней ногой.

На этой свадьбе показали еще столько всяких веселых и искусных забав, что удержать их все в памяти было невозможно.

Выехав по приглашению царя из Петербурга в Москву, весь путь в два фарсанга мы проделали за четырнадцать часов.

Я описал императорское празднество в стихах, которые переведены на русский язык и напечатаны в газетах всей Европы…

Из только что приведенного рассказа об образе жизни христиан и их житейских делах некоторые простосердечные могут сделать вывод, что они на редкость радостны и счастливы, что они не знают горестей и душевных забот и живут в постоянном довольстве и благополучии. И поэтому некоторые считают, что уж если человеку суждено попасть в ад, то надо один раз пожить на этом свете в свое удовольствие.

Но это не так. И одной десятой тех печалей и забот, которые одолевают неверных, нет у мусульман. Пишущий эти строки во время первого путешествия тоже сначала впал в заблуждение. Поскольку взгляд мой больше был обращен на поучительное, то горе и скорбь великих и малых той страны, которые я наблюдал, казались мне незначительными по сравнению с тяготами мусульман. Позднее, поразмыслив, я установил, что у исповедующих ислам нет благополучия и покоя в этом мире, а если они есть, то у неверных, потому что те отрицают воскресение из мертвых и не верят в воздаяние. Однако и у них нет спокойствия, ибо они всегда думают о своем высоком или низком положении. Из-за этого они постоянно в печали и трепете.

Приверженцы библии, иудеи и христиане соблюдают свою религию, но не знают сути законов Моисея и Иисуса и вечно трепещут от страха, что кто-то нарушит заветы их религии. И это религиозный страх. А мирская забота их состоит в том, что каждый слепо предан стоящим выше себя и чванится перед теми, кто ниже. И нет на свете никого, кто достиг бы всех желаний и стремлений, каждый обязательно стоит выше одного и ниже другого и постоянно страдает от зависти и тоски.

Например, на пиру у императора во время празднества, где собралось столько народу, что и представить себе трудно — можно сказать, что оно не уступало ни одному из пиров властителей прошлого и настоящего, и ни в единой мелочи на этом собрании нельзя было заподозрить какого-либо изъяна или недостатка — это был воплощенный рай с его гуриями и дворцами — даже здесь я видел людей расстроенными и опечаленными по той причине, что по их закону мужчинам не дозволено иметь больше одной жены, а женщины не могут получать развода и вступать в брак, пока не умрет муж. Но незаконно жена может иметь отношения с кем захочет, а муж может пойти к которой захочет потому, что у них нет обычая носить покрывало. Но такие отношения являются тайными.

Однако, когда женщина идет и разговаривает с чужим мужчиной по улице или на базаре, в этом нет ничего неприличного и постыдного.

В этом собрании было все, что нужно для веселья, мужчины и женщины были пьяны, и каждый мужчина тянулся ко всем женщинам, а каждая женщина была влюблена в каждого мужчину. Поскольку же это собрание было царское и все было на виду, путь достижения желания был для всех закрыт, поэтому все тяжело вздыхали. Бедно одетая жена Зайда кружилась в танце со своим некрасивым спутником, печальная и расстроенная, видя, что на жене Амра наряд стоимостью в тысячу динаров, и что она танцует, обнявшись с красивым и знатным кавалером.

Башир видел, что его красавица-жена, тесно прижавшись, танцует с Халидом[119], и с отвращением передвигал ногами в паре с женой некрасивого Халида. Никто не обращал внимания на старух, женщины отвергали стариков. Старые завидовали молодым, молодые — красивым, красивые — богатству и власти. И все были охвачены тоской…

Таким образом, я не видел ни одного человека, чье сердце не терзалось бы горем и кто не испускал бы тяжелых вздохов. Я не встретил никого, кто был бы спокоен и беспечален, ни в торговых рядах, ни на базарах, ни в зрелищных домах.

Так, был я на большой улице Петербурга[120]. Длина ее — фарсанг, а ширина — сорок пять газов. Здесь высятся пяти и шестиэтажные здания, отделанные позолотой. По обе стороны вдоль стен устроены возвышения, выложенные каменными плитами и поднимающиеся на один ваджаб. По ним, с обеих сторон, идут пешеходы. За возвышениями проходит дорога для экипажей шириной в десять газов. Она вымощена шестигранными деревянными торцами, чтобы повозки не так гремели. Середина дороги — на ширину двух газов — предназначенная для солдат и конных, выложена мелким булыжником. Через каждые 20 газов стоит бронзовый столб, украшенный барельефами с хрустальным фонарем наверху. Благодаря физическому соединению дыма и пара, каждую ночь, до самого утра, в нем горит огонь. Весь нижний этаж этой улицы занимают лавки и магазины, где продаются разнообразные европейские товары и ткани. В каждой лавке заготовлено столько дорогих товаров, что если закупить их на десять тысяч динаров, все равно останется так много, словно ничего не брали. Если, например, выберешь и купишь тысячу разных серебряных табакерок, то снова выставят десять тысяч других, еще лучших.

С трех часов утра до заката солнца и с вечера до полуночи по этой улице снуют пешеходы, всадники, повозки и экипажи. День и ночь здесь толпы народу, как в праздничный день, когда все идут на молитву.

Эта улица проходит прямо с востока на запад. Пешеходы и всадники, движущиеся с запада, идут по левой стороне улицы, а направляющиеся с востока — по правой стороне. И никто не толкает друг друга — это неприлично. Разговаривают со спутниками негромко, а если у кого-нибудь есть дело к человеку, проходящему по противоположной стороне, то на южной и северной стороне улицы есть постовой, которому они говорят: «Скажи тому-то, чтобы остановился.» Постовой идет и подает тому знак. Посреди улицы везде устроены люки, крытые чугунными решетками, куда стекает вода, когда идет дождь. Если выпадает снег, тотчас же приходят арестанты, счищают его и посыпают улицы песком, который впитывает влагу, а потом подметают большими метлами, чтобы было чисто и подолы красавиц не пачкались.

Я выходил на эту улицу наблюдения ради, но видел всех там огорченными и опечаленными. Я видел, что жена Зайда сидит с кавалером в экипаже, запряженном шестеркой лошадей, в дорогом наряде и украшениях ценой до десяти тысяч динаров, а экипаж с лошадьми стоит около десяти тысяч русских танга. В это время жена Амра правит экипажем, запряженным только парой лошадей. На шее и груди у нее украшения стоимостью в тысячу танга. Зато у нее красивый возлюбленный, а у жены Зайда невзрачный, привлекший ее силою золота. Жена Амра завидует ее экипажу, коням, наряду, а жена Зайда пылает страстью к ее кавалеру. И ясно, что обе они недовольны своим положением. Поэтому каждый день они стараются так украсить свой наряд и экипаж, что трудно себе представить. А на следующий день они наряжаются так, что вчерашнее убранство кажется ничтожным. При всей пышности и великолепии убранства, их мужчины и женщины постоянно желты и бледны, страдая от зависти друг к другу. Даже в увеселительных домах они неотрывно следят за поступками, речами и поведением других, выискивая поводы для порицания и осуждения. И так было со всеми: и малыми, и большими той страны…

Рассказ о хаджи и о пользе путешествия

Казий Яхъя, сын Бакахаджа Бухарского, был однажды в путешествии спутником пишущего эти строки. И вот как-то он рассказал со слов одного путешественника:

— Я возвращался из хадджа и вместе с несколькими товарищами отправился на корабле в Индию через Индийский океан. Мы высадились в Калькутте и отправились в Каннаудж — самый отдаленный край этой страны. Я провел среди индийцев несколько дней. Не зная индийского языка, я испытывал при торговых сделках затруднения и долго пытался найти человека, знающего язык фарси, но безуспешно.

Однажды меня встретил один пешаверский купец, знавший многие языки Индии, повел к себе домой и сказал:

— Тебе не место здесь. Как только сможешь, отправляйся туда, где ты мог бы понимать язык жителей.

И он дал мне тетрадь, где были записаны индийские слова и выражения, необходимые при общении с людьми и купле-продаже. Я поблагодарил его и попросил указать мне дорогу.

— Тебе сначала следует отправиться в Джалал-абад, — отвечал он, — затем — в Пешавер, и после этого — в Кабул.

Он показал мне рукой направление к этим городам, сделал много подарков и отпустил.

В пути, когда мне нужно было купить хлеба или переночевать где-нибудь, я раскрывал перед булочником или хозяином дома свою тетрадь и, перелистав ее, на услышанные мною слова давал какой-нибудь неподходящий ответ, а люди только смеялись надо мной. Много же брани пришлось мне услышать, да и тумаками меня не раз награждали, так что даже жизнь мне опостылела. И сколько я ни пытался присоединиться к какому-нибудь каравану, идущему в Кабул или Туркестан, у меня ничего не получалось из-за незнания языка.

[Да, это действительно трудно, когда человек попадает к людям, языка которых он не знает. Это очень тягостное состояние. Поэтому в европейских школах изучают разные языки и считают знание иностранных языков обязательным.

Я сам был однажды в столице Российской империи — Петербурге. Однажды среди ночи меня разбудил шум толпы на улице. Моих товарищей не оказалось на месте. На мой вопрос ответили, что они пошли посмотреть на пожар. Я тоже, спросонья не сообразив, выскочил на улицу. Там стоял свободный извозчик, я жестами велел ему отвезти меня к месту пожара. Он тут же посадил меня в пролетку и отвез туда. Я сошел и знаками попросил извозчика подождать, чтобы доставить меня назад. Он согласился.

Я стал смотреть на горящий дом. Множество людей фонтанами извлекали воду из моря. В руках у каждого был водяной кран, которым он прямо с земли гасил пожар на самом верхнем этаже. Я был увлечен зрелищем, но никого из своих товарищей там не встретил. Переводчика тоже со мной не было. Спустя некоторое время я решил вернуться. Небо заволокли тучи, пошел сильный снег, и народ стал расходиться. Я долго искал своего извозчика, но безуспешно. Наконец, я набрел на другого извозчика-юношу. Я сел и показал ему жестом: «Гони». А он, ничего не спросив, пустил вскачь лошадей.

Когда я ехал на пожар, была лунная ночь, и я заприметил расположение звезд. Теперь же небо было затянуто тучами, шел снег и ничего невозможно было разобрать. Но я помнил, что сначала мы ехали на восток, а потом — на юг. Однако юноша вез меня в северном направлении и не понимал моих жестов и знаков. Время от времени останавливал лошадей и начинал говорить со мной по-русски, а я отвечал ему на фарси. Он принимался ругать меня, а я — проклинать его. Он беспрестанно требовал, чтобы я сошел, но я не соглашался, он бранился, и я тоже. Если бы я сошел, то он больше не посадил бы меня, а пешего среди ночи меня задержал бы полицейский, Я пробыл в пролетке пять часов, а за ночь выпало так много снегу, что я был покрыт им с головы до ног, словно снежный ком.

В полночь извозчик бросил меня посреди улицы, вошел в какой-то двор и стал стучать, но никто не отвечал ему. А меня охватил страх, мне стало казаться, что если откроют дверь, то меня затащат внутрь, убьют и бросят в яму. А если, мерещилось мне, они заставят меня сойти с пролетки и оставят на улице, то полицейские закуют меня в кандалы.

Дверь не открылась, и отчаявшийся извозчик снова уселся на козлы, погнал вперед коней, проклиная меня. Я же, не в силах вымолвить слова, молил бога спасти меня из этой беды и клялся, что впредь не поддамся соблазну чувств.

Не знаю, сам ли извозчик догадался, или бог внушил ему, но он отвез меня к начальнику полиции и стал жаловаться:

— Этот человек сел в мою пролетку. Он не знает языка, и я ничего не могу понять из его слов. Я не знаю, как с ним быть и куда везти, чтобы избавиться от него.

Начальник извлек меня из-под снега и спросил что-то по-русски. Я ответил ему на своем языке:

— Этот юноша не знает дороги к дому, где я остановился. Я не знаю, как мне быть. Если он повезет меня на Большую Морскую, я сам найду дом.

А Большая Морская — это большая, красивая улица, протяженностью в две тысячи шагов с запада на восток. По сторонам ее высятся шестиэтажные дома с позолоченными подъездами.

Начальник полиции понял смысл моих слов, отругал извозчика как следует и добавил:

— Это чужестранец и, наверное, из какого-нибудь посольства. Дома их находятся вблизи императорского дворца на Большой Морской. Зачем ты кружил его по всяким переулкам? Если бы сразу отвез его туда, он пошёл бы к себе, так что ты и он не знали бы забот. Немедленно отвези его на Большую Морскую, и потом ступай себе домой.

Извозчик ответил: «Сейчас!», погнал пролетку и доставил меня на Большую Морскую.

— Эх ты, осел, — сказал я ему, — наконец-то ты привез меня.

Он подвез меня к самым воротам и высадил. От радости я уплатил ему семь рублей и избавился от мук. Если бы я хоть чуточку знал язык, то не пришлось бы мне терпеть столько неприятностей].

— И вот в один прекрасный день, — продолжал Хаджи, — устав от такого общения с людьми, я сел на паршивого осла и двинулся из этих краев в Джалалабад. Я отправился в путь без всяких припасов. Однажды впереди показалась высокая гора. У меня не было ни спутников, ни проводника. Два европейских пистолета и указания того купца — это все, что у меня было. Когда я вышел на равнину, то забыл направление, показанное купцом. Не выяснив себе в каком направлении идти, я пошел узкой тропой. Пройдя некоторое расстояние, я подъехал к горам. Здесь текли ручьи, росли цветы, деревья, плоды. Повсюду были родники, на лужайках красовались кипарисы и аргуваны, заливались пением птицы. Этот райский сад своими цветами почти превосходил небо, а воздух в нем своей свежестью и ароматом, мог сравниться с воздухом в садах Ирема[121].

«Воздух в тех горах был упоителен, поляны прелестны.

Повсюду — рай, где текли ручьи.

Как в садах Ирема всюду — драгоценные камни,

Как в раю — разные плоды».

Очутившись в таком прекрасном раю, после пребывания в мерзком аду, я забыл тяготы чужбины и свои разговоры со злыми людьми. Я сделал привал на краю родника и стал прогуливаться по лужайке: поел гранатов, винограда, орехов, нарвал много и про запас. Мой бедный осел, для которого соломинка была так же желанна, как новый месяц, попасся на тех райских лугах и набрался сил, как только мог, так что его шаг стал быстрее.

Сев на осла, я ехал по склонам гор до самого вечера, проезжая много вершин и низин временами из-за травы и цветов я не мог различить тропы, по которой я ехал, из-за ветвей развесистых деревьев я часто не мог определить, куда ехать дальше. Перед заходом солнца я выехал на обширную поляну, покрытую травой и цветами. Повсюду текли серебристые ручьи. Вершины гор поднимались до самых небес. Я поднялся на склон горы и увидел там три валуна неподалеку друг от друга. На них была положена прозрачная каменная плита разных цветов длиной в тридцать газов. Я поднялся на нее, приготовил себе ночлег, пустил осла пастись и стал молиться богу.

После захода солнца, когда ночь опустила над обитателями земли покрывало мрака, и мир почернел словно лица индийцев, я собрал побольше хворосту и разжег костер, так как слышал, что дикие звери не смеют приблизиться к огню. Когда над костром поднялись языки пламени, ночь словно оделась в дневные одеяния. Я, как огнепоклонник, вертелся вокруг костра и подбрасывал сухого хворосту. В это время мой осел под скалой протяжно заревел так, что было слышно повсюду в горах. Горы были близки, и крик его отдавался в ушах стократным эхом. От этого ужасного рева у меня затряслись поджилки». Я подошел к краю каменной плиты, чтобы узнать, в чем дело, и увидел осла, который испуганно метался по сторонам, боясь чего-то. Я посмотрел вокруг и увидел огромного зверя, похожего на буйвола — с чёрной шерстью, широкой грудью, большой головой. Передние ноги были как у слона, глаза сверкали словно солнечный диск. В поясе зверь был тонок, он ревел и бил длинным хвостом по земле. Но он не смел приблизиться из-за огня, а за ним стадами двигались другие звери, но не подходили к нему.

При виде всего этого я словно прирос к земле. Я чуть было не свалился от страха вниз и мне удалось удержаться лишь с большим трудом. Зверь от ярости и бешенства ослабел, прилег на землю как раз напротив и уставился на нас.

Короче говоря, я провел эту ночь в страхе и в ужасе. Иногда я начинал говорить сладкие слова зверю, упрашивая его не трогать нас. Когда же над горизонтом показалось солнце, зверь оставил меня и осла и скрылся в чаще. Я не стал мешкать, нагрузил свои пожитки на осла и хотел пуститься в путь, но, несмотря на все старания, я не смог сдвинуть с места осла. Он опустил голову к ногам и топтался на месте, не смея шагу ступить от пережитого страха. Поневоле я оставил осла и, взвалив груз себе на плечи, двинулся дальше.

Не прошел я и трети фарсанга, как осел вскачь догнал меня. По-видимому, ему стало страшно одному, и он решил покориться. Я продолжал свой путь по тем горам на осле. Я питался плодами и ягодами, иногда подстреливал из ружья дичь и жарил ее.

В тех местах росло одно дерево с плодами величиной с айву, по форме похожими на кувшинчик, с нежной кожицей и ядром, как пиала. Я употреблял эти плоды взамен напитка. Благостные дары в тех бескрайних горах были неисчислимы, и местность казалась мне вышним раем, привидевшимся во сне. Но я был один, и это нагоняло на меня страх, так как я боялся хищных зверей. Я часто спрашивал себя: «На земле ли находится этот райский уголок, где я скитаюсь наяву?»

И вот однажды я подъехал к склону горы, где били из земли многочисленные родники. Там стояла каменная плита на четырех отполированных ножках. На ней кто-то лежал на боку, завернувшись в шелковое одеяло. Я стал благодарить бога за то, что он даровал мне товарища в моем одиночестве. Подойдя ближе, я произнес приветствие, но не услышал ответа. Я поднялся на плиту и тут увидел изваяние из камня, как живое, высеченное художником, искусным, как Мани[122]. Я огорчился и побрел своей дорогой. В один прекрасный день я очутился на равнине, окруженной со всех сторон высокими ветвистыми деревьями. Там росли розы, базилики, жасмины, текли ручьи. Посредине стояла высокая каменная суфа, внизу к ней был привязан осел, а рядом лежала поклажа и корзина. Я опять обрадовался, полагая, что обрел товарища, остановился, пустил пастись своего осла и поел то, что было у меня в сумке…

Так я пробыл там три часа, ожидая возвращения владельца поклажи и осла. Но никто не появлялся, кругом не было и следа живого существа. Я предположил, что какой-то хищник растерзал хозяина этих вещей, и открыл сумки, оставшиеся без владельца. Там оказалось сто пятьдесят золотых рупий, два европейских позолоченных пистолета, золотые часы и два мешочка: один с чаем и сахаром, другой с хлебом и вареным мясом. Я счел эти вещи дозволенными для себя.[123] Тут я заметил, что привязанный осел сильнее моего, взвалил на пего свой груз, сел сам к двинулся в путь. А с поляны вели три узкие дороги. Бросив своего прежнего осла, я отправился по самой широкой из них и проехал немного, но тут меня нагнал с ревом несчастный осел, который, по-видимому, боялся остаться в одиночестве.

Одним словом, я скитался по тем горам семнадцать дней и ночей и не смог найти дороги к человеческому жилью. Я бывал во многих странах мира, но нигде не видел таких пленительных мест, и мне не раз приходила мысль поселиться в этих горах и перестать скитаться и мучиться. Но страх перед одиночеством и дикими зверьми удерживал меня и лишал решительности. За дни странствий я отгонял диких зверей выстрелами из пистолетов. На восемнадцатый день дорога прервалась, и я оказался на вершине горы, которая поднималась даже выше самых звезд и планет.

Себя я увидел на небе,

Свою голову увидел у Фаркдана.[124]

У подножия горы с севера на юг протекала река. По ту сторону ее виднелись нивы и поселения, иногда, словно муравьи, показывались земледельцы и пастухи.

Гора же возвышалась прямо, словно крепостная стена. Я сбросил оттуда камень в реку, и лишь спустя час услышал шум падения его в воду.

Я двинулся на север и долго скитался по лощинам и взгорьям, пересаживаясь с одного осла на другого, пока не спустился на равнину. Там, на берегу ручья, сидел пастух, а вокруг него пасся скот. Я сделал привал неподалеку и, отдохнув немного, спросил его о Джалалабаде.

— Поселения, которые видны отсюда, — ответил он, — это окрестности Пешавера, Джалалабад же остался позади. А прибыл ты путем, по которому никто не ходит. Там обитают львы и тигры, медведи и кабаны. Всевышний творец предохранил тебя от бед, и ты не повстречал хищников. Если бы ты шел на Пешавер через Джалалбад, то твой путь продолжался бы пятьдесят дней. Ты намного сократил и облегчил путь, избежал много опасных пустынь и гибельных долин.

Я поблагодарил бога, простился с пастухом и направился к Пешаверу. Вблизи города я увидел великолепный высокий дворец. У ворот в европейских одеждах выстроились хаджибы и сановники. Я погнал своего осла прямо к воротам, намереваясь въехать, но стража остановила меня и спросила:

— Эй, куда идешь?

— У меня важное и срочное дело к владельцу этого дворца.

Я предположил, что владелец дворца какой-нибудь правитель и хотел подарить ему два пистолета с позолотой, равных которым не было на свете, чтобы он определил мне пропитание и жилище, пока я буду там жить.

— Это дворец английского губернатора и наместника королевы Виктории[125] в Пешавере, — ответили мне.

— Как раз с ним-то мне и надобно повидаться, — сказал я.

Стражники вошли во дворец, доложили и меня повели внутрь. Я увидел обширный двор, высокий полюет и стройные здания в позолоте и инкрустациях. Английский губернатор сидел в кресле, а вокруг выстроились индийские и английские слуги. Из круга вышел переводчик, подвел меня к губернатору и стал расспрашивать откуда я и чем занимаюсь. Начало речи я украсил славословиями губернатору, а потом продолжал:

— Я чужеземец, странник из Бухары, возвращающийся из хадджа. Во всех уголках Индии я слышал славу о твоем могуществе и щедрости и прибыл, чтобы повидать тебя и подарить два пистолета. В этом городе я никого не знаю, мне негде остановиться. Надеюсь, что ты укажешь мне место для житья на то время, которое я пробуду здесь.

— Владеешь ли ты каким-нибудь ремеслом? — спросил он.

— Нет, если не говорить о хорошем почерке.

С этими словами я положил перед ним пистолеты. Он взял их, несказанно обрадовался, осмотрел их со всех сторон и похвалил меня, так как пистолеты были редкостные.

— Ты привез хороший и достойный подарок, — заговорил он. — Ты — путешественник, повидавший свет. Ты можешь поселиться в любой комнате во дворце, а если хочешь, мы выделим тебе комнату в медресе.

— В медресе лучше, так как там хаджибы и сановники не будут препятствовать свободному входу и выходу.

Он вызвал слугу, отдал ему приказание на своем языке, и тот вывел меня из дворца и отвел в медресе. Там он вызвал мударриса и мутавалли и велел предоставить мне хорошую комнату. А другие слуги, меж тем, принесли для меня постель, шелковую одежду, посуду, ковры и сказали мутавалли, чтобы мне без промедления давали за счет губернатора еду, одежду, питье — все, что понадобится.

Английский губернатор раз в два дня вызывал меня к себе для беседы и оказывал мне всяческие почести.

Иногда он приглашал меня на танцы, концерты, вечера, которые трудно описать, и на которые сходились жены и дочери английской знати. Он сажал меня с собой и старался развеселить меня.

[Воистину, странствие хотя и есть частица ада, оно иногда приносит пользу.]

Рассказчик продолжал:

— Однажды губернатор вызвал меня и сказал:

— Ты в этом краю — чужеземец. Чтобы не скучать и не грустить, ты должен заняться каким-либо делом.

— По милости сахиба-губернатора я провожу дни и ночи в веселии и наслаждениях.

— Если ты расположен, — продолжал он, — то переписывай для нас, когда у тебя будет свободное время, «Шах-намэ» Фирдоуси.

— Рад стараться, — был мой ответ. — Я сам жажду оказать тебе какую-нибудь услугу на память о себе, но до сих пор не дерзал сказать об этом.

Он приказал приготовить для меня письменные принадлежности, и я в течение шести месяцев переписывал для него «Шах-намэ». После окончания работы губернатор подарил мне три дорогих платья, шестизарядное ружье с позолотой и две тысячи золотых рупий.

Спустя восемь месяцев, я соскучился по близким и по родным краям, и все эти милости и благодеяния мне показались ничтожными.

Да, небосвод, если даже исполняет, хотя бы два дня, прихоти человека, то четыре дня хочет устранить его и исполнять прихоти другого. Ведь в слове «давлат» (счастье) — «дав» (беги) и «лат» (удар) — две равные части, два сына одной утробы. Поскольку настала для меня пора вновь пережить бедствия, я в один прекрасный день отправился к губернатору, чтобы попросить разрешения вернуться в Туркестан и Мавераннахр. Он захотел говорить со мной наедине, позвал во внутреннюю комнату и долго уговаривал меня поселиться в тех краях.

— Если ты хочешь породниться со знатным родом, — говорил он, — то я возьму это дело на себя.

— Пусть сахиб дозволит мне, — отвечал я, — отправиться на родину, уладить там все свои дела, повидать старую мать и вновь вернуться сюда на службу. и я не стану медлить с этим делом.

Он стал расспрашивать меня о доходах и расходах Бухары:

— Сколько в самой Бухаре обрабатываемых и пригодных земель?

— С востока на запад, — отвечал я — примерно, пятнадцать фарсангов, с севера на юг — восемь фарсангов.

— А в Самарканде?

— Треть того.

— В Насафе?

— Половина того, что в Самарканде.

— Сколько войск в Бухаре? — спросил он.

— В мирное время три тысячи, в военное время — около двенадцати тысяч, а если считать войска на окраинах, то двадцать тысяч.

— Каково жалование солдат?

— Двенадцать манов зерна.

— Откуда берется зерно? — продолжал расспрашивать губернатор.

— Из поступлений ушра и хараджа.

— Если не будет дождя и земля не даст урожая?

— От джала, которым облагают подданных.

— А если подданные обнищают?

— Обеспечивают за счет конфискованного имущества богачей.

После этого он долго смеялся и сказал:

— В таком случае будут обижены и подданные и воины. Если нападет сильный враг, то как отразить его и защитить страну?

— У наших границ кет ни одного сильного врага, мы сильнее всех.

— Предположим, что такой враг появится.

— Действовать, основываясь на предположениях, и пугаться всяких догадок неразумно. «Ты думай сегодня о сегодняшнем, а завтра — о завтрашнем».

— Быть беспечным и непредусмотрительным, — продолжал он, — недостойно правителя при решении государственных дел. Ведь события приходят и не предупреждают заранее, что они ослепят людей или сгонят их в могилу. Они происходят внезапно, тогда, когда не ожидаешь.

«Ты посади побег, который вечно приносил бы плод счастья».

— Правление царей, — продолжал он, — зиждется на процветании страны, сытости подданных и обеспеченности воинов. Те порядки, которые ты перечислял, влекут за собой разорение сельского хозяйства, голод подданных, обнищание воинов, и являются причиной лихоимства и беззакония чиновников и диванов. Такая власть не продержится долго, но если даже и продержится, то не перейдет к наследникам и потомкам, а делам государства будет причинен непоправимый ущерб.

«Шах, отобравший имущество у подданных,

Взял глину из-под фундамента и ею замазал крышу».

— Главу такой страны, — продолжал он, — невозможно называть правителем или царем. Он просто-напросто — владыка нищих и предводитель угнетенных.

— Сколько от Бухары до Бадахшана? — перешел он снова к вопросам.

— Около восьмидесяти фарсангов.

— Кому он подчиняется?

— Он независим и лишь изредка на словах признает зависимость от Бухары.

— Почему ваши правители не покорят его?

— Да что там за земля? — ответил я. — Она ничего не родит, кроме камней.

Он рассмеялся, потер одну руку другой и снова заговорил:

— Вы поразительно неразумный народ. Основа государства зиждется на золоте, а вы утвердили ее на спине осла. Разве вы не знаете, что люди — потребители золота, а не поставщики его. Вы ищете золото не там, где его можно взять, а там, где его нужно расходовать. Бадахшан — это страна, на которую взирает блистающее солнце, это сокровищница владыки небес. Там находится четыре россыпи золотя, лазури, рубинов и яхонтов. По нашему убеждению, тот, кто завладеет этой страной и ее россыпями, сравняется по богатству с четырьмя державами, а то и превзойдет их. Наши люди побывали там и основательно изучили и исследовали эти россыпи. Вернувшись, они доложили, что узбеки за долгое время непосильного труда почти ничего не добились там и удовлетворились мелкими каменьями. В наших исторических книгах написано, что в давние времена в Бадахшане нашли рубин величиной в пять пядей на пять. Он находился в сокровищнице бадахшанского правителя. Китайцы проведали об этом, забросали Бадахшан метательными камнями и подожгли ночью небольшие селения. Жрецы и заклинатели встретились с одним китайцем и спросили:

— Какова ваша цель? Зачем вы обижаете людей?

— Наш падишах, — ответил воин, — хочет рубин для своего дворца. Если хотите, чтобы мы оставили вас в покое, то положите ваш большой рубин на вершину той горы, чтобы мы забрали его.

Они так и сделали и тем спаслись.

— Ведь Индию-то мы завоевали, — продолжал губернатор, — потратив столько сил, именно для того, чтобы открыть путь к Бадахшану. Мы ведем с Россией переговоры об этих россыпях. Теперь нас отделяет от Бадахшана только одна горная цепь в три дня пути.

Сейчас мы ведем подготовку для проведения дороги через эти горы. И вот сейчас, в 1298 году Хиджры, после падения Кабула[126], англичане прошли в Бадахшан.

Я взял у губернатора разрешение уехать, попрощался с ним и вышел. Он сделал мне много драгоценных подарков и вручил грамоту, в которой говорилось, что я был его гостем и оказал ему услуги, что правители областей и начальники замков Индии до самого Балха должны оказывать мне почет, а в труднопроходимых и опасных местах должны давать мне проводников. Он приказал оседлать обоих моих ослов и доброго рослого мула. Ослы мои к тому времени стали упитанными, как буйволы. Я продал их в Пешавере за сто шестьдесят рупий, сел на мула и вместе с караваном прибыл в Балх.

На пути по всей Индии правители и начальники областей оказывали мне великие почести, а на прощание каждый из них давал мне сто или пятьдесят рупий.

Когда я прибыл в Туркестан, у меня было около пяти тысяч рупий наличными и товару в виде драгоценных тканей на тысячу рупий.

Перед нашим переходом через Аму-Дарью на нас девятерых напали тринадцать грабителей туркмен. Они даровали нам жизнь, но обобрали до нитки, раздели, словно мы только что вышли из бани. Мы прикрыли свою наготу изорванными лохмотьями потников и с трудом, стеная и плача, страдая от голода и жажды, поднимаясь и падая, в состоянии, одна мысль о котором заставляет лишиться сознания, дотащились до Керки[127] и рассказали обо всем правителю области, которого звали Шадманбек. Он отдал приказ, и вскоре грабителей поймали, а нам принесли все наше добро. Там все было на месте, ни единая иголка не потерялась. Мы обрадовались, все мы признали свои вещи и попросили правителя вернуть каждому свое.

— Потерпите немножко, — сказал правитель, — чтобы я мог разобраться в этом деле.

Он спросил грабителей:

— У них ли вы отобрали это имущество?

— Мы не знаем их. Мы раздели в степи группу людей, но не знаем, что это были за люди.

— Я не могу выдать вам этих вещей без свидетелей и доказательств, — заявил правитель. — Я доложу обо всем бухарскому эмиру, чтобы он принял решение.

— Мы все — свидетели друг друга! — воскликнул я.

— Вы, может статься, даете показания в свою пользу, — был его ответ.

Как мы ни упрашивали и ни умоляли его, ничего не вышло.

«Я слышал, что некий великий муж

Спас овцу из лап и пасти волка.

Он ночью приложил нож к горлу,

И овца заплакала тогда:

«Ты спас меня из лап волка,

Но сам ты, в конце концов, оказался волком».

Мы провели в этой злосчастной области несколько дней, надеясь получить свое имущество. Когда мы приходили к правителю, он встречал нас бранью и проклятиями. И мы, наконец, пришли к заключению, что правитель возглавляет шайку грабителей, которые просто были его верными слугами.

Путем многочисленных просьб и ходатайств мы получили от правителя по пять-шесть дирхемов на дорогу. В Бухару мы прибыли после долгих бедствий и лишений, голодные и голые, словно нищие.

Мать моя, оказывается, уже умерла и оставила мне в наследство лачужку. Я провел в лишениях целый год и подумал:

«В этой стране испытал я свое счастье,

Надо покинуть эту гибельную пропасть».

Мне надо снова отправиться в Индию и избавить себя от этих тягот и бедствий.

Я тут же продал свой домик, купил на вырученные деньги коня и необходимые в пути предметы и припасы. После долгих лишений и странствований, спустя много месяцев, пройдя не один переход, я пробрался в Индию и, как было обещано, поступил в Пешавере на службу к губернатору. Он встретил меня радушнее прежнего и стал расспрашивать меня о тяготах пути. Когда я рассказал ему всю историю от начала до конца, он пожалел меня и сказал:

— Все прекрасно знают, что в Узбекистане нет порядка. Тебе надо было ехать на родину через Россию, ибо это обезопасило бы тебя от всяких случайностей.

[Христиане удивительно благосклонны и расположены к мусульманам, которым чужда такая мягкость и снисходительность. К примеру, у нас к государственным мужам придет человек искусства или какой-нибудь достойный человек, то его встречают презрением и говорят: «Чего ради он ежедневно является к нам и мешает нашим сборищам?» Христиане, наоборот, встречают такого человека раз от разу все приветливей. А если он еще обладает какими-нибудь знаниями, то они стараются использовать их.

Мне однажды пришлось побывать в столице России. Одна из знатных дам через переводчика, с которым я дружил, попросила меня составить гороскоп по одному делу. Я несколько раз отказывался. Наконец, она сама стала просить меня на одном собрании. Мне ничего не оставалось, как ответить:

— В моих астрономических таблицах нет широт и долгот вашей страны. Если переводчик найдет мне карту небесного свода, я составлю гороскоп.

Она поручила переводчику раздобыть карту. И когда однажды я отлучился из своей комнаты, то по возвращении нашел на полке две карты: земного шара и небесного свода. Мне объяснили, что их принес переводчик Казимбек. Я спросил Казимбека, где он раздобыл карты, и он ответил:

— Я находился у заместителя министра Стремоухова[128] и собирался уйти раньше обыкновенного. Он спросил меня, куда я иду. Я ответил: «В магазин Мозера. Надо взять карты, показать человеку из посольства и вернуть снова назад». Стремоухов ответил на это: «Не принято для посольства брать вещи напрокат, это позор для нашей державы. Возьми две карты за счет казны и отвези ему.»

Мне нечего было подарить в ответ, и я написал в его хвалу несколько бейтов:

Стремоухов — это пробный камень для украшения знании,

Он — в делах обладает десницей Асафа[129].

Много людей читали мои стихи, но не дали ничего,

А он не видел моих стихов, но подарил безмерно много.

Благородные мужи дарят людям искусства золото и серебро,

А он нашёл и даровал мне науку о вселенной.

Тебе подобают не царство и богатства,

Земной шар и небо пусть подчиняются тебе.

Когда эти стихи были переданы ему, он при каждой встрече лобызал меня и говорил: «Что бы тебе ни было нужно по части науки, говори мне, я все достану. Даже если ты напишешь из своих краев — я вышлю туда.»

Я, по свойственной мне удовлетворенности тем, что у меня есть-ничего не просил у него. Если бы мной овладела алчность, то я мог бы выманить у него разных диковинных вещей на несколько тысяч танга. В нашей же стране поэты преподносят такие стихи правителям и богатым в надежде получить вознаграждение, но получают только благодарность на словах и сносят унижения.][130]

Но вернемся к рассказу Хаджи:

— Итак, губернатор предоставил мне место для жилья, назначил жалование и приказал переписывать книги. В его библиотеке одни каллиграфы переписывали Коран, книги по тафсиру и хадисам, другие — исторические сочинения и сборники легенд, третьи переводили эти книги на европейские языки. Я видел там, как много рабочих возили на подводах камни и булыжники и высыпали их в море, отвоевывали у моря газ за газом земли, строили помост и открывали на нем лавку или еще что-нибудь в этом роде. Ежедневно каждый рабочий получал пять рупий. Видя все это, я спрашивал:

— Зачем ради одной лавки вкладывать столько труда? Какой смысл переписывать мусульманские книги на европейский лад?

— Вы, узбеки, — отвечал на это губернатор, — не сможете постичь и понять этого, если я даже стану объяснять. Мы созданы для того, чтобы благоустраивать мир, разрабатывать залежи полезных ископаемых, овладевать тайнами чудес, сокрытых в природе. Мы призваны изучать все народы мира и отличать истину от лжи. Каждый человек доказывает чистоту и истинность своей религии, и это надо исследовать. Когда же будет установлена истина, мы будем следовать ей. Многие народы на свете приобретают богатства, но не пользуются ими, и мир, в результате этого, пришел в упадок, а жить стало очень трудно. Разве ты не знаешь, что виноградная лоза, если не ухаживать за ней, с каждым годом будет давать все меньше ягод и, наконец, засохнет? Вы поедаете плоды лозы и ни о чем более не заботитесь, если даже корни той лозы будут съедены червями, а верхушка погибнет от мороза. Поэтому предвечный и пресвятой владыка мира велел нам освободить мир-сад от невежественных садовников и очистить землю от бурьяна, мешающего земледелию, чтобы она могла приносить пользу.

И вот, спустя два года мне захотелось странствовать, и я попросил губернатора отпустить меня. Он долго отговаривал меня, но убедился, что напрасно. Поневоле он отпустил меня. Как и в прошлый раз, он выдал мне охранную грамоту, подарил несколько драгоценных вещей на память и простился со мной.

Когда я выезжал, у меня в кошельке было около тысячи рупий. Я выехал из Индии морским путем и очутился в Египте. На этот раз я принял решение вернуться на родину через Россию, чтобы не подвергать себя всяким случайным опасностям.

В ожидании корабля я провел в Египте несколько дней.[131]

………………………………………………………………………….

Вместе с купцами я через Одессу прибыл в Москву. Там я за несколько дней увидел много чудес, а затем вместе с караваном прибыл в Ташкент, который входил тогда в состав Бухарского эмирата при эмире Насрулло.[132]

………………………………………………………………………….

Вскоре я в сопровождении нескольких спутников двинулся оттуда в Бухару, передвигаясь то пешком, то верхом. У меня есть сейчас триста золотых динаров, и я твердо решил, что более не поеду на чужбину, буду вести уединенную жизнь и наверстывать упущенное.

[Этот рассказ говорит о пользе путешествия, благородстве женщин и законах правления.]

Рассказ о пучине Искандара и о том, как разбогател некий муж из Аджама

Рассказывал мне один знакомый, только что вернувшийся из паломничества в Мекку.

— Я видел в Хиндустане одного богатого мужа. Его могущество и влияние были за пределами человеческого воображения; более двухсот рабов и красивых невольниц ревностно прислуживали ему. Он задавал пиры и устраивал приемы, которые были не под силу индийским правителям. Сам он но происхождению был из Аджама, т. е. иранец. Мы с ним крепко подружились, и я спросил его, как он разбогател.

— Как ты накопил эти сокровища? — расспрашивал я. — Ведь такое состояние не получают в наследство и не наживают собственным трудом. Да ведь ты и не занимался ни торговлей, ни ремеслом.

Он сделал вид, что не понимает меня, но с тех пор усилилось во мне желание узнать его жизнь, и я все настойчивей продолжал допытываться; однажды он ответил:

— Я пережил много горестных событий. Трудно выслушать рассказ обо всем этом, да, пожалуй, и поверить невозможно.

Я стал умолять в самых красноречивых выражениях, упрашивая его рассказать мне немного о своих приключениях, чтобы в жизни я мог следовать сто примеру, и он уступил.

— В нору моей юности, — начал он, — я покинул Хорасан и отправился в Париж, чтобы разбогатеть, торгуя, и изучить французский и немецкий языки. Я пробыл там года два, изучил как следует торговое дело и стал прекрасно говорить по-французски. Ведь не зная французского языка, нельзя торговать в Европе и вести дела с ее жителями.

Оттуда я по торговым делам отправился в Лондон, где вращался в аристократических кругах, пользуясь там уважением. Дела мои пошли в гору, и я скупил на полмиллиона больших танга, каждая из которых равна пяти обычным танга, разных тканей и препродавал их. Время свое я проводил в веселии и наслаждениях, удовлетворяя все свои желания и склонности. Лондон, скажу тебе, это великий город, самый знаменитый в Европе, ее столица.[133] Европейцы говорят, что во всем мире есть только три города: Лондон, Париж и Петербург. Другие же города — словно селения и кишлаки, а их правители — вроде старост и мелких наместников. В Лондоне народу больше, чем во всем Новом Свете и Петербурге, вместе взятых. Говорят, что население Лондона в два раза превышает числом население всей Италии, на две трети — население Парижа, на четверть всего Китая и в три раза — Греции. Лондон следовало бы называть не городом, а целой страной. Точными подсчетами установлено, что там каждые восемь минут умирает человек и каждые пять — рождает новый. В течение двадцати лет население Лондона увеличилось на восемьсот тысяч человек, несмотря на то, что каждый год оттуда эмигрировало более трехсот тысяч человек. Согласно подсчетам, в Лондоне Каждый день потребляют алкогольные напитки, вроде водки, рома и прочих, свыше ста сорока тысяч человек. Там живет более ста тысяч незамужних женщин, которые проводят свою жизнь в безделии и разврате. В Лондоне имеется тридцать тысяч воров-карманников и десять тысяч кабаков, где каждый день предается пьянству более полумиллиона человек. На девятьсот человек в Лондоне приходится один умалишенный. Согласно подсчетам, в Лондоне один булочник приходится на тысячу двести шесть, один мясник — на тысячу пятьсот пятьдесят три, один бакалейщик — на тысячу восемьсот, один мухтасиб — на шесть тысяч восемьдесят восемь жителей. Короче говоря, в Лондоне — столице Англии — живет, по подсчетам статистиков, в общей сложности, 2,5 миллиона человек, простых и знатных, богатых и бедных, старых и юных.

Он продолжал:

— В один прекрасный день группа известных купцов и предпринимателей, а среди них и я, отправилась в море на парусных кораблях и пароходах. Одни хотели просто совершить морское путешествие, другие везли в Калькутту и другие города Индии большие партии различных товаров. Надо сказать, что Лондон расположен на северо-западе, а Калькутта — на юго-востоке, и между ними лежит расстояние по крайней мере в девяносто градусов, для преодоления которого, при средней скорости и со стоянками, требуется восемнадцать месяцев.

Мы плыли морем иногда по десять-пятнадцать дней, иногда по целому месяцу, сходили в портах, расположенных во владениях европейских стран или Индии, торговали там несколько дней и снова пускались в плавание.

Однажды в океане поднялся попутный ветер, и капитан корабля, слепой европеец, большой знаток морского дела, сказал:

— Надо пересесть на парусный корабль, ибо ветер попутный, а пароходу дать отдохнуть, чтобы он мог служить нам и впредь в нашем плавании.

Каждый час он спрашивал о направлении корабля у своих подручных, которые находились на верхней части палубы. Через определенные промежутки времени он опускал на дно моря канат с прикрепленным на конце куском олова, которое покрывалось илом. Вытащив его, ученый пробовал ил на вкус и таким образом определял, где находится корабль. Двое суток мы плыли так по направлению к южному полюсу. На третий день корабль стало бросать из стороны в сторону, и моряки пришли в замешательство, ибо ветер дул с разных сторон и в разных направлениях, казалось, какой-то магнит притягивает к себе корабль. Мы быстро пересели на пароход. Как ни пытался капитан повернуть корабль на восток или север, он все равно двигался только в южном направлении. А капитан в это время пробовал ил с морского дна, но его канат часто не доходил до дна океана, хотя в нем было пятьсот газов длины. Тогда он стал рвать на себе волосы и бить по голове.

— Мы по своей беспечности сильно отклонились от пути! — сказал он. — Мы оказались в местах, где никогда не бывал ни один корабль. Ветер, который мы приняли за попутный, был ничем иным, как ураганом, поразившим племя Ада.[134] Он ввергнет нас в гибель.

Говоря это, он вздыхал и рвал на себе ворот. От его горестных криков тревога охватила всех на корабле, и мы все словно прилипли к месту. Мы стали умолять капитана:

— Ради бога, объясни вразумительно, куда несет наш корабль, чем это все кончится, как нам быть?

— В книгах написано, — ответил он, — что в океане, близ южного полюса, на расстоянии пятидесяти градусов от экватора, имеется пучина, которая притягивает к себе корабли с расстояния месячного пути. А вблизи нее находится гора, которая выступает из океана, словно огромный маяк. Их называют Пучиной Искандара и Маяком Искандара, так как никто, кроме него, не достигал тех мест, а если и достигал, то не возвращался. И кто бы из моряков ни оказался в той пучине, он не возвращался назад и погружался в прах водным путем, и никто более не видел его.

От этих слов нас охватил страх и ужас, мы стали громко рыдать и плакать, чуть было не умерли или же от растерянности чуть не попадали в море.

Учёный тоже рыдал и говорил:

— Стенаниями и жалобами судьбы не одолеть, нам осталось только терпеть и уповать на милость бога.

«С судьбой невозможно сражаться,

Поэтому невозможно что-либо предпринять».

— Пока ты предпримешь что-либо, дела станут еще хуже, — продолжал он, — у вас провианта больше чем на целый год. Расходуйте его с умом и предусмотрительно, не теряйте надежды. Если всевидящий творец захочет, он укажет вам путь к спасению, В противном же случае готовьтесь к смерти, ибо невозможно противостоять судьбе и предначертанного не избежать.

Выслушав эту речь, мы немного успокоились, прикинули, сколько у нас припасов и воды. Капитан был человек мудрый, призвал нас к спокойствию и терпению; он рассказывал удивительные истории о тех, кто попадал в беду и потом спасался. Утешая нас, он говорил:

— Многие мужи, сначала потеряв надежду, потом спасались из когтей диких зверей, из пучины и гибельных пропастей, от разбойников. И, быть может, милость всевышнего бога выведет нас из этой гибельной и опасной пучины к дарует нам жизнь.

Корабль наш тем временем с каждым часом плыл все быстрее, словно выпущенная из лука стрела. А мы от страха за свою жизнь прилипли к мачтам корабля, словно черви. Десять дней и ночей мы барахтались так в ожидании смерти и вдруг увидели на расстоянии одного морского фарсанга огромный, величиной с большой водоем, водоворот, который втягивал в себя все, что попадалось. Так как корабль наш был громадный и к тому же вел на буксире несколько других кораблей, водоворот не мог их втянуть в себя разом. Корабли, и мы вместе с ними, кружились вокруг водоворота, словно ни. куль, иногда от силы притяжения углубления, похожего на драконью пасть, мы вплотную подходили к водовороту, ежеминутно готовясь к смерти, страшась оказаться в пасти морских чудовищ и погрузиться водным путем в прах. По бушующим волнам океана под сильным ветром, мы, как огненный круг от вращающегося факела, кружили вокруг бездонного водоворота, спасаясь от его гибельной пасти. Этот водоворот был чудовищем, способным проглотить целый мир, а его поведение напоминало повадки дракона, который изрыгал проглоченные куски, чтобы лучше измельчить их. Так и водоворот проглотил нескольких наших кораблей и лодок, разбив их вдребезги. Остался лишь один наш корабль, который вот-вот готов был разлететься под ударами волн, Так прошло три дня — да не попадет никто в такое положение — и, наконец, поднялся сильный ветер. Хотя он и спас нас, в то время мы восприняли его как смерть и распрощались с надеждой на жизнь. Весь мир вокруг был во мраке от пенящейся воды, и корабль наш уже готов был затонуть, мы же взывали к богу. Когда от нашего корабля оторвались привязанные к нему суда, он стал легче и в какое-то мгновение был, словно плевок, выброшен к подножию горы. Мы возблагодарили бога за то, что на этот раз не утонули и спаслись от смерти. Словно обретя вновь жизнь, мы старательно приготовили пищу и наелись досыта, ибо уже много дней ничего не ели. У подножия той горы было бессчетное множество кораблей, разбитых, истлевших, разнесенных на куски. Из восемнадцати человек наших друзей двенадцать умерли до того дня, и нас осталось всего шесть человек, не считая капитана и моряков. Из них также утонуло несколько человек. Те, кто по жадности расстался с нашим кораблем, вместе со своими товарами отошел в иной мир, так как цепи, которыми были привязаны другие суда к нашему, истёрлись и разорвались под ударами бушующих волн.

Поев и отдохнув, мы стали осматривать обломки разбившихся кораблей. Мы заглянули во все уголки, куда только могла ступить нога человека. На одних, кораблях люди превратились в груды костей, и мы заплакали, узрев то, что постигло их. В одних ящиках лежали истлевшие драгоценные ткани, в других — каменья, золотые и серебряные монеты, в третьих — упакованные продукты, которые давно уже сгнили. Одним словом, на кораблях лежали груды товаров. То, что было сверху, сохранилось сравнительно неплохо. Среди этих кораблей оказался один малоповрежденный. Мы взошли на него и нашли в одной из кают трех людей. Двое из них были уже мертвы, а один еле дышал. Мы сообщили об этом капитану-европейцу. Он обрадовался, отправился к ним. потрогал у каждого пульс и заявил:

— Да, двое уже скончались.

Для третьего же он велел приготовить кое-что поесть и вливать это ему в рот по каплям. Спустя три часа тот пришел в себя, и вот что он рассказал в ответ на расспросы капитана:

— Нас было несколько человек. Мы отправились морем из Хиндустана по торговым делам. В один прекрасный день встречный ветер занес нас в эти края. Нас было семнадцать человек, провизии у нас было более чем достаточно. Но одни умерли от страда, другие — своей смертью, и осталось нас трое, Мы заболели здесь от губительных испарений, перестали есть, и двое умерли, остался лишь я один.

По его рассказу выходило, что прошло семь лет с начала их путешествия, и мы спросили, чем же они питались.

— У нас были кое-какие продукты, — отвечал он, — а потом, очутившись в этих гибельных местах, рядом с бездонной пучиной, мы подобрали все, что оставалось от других людей. На этих кораблях и сейчас еще можно найти припасов на несколько лет.

Мы расспрашивали дальше, и он продолжал:

— В этих морях ураганы часто сбивают корабли с их пути, и люди проводят на воде годы. Или же волны выбрасывают их на какой-нибудь необитаемый остров, где нечем питаться. Поэтому всякий, кто собирается пересечь океан, берет с собой запасы на несколько лет.

Наш капитан сказал ему:

— Ты уже давно здесь около пучины. Пробовал ли ты спастись и уехать отсюда?

— Эта пучина, — ответил он, — подобна Азраилу, Разве спасется человек, попавший в лапы к Азраилу? Она — словно вход в могилу, прорытый водой. И может ли человек питать надежду вырваться отсюда?

Сказав это, он заплакал, и мы последовали его примеру. Воистину, предвестие смерти страшнее смерти. Капитан при этом добавил:

— Он говорит правду — отсюда до суши очень далеко.

И он показал нам признаки близости южного полюса. А вечером он произвел измерения и сказал:

— Южный полюс отстоит от нас, приблизительно, на шестьдесят градусов. Да, воля и умение человека проявляются там, куда ступает нога человека и где он бывает. Здесь же можно найти спасение только в смерти, иного пути нет.

Слепой капитан обратился к незнакомцу:

— Когда ты проводил здесь в отчаянии свои дни и ночи, с надеждой взирая по сторонам, видел ли ты какое-либо живое существо в воздухе или на воде? Удивили ли тебя какие-либо явления на море?

— Да, — ответил тот, — по ночам я замечал много признаков существования морских животных. То было слышно что-то вроде молитв и песнопений, то море, словно светильник, переливалось огнями от глаз рыб, сверкавших во время их игр при лунном свете. В воздухе же, кроме звезд и светил, ничего не было видно.

— Так бывает во всем океане, — перебил ученый. — Продолжай.

— Раз в году, — продолжал тот свой рассказ, — в пучине появляется огромное чудовище. Оно проводит здесь не больше двух-трех дней и потом уплывает. Когда оно плывет, то морская вода вздымается целыми горами, а когда уплывает, можно видеть морское дно. Большинство этих кораблей потерпело крушение от поднятых им волн. Оно настолько велико, что покрывает, кажется, всю эту пучину, которая растянулась почти на целый фарсанг, так что пучина успокаивается. Через несколько часов после отплытия этого чудовища пучина снова начинает бурлить, океан же затихает.

Выслушав его, капитан приказал нам:

— Ступайте и принесите все железные предметы — цепи, гвозди, которые найдете на кораблях, Среди нас и его подчиненных были астроном, кузнец, лекарь и хирург. За три дня мы набрали груды всяких железных предметов, гвоздей, цепей. Тогда капитан спросил того потерпевшего:

— В какое время чудовище приплывает в пучину?

— Когда солнце находится на краю южного знака Зодиака, который стоит здесь в зените. Определите сами, где сейчас находится солнце.

Ученый спросил у астронома и получил ответ:

— Согласно календарю солнце находится в центре знака Весов.

Тогда ученый велел кузнецу выковать цепь длиной от трехсот до пятисот газов и острые гвозди с кольцами вместо головок длиной в локоть. Словом, до тех пор, пока солнце не перешло в зенит, мы собирали железные предметы, а кузнец изготовлял цепи. Но мы не понимали для чего все это делается и говорили друг другу:

— Этот слепец-капитан устроил кузню у самого моря. Может быть, он хочет привязать этими цепями корабль к горе, чтобы остаться здесь навсегда?

Тем временем мы перетащили с других кораблей на свой все съестные припасы, которые еще были годны, и починили хорошенько свой корабль. Настало время появления чудовища. Туг капитан приказал:

— Следите внимательно. Когда чудовище уляжется над пучиной, и вода перестанет бушевать, проденьте цепи в гвозди, садитесь в лодки, подплывите к нему и крепко-накрепко вбейте гвозди в его тело. И тогда, быть может, корабль сумеет выбраться отсюда. А когда мы уплывем от водоворота, мы разорвем цени и пустим корабль в желаемом направлении.

И только тогда мы уразумели его намерение. Цепи ковались такие длинные, чтобы наш корабль не потонул, если чудовище погрузится в морские глубины.

Итак, когда солнце достигло зенита, что соответствует началу зодиакального знака Козерога, море стало бушевать еще больше, и мы привязали свой корабль к другим разбитым кораблям, чтобы он мог устоять против морских бурь.

Наконец, мы увидели приметы этого чудовища: волны стали вздыматься, словно горы, грохот моря и шум воды оглушал нас, среди брызг и наступившего мрака не было видно ни зги. Наш корабль трепетал на волнах, словно пена, то подскакивая вверх, то низвергаясь вниз, а мы прилипли к мачтам и парусным канатам. Спустя сутки море утихло, и мы увидели, что из пучины поднимается округлая гора, а чудовище спокойно дышит. С каждым вдохом чудовища уровень моря опускался на высоту целого копья, а после выдоха вновь поднимался. Тут мы поняли, что морская пучина оказалась пленницей пасти чудовища. Мы по указанию капитана взяли гвозди, сели в лодки, подплыли к нему и стали вбивать их, где только могли. Но чудовище и не почувствовало, как мы вколачивали молотами гвозди в его тело.

Спустя три дня чудовище захотело двинуться в обратный путь, и мы отцепили свой корабль от других. привязали к нему еще один и погрузили туда все, что нам было нужно. Мы заклепали и законопатили борта корабля и вручили свои жизни милости истинного творца. Чудовище потащило наш корабль — одним движением оно тянуло нас на расстояние трехдневного пути. Когда чудовище погружалось в море, наш корабль плыл спокойно, а когда оно всплывало на поверхность, нам казалось, что настал всемирный потоп, и мы прощались с жизнью. Под ударом поднятых чудовищем волн наш корабль был подобен человеку, застигнутому ливнем в степи.

Спустя три дня матросы на палубе закричали:

— Земля! Видим высокую гору, а в небе над ней — птиц!

Капитан, услышав эту весть, сказал:

— Если корабль будет приближаться к горе, то не препятствуйте. А если он будет удаляться от горы, то разорвите цепи, чтобы плыть по своему усмотрению.

Чудовище в это самое время плыло по поверхности. Казалось, что оно не может погрузиться в воду из-за малой глубины. А наш корабль бросало из стороны в сторону, он, как буй, то всплывал на гребни волн, то плыл под валами, треща от ударов. А у нас на корабле было не то пять, не то шесть одноместных лодок, запасенных по совету капитана на всякий случай.

Когда мы подплыли к горе вплотную, чудовище переменило направление. Волны были огромные, море бушевало, и мы не смогли ни сойти с корабля, ни оторвать цепи. Корабль устремился прямо на скалу и разбился вдребезги. Часть остова корабля вместе с цепями уплыла вместе с чудовищем. В страхе перед смертью я ухватился за лодку, потом с большим трудом вынырнул на поверхность, подплыл к основанию горы. Целый час я пролежал там без сознания. Из моих друзей спаслись лишь двое: один уцепился за лодку, другой — за доску. Что же стало с другими, я не знаю.

Мы укрыли свои лодки и пошли осматривать гору. Долго скитались мы по скалам и ущельям, но нигде не было ни травинки, ни живого существа, повсюду были лишь жемчуга и драгоценные камни: рубины, алмазы, хризолиты, изумруды. Склон горы из-за разноцветных каменьев казался зеленой лужайкой, поросшей цветами, — а он занимал площадь в квадратный фарсанг. Ущелья и пещеры также были наполнены каменьями и походили на арки, инкрустированные жемчугами. Вымоины были полны драгоценными каменьями. Тут были каменья величиной с кувшин, газа два в длину и ширину. Я знал цену каменьям и набрал их восемь пудов. Друзья же мои не разбирались в этом и, не желая утруждать себя, взяли немного.

Поскольку остров был пустынный, мы поспешно собрались и отправились по морю к северу. Два дня спустя мы достигли какого-то зеленого и цветущего берега. Здесь росли душистые травы со съедобными сладкими кореньями, кусты с ягодами. Мы пополнили свои запасы и поплыли дальше. Спустя пятнадцать дней, повидав на своем пути много чудес, мы прибыли к берегам материка. Отдохнув несколько дней после тяжких скитаний по морю, я продал часть привезенных камней и отправился с товарами в Калькутту. Здесь я и обосновался. А спутники мои отправились по своим домам.

За ту часть каменьев, которую я продал, я получил девяносто тысяч золотых рупий и купил на них все эти богатства и имения. Остальные каменья так и лежат у меня нетронутыми. Все мои сокровища и могущество происходят от них. Со всех кондов Индии ко мне стекаются купцы и, совершив торговые сделки, уходят…

О правилах супружеской жизни и вражде свекрови

Один из друзей, живший одиноко и избегавший брачных цепей, обратился однажды к пишущему эти строки за советом, как обращаться с женщинами, как жениться и выбирать жену. Он попросил написать кое-что о выгодах и тяготах супружества — дескать, если ты напишешь об этом несколько страниц, это станет руководством для семейных людей. Ибо в книгах шариата и в священных преданиях содержатся различные сведения в хвалу и в порицание тех. кто вступил в брак и тех, кто его отвергал.

Ведь если это дело само по себе заслуживает одобрения, то в чем причина, что никто из мудрецов не признавал за женщинами достоинств и многие книги исписаны в порицание их; то, что изредка рассказывают о женщинах хорошего, не заслуживает доверия, а судить по редким исключениям нельзя.

Мы видели немало львов с обагренными кровью копями, но и те выходили из этой переделки похожими на шелудивую лисицу. И многие краснобаи, очутившись в этой бездне, выходили из нее немыми, и глухими.

Так что же это за мираж, что за бездонная пучина, истину о которой человек не может постигнуть? И каждый, кого бы ты ни спросил из тех, кто столкнулся с этим, говорит: «Анисовую халву не узнаешь, пока не поешь».

Ей-богу, вкуса этого вина не узнаешь, пока не отведаешь.

У друзей и приятелей, которые пошли на женитьбу с охотой и желанием, около года на лицах была написана радость; всех, кто бы ни встретился им, они призывали жениться и сожалели о своих напрасно потраченных днях. А год спустя можно было видеть, что они, как старые кошки, едва ползали по улице, не имея даже сил, чтобы остановиться и поговорить.

Ты обладаешь широкой натурой и высоким разумом в познании житейских истин, поэтому, ради бога, на основании рациональных доводов и святых преданий, разреши мои сомнения в этом вопросе: своими пальцами, развязывающими трудные узлы, сними завесу с этой тайны, чтобы не остаться мне с рукой на сердце и ногами, увязнувшими в глине, чтобы мне не пришлось бить по голове камнем раскаяния, как тому семьянину на картине. Я спросил:

— Что это за картина?

Он ответил:

— Один путешественник рассказал мне:

«Был я в картинной галерее в Китае, вижу, на большом куске шелка искусными художниками нарисованы три картины, которые кажутся живыми. На одной изображен кто-то, задумчиво склонивший голову на колени, на второй — человек держит в руке камень, будто бьет им по голове, на третьей — некто радостно воздел руки и притаптывает ногами, будто танцует.

А под каждой — строчки с надписью. Я спросил у одного: «Что это за изображения, кто на них, и почему их вид так противоречив?» Он отвечал: «В этих картинах китайские мудрецы раскрыли положение женатого человека…. чтобы они стали уроком каждому, кто собирается ступить в эту страшную бездну великих горьких мук, и чтобы он знал, что это лишь крупица из целого амбара и капля из моря яда.

На первой картине изображен холостяк, задумавший обзавестись семьей, но еще не решившийся на это; на лице его налет печали. Второй — это человек, уже скованный брачными узами, доведенный до отчаяния и сожалеющий о содеянном, ой не видит пути избавления и держит над головой камень раскаяния.

Третий вырвался из тюрьмы брачных уз благодаря разводу или смерти жены; он ликует и пляшет — дескать, избавился я от беды».

Я ответил:

— Воистину, это правда, таковы супружеские отношения. Брачные обязательства немыслимы без трудностей и мучений, без горя и раскаяния.

………………………………………………………………………….

Если ты скажешь, что это утверждение противоречит действительности, ибо много есть женщин, представляющих исключение, которые добры и ласковы с мужьями, то я отвечу: их любовь и покорность не натуральна, ежели её проверить, и она окажется с изъяном.

Например, если ты в порядке испытания пошутишь с чужой женщиной или подружишься с каким-нибудь мужчиной, и жена узнает об этом, тебе в доме некуда будет деваться. Или попробуй на недельку ограничить ее в одежде, жилище, еде, подобно беднякам, как она огласит воплями весь дом, и дело дойдет до суда.

………………………………………………………………………….

Посему в первый месяц супружества муж еще не догадывается о последствиях, которые влечет за собой брак. Видит: дом чисто прибран, двор подметен, обед приготовлен, рядом с ним стройный кипарис — жена и услужливая теща.

Он сожалеет о своей прошлой жизни: «Увы, на ветер пустил я холостяцкие дни, не насладился каждым мигом.» И, каждого, с кем повстречается, убеждает: «Слушайте, не растрачивайте свою жизнь, женитесь, ибо только в этом смысл и польза существования.» С улыбкой на устах, в радужном настроении он рассказывает о своем счастье и благоденствии.

В продолжении этого месяца жена нарядна, услужливо предупредительна, скромна, почтительна; она тоже не может надивиться семейной жизни и говорит: «Вот как жены относятся к мужьям». Так до второго месяца. В этот месяц родственники начинают навещать жену, расспрашивать: «Как муж с тобой обращается, что он тебе принес, что говорил».

Она отвечает:

— Относится так-то, говорил то-то. А что приносят мужья женам?

Молвят:

— Сладости и лакомства, шелка и дорогие украшения.

— Ну, значит, и мой муж принесет, — говорит она, — раз так положено.

— А разве ты сама ему не говорила? — вопрошают они.

— Мне неловко, — отвечает, — как я могу просить об этом?

— Если ты будешь ходить такой нарядной, — говорят ей, — муж успокоится и скажет: «У нее пока есть новые уборы из приданного», — и не станет о тебе заботиться; увидев на чем ты спишь, он не побеспокоится о постели для тебя и не постарается заменить ее новой.

Подобные внушения большей частью исходят от тещи.

В течение этого месяца бедняга муж видит, как вся домашняя утварь приходит в упадок, с жены исчезают наряды и украшения, уступая место простеньким платьям, а прежде услужливая теща становится невнимательной и безразличной. Он думает, что вещи вынесли, чтобы помыть и почистить. Обед тоже поспевает не ко времени. На третий месяц, когда, прежде чужие, они становятся близкими и перестают стыдиться друг друга, муж спрашивает:

— Куда подевались наши вещи? Где цветной палас и что стало с украшениями, которые ты носила в ушах и на шее? А что ты сделала со своим шелковым платьем? И почему нынче в доме так мрачно, как после несчастья? Отчего твое лицо в желтых и синих пятнах и в чем причина, что сегодня в доме не пахнет едой?

Вздыхая, жена говорит:

— Цветной палас, что был у нас, принадлежит моему брату, украшения — моей сестре, а та ткань — матери. Они потребовали вернуть им то, что я брала у них на время и сказали: «У тебя есть муж. Тебе не подобает украшать дом взятым напрокат». Не было мыла, чтоб я могла умыться, не осталось муки, мала и дров, чтоб приготовить тебе поесть. Мы сами сидели голодные и ждали, когда ты придешь и принесешь что-нибудь. От этих слои у мужа перехватывает дух. Он тотчас же бросается на поиски средств, на два-три месяца заготавливает провизию. А затем начинает хлопотать о необходимом для жены и дома. В продолжении этого месяца он еле дышит и едва говорит, встречая кого-нибудь из друзей или приятелей: «У меня срочное дело, мне некогда разговаривать.»

А на четвертый месяц оказывается, что вещи, приобретенные им для дом-и жены, неизменно лучше, чем у одних, и хуже, чем у других.

Жена, которая страшится сравняться с теми, кто ниже её по положению, выражает недовольство:

— Галас, который ты принес в дом, совсем деревенский; такое платье, как ты мне купил, было вчера на дочке вон той прислуги, когда она вышла на крышу, жена вон того водоноса, но те платья лучше этого. Серьги, которые ты купил, не стоят и десяти дирхемов, а вон тот-то, что ниже тебя по положению, купил своей жене серьги за сто дирхемов.

Слушая эту чепуху, муж теряет разум и лишается способности соображать. Ибо придирки жены нельзя устранить никакими разумными доводами, и сколько бы ты ни убеждал, недовольство ее только возрастает. Остается замолчать и покориться.

На пятый месяц, под предлогом бани, жена просит разрешения выйти из лома. Если не разрешишь ей на законном основании, она тотчас приведет законное оправдание, а коли станешь настаивать, тебе же будет худо.

В конце концов, найдя законную уловку и поставив условия, что её будут сопровождать близкие, отпускаешь её. Уходит она как лиса, а возвращается как дракон — со сдвинутыми бровями и нахмуренным лбом.

Если спросишь, отвечает не иначе, как грубостью:

— Что за доля моя несчастная, и зачем меня выдали за тебя. В бане видела я жену того-то, дочь того-то. С нею было десять женщин, служанки внесли за нею три блюда со сладостями, напитками и несколько ларцев с мылом и благовониями, приближенные не давали ей по полу и шагу ступить. А на жене того-то было вот такое платье и такие-то украшения. Мне же, как нищенке, пришлось забраться в угол, и никто из моющихся женщин не обратил на меня внимания. Так и вышла оттуда ни с чем.

Несчастный муж, все еще сокрушающийся о двух-трех дирхемах, истраченных на баню, услышав эти упреки, тотчас забывает причиненную дирхемами рану, ибо вместо нее в сердце его появляется рана более глубокая.

Вообще, если ты днем израсходуешь на прихоти жены тысячу динаров, а вечером в пустяке не согласишься с нею, все то, что ты сделал, окажется забытым, и она скажет: «Что я видела от тебя, кроме брани и попреков?! Другие мужья больше делают для своих жен, я много таких видела».

Если жена по природе добра, то в течение года тайна противоречий не выходит из-за завесы. Но ежели она зла, то уже к шести месяцам согласие сменяется раздором. Однако тайна эта удивительна тем, что о ней рассказать невозможно. Муж стесняется говорить друзьям об этих распрях, потому что вначале, еще не ведая ни о чем, он уговаривал их вступить в брак. А потом, проникнув в суть дела, он сколько бы ни ломал голову, все равно не знает, в каких выражениях рассказать об этом, чтобы поверили. Да ему могут и не поверить. К тому же, из-за занятости, у него нет времени объясняться. Поэтому, когда к нему обращаются с каким-нибудь вопросом, самое большее, что он может ответить, это: «Анисовую халву пока не отведаешь, не узнаешь».

Если через год жена подарит ребенка, особенно мальчика, хлопот у мужа прибавляется день ото дня; с ног до головы он погружается в заботы и, как полумертвая муха, запутавшаяся в паутине, только стонет и шевелит лапками. А укусы паука все сильнее ранят ее тело, и разве только судьба может принести ей избавление: либо грянет буря и порвет паутину; либо случится беда с пауком. Лишь тогда может быть у мухи надежда на спасение, а иначе ей так и остаётся помереть в беде.

Для обеспечения нужд ребенка жена требует невозможного и недостижимого, приводя неуместные примеры, устраивая скандалы. Если б муж даже и захотел осуществить все это, ему не хватило бы его дохода и заработка.

Ежели ребенок — девочка, жена держится несколько скромнее и меньше повелевает, но зато экономит на домашних расходах, а сбереженное утаивает. Не успеет муж принести в дом что-либо из одежды или убранства, как она тотчас припрячет это. Коли он начинает спрашивать, она говорит: «Да ведь девочке нужно то-то и то-то. Другие отцы для своих дочерей тратят столько-то, покупают то-то. А ты запрещаешь мне даже свою долю приберегать для нее».

Поэтому она постоянно ходит в заношенных платьях, подстилка на полу изодрана, утварь поломана, а то, что поновее, она прячет в сундук. Муж же вечно хлопочет о том, чтобы в доме были новые вещи — вдруг к нему пожалует уважаемый гость или же случится какое-нибудь семейное торжество, — а у них обстановка неприличная.

Жена же не думает об этой убогости — зачем женатому человеку гости и визиты, ведь важнейшее из дел — это забота о детях, ближайшая из обязанностей — воспитание их.

По мере того, как подрастают дети, увеличиваются и прихоти жены, а у мужа прибавляется забот. Наступает пора женить их или выдавать замуж, и тогда начинаются хлопоты о жене — для сына и муже — для дочери.

В русле возможного допустимо разрешение и устранение этих трудностей, однако у этого русла есть такие ответвления, каждое из которых противоречит возможному. Итак, все эти недоразумения — между супругами, которые подходят друг другу, а если они не сходятся характерами, то скандалы переполняют дом, и семейные секреты становятся всеобщим достоянием.

…Даже при согласии в семье можно представить изъян в религиозности мужа; но коли он попал в затруднение, от него определенно нельзя ждать искренности и готовности к молитве, а если он и молится, то не без суетного расчета и желания оградить себя в смертный час. И поэтому волей-неволей жизнь уходит от него.

Намерения мужчин при вступлении в брак различны: одни женятся ради удовольствия и чувственного наслаждения; другие — ради богатства; некоторые — ради детей; часть — для соблюдения религиозных предписаний; кое-кто — для упорядочения хозяйства. Однако, поскольку все эти желания — от плоти и чувственности и не имеют меры и границ в представлении этих людей, оставаясь для них лишь иллюзией и отвлеченными предположениями, то после их женитьбы все эти замыслы вряд ли осуществляются и даже напротив, приводят к прямо противоположным результатам.

Например, у человека в избытке имущества и предметов роскоши, ему хочется удовольствия и наслаждений. С этим намерением он вступает в брак. Приводя в дом жену, он видит, что принес туда гору забот, а былое веселье вылетело в потолок. Причина этого в том, что обычно зажиточные люди стараются взять жену из сановитой и благородной семьи, а до её характера и благородства или низости души им нет дела.

Если женщина тоже богата, то часто бывает так, что если её приятельницы ищут в мужья человека богатого и сановного, то она, еще не выйдя замуж, уже воображает, что её муж будет положением выше их мужей: «Моя приятельница ниже меня, а стала женой везира, тогда я, может быть, буду женой эмира.

И поскольку всегда по положению кто-то выше, а кто-то ниже, муж никакими поступками и речами не может угодить жене, ибо каков бы ни был его чин и сан, её воображение обращено к более высокому; поэтому удовольствие для мужа отравлено, и дело доходит до слов: «Чем ты был и кто я!» И человек теряет былую радость и покой.

Тот же, кто женится из алчности к богатству, воображает — если угожу жене, она передаст мне свое имущество; сей глупец не ведает, что жене более всего угодно, чтобы муж не посягал на её богатство и сделал ее хозяйкой всего своего достояния, чтоб он держал прислужниц для её услуг, благоустраивал её покои и каждый день приносил ей новые наряды. Такая женщина и замуж-то выходит с намерением: «Пусть муж заботится о моем содержании, тогда мое богатство останется целым; или пусть откроет торговлю на мои средства, тогда будет прибыль, и капитал не уменьшится, а я избавлюсь от необходимости прислуживать и шить на других».

Ну, а ежели муж возлагает надежды на ее богатство и ждет её услуг, или рассчитывает получить прибыль от её дела, он становится её врагом. Ибо совершенно невозможно, чтобы он истратил хотя бы один медный грош из средств жены, не унижаясь и не выслушивая оскорблений.

Если, допустим, он с её согласия возьмет один дирхем или динар, через некоторое время это приводит его к унижению и даже ставит в положение нищего. Очень мало таких, которые извлекли и извлекают пользу из богатства жены. Это происходит по ряду причин, одна из которых состоит в том, что жена властвует над мужем.

…Тот же, кто вступает в брак ради детей, видит, что у его близких прекрасные дети. Из-за самовлюбленности, в силу которой многие высокомерные глупцы не видят своих недостатков и пороков, считая отличными все свои слова и поступки, он воображает: «Если и я женюсь, то, при моем уме и дарованиях, мой сын может стать главою города или Абусли Сино нашего времени, ведь вон у того дурака сын какой умница».

А как женится, сын у него выходит непутевым и жуликом из-за путаницы дозволенного и запретного в материальных делах, из-за неуместных разговоров и несвоевременных супружеских сношений. Потому что, когда в благоприятный момент муж ищет сближения, жена в это время, по изложенным ранее причинам, расстроена и не дается мужу или приводит какое-нибудь законное оправдание. А в злополучную минуту, когда по закону шариата надо соблюдать осторожность и когда муж испытывает к жене отвращение, она подстрекает его на это.

И, в конце кондов, рождаются изнеженные белоручки, которым лучше было бы не появляться на свет. Поэтому несчастья летен большей частью происходят из-за нечистоплотности родителей.

Годы прошли, но ты ни разу

Не вспомнил могилу отца.

Что хорошего сделал ты как отец?

И вот ожидай того же от своего сына.

Очищения и благочестия ищет в браке тот, кто погряз в разврате и разгуле. Он думает: все мои пороки происходят от того, что я холост; вот если я женюсь на женщине, которая удовлетворит мои желания, я не совершу ничего противного добродетели и благочестию. А то, чему я предаюсь сейчас, вынужденно и потому простительно. Однако после женитьбы мелкий разврат превращается в великий, и человек обретает силу в грехе, на который прежде едва осмеливался.

Это потому, что человек, раз предавшийся разврату, уже не может от него удержаться, и раскаяние, которое приходит к нему с женитьбой, рассеивается от малейшей неприятности.

Bo-время и не во время его влечет к жене, и он хочет обладать ею, когда она занята хозяйством и хлопотами по дому. Чаще выходит так, что ей некогда, или она занята детьми и не может ответить на желание мужа.

В конце концов, в сердце мужа западает злоба: «Она не хочет мне повиноваться, не считается с моими желаниями. На этой почве происходят нелады и возникают ссоры.

………………………………………………………………………….

А тот, кто женится (вторично) для того, чтобы дети были присмотрены и хозяйство упорядочено, после женитьбы видит, что дом больше прежнего приходит в упадок, а дети бродят грязными и запаршивевшими сильней, чем раньше. А сердце мужа постоянно обращено к детям и его любовь ко второй жене раздвоена, поэтому жена не испытывает к ним привязанности и любви и не заботится о них, как должно.

Заметив небрежность жены, муж, бывает, говорит:

— Я женился на тебе для того, чтоб ты смотрела за моими детьми.

Если у жены нет собственных детей, она со зла пускает состояние мужа на ветер, а коли есть ребенок, она жадно копит добро. В результате, хозяйственные и домашние дела мужа всегда в беспорядке, и он постоянно расстроен.

Когда, встретившись с подобным человеком, начинаешь расспрашивать его о жизни и делах, он с сожалением машет рукой и говорит: «Ох, стало не лучше, а еще хуже.»

………………………………………………………………………….

Тот друг сказал:

— Твои основательные объяснения и красноречивые доказательства рассеяли сомнения и раскрыли неясности. Стало очевидно, что супружество невозможно без огорчений и забот, и нельзя себе представить семейную жизнь без раздоров и взаимных обид.

А теперь определи предел, достигнув которого мужчине следует вступать в брак: укажи, где ему искать жену; обрисуй пользу женитьбы и законы супружеской жизни, следуя которым молено достичь согласия и равновесия. Быть может, благодаря этим правилам, в семейной жизни станет меньше огорчений, и она, наконец, принесет радость.

Я сказал:

— Условия вступления в брак определяются местом и временем; они сложились из нашего опыта и опыта наших близких, из того, что приходилось мне наблюдать и слышать из различных источников.

Важнейшее условие состоит в том, чтобы у женатого человека не было матери, а если она есть, то чтоб жила подальше от жены. В случае, когда мать живет в его семье, нужно устроить, чтобы утварь и предметы домашнего обихода были у нее собственные, потому что если по бедности они общие, мужу придется трудно из-за неладов между матерью и женой.

Нужно, чтобы они виделись не чаще, чем два раза в месяц или раз в неделю, и чтобы, встречаясь, они не сумели узнать характер и свойства друг друга. Встречи не должны быть продолжительными, ибо это становится главнейшей причиной нарушения супружеского согласия и конечного расстройства семейных дел.

…Для всеобщей пользы мы изложим то, что дал нам опыт и собственные наблюдения, ибо многие недоразумения и неприятности в семьях происходят оттого, что никто не понимает истинных причин вражды между снохой и свекровью, а все те назидания, которые обычно произносятся по этому поводу, не заслуживают доверия и не приносят душевного удовлетворения.

Знай, что эта вражда и неприязнь зиждется на двух взаимных претензиях, одна из которых справедлива, другая же ложна. Главные их притязания друг к другу порождены эгоистическими стремлениями и не имеют границ и пределов, размеры их неопределенны и результаты неизвестны. И поскольку обе они стоят на ошибочных с точки зрения разума и религии позициях и не могут разграничить пользу и вред этой вражды, в результате, они безо всяких раздумий набрасываются друг на друга и ссорятся до тех пор, пока доводы рассудка и предписания священных книг уже не в силах устранить возникшего между ними недоразумения. Но они и сами не знают причин этой неприязни и продолжают ссориться и враждовать.

…И здесь только большая проницательность может выявить, по незначительным намекам и отдельным обстоятельствам, что обе они имеют свои претензии и хотят подчинить одна другую.

Мать в претензии из-за того, что: «вот, дескать, был сын жалким комочком мяса, я все силы отдала, чтоб его вырастить; сколько лет ни ночью, ни днем не видела сна, сколько горьких слез пролила, пока его воспитала, сколько раз, охваченная ужасом, бегала искать его по улицам и базарам, страшась, что с ним случится беда. Единственной наградой за все это добро будет то, что сын предоставит мне решать все свои дела, не осмеливаясь и воды испить без моего одобрения и совета».

А жена в претензии: «Я стала женой этого человека, его рабыней и слугой, бросила родных, со всем распростилась, избрала эту жизнь навсегда. Единственная награда за мою покорность в том, чтобы ключи всех его дел, всех расходов были в моих руках.

Но притязания обеих прямо противоположны, в этом и состоит корень их вражды. Узнаешь этот корень, поймешь и то, что все раздоры вырастают из него.

Мать видит, что на первом месте в доме сидит чужая женщина, которая стала полновластной хозяйкой во всех больших и малых делах сына. А ведь она сама претендовала на то, чтобы быть повелительницей в доме сына. И поскольку в натуре её есть некий изъян, она, не глядя пи на что, вмешивается во все дела, во все заботы и хлопоты, придирается, поучает, наставляет.

Жена видит, что около ее мужа сидит паршивая старуха с нахмуренным челом, которая перечит всем ее речам и действиям и вмешивается во все домашние дела. А ведь ей хочется быть самостоятельной, чтобы в её доме управлялись слуги, а не лысая старуха, претендующая на главенство в доме и в семье. И от того на чело ее ложится печать тяжелой обиды.

Войдя в дом, муж видит на лице хозяйки налет грусти; по-супружески ласково он начинает выпытывать, в чем дело. После долгих капризов и упрашиваний выясняется, что беда вызвана материнской любовью, которая, выходит, хуже ненависти.

Из почтения к матери, он просит её: «Не затрудняй себя домашними заботами, сиди, отдыхай, молись богу, благодари его за то, что у тебя вместо одного стало двое детей. Теперь твое занятие — сидеть и молиться. Предоставь хлопоты по хозяйству жене, не утруждай себя больше».

Эти доводы мужа рождены его искренней любовью и уважением к матери, ибо в этом случае он не знает о взаимных притязаниях враждующих сторон. Ведь чаще всего мужчины женятся стараниями матерей.

Притязания матери распространяются настолько, что она, в соответствии с арабской пословицей: «Раб и то, что у него в руках, принадлежит его хозяину», — считает, как мы уже говорили, что раз сын — её, то и невестка — её служанка. Захочет она — пошлет эту служанку к сыну, не захочет — нет; захочет — даст ей хлеба, не захочет — нет.

А сын думает: «Мать, которая так меня любит, и которая, любя, женила меня, несомненно, ради меня должна любить и мою жену.»

Услышав же о разногласиях между женой и матерью, он приводит в ее оправдание всякие уловки, не смея усомниться в материнской любви: «Этого не может быть». Поэтому он мягко и снисходительно объясняет матери, как ей следует себя вести.

Но поскольку его слова противоречат убеждению матери, она думает, что это жена сбивает его с толку, и возмущается:

— Разве я воспитала тебя для того, чтобы ты, повинуясь жене, не позволял мне прикасаться к хозяйству, заставлял меня подчиняться жене, чтоб выдавал мне хлеб по порциям? Во всех домах хозяйством сына распоряжается мать, ей подчиняются и жена, и слуги.

Бедняга муж сокрушается: «Что это за напасть и отчего эти распри?» — и решает: «Наверное, так положено.» Он идет к жене и ласково, мягко убеждает ее быть доброй и великодушной: «Ты не огорчайся из-за этого, благодари бога, что мать взяла на себя все хлопоты по хозяйству, сиди себе отдыхай, занимайся нарядами, есть и пить тебе подадут все готовое, и ты будешь избавлена от всех забот.»

Жена, слышавшая все эти разговоры и затаившая в сердце гнев против старухи, если она зла, то поднимает крик:

— Я не буду жить с твоей матерью, убери её от меня. Устрой её, пусть живет отдельно! Если ты боишься своей матери, зачем тогда женился?! В доме мужа жене прислуживают слуги, а не злая старуха.

Если же она добра, то, хотя это и противно ее желаниям, она из любви к мужу отказывается от полновластия, ибо знает, что коли этому суждено случиться, то ей же будет покойнее. И она беззаботно отдыхает, вручив бразды правления в руки свекрови, с тайным злорадством — «посмотрим, что она будет делать?» — не вмешивается ни в какие домашние дела.

В этот и следующий два, самое большее — три дня мать, по собственному неведению навлекшая беду на свою голову, готовит, варит, убирает в доме сына. Уже в первый или второй день, а на третий — непременно, она каждый раз, подавая сыну и невестке кушать, жалобно сетует:

— Я уже стара, устала от работы, никто мне по хозяйству не помогает, не жалеет меня, все полеживают себе спокойно, а я бьюсь с утра до вечера.

Говоря это, она намекает на невестку, потому что в доме нет больше никого, кто бы «полеживал спокойно».

— Кушанье получше и послаще она подает сыну, говоря с подчеркнутой жалостью: «Откушай вот это, в торговых рядах у тебя много хлопот и суеты, другие-то все время что-нибудь жуют, спрятавшись в углу или в сенях».

В этих речах тоже намек на невестку.

Старуха не ведает, что сын уже поел на базаре или побывал на угощении, а это кушанье велел приготовить специально для них.

И тогда жена обращается в тысячеустого дракона. Даже не притронувшись к еде, она поднимает крик на весь дом. Разгневанный муж передает ведение домашнего хозяйства в руки жены, сердито осадив мать.

Поскольку же любовь жены к мужу не натуральная по тем причинам, которые мы изложили прежде, а любовь матери к сыну — естественная, кровная, то жена не берет на себя, да и не может взять, дела, которые мать, прилагая все усилия, выполняла одна.

Поневоле она перекладывает домашние дела на слуг и соседей, не тревожится о выгодах и невыгодах мужа и даже, как мы говорили, желает ему ущерба.

Мать видит, что достояние сына растрачивается и гибнет, за едой каждый раз собираются женщины, а ей выделяют в миске её долю, поэтому она постоянно затевает ссоры и скандалы, отравляя жизнь невестке и сыну. И тогда еда им уже не мила, они вечно раздражены и жить им не хочется. Так до тех пор, пока творец не облегчит дело и не приберет одного из них, либо двух, или всех троих.

Действительно, домашние дела надо устраивать с умом и при взаимном согласии. Там же, где дело попадает в руки глупцов, оно приносит лишь раскаяние, досаду и раздоры. Посему, в этих притязаниях права жена, а мать неправа, если она находится в семье сына. Если сын в состоянии, он должен обеспечить мать пропитанием, одеждой, утварью и жилищем — и только; на большее она не имеет права. Напротив, жена, коли у нее есть ребенок, является полной хозяйкой всего имущества мужа и имеет право на подобающее ей обеспечение. Мужу не положено расходовать на себя больше, чем на жену, а если он это делает, он совершает вероломство и предательство, как мы покажем далее при изложении житейских правил.

Даже при стесненных обстоятельствах право жены выше права матери и должно удовлетворяться первым. К примеру, если муж в состоянии купить три лепешки, то две из них — жене, а одна — матери. Потому, для проклятия, отречения матери от сына из-за этого нет никаких законных и разумных оснований» ибо распря, возникшая между ними на этой почве, в сущности своей целиком порочна, и причиной её является чрезмерная требовательность и себялюбие. Но коль скоро совершается какой-то проступок либо грех, то и это относят к матери, а не к сыну.

Например, после женитьбы мужу, при помощи тысячи хлопот и усилий, удается добыть кое-что из пропитания или одежды. Он приносит это домой, чтобы обрадовать жену и детей… Но если, из почтения к матери, он вручает эти вещи ей, хотя она и не имеет на них права, может случиться, что мать не передаст их жене и детям. А коли передаст, то не все, что им положено, но если даже и все, им все-таки будет обидно, ибо у них больше прав на первенство, ведь права принадлежат им. Итак, ежели он предпочтет жену и детей, мать обижаться не вправе.

Если муж хочет угождать матери, то ему придется постоянно обижать жену, матери порою бывают весьма довольны даже разводу. Если они состоятельны, то из ревности и зависти готовы пожертвовать всем своим достоянием, лишь бы сын развелся с женой и взял другую. Но и со второй и даже с третьей поступают так же и, как приходилось нам слышать, после нее по пять-семь раз меняют семейную жизнь своих сыновей, однако распри, о которых мы говорили, отнюдь от этого не утихают, напротив, усиливаются с каждым разом.

Бог ведает, кто более виноват во всех этих несправедливостях, в нарушении порядка в доме её сына, в страданиях детей другой женщины — сын или мать?

Конечно же ответственна в этом мать! «Пределы прав родителей и меру неповиновения детей»[135] я описал раньше, ежели кому-нибудь понадобится уточнить эти права, пусть основывается на этом и бережно соблюдает их незыблемость.

… Другое условие состоит в том, что семейный человек должен иметь определенный и верный годовой доход от пятисот до тысячи дирхемов — от ремесла ли, или в виде жалования, потому что, коли у него нет определенного дохода, ему приходится испытывать много затруднений или обращаться к средствам жены и к ее помощи, унижаться, просить, либо стать рабом жены и поменяться с ней ролями.

Другое условие в том, что муж должен обладать имуществом и хозяйством; по крайней мере, чтобы кроме дома жены, у него был собственный дом; ибо коль скоро у него нет своего дома, он вынужден жить в доме жены, а это становится причиной его подчинения жене и её разговоров: «Кто ты такой? Бездомный нищий. Благодаря мне ты стал хозяином дома и имущества. На каком же основании ты требуешь власти и претендуешь быть настоящим мужчиной?!» Если она даже и не говорит этого вслух, это можно прочесть на её лице. А коли он не хочет жить в доме жены, он всю жизнь, таская на себе свои пожитки, кочует из дома в дом, бродит по улицам, как кошка с котенком в зубах. Оттого все вещи у него изодраны, посуда побита и у людей нет к нему почтения.

Необходимо еще, чтобы женатый человек обладал приятной внешностью и был лишен физических недостатков. Если же он уродлив, ему лучше всего жениться на женщине тоже уродливой, равной ему. Потому что, ежели муж отвратителен внешне, а жена у него красива, это унижает мужчину, порождает разлад в супружеских отношениях и, бывает, очень часто приводит к развращенности. Ведь красота тщеславна, оттого случается, что жена втайне начинает мечтать о красивом, и уж тогда в дело вступает сводница.

… Что же касается условий, которые следует соблюдать при выборе жены, то первое из них — нужно искать жену такую, чтоб она была благородного происхождения. Ибо врожденное благородство является основой стыдливости и добродетели, терпения к тяготам домоводства, покорности мужу и выдержки перед его раздражительностью, домоседства и повиновения. А низкое происхождение порождает неусидчивость и стремление вырваться на улицу, неповиновение и неблагодарность, недовольство достатком мужа и нежелание его беречь, чрезмерную требовательность, упрямство, непокорность и непочтение к мужу. Второе условие — чтобы у жены не было никого родных, ни отца, ни матери, ни братьев, разве что сестра, добрая, услужливая.

Отсутствие родных лучше потому, что жизнь человека не может быть свободна от волнений и неприятностей. В силу большой занятости или перемены обстоятельств, по чьему-либо совету или благодаря какому-нибудь препятствию, неизбежно может быть допущена ошибка и небрежность в хозяйстве и в интимных отношениях.

Из-за этого между супругами дело доходит до перебранки и ссоры, вплоть до того, что муж начинает избегать её, или бить ее, или ограничивать в средствах.

Жена об этом сообщает родным. Побуждаемые крайним возмущением и жалостливой родственной любовью, они, по глупости и невежеству, засучив рукава и с пеной у рта, набрасываются на мужа: «Кто ты такой, чтоб быть неблагодарным за такое родство, чтобы говорить нашей дочери (или сестре) то-то и так-то, чтобы отделять свою постель, чтоб поднимать на нее руку, чтобы лишать её пропитания?! Зачем же ты тогда женился, зачем втоптал в грязь достоинство мужчины?»

И поскольку люди в большинстве своем не ведают о тех истинах, которые мы указывали, они изуверски обрушиваются на мужа, омрачают его существование, хотя бы они знали или не знали того, что неприязнь жены к мужу не длится дольше суток. Необходимо, например, чтобы у жены не было матери, а коли она есть, ей следует оставаться в семье своего мужа, а не в семье зятя, ибо многие разлады в доме происходят от внушений тещи. Если же у тещи мужа нет, то как бы и где бы она ни встречалась с дочерью, она настраивает ее против зятя: «Смотри, не допускай, чтобы у мужа было слишком много одежды; те вещи, которые у тебя есть, ему не показывай, а то он их продаст, да еще приведет другую жену; не позволяй ему ночевать вне дома, не то заведет себе возлюбленную; запрети ему ходить по людям, это приведет к беде; он будет приглашать гостей и зря тратиться, и ты останешься ни с чем; коль он бросит тебя — уйдешь голая. Береги и откладывай на этот день, потому что на любовь мужей нельзя полагаться, в их привязанности нет искренности и правдивости».

Все эти внушения порождены, как мы уже доказали, ее кровной любовью и необоснованными претензиями. Иначе, те притязания, которые мать имеет к сыну, она имеет и к дочерям. Дескать, коли дочь её, то и муж дочери её раб. Она не ведает того, что ежели дочь стала богата отцовским наследством, и не от богатства мужа, она обязана в вознаграждение за свое воспитание выплачивать матери лишь пособие, которого ей хватило бы на жизнь. А на достояние, полученное дочерью от мужа, у нее нет никаких прав, разве только на обычные подношения из великодушия. По глупости своей теща доходит до того, что даже имущество, доставшееся дочери но наследству, она не отдает ей, боясь, что та вручит его мужу.

Другое условие — чтобы жена была совсем бедна и не имела ничего из вещей и имущества, чтобы она познала горе и тяготы. Соблюдение этого условия важно потому, что тогда жена будет покорной и смиренной, она останется довольна и благодарна за все, что ни сделает муж для дома, будет привязанной, доброй и ласковой — ведь она избавится от оков бедности, достигнет жизненного благополучия и услад.

Напротив, та, что выросла в достатке и холе, будет благодарна, если в замужестве увидит лучшее, но коли худшее — станет сетовать и попрекать.

………………………………………………………………………….

Тот друг молвил:

— Ты удивительно хорошо объяснил, что облик свекрови и тещи оказались одинаковыми, и опроверг этим утверждения людей, которые говорят: «Теща добра к зятю, и некоторые порою даже думают, что невестка и свекровь единодушны».

Я сказал:

— Основание всех этих выводов зиждется на наиболее частом и преобладающем. В этом мире бытия и небытия зло и добро неизбежны, но преобладает зло. Однако и средь мужчин бывают такие, кои хуже женщин в низости и злобе своей и есть жены добродетельней и целомудренней мужчин.

Далее, коли теща и свекровь имеют мужей, состояние, детей, то зять не видит от них ничего дурного, а напротив, только благо и доброе расположение. Но ежели они не принадлежат к таковым, то они уже не что иное, как страшная напасть и драконы с разинутыми пастями. Обе они — источник бед и несчастий семьянина, потому что своим дурным характером они нарушают согласие меж супругами, их интриги приводят к разладу в семье, а из-за их сплетен несчастные жены обречены на позор и всеобщее осуждение. И правильно, что в книгах много описывают их злодеяния, ибо из-за неосведомленности в правилах, изложенных нами раньше, мужья полагают, что все дурное — от жены, а отнюдь не от свекрови и тещи. Однако, подробное изложение глупости и зловредства этих двух не стоит того, чтобы посвящать им специальные труды или что-либо писать о них.

… По этой причине глупцы, имеющие подобное предубеждение, в особенности те, у кого нет жены, или есть жена, но нет матери и тещи, либо те живут не с ними — необоснованно осуждают других: «Тот-то полностью под башмаком жены и во власти тещи и — какой грех! — отрекся от собственной матери. Ну чего бы стоила жена, ежели б ее не били, не убивали, не бросали и не разводились с ней.

Они не разумеют того, что у жены, как и у них, есть душа, что она считает себя равной мужчине. Лишь обстоятельства сделали ее слабой и униженной.

………………………………………………………………………….

Теперь, когда ты узнал о тяготах семейной жизни и условиях её, если тебе придется вступать в брак, соблюдай его правила, чтобы ты смог получить удовольствие от его выгод. Знай, что цель женитьбы в том, чтобы рождать детей и продолжать род.

… Брак и семья — основа существования рода человеческого. Существование рода невозможно без бытия, а бытие — без хлеба насущного, и лишь потом появляется поклонение богу и благоустроенность мира. Благоустроенность мира и поклонение богу, в свою очередь, связаны с существованием рода человеческого. Смысл брака не в том, чтоб предаваться чувственным наслаждениям, наоборот, сама чувственность сотворена для того, чтобы она побуждала людей вступать в брак.

………………………………………………………………………….

Другая выгода семейной жизни в том, что жена берет на себя все домашние заботы, поэтому хорошая жена — помощница и друг… Меж своих домочадцев муж должен быть весел, как дитя; а главенствовать в доме, как мужчина. Должно, чтобы в дом он входил с улыбкой, а выходил молча, чтобы ел то, что сам добудет и не просил того, что не сумел добыть. А в шутках и забавах не надо терять степенности. И не потворствовать пустым желаниям и прихотям, а поступки, противные обычаю и закону, следует наказывать, ибо, дозволяя их, он теряет власть…

…Надобно, чтобы муж был искусен, как врач, который вовремя назначает каждое лечение, чтобы он обладал терпением и сдержанностью и умел покорять свой гнев. Во всех прочих делах ему следует соблюдать умеренность, не допускать, при выяснении причин различных обстоятельств, чрезмерных преувеличений и дурных предположений без повода к тому… Муж не должен ничего вкусного есть один, а если съест, пусть хранит это в тайне. Не нужно хвалить то кушанье, которое он не хочет, чтоб готовили. По крайней мере, раз в неделю должен обеспечить семью сладостями. Если в доме нет гостей, пусть вкушает вместе с домочадцами. А самое главное — чтобы он честно добывал на пропитание, ибо нет преступления худшего, чем кормить семью нечестно добытым. Муж не должен никому раскрывать тайн жены, из-за чего и по какой вине он дает ей развод.

Одного спросили: «Почему ты разводишься с женой?» Он ответил: «Тайну своей жены нельзя открывать». А когда он развелся, ему сказали: «Почему ты дал ей развод?» И он ответил: «Какое мне дело до посторонних женщин, чтобы судить о них?»

Изложенные нами основы житейских правил касаются обязанностей мужа к жене.

… А обязанности жены перед мужем в том, чтоб не говорить о своем супруге ничего, кроме хорошего, чтобы скрывать его слабости, не рассказывать о мелочах, которые бывают в их отношениях. Во всех делах она должна горячо стремиться к осуществлению желаний и радостей мужа, не допускать вероломства по отношению к его имуществу, быть доброй и сострадательной.

…Она обязана довольствоваться тем, что муж имеет и что он добудет, и не требовать большего; предпочитать интересы мужа интересам родни. И всегда соблюдать себя в опрятности, как это подобает в интимных отношениях.

Любую работу, которую должна и может сделать собственноручно, делать самой, не перекладывая её на других. Не гордиться перед мужем своим богатством и красотой, не высказывать неблагодарности за сделанное добро, не говорить: «Что я видела от тебя? И не вступать ежечасно в пререкания и не требовать без надобности развода.

В назидание детям о пользе ремесел и занятий

В этих строках я решил в целях назидания рассказать о том, к каким выводам пришел я за свою пятидесятилетнюю жизнь, чтобы ими можно было воспользоваться как руководством, в случае необходимости. А когда наши дети образумятся, то, несомненно, им так и придется поступить.

Но в иные годы, в пору расцвета жизни подобные обращения — все равно, что изображение на воде, которое невозможно запомнить, или же голос при сильном ветре, который не слышно.

Мы свою жизнь провели в неведении,

Так используй же ты эти несколько мгновений.

Бери пример с добрых деяний других людей,

Пока не настанет очередь брать пример с тебя.

Мои дорогие и любезные дети, Абулькарам и Асъад[136], да будет вам известно, что теперь, когда вы еще вкушаете материнское молоко или ходите в школу, я решил отправиться в дальнее путешествие[137]. Если оно осуществится, то я, возможно, и не вернусь назад, а если даже и вернусь, то, по-видимому, не буду в состоянии заниматься вами. Если же я буду тратить свое время на ваше воспитание до вашего совершеннолетия, то не смогу заниматься своими делами дома и готовиться к путешествию.

Воспитание детей лежит на обязанности родителей. Сначала следует воспитывать словом и примером и уж потом — принуждением и запрещением. Поэтому прежде всего я скажу вам то, что надлежит сказать, препоручу вас творцу и укажу вам похвальный образ жизни, придерживаясь которого вы будете благоденствовать в том и этом мире. Если предвечный владыка будет благосклонен к вам, то вы сможете вести такой образ жизни, а если нет — воля ваша.

Знайте же, что на вашем жизненном пути возникнут многочисленные препятствия, характер ваш будет меняться, но тайные причины всего этого будут недоступны вам, ибо таков порядок вещей в мире.

Каждый появившийся на свет ребенок, как только начинает ходить, проявляет склонность резвиться и бегать, падая и поднимаясь. Но видя, что взрослые ведут себя спокойно и степенно, он понемногу меняет свое поведение. Заметив, что мир переполнен разными благами, он проникается желанием есть, спать, приобретать добро. Убедившись, что для всего этого нужны деньги, человек начинает раздобывать их. И тут, убедившись, что и золото, и серебро нельзя приобрести без ремесла, он старается научиться какому-нибудь ремеслу или профессии и зарабатывать деньги. После приобретения необходимого жизненного достатка, у человека появляется желание жениться, наслаждаться, бывать в обществе людей, он начинает строить дом возделывать землю, общаться с друзьями, встречаться с красивыми женщинами.

Но по истечении какого-то времени ему надоедает эта суета, он уединяется у себя в доме, видится с людьми лишь в случае необходимости. Тут его настигает смерть, он оставляет свои богатства, друзей и недругов, покидая этот мир голый, как родился.

Весь же результат жизни человека-это тяготы и трудности, горести и разочарования. За часом веселья для человека следует три часа печали, за днем наслаждения — три дня горя. Это неизменный закон, и ни один человек не может преступить его, ему остается только согласиться с этим, — ведь и дари земные признают себя подвластными этому порядку.

………………………………………………………………………….

Поскольку настанет то время, когда вы, дети мои, должны будете от игр и забав перейти к степенности, когда вы осознаете необходимость есть, одеваться и обзаводиться семьей, то вам, чтобы обеспечить свою жизнь, надлежит избрать себе какое-либо ремесло или занятие.

Не будьте нерадивы в изучении наук и знаний, которые необходимы людям, защищайте интересы общества и семьи. Вы должны искать такого достатка, чтобы не нуждаться ни в чьей помощи и не зависеть от чьего бы то ни было благодеяния.

Ни в коем случае не стремитесь к излишеству, иначе вы до самой смерти не избавитесь от житейской тщеты. Чем больше вы будете стараться избавиться от суеты, тем больше вас будут опутывать её узы. Так, чем больше двигается увязший в трясине человек, тем больше погружается в болото.

Избирая ремесло, прежде всего подумайте, какие выгоды оно приносит и почему вы остановились именно на нем. Цель при избрании занятия-это не приобретение хлеба насущного, ибо он придет к вам само собой.

Пусть целью овладения науками для вас будет желание удовлетворить потребности людей. Например, цель продажи карбаса — одеть нагих, цель продажи хлеба — накормить голодных и проезжих, продажи халвы — доставить удовольствие от сладкого детям и иным желающим. Если же этим благородным целям вы предпочтете приобретение куска хлеба, то вы не обретете этого куска, а если и обретете, то за счет других людей.

Самые почетные ремесла и занятия — это овладение основами шариата и тех знаний, благодаря которым просветляются наш дух и разум. Самые недостойные и презренные — те, которые призваны удовлетворять телесные потребности.

Пусть вашей целью в овладении основ шариата будет не достижение санов и приближение к правителям и эмирам, а удовлетворение потребностей людей, обучение и воспитание их, наставление их на путь истины. Если же вы овладеете знаниями ради благ и достигнете сана верховного казия или шейх ул-ислама, то для Аллаха истопник будет ценнее вас.

Насколько это в ваших силах, не стремитесь приблизиться к правителям, не домогайтесь чинов и должностей, если только кто-либо не будет сам стараться за вас. Пусть правители не подозревают о вашем существовании, ибо когда они узнают о ваших достоинствах, то вам не миновать службы.

Каким бы ремеслом вы ни занимались, не переставайте думать о причине вашего сотворения и о том, куда вы уйдете из этого мира.

Вами руководит две волевые силы: повелевающая, которая исходит от бога, и запрещающая — от нашего бренного тела. Каждая из них при любом добром или злом поступке говорит нам: «делай» или «не делай». Взвесьте пользу того и другого и потом выбирайте, что предпочтительнее.

Предположим, что вас пригласит в гости друг. Одна сила говорит вам: «Иди, наслаждайся, слушай музыку и пение, смотри на влюбленные пары, выпей вина, забудь про горести, вкуси удовольствий.» А другая сила говорит: «Не ходи, не то будешь заниматься празднословием. Ты, наверно, из-за перемены места не сможешь даже заснуть там, а может статься, что не хватит постели, и тебе придется спать на земле, положив под голову своё ухо. Благородные мужи считают своей обязанностью отплатить за угощение. Поэтому, вернувшись домой, тебе придется пригласить всех пировавших с тобой и израсходовать пятьдесят дирхемов взамен съеденных тобой трех кусков. А если же ты останешься дома, то проведешь время безмятежно, спокойно уснешь, а этих пятидесяти дирхемов хватит тебе на пятьдесят дней.»

Во всех делах своих советуйтесь с этими двумя силами. Не посоветовавшись с ними, не предпринимайте ничего в таких житейских делах, как еда, сон, гуляние.

Если вы будете соблюдать это правило, то у вас не будет потребности в советах других людей. А коли возникнет такая потребность, то только потому, что вы не в состоянии предпочесть доброе дурному, отличить убедительные доводы от слабых. Происходит это от торопливости, а если человек подумает хорошенько и взвесит всё, то сможет отличить истинное от ложного.

Когда вы обратитесь к ремеслу ради жизненного достатка, то вам придется переживать и счастливые и горестные времена, большие радости и многие неприятности.

Надежды и отчаяние человека, бытие и небытие — это все лишь пыль воображения.

Не горюй о том, чего нет, откажись от того, что есть.

Будьте довольны, какую бы жизнь вам ни даровал господь и благодарите его. Вам надлежит всегда доискиваться причины, почему вам даровали горе или радость и почему вновь лишили их, почему вам даровали что-либо без вашей просьбы и почему не даровали, когда вы желали. Когда вы осознаете суть всего этого, то будете меньше страдать и сможете терпеть.

Нередко случается, что прозорливый муж в минуты большой радости охвачен страхом, видя, что не может ступать по верному пути из-за житейской суеты. Тогда он отчаивается и восклицает: «О если бы мать никогда не родила меня!»

И часто бывает так, что человек, попавший в очень трудное положение, по слепоте своей сильно горюет, проникается отвращением к жизни и проклинает родителей, которые произвели его на свет и тем самым подвергли тяготам. Он и не подозревает, что рожден для продолжения бытия родителей, а конечная причина существования родителей — порождение его самого, что они и жили-то на свете и сносили трудности исключительно ради него.

Это сомнение всю жизнь терзало ум вашего отца. Я размышлял над причинами своего существования и спрашивал себя: «Ради чего произвели тебя на свет? Нет у тебя ни занятия, которое способствовало бы благоустройству мира, ни спокойствия, чтобы украсить им загробную жизнь.

Нет у тебя ничего похожего на правду, ни лучей истины,

Ни имущества у тебя, ни поместья, ни воды, ни земли.

Как у проклятого кафира — ни этого и ни того мира.

Скажи же сам, что может быть хуже этого?

«Если ты сотворен для поклонения богу, то почему тебе не споспешествуют в этом? Если для строительства дома, то почему у тебя нет стремления к ремеслу? Если для служения царям, то почему тебе не даровали смелость? Если для земледелия, то почему не даровали тебе воду и землю? Если для беззаботной жизни, то почему ты лишен покоя и безопасности? Если для тягот и трудностей, почему тебя не. наградили терпением?» Но я так и не смог узнать, для чего был создан.

Когда же появились на свет вы, я понял, что меня сотворили ради вас. До тех пор, пока вы не появились на свет и не раскрыли глаз, вашего отца не раз спасали из пасти дракона и морской пучины, заставляли бежать по горам и долам. Истина ведь заключается в том, чтобы отцы жаловались на детей, а не дети на отцов. В наше время люди считают, что отец является причиной появления на свет детей, в действительности же — как раз наоборот.

Итак, ваш долг состоит в том, чтобы и в трудном и в благоприятном положении не винить никого ни в добре, ни в зле, а считать, что все это от бога, и прощать своих родителей.

Если вы будете утверждать: «Не женись наш отец, мы не родились бы», то это только от незнания того факта, что вашему отцу навязали жену и принудили жениться. Если бы он был волен, то не явился в этот мир, куда явились вы. Что ему было делать, если его, как и вас, помимо его желания, произвели на свет и подвергли тяготам, чтобы впоследствии та же участь постигла и вас.

Если вы поразмыслите над причиной вашего появления на свет и узнаете ее, то поступайте согласно этому: мало ешьте, говорите мало, поменьше общайтесь с людьми.

Если вы будете внимательно размышлять над сутью каждого явления, то до самой смерти жизнь ваша будет протекать спокойно, никто — ни родители, ни царь или простолюдин, ни родственник или друг — никто не обидит и не огорчит вас, и ни от кого вы не будете зависеть.

Идти праведным путем, от которого зависит счастье в обоих мирах, легко тогда, когда вы едите мало. Этого же достичь можно лишь в том случае, если вы познаете суть еды, пользу и вред, приносимые пищей.

Так знайте же: все грехи и проступки происходят от еды и питья. Если вы наедитесь до отвала, то будете часто ходить в уборную и вам захочется пить, а от этого тело слабеет и становится немощным. И тогда, чтобы переварить пищу, нужны будут лекарства и специально подобранные кушанья…

Чревоугодник много болеет, он вынужден часто обращаться к лекарям. Он не в состоянии ни заняться торговлей, ни пойти во дворец правителя. Всё его время поглощено приготовлением пищи, перевариванием её и освобождением от нее, угощением других и прочими заботами. Таковы пагубные последствия излишней еды.

Если вы ограничитесь скромной пищей, то избавите себя от всех этих последствий. Человек должен установить режим для еды и питья и не нарушать его; например, есть один раз в сутки. Если он не сможет один раз, то пусть ест три раза (утром, в обед и вечером), но так, чтобы желудок его оставался пустым на одну треть; и пища эта должна быть заработана честным трудом. А два раза в неделю пусть ублажает свою плоть мясом и маслом.

Если человек будет вести такой образ жизни, то ему вполне хватит на год двухсот дирхемов, а плотская страсть в нем не будет бушевать. Он всегда будет чувствовать себя бодрым, здоровым, ему не будут страшны ни чума, ни холера, и умрет он естественной смертью, которая наступает, по словам мудреца, через тысячу лет, а по убеждению народа — через сто двадцать.[138]

Я слышал от мудреца: если кто-либо спросит

У мертвецов: «В чем причина смерти?»

То из ста только один не даст следующего ответа:

«Причина смерти — обжорство».

Я приобрел все эти познания, которых лишена значительная часть людей, не из книг, а в результате долгих размышлений над каждым явлением, путем доискивания причин происхождения этих явлений. Я также размышлял над беготней и суетой людей, стараясь выяснить, ради чего они так поступают и чего, наконец, они добиваются этим.

Вы знаете, что в нашей библиотеке было лишь несколько взятых напрокат книжечек по астрологии, на арабском языке и на фарси, а книг по лексике, искусству и богословию не было. Когда же мне захотелось овладеть официальными науками, которые в наше время состояли из хутбы и начальных глав других дисциплин, я обратился к частным и вакфным[139] библиотекам, но не успевал я приступить к повторному чтению книги, как владельцы отбирали её у меня.

Отдельные мысли и соображения, которые запечатлевались в моем мозгу, я частями записывал в разных местах, так как люди тех дней не были достойны беседы с ними. По своему слабому разумению, в котором их нельзя винить, они считали написанное мной результатом меланхолии в моем характере, посмеивались снисходительно надо мной или же обвиняли в плагиате…

И, тем не менее, спустя некоторое время, я находил в писаниях великих мужей прошлого тождественное тому, что я записывал, и высказывания, почти дословно соответствовавшие моим записям. Мои мысли совпадали также с явлениями реального мира…

Не исключена возможность, что именно благодаря этому я продолжаю жить после вашего появления на свет… Но это еще не доказано, ибо сеть наша все еще в воде и нам неведомо, что в ней окажется.

Все, что я изложил до сих пор об истине, в вашем возрасте трудно воспринять, ибо вы еще неразумны, у вас мало знаний, разум ваш мало развит, а в сердце не запечатлелись образы, и вы не сможете взвесить и сопоставить все эти мысли с явлениями жизни, сочтете их бредом, сказками и обманом, да еще скажете при этом: «Все, что он говорил и делал, было следствием слабости и беспомощности. Разве умный человек по собственной воле откажется от масла и халвы? Разве он станет топтать ногой блага, дозволенные богом всем тварям от мошки до птицы Анка[140], и проводить время в голоде, впав в апатию?» А ведь обещания, данные только ради пробуждения в вас религиозного чувства, породят в вашем уме благие мысли и душевный покой.

…Относительно этих положений прочтите внимательно там, где я писал о несчастии мудрецов и счастливой доле глупцов, о значении земных благ, о неповиновении родителям и об их правах[141]. А здесь же я напишу о тех событиях и деяниях, которые мне пришлось пережить и испытать, чтобы вы знали, что я обрел свою долю в этом мире, но пренебрег ею и отвернулся от счастья, когда оно показалось мне.

Я расскажу, как старался овладеть знаниями, а также о тех случаях, когда раскаивался в усердии или нерадивости в изучении наук. Я объясню вам пользу и вред знаний и искусств, распространенных среди людей, пользу и вред разных ремесел и занятий, плоды счастья и злосчастья, чтобы всё это послужило вам руководством для действий. И к какому бы делу вы ни приступили, желая овладеть науками, согласуйте свои действия с этим руководством. Сами, своим умом разберитесь, соответствуют ли ваши поступки руководству или нет, прикиньте их пользу и вред и поступайте так, как это соответствует вашей природе, чтобы не посягать на то, что вам абсолютно недоступно.

Прежде, чем заняться каким-либо ремеслом, основательно изучите его, чтобы выбор ваш был по собственной воле. И тогда вы не будете никого винить в добре или зле, которые может принести это ремесло. Так, если вы войдете в ворота добра и благодеяния, то обретете милость и расположение Аллаха;…если же вы ступите на путь порока, то пожнёте мучения и наказания со стороны царя и его прислужников; если вы изберёте торговлю и ремесло, то обретёте блага и благоденствие в жизни, и т. д.

Итак, для отражения бедствий и напастей, для обретения пользы и выгод во всех ремеслах у вас появятся терпение, удовлетворение и благодарность богу; и вы не можете жаловаться на небо и звезды, на отца или мать.

Знайте же, что я рос единственным сыном вашего деда, все остальные дети его, старше и моложе меня, скончались. Перед тем, как поступить в школу, я, благодаря своим способностям, научился дома, вместе с другими детьми[142], у своей матери азбуке, чтению и письму и даже рифмовал стихи, хотя в них и не было смысла. Я хорошо помню, как я писал и чертил каламом или карандашом геометрические фигуры на обмазанных глиной стенах.

Потом я стал читать последние суры Корана и усвоил четверть, а из книги «Чахар китаб»[143], по которой обучали детей, я прочел начальную главу. Но мой ум не довольствовался обычным смыслом аятов и сур Корана, и я стал искать их сокровенный смысл в тафсире Маулана Якуба[144], подбирая к арабским словам понятные мне эквиваленты, как например, «кала» — сказал, «якулу» — говорит, «кул» — скажи» «ахад» — один, «самад» — вечный. Мой разум не мог осилить разницу в значении слов, как, например, «один» и «единый», и это меня очень огорчало. Все это происходило, когда мне было около девяти-десяти лет.

Потом отец, да смилуется над ним Аллах, отдал меня в школу, чтобы я выучил наизусть Коран. Но это мне пришлось сильно не по душе, так как я заикался. Мне было трудно заучивать наизусть, я не желал беспрестанно повторять стихи и не испытывал любви к запоминанию их. Своим детским умом я чувствовал, что это бесполезная трата труда. Я видел, что чтец Корана способен лишь обучать детей, а учитель детей всегда был у меня перед глазами, и я не знал еще, что бывают и хатибы и имамы, Я думал: «Зачем меня вынуждают заниматься этим? Ведь конечный результат — только шум детей и обязанность колотить их». Иной пользы от заучивания Корана я не видел, и никто другой не говорил мне о ней.

Выйдя из школы, я задерживался на разных собраниях, где рассказывали о прошлом. Я любил слушать жития пророков и святых и узнавать о сражениях и битвах царей за власть над государствами, За это мне частенько приходилось сносить побои отца и учителя, так как, когда я исчезал из дома, меня всегда находили в тех сборищах, где рассказывались истории.

Но в заучивании Корана я был нерадив: еле усвоив одну часть, я переходил к другой. Иногда, не выучив по лености урока, я записывал его на листке бумаги и тайком от учителя читал по шпаргалке. Но как бы гам ни было, с моего сердца не удалось снять покров упрямства, лишь с большим трудом я за три года осилил Коран и вскоре забыл то, что выучил. При вторичном чтении Корана я встретился с теми ж трудностями, но только еще в большей мере. Мне это опостылело, я стал ленивым, совсем отупел, у меня не осталось и следа от умственных способностей, а память ослабела вконец.

Отец и учитель, убедившись в моей полной неспособности выучить наизусть Коран, стали обучать меня арабскому языку. Позднее, став взрослым, я убедился, что мне не суждено было выучить наизусть Коран, так как я часто общался с порочными людьми из мусульман и иноверцев.

Начав изучать арабский язык с детских лет, еще не достигнув совершеннолетия, я пришел к заключению, что человеку необходимо зарабатывать деньги. По мере общения с приятелями и однокашниками в школе во мне пробудилась тяга и желание обрести жизненный достаток и обстановку для своей комнаты. Содержания, положенного мне отцом, хватало вполне, но я не довольствовался этим и стремился к большему, так как общение с друзьями обязывало к расходам, которых отец не мог обеспечить. В то время я жаждал мирских благ и считал, что человек существует ради того, чтобы есть, проводить время с друзьями и на пирушках, так как видел, что все люди, от мала до велика, подвержены этой пагубной страсти.

Но я жил у отца и был вынужден заниматься изучением арабского языка и единственным способом зарабатывать деньги была переписка книг. Я начал с переписки дивана Бедиля[145], так как к этому времени у меня уже неожиданно обнаружился красивый почерк, хотя я ни у кого не учился этому и не занимался самостоятельно. Я не располагал собой и не мог обратиться к другому занятию и зарабатывать деньги на базаре или в торговых рядах.

Поэтому я после школы занимался перепиской и переписывал в месяц одну рукопись Бедиля из двадцати четырех-тридцати частей. За такую рукопись платили от двадцати до тридцати танга. Большую часть я откладывал про запас, а меньшую — тратил на себя.

В эти годы моим существом овладели алчность и жажда наживы, так что, если бы я жил один, то ограничился бы черствым хлебом и водой. Перед красивыми и привлекательными приятелями я заискивал, а некрасивых и неуклюжих гнал от себя. Если бы на мою миску села муха, то я облизал бы ее лапку и лишь после этого отпустил бы, а изо рта муравья я готов был вырвать крошку хлеба.

В течение двух лет в моей мошне скопилось около шестисот дирхемов. Я стал отдавать деньги под проценты, заниматься ростовщичеством, сдружился со скрягами и скупцами и стал овладевать искусством стяжания, превратился в подлеца. Я изучал способы накапливать и наживать и мог научить хитрости и лжи даже самого шайтана. А как ловко избегал я розоликих красавиц, которые с жаждой взирают на кошельки влюбленных!

Это было в первые годы после достижения мной совершеннолетия, когда я научился отличать добро и зло, друзей и врагов, правый и неправый путь, остерегаться опасных последствий и быть ловким там, где можно заработать.

Но, к счастью, всевышний творец очень скоро освободил меня от этой мерзкой страсти. Вот как это случилось.

Однажды я отправился в деревню к одному близкому родственнику. На обратном пути меня сопровождал сын моей тети, который решил проводить меня до города. В пути нас застала ночь, и мы остановились в доме другого родственника. Ночью мой двоюродный брат вдруг потерял сознание и спустя два или три часа скончался. Это был плотный, сильный, храбрый юноша. Когда он ударял кетменем о землю, комья земли взлетали выше домов, на плечо он поднимал целый ман груза и одной рукой взваливал его на спину лошади.

Эта внезапная смерть послужила для меня как бы предостережением, так как сам я был немощен. Я подумал: «Сильного и здорового юношу унесло вихрем смерти словно соломинку. Зачем ты, такой немощный и худосочный, подвергаешь себя этим тяготам? Ради кого и чего ступил ты на путь стяжательства? Ведь смерть-то, оказывается, наступает легко. Как бы и тебе не пришлось умереть внезапно! Тогда накопленное тобой достанется другим, ты же останешься ни с чем».

После этого я перестал жадничать и не мог более копить. Всё, что я зарабатывал переписыванием или службой у эмира, я тратил на угощения и пиры. Деньги, собранные с таким трудом, я употребил вместе с полученными процентами на пользу друзьям и впредь не делал запасов более чем на полгода.

Люди моего положения расходовали в год около четырехсот дирхемов и даже умудрялись откладывать из них на черный день. Я же, зарабатывая две тысячи дирхемов, с трудом сводил концы с концами и часто брал взаймы. И до сих пор у меня не проходит ни одного года без долгов. Теперь вы и сами убедились в этом, так как житейский разум уже осенил вас своими лучами. Когда же ваши душевные силы окрепнут, вы окончательно удостоверитесь, что я перестал копить по собственной воле. И тогда вы не скажете:

Полу нельзя отряхнуть от пыли, не насевшей на ней.

После долгих раздумий и жизненного опыта я убедился, что мне нет пользы в накапливании богатств. Серьезные пороки укоренились во мне настолько, что, при наличии возможности, я самого фараона не взял бы в слуги к себе. Во мне было столько честолюбия и тщеславия, что даже власть над целой страной не смогла бы удовлетворить меня. Но, в конечном итоге, я перестал скряжничать, отвернулся от подобных деяний и говорил себе:

Если ты захочешь взвалить на себя груз, то взвали бремя красавицы.

С тех пор я старался жить в лишениях и терпении. Честолюбие и тщеславие еще больше овладели мной, когда я стал образованным, совершил в силу обстоятельств несколько путешествий, увидел великие государства и убедился, что правители их покровительствуют наукам и искусствам. Я воочию видел, что люди, намного уступавшие мне по способностям, занимали высокие посты.

В нашей стране образованных людей ненавидят и большие и малые.

Звания наших ученых показались мне ничтожными, я не склонил головы перед теми высотами науки, достигнув которых мои собратья гордились, и размышлял так:

«Ты будешь горевать, даже обретя власть над всем Туркестаном. Поэтому не довольствуйся этими низкими чинами и не пачкайся, ограничься своими заботами. Уж лучше пусть не скажут мне: «К чему претендовать на царский сан нищему, а плешивому играть локонами красавицы?»

Мое невежество научило меня многим знаниям, —

Каждая увиденная мною вуаль начинала заигрывать.

Воистину, ничей труд никогда не пропадет,

От моих невежественных стараний я стал устадом в науках,

Из-за мук странствований я исстрадался вконец.

Когда я познал все вокруг себя, то стал радоваться каждому пустяку.

………………………………………………………………………….

Следовательно, стремление к земным благам препятствует достижению высот знаний. Чем меньше у человека богатств, тем лучше для него, и тем больше он развивается.

Бедный муж, придавленный бременем нищеты,

К вратам смерти приходит, несомненно, необремененный.

Тому, кто жил в покое, неге, довольстве,

Умереть, вне всякого сомнения, гораздо труднее.

…Адские муки — лишь частица тех тягот и трудностей, которые переносят люди в погоне за земными богатствами. Только сладость халвы и удовольствие, переживаемое при виде золота, заслоняют горечь стяжания. А люди не только не чувствуют этого, но даже полагают, что, накопив какую-то сумму, человек обретает покой и спокойствие. Но, не успев обрести этот покой, он отправляется в ад, оставив здесь свои богатства и деньги.

В утешение вам я приведу яркий пример, который вы сами ежедневно наблюдаете, но не постигаете его смысла. Вы хорошо знаете, что по соседству с вами живет бакалейщик. У него есть земли, скот и много всякого добра, лавка его битком набита халвой и сладостями. При виде его богатств у вас слюнки текут, у меня же, когда я подумаю о его судном часе, навертываются слёзы на глаза.

В его лавке — две двери. Он собрал в ней всё, что потребно людям, и сидит там среди гранатов и винограда. Он уже стар и немощен, так что богатства с избытком хватит на остаток его жизни, даже если он будет только расходовать без дальнейших поступлений. В его лавке — две двери, зимой в ней холодно из-за сквозняков и заносимого ветром снега, а летом — жарко от невыносимого зноя. А он проводит там напролет дни и ночи. В стужу перед ним стоит жаровня с углями. Когда он взвешивает морковь или репу и притрагивается к весам и гирям, руки у него зябнут, и он подносит их к жаровне. Не успеют руки отогреться, как приходит новый покупатель и просит чего-нибудь — он тут же вскакивает, не успеет опять сесть, как приходит еще покупатель. Угли в жаровне остывают, превращаются в золу, а руки его совсем коченеют. Вот из дома ему приносят поесть. Он подносит кусок ко рту, но тут приходит покупатель. Лавочник не успевает проглотить и отнять руку ото рта, как приходит другой, и он, с испачканной рукой и непрожёванным куском, уже снует по лавке, ища что-то для покупателя.

Но тут настает время намаза и, поскольку он — человек верующий, то начинает молиться тут же в лавке, рядом с весами и гирями, прямо на овощах. В начале молитвы приходит один покупатель, до окончания фатихи[146] — другой, во время коленопреклонений — третий и т. д. Каждому он указывает головой пли рукой, что, мол, посиди, пока не окончу намаз.

Иногда он отправляется в мечеть. Все молитвы и моления его сводятся к просьбе, чтобы кошка не стащила мясо из лавки, чтобы детишки не дотронулись до орехов.

Хотя у него и есть загородный сад, летом он не может посидеть там под тенью деревьев, ходит, как лошадь в маслобойне, вокруг своей лавки, раскаленной словно в аду, и ему даже некогда напиться холодной воды. Одежда его истлела от пота, а он стал весь грязный, от него исходит неприятный запах.

Когда кончается бакалейный товар, он отправляется верхом или чаще пешком на базар и, кряхтя, приносит в лавку овощи и зелень.

Подумайте сами, может ли быть худшая мука, чем горячка в этой лавке! И странно то, что иные глупцы завидуют ему и молят Аллаха даровать им такой же образ жизни…Если вы будете тысячу раз повторять подобным людям изречения Корана и пророка, порицая алчность и жадность, то вас не послушают и сочтут, что вы говорите из какой-то корысти. Ведь тех, кто не похож на них, они называют заблудшими и глупцами, свой путь считают истинным, а путь других — неверным.

Так же обстоит и с другими ремеслами и занятиями, посредством которых накапливают земные блага. Если перечислить тяготы любого из них, то наберется большая книга.

Ваш отец, убедившись, что жажде приобретать земные блага нет предела, что она растет с каждым разом, поневоле отказался от этой суетной мечты и стал довольствоваться необходимым, не домогаясь ни возвышения, ни падения, чтобы быть свободным от бремени.

Если вы поразмыслите над этим хорошенько, то будете избегать скупости, жадности и алчности и удовольствуетесь малым. И если вы подумаете о внезапной смерти, то вы привяжетесь сердцем к этому миру, не будете слишком полагаться на жизнь, данную вам как бы на подержание, будете жить в мире и дружбе с людьми, будете милосердны к ним и не будете никого обижать.

Когда я освободился от этих мерзких качеств, мне минуло уже двадцать два года. То, что я начал изучать науки и прикладные искусства, а другим не придал значения (так как не считал их достойными того), или же они мне быстро надоели, хотя и занимался ими, было обусловлено тем, что я, заглядывая в суть каждого ремесла и подсчитывая приносимые им выгоды, убеждался, что все они ограничиваются небольшим числом выгод материального мира, и это не удовлетворяло меня. В пору расцвета юности, пребывая в заблуждении и самообольщении, я изучал прикладные науки и тратил время, совершенствуясь в них. Но в пору пробуждения, когда я уже предвидел будущее, я перестал изощрять свои знания в этих науках, так как не желал этого и довольствовался малым.

Все знания, с избытком приобретенные мною, я, в конце концов, забыл и с трудом восстанавливал их лишь в случае крайней необходимости, ибо я знал достоверно, что все дела этого мира тщетны, а накопление богатства — дурно. Друзей и приятелей у меня было много, и это не позволяло мне заняться служением богу, ибо когда я оставался один, то закрывал голову одеялом, а пробудившись, начинал горевать. Поневоле я созывал гостей и так проводил время. Когда друзья расходились, я снова укрывался одеялом и засыпал.

А к излишествам стремился я в начале своей жизни вот по какой причине: когда я изучал начатки наук и грамматику, я подружился с одним из однокашников и полюбил его. Он заказал мне переписать сборник газелей. Я выполнил это с удовольствием и вручил работу ему. Он сказал:

— Этот баяз надо расчертить и изукрасить заставками.

Я до того не бывал на базарах и улицах и не знал, где живут мастера этого дела. После долгих расспросов и стараний я заказал украсить ту рукопись и, когда она была готова, отдал своему любезному другу. Она ему очень понравилась. Тогда я понял, что это нужное и полезное ремесло, так как и млад и стар, а в особенности красавцы, знать и цари, любят украшать книги.

Потом я начал заниматься этим ремеслом и всеми правдами и неправдами в течение одного года изучил целиком это искусство. Я научился каламом и циркулем выделывать всё, на что были способны искусные мастера, и даже выработал свои правила и внес новшества в это искусство. Я хорошо чертил поля и заставки, красиво рисовал небо, дома, сады, животных, людей, птиц, рыб, степи и поля, горы и реки в самых различных видах и положениях, умел высекать надписи на стенах домов разными почерками, как то: сулс, райхан, зулф. Цель всех моих стараний сводилась к тому, чтобы превзойти других на тот случай, если бы эмиру захотелось построить медресе или ханаку и возникла бы необходимость в людях, искусных в названных ремеслах. Или же, в случае, если эмиру захотелось бы заказать разукрашенную рукопись, чтобы исполнителем оказался я, и тем самым получил бы свою долю богатства.

Когда я основательно овладел этим искусством, никто не строил дома, чтобы делать надписи, и не заказывал рукописи, чтобы украсить золотом. Тогда я пришел в себя и подумал: «Ну и пустое же ремесло ты избрал, накопил сокровища, которые ни на что не нужны».

А люди тем временем приносили рукописи, чтобы я их расписывал иллюстрациями. Я говорил им:

— Меньше чем за сто дирхемов я не прикоснусь к каламу.

Они принимали меня за сумасшедшего и восклицали:

— Такой-то за два дирхема рисует прекрасные заставки, а он за десять не хочет прикоснуться к каламу!

— Оставьте меня в покое и ступайте к нему.

Я был настолько тверд в своем решении, что меня не соблазнили бы даже десять тысяч динаров. И вот однажды я приготовил шесть кисточек и сказал:

— Если найдется заказчик, то эти кисти принесут шесть тысяч динаров.

Черви съели каламы в каламдане, а я ничего не рисовал и думал: «Недостойно человек ради хлеба насущного служить подлецам и низким людям и ожидать даров из рук мерзавцев.

Если ты захочешь взвалить на себя груз, то взвали бремя красавицы.

Я был достоин того, чтобы меня взяли на службу цари и правители и одарили золотом сверх всякой меры. Я слышал и хорошо помнил истории и рассказы о деяниях царей, о том, как они обходились с людьми искусства и ремесла. Я видел золоченые и изукрашенные рукописи, переписанные по заказу царей и правителей, знал, какие деньги были уплачены за них. Но, тем не менее, я пренебрег их заказами, и отказался от этого ремесла.

Если вы поразмыслите над этим, то не увлечетесь таким искусством или ремеслом, если только над вами не возобладает животное чувство, если только ваши помыслы не будут ограничены одной целью — раздобыть хлеб каким бы то ни было путем, или же низко кланяться мерзавцам и негодяям из мусульман и евреев. В таком случае вы окажетесь в положении поденщика, который за дирхем или половину того с утра до сумерек возится в зловонной яме и выгребает нечистоты.

Если же вы хотите, чтобы люди служили вам, а не вы им, то выберите благородные ремесла и искусства, редкие науки, которые питают дух и разум. Если вы овладеете ими, то хорошо. В противном же случае вы сможете довольствоваться тем малым, что у вас будет. Так живут представители всех ремесел, так как они зарабатывают на хлеб, например, сапожники, мастера по парче и вышиванию золотом. Все они — поденщики, различающиеся между собой только одеждой.

Знакомство и общение мое с военным сословием[147] произошло также на почве переписывания и рисования, через моего учителя, для описания знаний и добрых деяний которого потребовалась бы целая книга. Ни одно научное решение, в особенности по геометрии, при постройке Эмирских зданий не принималось без его одобрения. Он часто бывал у эмира и знал его хорошо.

И вот как-то он назвал мое имя и сказал: «Нет равных ему в искусстве рисования. Его волшебный калам соперничает с кистью Мани[148] и Бехзада[149]. Он также в совершенстве составляет письма как официальные, так и неофициальные».

Эмир вызвал меня и велел переписывать простым почерком книги по медицине и истории и определил за каждую рукопись десять дирхемов. Когда мой учитель — да простит его Аллах — покинул этот мир, эмир назначил меня на его должность и установил мне жалование в тысячу дирхемов. С раннего утра до вечера эмир заставлял меня просиживать во дворце и советовался со мной по вопросам, на которые ему отвечал мой покойный учитель. Зодчие и художники приступали к работам лишь по моим указаниям.

В это время мне приходилось общаться и встречаться с людьми разных сословий, и это пригодилось мне в дальнейшем. Сколько бы я ни приглядывался к стараниям людей, я убеждался, что вся суета, все ремесла не имеют ни основы, ни результатов, что успех и неудача целиком зависят от рока. Я видел людей, которые попусту тратили время и обращали свои взоры к эмирским вратам. Одни из них обладали официальными науками[150], у других был поэтический цар, у третьих — талант в искусствах или ремеслах, четвертые владели оружием и умением верховой езды. Они не находили того, чего домогались, и добивались того, к чему не стремились. Одни гордились малейшим вниманием эмира, а другие не были довольны и большими милостями. Вознаграждения, которые раздавал эмир, колебались от десяти до трех тысяч динаров, а мне эта сумма казалась ничтожной. Но, в конце концов, я отказался от путей, посредством которых люди добиваются своих желаний и раздобывают насущный хлеб, и удовлетворился тем, что судьба посылала в мою кухню, не стремясь к излишествам, хотя меня и вынуждали к этому.

Занятия же военного сословия следующие: тренировка в обращении с оружием, искусстве верховой езды, стрельбе, борьбе, занятия по знанию правил боя. А занятия ремесленников таковы: ювелирное, кузнечное и столярное дело, ремесло каменщика, мясника, ткачество, прядение, портняжное дело и т. д. А вот обязанности дехканина: сажать сад, засевать нивы, охранять фрукты и поставлять бакалейные товары. Все эти занятия похвальны, если обеспечивают процветание мира, и достойны порицания, если вредят духу и разуму человека.

Что же касается ремесел, посредством которых люди калама добывают свой хлеб, то это официальные науки: фикх[151], религиозные постановления, математика, наука о фетве[152] и составлении юридических документов, медицина, астрономия, поэтика, переписывание рукописей, каллиграфия, живопись, учительство, письмоводство и др. Они развивают как общественную мысль, так и дух и разум человека. И в том, и другом направлении они похвальны, если только конечной целью их не является добывание хлеба. А если в основе их устремлений лежит хлеб, то эти ремесла также порицаемы.

Теперь я вкратце объясню мерзость занятий, которыми гордятся люди калама. Благодаря этому выясняются достоинства всех ремесел, которыми занимаются другие люди. Ведь занятие людей калама выше всех других занятий, так же, как сами люди калама благороднее других сословий.

Да будет вам известно, что самое благородное занятие людей калама — программные науки[153], обучение людей, если это занятие будет избрано искренне ради бога, если избравший его не ставит целью достижение земных благ и санов, приближение к царям. Если же этот путь будет избран во имя мирских интересов, то избравший заблуждается сам и вводит других в заблуждение. А судить о том, с какой целью мударрис избрал свою профессию, можно по его поведению. Из программных дисциплин я изучил арабский язык в такой степени, чтобы выяснять необходимые научные положения и вникать в смысл хадисов и аятов. Мне не нравилось преподавать, и я не собирал вокруг себя учеников, так как не любил шум. Мне было жаль учителей, у которых я учился, я недоумевал, ради чего они выносили этот гвалт.

Я пытался найти в разных книгах ответ на вопрос, какую пользу они получают от этого в этом и том мире, но убедился, что все противоречит пути, по которому следовали ученые, жившие как до пророка, так и после него. Я старался установить, что обещано людям науки согласно изречению «знание-почет в этом мире и слава в том»[154]. Какое знание здесь имеется в виду? Собираются несколько пустых глупцов, поднимают шум по своей невоспитанности. Время от времени насильно взимают с нищих студентов несколько подносов с изюмом и халвой, одежды и деньги, и вручают все это учителю, который принимает их с великой радостью. Учитель же этот из-за того, что говорит чересчур много, слишком подавлен и не может ни откусить, ни переварить, так как зубы у него стали слабые, а пищеварение расстроено. По ночам он читает книги, днем надрывается от крика. Ему некогда погулять, поесть, побеседовать с людьми; в зной и стужу он сидит, словно в темнице, под просторным куполом…А когда отправляется домой, его сопровождают у стремени двое никчемных слуг из числа учеников, чтобы он не свалился с коня. О каком почете молено говорить в этом и ему подобных случаях? Ведь прислужники царя, например, начальник стражи и эшикагабаши делят с господином учителем почетное право заставлять бежать глупцов у стремени и далее превосходят его великолепием! Поскольку слово «почет» одновременно означает «редкость»,[155] то почетом должен пользоваться только один человек.

…Если мне скажут, что программные науки — введение ко всем истинным наукам, что истинные науки зависят от программных, то я отвечу: «Христиане и европейцы-кафиры без механического изучения грамматики и логики, исключительно только посредством перевода самих текстов с арабского языка, толкуют на разных языках хадисы и Коран. Ведь и арабская грамматика основывается на живом языке. А языком, в силу его особенностей, можно выражать мысли в соответствии с его строем, если даже говорящий не осмыслил грамматику. Если говорящий на языке фарси, ничего не подозревая, дойдет до фразы «Зайд ударил», то скажет слово «Зайд» в именительном падеже, а в фразе «я ударил Зайда» — в винительном, так как в первом случае по смыслу подходит именительный падеж, во втором — винительный. А если же он начнет сомневаться, то совершит ошибку.

Поэтому, изучение грамматики и логики излишне и не приносит пользы[156], она годится только для самообольщения и внешнего эффекта. Эти мысли в конечном итоге, отвлекли меня от книг, и я стал вникать в суть истины. Если религия и вера покоятся на внешней обрядности шариата, спрашивал я себя, то почему большинство улемов не ограничивались этим, а стремились к изучению прикладных наук и написали об этом в книгах в назидание потомкам? Если же религия и вера покоятся на внутреннем содержании шариата, то почему ни один из улемов и шейхов нашего времени не следует по этому пути? Не может быть, чтобы все люди заблуждались и совершали ошибки! И тогда я пришел к убеждению, что все шейхи и праведники нашего времени находятся на неверном пути; что они сбились на путь лжи и кривды. Ведь я видел воочию все их пороки: шейхи — обманщики, улемы — взяточники. Сам же я не мог найти истинного пути, не мог уразуметь, почему истинный путь сокрыт, а путь ложный открыт широко, не мог понять суть бытия и сущность явлений.

Иные друзья советовали мне быть прилежней в учебе и перечисляли выгоды и преимущества, которые влекут науки и достаются улемам. Они изображали почет, которым окружен преподаватель, перечисляли подносы с изюмом и халвой, говорили о толпах никчемных людей и слуг, которые суетятся вокруг него. Они прельщали меня должностью казия, раиса, мударриса, называли имена знакомых, которые стали казнями, раисами. мударрисами в разных местах. Но я в душе не соглашался с ними, так как это был не истинный путь и таких посулов достойны те, кого уже нет в живых. Изюм же и халву можно раздобыть и другим ремеслом. Я никак не мог провести грань между казием и старостой села, между райсом и квартальным слугой, между мударрисом и учителем начальной школы. Напротив, в иных случаях я отдавал последним предпочтение перед первыми. Например, учитель начальной школы стоит выше мударриса тем, что он обучает детей, которые не видят в своем занятии никакой корысти. Мударрис же обучает людей, корысть которых вполне определенна. Дети, например, в начальной школе учатся по принуждению и не знают, зачем их заставляют учиться. Возможно, все или некоторые, а может быть, хотя бы один из них, получив образование, не осквернится мирской грязью и пойдет по верному пути.

Если же ты присмотришься к студентам медресе, го обнаружишь, что все они учатся ради чинов, жалований, успеха и почета. Если и найдешь среди них такого, который утверждает, что учится ради укрепления своего религиозного чувства, то при более внимательном рассмотрении убедишься, что его помыслы совпадают с помыслами мударриса, да иначе и быть не может. Если же проникнуть в мысли мударриса, то он ограничивается тем уровнем преподавания, которого он достиг, а затем застыл без движения. И тебе придется умолкнуть. Следовательно, этот мударрис подобен человеку, который дает меч разбойнику.

Поэтому я не стал мударрисом: я не видел никакой пользы от такого занятия ни в этом, ни в том мире. В этом мире, в нашей стране, мударрису платят триста динаров, на которые я не прельстился, сказав себе: «Ради такой ничтожной суммы не стоит терпеть шум взрослых и детей». Что ожидает мударриса в том мире, хорошо известно: за каждый дирхем, полученный здесь, потребуют два дирхема и том мире.

Другое похвальное занятие, на котором у людей калама зиждется религия и вера — это должности казня и раиса. Поскольку в наше время очень трудно идти по правому пути и поскольку обладателям этих должностей приходится соприкасаться с делами военных властей, то они творят насилие и обижают людей, лицемерят и благоволят к богачам, конфискуют имущество бедных в эмирскую казну и выносят фетвы, угодные прихоти правителя; они выносят незаконные приговоры об имуществе, принадлежащем сиротам, присваивают имущество, оставшееся без наследников. Можно утверждать, что казий и раис не выносят ни одного законного решения, что все решения их полностью незаконны и сомнительны.

Поскольку эти две должности очень высоки, то их обладатели вынуждены окружать себя слугами и свитой, которые кормятся или из кошелька казия, или из миски народа, не говоря уже об их развратном образе жизни, — ведь за вику слуги ответственность несет хозяин, ибо он содержит его. Если слуги чинят насилие или беззаконие, поступки эти ложатся на совесть раиса, так как слуги обрели дерзость под его покровительством. В силу этого и в городе и в деревне неизбежны жалобы как мусульман, так и кафиров на их мерзкие поступки, из-за разбитых голов, обесчещенных женщин, оскорблений, поборов, взимаемых ими за оформление разных бумаг у казня, из-за взяток в канцелярии эмира.

Жалование в этих должностях, начиная от простого казия или раиса и кончая верховным казием, составляет от тысячи до десяти тысяч динаров. Чинимые ради этого жалования беззакония лишают их воздаяния в том мире, а само жалование целиком или частично возвращается в казну. Права мусульман попираются часто и по всякому поводу, чтобы пополнить карманы господина казия или раиса, которые за это понесут возмездие на том свете.

Я видел, что те же самые деньги можно нажить ремеслом или торговлей. У некоторых евреев и купцов доходов побольше, чем у казиев. Поэтому, решил я, благородные знания не должны быть источником грязных доходов, и я ни за что не захотел стать казием или раисом.

Другая должность, к которой стремятся люди калама, — это должность мушрифа и дабира в змирской канцелярии. Это хотя и желанные, но опасные должности. Во-первых, обладатели их часто общаются с правителем, потому всегда находятся как бы в пасти дракона или на краю костра. Мушрифы и дабиры должны претерпевать тяготы дальних поездок, быть в свите эмира, вести книги учета в диване, подсчитывать расходы на эмирских слуг и свиту, жалование носителям разных постов. Хотя эти должности и оплачиваются высоко, но не обеспечивают душевного покоя, так как если мушрифы и дабиры и отдыхают, то не более трех часов в сутки, проведенных в смятении и беспокойстве, с кошмарными сновидениями. Ради приобретения насущного хлеба невозможно сносить все эти тяготы; ведь говорят же, что имущество существует ради покоя, а не жизнь ради накопления богатств.

Люди калама для достижения своих желаний стремятся также овладеть наукой фетвы, правилами составления заявлений об иске и других юридических документов. Будучи еще несведущим, я часто приглядывался к людям этого ремесла и убедился, что глаза их обращены к двери, к приношениям, в надежде, что явится человек с разбитой головой и побитым задом, и они смогут, составив ему купчую крепость или заявление об иске, содрать с него дирхем, научив его хитросплетениям шариата. Я видел, что споры и тяжбы возникают между подлыми и низкими людьми, что благородные никогда не сутяжничают и, по мере возможности, стараются удовлетворить иск противника, не доводя дела до решения муфтия и приговора казия. И я не захотел ожидать подачки от низких людей, оказывать им услуги и получать от них плату за свой труд. В конце концов, я свернул свитки наставлений и книги по составлению приговоров и купчих крепостей и предоставил заниматься ими тем, кто хочет этого.

Другое занятие, способствующее достижению своей цели, — это медицина. Я убедился, что многие лекари — невежды, не получившие никакого образования, не практиковавшиеся у какого-либо устада, а прописываемые ими лекарства переписаны из разных книг. Они не знают свойств лекарств, не испытывают их в действии и губят много людей. За щепотку лекарства они сдирают целый дирхем. Ни один из них не имеет никакого представления об анатомии, о пульсе, об анализе. Очень часто их зелье оказывается смертельным ядом, их бальзам — губительным напитком. Когда мне бывали нужны какие-либо лекарства, я находил их сам в лучших медицинских рукописях м соответствии с состоянием своего здоровья, но никогда не губил и не убивал людей. Я не захотел обманывать людей. А если я и обманывал их иногда, то не мог потом успокоиться и испытывал отвращение. так как нельзя совершать по отношению к людям насилие ради своего удовольствия.

Другим занятием, которым гордятся люди калама, является наука о звездах, которая делится на многие разделы астрономию, геометрию, географию, арифметику, космографию. Хотя это и благородная наука, она порицаема из-за того, что низкие люди сделали ее средством заработка. Я видел, что большинство представителей этих наук в наше время влачит жалкое существование. Несмотря на это, они были скупы, алчны и скрытны при обучении других людей, хотя сами знали очень мало. За каждый урок они требовали дирхем, но при этом почти ничего не говорили и утаивали то, что знали.

Я занимался этими науками по двум причинам. Во-первых, я хотел изучить их сам и обучить им других. Во-вторых, надеялся узнать что-либо о своем грядущем и хотел действовать в соответствии с этим.

И действительно, взявшись за изучение этих наук, я начал пользоваться рукописями по астрономии, извлек из сундуков разные книги. Я приобрел в этой области большие познания, так что для определения местоположения звезды, где требовалось тридцать линий, мне было достаточно двенадцати. Мне открылась также моя будущность и характер.

Эта наука настолько превосходит другие, что если у астронома ясный ум, он станет могущественным, добрым, терпеливым, сможет заглядывать в суть явлений. Он не будет поступать подобно другим, которые говорят одно, а в сердце своем не веруют в это, тщетно скитаются по разным углам и слепо хватаются за что попало. Он будет действовать не так, как невежественный богослов, который стучится в каждую дверь, прибегает к любым средствам, жалуется, к кому бы ни пришел, что царь не выслушал его жалобы, а эмир не удовлетворил просьбы, проклинает, стенает.

………………………………………………………………………….

Хотя астрологией, при долгом и постоянном изучении, можно овладеть во всех подробностях, однако, человек не в состоянии сделать этого, так как он создан для других дел. В конце концов, познав тайну светил, созвездий и планет, я не стал дальше углубляться и не захотел постичь другие тайны. Люди же, обращавшиеся ко мне со своими презренными дарами и просившие предсказать их будущее, только усугубили мое отвращение к этому занятию.

Другое занятие, которым гордятся люди калама и благодаря которому добиваются успеха и превосходства над другими людьми, — это сочинение стихов с изящной формой и глубоким содержанием. Действительно, способность сочинять стихи — похвальное качество и благородное искусство, если в этих стихах содержатся… добрые мысли и назидания. Если же они состоят из сквернословия, пустой болтовни и брани, панегириков правителям и богачам, то такие стихи мерзки и их следует осудить, как сказал Абульмаони[157]:

«Как часто ясная мысль, из-за корыстолюбия поэтов,

Находится там, где скачут кони и ослы власть имущих.

Как много рукописей, в которых погоня за наживой,

Панегирики шахам и эмирам навлекают вечный позор (на автора),

Поэт, жаждущий наживы, за возвышенное содержание

Угодит в яму, если даже попирает ногами небо.

Постигни суть содержания этих тщеславцев,

И ты узнаешь, насколько низка их природа.

Восхваляй людей с чистыми помыслами, ибо, согласно истинной науке,

Восхвалять таких людей — равно толкованию священного писания.

Незапятнанная репутация обеспеченности — это красивое одеяние выдержанности, которое пустословием никогда во имя корысти не посыпало праха с дороги богачей на голову чести слова. Чистота жемчужины — это украшение великодушной натуры, оно из-за бушующих волн нужды никогда не роняло честь мудрости под ноги восхваления низким людям. Если содержание стихов не благородно, то их следует отнести к ремеслу шайтана. Если поэт старается достичь совершенства в неправедных целях, то ему придется жить и умереть в вечном позоре. Воистину, жаль оборота, который, будучи отгаданным, оказывается всего навсего падалью, жаль мысли, в приятном зеркале которого показывает свое лицо мерзкое намерение.

О ты, восхвалявший царей,

Обучавшийся у самих чертей этому.

Чему обучают черти? Любви к сану.

О ты, чьи учителя-черти, позор тебе!

Ты можешь гордиться лишь панегириками шаху,

Все панегирики твои состоят только из описаний трона и венца.

Ты имеешь право узнать, кто такой шах,

Кто такой этот воспитанник клетки чинов.

На голове его — золотой мрамор,

Нога его на камне, который зовется троном.

Серебряный трон и золотой венец — это два камня,

Сам же шах — словно искорка меж этих двух камней.

Воистину он — огонь, а не шах,

Но не всякий огнепоклонник знает это.

Близость к этому огню гибельна для твоей жизни,

Это пламя веры и костер твоей религии.

Если ты хочешь приблизиться к шахским пирам,

То ты, без сомнения, неверный зороастриец.

Почитай, что ты пренебрег законом своей религии,

Ибо огнепоклонник не может быть поклонником Аллаха».

Да, поэзия — чудесный пробный камень, который точно определяет искренность и фальшь каждого человека, выявляет благородство и подлость природы человеческой личности.

Покуда муж не скажет слов,

Тайна его сердца не раскрыта.

Большинство людей, в силу самообольщения, не видят подлости своей души и мерзости своих слов, собственные поступки им кажутся прекрасными, они любят выставлять себя мудрецами, хотя, в действительности, этим они доказывают только свою глупость.

Я видел, что большинство поэтов горды и чванливы. Они считают свои никчемныё стихи совершенными, ходят и к благородным и подлым людям с панегириками и касыдами в надежде получить вознаграждение и не считают достойными внимания людей других профессий. Стихи же их способны только возбуждать похоть и проповедывать разврат, поносить кого-либо в непристойных выражениях или писать о чем-либо непотребном. У этих поэтов нет хороших стихов, так как они неспособны написать их.

Я не приложил никакого усилия для овладения теорией поэзии, как то: метром, рифмой, арузом[158]. Я не видел и даже не слышал, что о поэзии существуют трактаты, что у нее есть определенные правила. То, что срывалось в виде стихов с моих уст, было естественным проявлением духа, я сочинял их по какому-нибудь случаю, а иначе я не занимался поэзией.

Еще одно занятие, которое отличает людей калама от других — это каллиграфия и живопись, которые необходимы для письма. Если старание в совершенствовании этого искусства продиктовано желанием раздобыть хлеб, то это ставит человека в положение поденщика. Например, если целью при обучении каллиграфия будет достижение звания дабира и служение правителям, то это всего-навсего ремесло, хотя и полезное для общества. Если целью живописи является украшение книг и раскрашивание потолков и стен, то это также ремесло, которым раздобывают хлеб. Если же целью является овладение мастерством лишь для совершенствования красоты своего духа, то и на это не следует тратить время, так как это напрасный труд.

Я, по своему внутреннему побуждению, досконально овладел этим ремеслом, но не пожелал прислуживать людям. Тому, на что другим понадобились годы, я научился за небольшой промежуток времени. Я умел прекрасно писать всеми почерками, но впоследствии перестал ими пользоваться, ограничившись самым простым почерком, применяемым при письме, ибо цель в совершенствовании почерка — это или обучение других этому ремеслу или желание стать каллиграфом правителя. И то и другое было противно моей натуре, так как я не желал ссориться с глупцами или за кусок хлеба служить подлецам.

Словно подлецы в этом подлом мире,

Зачем ты усердствуешь ради куска хлеба?

………………………………………………………………………….

Такова истинная сущность ремесел и искусств, которые питают дух и разум человека. Приблизительно также обстоит дело с теми ремеслами, которые связаны с физической силой человека. Не требуется особо доказывать, насколько унизительны эти ремесла, в какой мере они приносят вред занимающимся ими, низводя их с положения человека до степени животного.

…Итак, если вы призадумаетесь над этим, у вас не будет никакого желания овладеть каким-либо ремеслом, и вы не станете прилагать никаких усилий для достижения какого-либо сана. А если по побуждению своих врожденных дарований вы и овладеете этими ремеслами, то не поддадитесь самообольщению и не станете гордиться и кичиться этим перед другими людьми. Напротив, вы будете соблюдать меру в любом деле, поскорей обратитесь к добрым делам и сможете вернуться к своему основному занятию. Вы убедитесь, что конечная цель ваших внутренних стремлений и тех обещаний, которые сулят изучающим светские науки, состоит лишь в том, чтобы побудить людей к овладению знаниями, дабы эти науки вечно развивались на земле.

* * *

…Итак, какое бы вы ни избрали ремесло, сначала выясните свои намерения, поставьте благородную и возвышенную цель. Все ремесла возникают в результате общения с людьми, а по мере общения в человеке пробуждается любовь к этим ремеслам.

А теперь я расскажу вам о вредных последствиях общения с людьми, чтобы вы не поддались самообольщению и обману. Так знайте же: если вы будете общаться с царями, то в вашем сознании укоренится мечта о царстве. Если вы будете посещать везира, то вам захочется занять пост военачальника или начальника артиллерии. Если будете знакомы с дабиром, вам захочется сочинять и писать, быть независимым, или хотя бы будете мечтать о том, чтобы быть похожим на него. Короче говоря: войско вызовет в вашем воображении лук, стрелы, шлем, кафтан; начальник стражи — пытки к казни; казий — церемонию тяжбы и примирения; раис — надзор и благородные дела; имам — михраб и чтение молитв; факих — уроки и преподавание; муфтий — фетву и вынесение решений; лекарь — человека и колбу; художник — краски и чашу; астроном — небесные просторы и землю; геометр — длину и ширину геометрических фигур, певец — нежные песни; сказитель — звуки бубна и пение; дехканин — сбор плодов; купец — имущество и товары; бакалейщик-сушеные фрукты и халву; караванщик — седла и сбрую; псарь-дрессированных собак; погонщик — бег ослов; шейх при мазаре — паломничество к могилам святых.

С людьми какого бы ремесла вы ни общались, они начнут говорить вам о преимуществе своего занятия, перечислять извлекаемые из него выгоды и утверждать, что люди другого ремесла ниже их и ничтожны.

Вскоре вам захочется овладеть каким-либо из перечисленных мной ремесел, и вы, по мере своих сил, возможностей и способностей, будете усердствовать до тех пор, пока у вас будет желание. А результат всего этого — насущный хлеб, добытый вами во всей этой житейской суете. Но ведь накопленное добро придется оставить другим!

На пути овладения всякими знаниями вы иногда будете слышать притворное одобрение, а большей частью — проклятия и брань, так как бесталанные по своей природе люди — враги талантливых и потому они клевещут на них и порицают их. Следовательно, талант для человека — беда и источник горя и печали. Не исключена возможность, что талант обречет человека на вечные муки. Не будучи дальновидным, он, видя успех бесталанных, и подлецов в достижении высоких постов, убедившись, что никто не обращает внимания на его мастерство, пребывает в постоянном беспокойстве и тревоге, лишается терпения, начинает стонать и жаловаться, восстает против людей и бога.

Поскольку вы сотворены для благоустройства мира, вас не призовут к себе сразу же, а лишь тогда, когда получат причитающееся с вас. Вы поневоле приходите в соприкосновение с окружающими людьми, учитесь у них и обучаете сами, женитесь, порождаете детей, обрабатываете землю или приводите ее в негодность.

…Поскольку дано вам, хотя в ограниченной мере, право волеизъявления, вы не можете не требовать, по меньшей мере, у вас есть желание требовать. Я назвал вам позолоченные ремесла и показал их оборотную сторону — медь, чтобы вы не поддались обману и обольщению, глядя на их внешний вид. Приступая к какому-либо делу, ни на минуту не забывайте о причине вашего сотворения, то есть о созидании и поклонении богу. Если вы захотите определить свое положение и место, то обратитесь к собственной совести.

…Знайте же, что хотя целью людей при овладении всеми науками является хлеб, называют это иначе. В богословии целью называют совершенство души, в мусульманском праве — устранение вражды и свершение добрых деяний, в медицине — лечение болезней, в астрологии — предсказание событий, в поэзии — совершенство, в почерке — красоту, в ремеслах — мастерство и т. д. Истинную же цель скрывают. Причина этого — недовольство человека или его сомнение в предопределенном ему богом насущном хлебе.

………………………………………………………………………….

Итак, люди убедились, что, не избрав какого-либо ремесла, нельзя набить утробу яствами, так как с неба падал снег или дождь, но ни разу не падал хлеб. И они, наконец, чтобы добывать хлеб, прибегли к разным средствам. Каждый человек назвал свое ремесло каким-нибудь именем, поскольку добывание корма — дело животных, а не людей. Будто бы они стыдятся того, что добывают свой хлеб, и прибегают к метафорам и иносказаниям.

………………………………………………………………………….

Существует много случаев, когда вы и подобные вам спотыкаются на жизненном пути, обуреваемые завистью и влечением к излишеству. Если я объясню вам это без прикрас, возможно, вы будете более терпеливыми и выносливыми. Это происходит от общения с людьми, от суеты на базарах и в ремесленных рядах.

Прежде всего, от общения с богачами, как-то: с детьми правителей и сановников, богачей, купцов и ремесленников. Увидев их великолепные одежды или богато убранные комнаты, вы, по крайней мере, подумаете: «Если бы и наш отец был таким, то и мы жили бы в такой роскоши».

Во-вторых, при виде садов богачей и дорогого убранства их домов, при виде посевов зажиточных земледельцев, у которых к тому же есть роскошно обставленные комнаты для гостей, много драгоценной посуды и всякой утвари, разных сладких фруктов, слуг, при виде того, как заискивают перед ними люди и как покорны их слуги. И тогда вы, по крайней мере, подумаете: «Если всевышний бог и нам даровал бы такую роскошную жизнь, то и мы жили бы в такой же неге и покровительствовали бы людям».

В-третьих, общение с воинами и военачальниками в роскошных одеяниях, при виде их коней с драгоценной сбруей и того, как им прислуживают люди. Если же вы побываете в их домах, то увидите много коней и верблюдов, конюхов и погонщиков. Они живут в неге, их овевают опахалами, когда они встают, подают им башмаки, когда они выходят из комнаты, вычищают для них уборные, наливают воду для умывания, держат наготове коней и стремянных для выезда. И, по крайней мере, у вас при виде всего этого промелькнет мысль: «Да предоставит бог кому-либо такое великолепие!»

Поскольку такие случаи непредвиденны, то и эти мысли приходят к вам внезапно, так как встречи с подобными людьми происходят или в доме, или на улице. Если вы встречаете их на улице, то вас не тревожит мысль о том, что их ожидает в будущем. Если вы находитесь в их обществе, то ваши помыслы поглощены их вкусными яствами, роскошными одеяниями и убранством, и вам некогда думать об их грядущем. Если же вы находитесь в своем собственном доме, вы погрузитесь в свои мечты и грезы, и ваш ум не будет доискиваться сути ваших желаний, так как человеческая мысль односторонне и не может одновременно сосредоточиться на двух предметах. Только благодаря тренировке и умственным упражнениям можно научиться представлять в данный миг прошлое и будущее, охватывать мыслью все явления в процессе их развития…

В мысли человека, благодаря ее поискам, постоянно откладывается все то, что существует в земном царстве, что увидено и испытано им. Мысленное представление одного конкретного места не препятствует человеку представить и другие места. Например, в данный момент перед моим мысленным взором предстают дома друзей с обстановкой, необходимые предметы в моем собственном доме и расположение каждого из них, города, виденные во время путешествий, дома, в которых я бывал, люди, с которыми приходилось встречаться, подъёмы и спуски дорог, горы и долы, реки. Наличие одних из них в памяти и отсутствие других напоминает того человека, который, чтобы собрать виноград разных сортов, сидит под лозой винограда хусайни[159] и одновременно точно знает, где находится лоза любого другого сорта. Потом он безошибочно подходит к лозам нужных сортов и собирает виноград.

Я, вызывая в своей памяти представление о дворце Российского императора, одновременно представляю дворцы Бухары, Самарканда, Кеша и Нахшаба[160] со всем их убранством и обстановкой, каждую вещь на своем месте, представляю их в полдень, когда они отбрасывают тень, если даже я видел их в свое время в пасмурный день.

Точно также я видел людей, которые радовались и гордились занимаемыми ими должностями. Мне было жаль их, так как я одновременно предвидел их отстранение и суетную беготню в попытках обрести благосклонность эмира.

Поэтому, такие мечты при общении с подобными людьми всегда будут сопутствовать вам, так что вы будете стремиться к ремеслу или другому занятию, Вы будете стараться достичь этих должностей или овладеть этими ремеслами, но, в конечном итоге, вы раскаетесь, захотите вернуться к своему первоначальному состоянию, но не сможете. Пока вы не постигнете сути и значения дел в этом мире, вы не освободитесь от помыслов о накоплении, от стремления к должностям, от всяких иных желаний.

…Если высказанные мною здесь мысли утвердятся в вашем сознании, то вы будете знать, что представляют собой люди, откуда они пришли и куда уйдут, и будете ясно представлять себе разные степени, на которых эти люди стоят. Например, вы будете знать, что обладающий тысячей динаров на тысячу фарсахов удален от того, что называется человеком, обладающий десятью тысячами — на десять тысяч фарсахов. В той же мере близки они к животному, поскольку алчность и жадность — свойство животного, а без алчности невозможно обрести земные сокровища.

Если вас будет прельщать роскошь детей богача, то вспомните, что должности и богатство преходящи, что роскошь досталась им от отцов и поэтому недолговечна.

Поскольку богатого человека преследует или людская зависть, если он нажил свои богатства торговлей, или гнев эмира, если он разбогател на службе, то он неизбежно, рано или поздно, разорится или будет отстранен от должности с конфискацией имущества. Если же, предположим, кара запоздает, и его имущество перейдет по наследству к детям, то они вскоре разорятся, унаследованное богатство ненадолго задержится у них, так как они не заработали его и получили случайно. В конце концов, дети богатых людей кончают нищенством. Если и сохранится у них богатство, то они проживут его за едой и сном, в тоске и печали, а низменные люди будут липнуть к ним и отвращать от приобретения знаний. Поэтому-то дети богатых не общаются с мудрыми мужами, а те не приходят к ним.

В силу этого среди детей богатых редко, чрезвычайно редко встречаются образованные люди. Если и встретишь в городе одного-двух, то это просто чудо. Большая часть таких людей проводит свои дни среди низких людей и в кабаках. Всегда и повсюду много нищих из потомков царей и бедных из детей богачей, так что нет даже особой надобности приводить примеры.

Однажды в Шаме случилась смута,

Со всех закоулков двинулись люди.

Дети глупого везира

Пошли побираться по миру.

Ученые — дети благочестивых родителей, —

Стали везирами падишаха.

Если же вас будут соблазнять богатства купцов и людей ремесла, то знайте, что они достигли их в результате долгих трудов, после суетной беготни по базарам, после тягот дорог и переездов. В качестве примера я уже говорил о бакалейщике, теперь же я перечислю вам эти тяготы подробнее, чтобы вы их хорошо запомнили. Купцы рано поутру должны идти на базар, сидеть в лавках в стужу и зной, выслушивать брань покупателей и оптовых торговцев, возвращаться домой поздно, не пообедав, проводить ночи в размышлениях о завтрашнем дне, спать где попало, подложив под голову руку или чалму, не обращать внимания на слова знакомых и незнакомых, словно пьяные. В дорогах они подвергаются смертельной опасности от разбойников и хищных зверей, им приходится пить из дорожных водоемов грязную воду, перемешанную с мочей животных, они не совершают религиозных обрядов, или откладывают их до прибытия в безопасное место, им приходится лгать и обманывать людей. Остановившись где-нибудь, они дозволяют себе недозволенные вещи, полагая, что в дороге это простительно. Они препоручают честь и добродетель своих жен и детей богу, а те, в свою очередь, валят все свои прегрешения на главу семьи. Отправив в какую-либо страну товар, они от страхов и опасений не смыкают глаз до получения вестей о его прибытии. Они постоянно пребывают в тревоге из-за отсутствия известий от своих представителей в Индии, от приказчиков в Туркестане.

Если же богатый человек является землевладельцем, то он должен всё время возиться с водой и землей, льстить дуракам и ослам, давать взятки аминам и иным чиновникам. Не зная покоя, и днем и ночью он ходит вокруг своего урожая, спит на голой земле, подложив под голову кетмень, всё время заботится о поденщиках, возит зерно из дому в поле и обратно. Зимой он сам готов сидеть под открытым небом, чтобы отопить амбары. Все сказанное мною — лишь зёрнышко с огромного гумна страданий, выпадающих на долю землевладельца.

Если вы хорошенько взвесите всё, то вам станет жалко этих богачей, вы будете поражены их глупостью, а их роскошь и богатства покажутся вам презренными, вы предпочтете всему этому черствый хлеб и холодную воду, а их халва и виноград покажутся вам горькими на вкус.

Если бы позавидуете великолепию и власти должностных лиц, то не забывайте, что они пребывают в постоянном страхе перед царем, который может отстранить их от должности. Нет у них ни спокойного сна, ни безмятежной жизни. Они всегда как бы в постоянном бреду, слова их бессвязны. Люди думают, что богатство вскружило им голову, что их обуревает гордыня. Как бы не так! Они пребывают в затяжной агонии. Их смех — не что иное, как плач, плач их смешон, разум, душа и чувства находятся в постоянной тревоге, готовясь улететь из материальной оболочки. Но улететь они не могут, подобно человеку, который, видя страшный сон, хочет проснуться, но не может сделать этого и чувствует удушье.

Если на их челе и появляются признаки радости, то только в те минуты, когда они забывают о пытках и наказаниях со стороны царя. Но это длится недолго, и они делаются похожи на детей, которые, как только забывают о затрещинах учителя, начинают возиться в песке. Если бы они не забывали об этом, то они заболевали бы и умирали.

Придворные царей и правителей напоминают молодожена, у которого, спустя полгода или год после женитьбы, голова кругом идет от забот по хозяйству. Он не в состоянии описать это, даже его разум отказывается постичь. Точно так же эти бедняги прельстились драгоценной сбруей и дорогими одеяниями! По своему слабому разумению они постоянно пребывают в суете и беготне, чтобы достичь желанной должности. Добившись же цели, они раскаиваются, а их умственные способности слабеют от чрезмерного увлечения стяжательством, но они не в состоянии осмыслить это и выразить в словах. Однако, истинное положение должностных лиц так же, как у молодожена, остается скрытым для посторонних взоров, и только сами они знают это.

Именно в силу постоянных душевных тревог у должностных лиц родится мало детей. А если у них и рождаются дети, то малоразвитые в умственном и физическом отношении — ведь отцы их не могут провести спокойно время с супругой, не могут как следует вкусить мягкой постели и пламенных объятий. А нищие и бедняки в развалинах и кладбищах, на камнях и глыбах пользуются таким безмятежным покоем, какого не знает царь на троне.

Бедняк сладко спит на крыше,

Как но спит царь во дворце.

Нищего насытит серебряный дирхем,

Фаридуна же весь Аджам насытит только наполовину.

И потому жены бедняков рожают от десяти до пятнадцати детей.

Если ты, дитя, спросишь меня: «Почему же должностное лицо, вкусив горечь отстранения, вновь стремится получить какой-либо пост?» — то вот ответ: представив себе воображаемый покой, они полагают, что второй раз будет по другому. Также обстоит и с женами. Если кто-либо разведется с женой или же она умрет, то муж женится, полагая, что вторая жена будет лучше, но она окажется хуже прежней, третья — хуже второй и т. д., так что редко сыщешь хорошую жену.

…Таково же положение ремесленников, которые попали в большую беду и не могут описать это и, погрузившись в тяжкие думы, они не знают, как выпутаться из этой беды, не умеют торговать, заключать сделки и составлять разные бумаги. Иные из богачей постигают истинное значение богатства, каются в своих деяниях, но пользы в этом нет никакой. Каждый из них думает, что завершив эту последнюю сделку, выполнив какое-то обязательство, продав определенный товар и купив намеченную землю, он займется чем-нибудь более легким, отойдет от дел и удовлетворится малым. Но новые дела вновь поглощают всё его существо, он всё откладывает выполнение обязательства, пока его не настигает смерть и не швыряет в ад. Точно также потерпевший кораблекрушение или ограбленный разбойниками купец пытается вторично достичь воображаемого покоя. Иногда он достигает желаемого, но не покоя, а иногда отправляется в ад, так ничего и не достигнув.

…Но глупцы, видя роскошь и богатство, коней и верблюдов, дома и земли богачей, думают, что тем живется легко, беспечно и весело. И они, ослепленные, сами начинают усердствовать, желая достичь таких же санов и богатств. Если они добиваются этого, то попадают в глубокую топь, становятся как бы глухонемыми, как и все подобные им, и безмолвно отдают души. Они слышат слова о радостях молодожена, не хотят слушать о тяготах и полагают: «Опасается нашей зависти и скрывает свое благополучие.» Они знают только сладость халвы и винограда, но не верят тому, что раздобыть их очень трудно, и заявляют: «Нам просто завидуют.»

Если богач — придворный царя и разбогател благодаря близости к нему, то он находится в вечной темнице и постоянном мучении. Он лишен всякой воли, подобен мертвому телу в руках пришедших обмыть его, он как бы постоянно пребывает пред пастью дракона, пред губительным пламенем. Если к тому же он еще начальник крепости, то по названию он — вождь глупцов и невежд, а на самом деле — их слуга, необходимый, чтобы платить им жалованье и делать подарки. Если он — казий, то он всего-навсего вроде квартального старосты, который обязан устранять вражду между тяжущимися, удовлетворить иск и требовать ответ, и ради этого он вынужден выслушивать шум и гвалт сторон. И за всё это он получает жалование. Если богач — мухтасиб, то он обязан гнать из мечети людей, не совершивших омовения, наказывать азартных игроков и выдавливать прелюбодеев и педерастов. Если он — муфтий, то должен составлять бумаги для нищих и служить глупцам, так как тяжбы и споры случаются только среди мерзких людей, а благородные не нуждаются в определении муфтия и в решении казия.

Если же человек нажил богатство торговлей или земледелием, то очевидно, что он всю жизнь проработал поденщиком, пожертвовав во имя этого своей религией и верой, о чем я написал в главе «О значении земных благ.»[161]

Низкие люди, которые толпятся у дверей этих государственных мужей, низко кланяясь им, в сущности, являются рабами своего чрева и плоти, так как они получают что-нибудь у правителя и тратят его на потребу своей похоти, отдают свою честь на попечение покровителя и отправляются вместе с ними на тот свет.

Странно! Ведь этим людям из всей той роскоши, из благ нужно лишь столько, чтобы удовлетворить голод. И если они два или три раза съедят лишнего, то заболеют. Пусть нищий набьёт свой желудок хлебом и водой в тот час, когда богач поедает вкусные вещи — ведь то и другое утоляет голод в равной мере, и, наевшись, он не сможет определить, халва у него в желудке или хлеб. Когда хочешь наполнить желудок, — они одинаковы. Точно также — будь то во дворце, в саду или где-либо в другом месте, — человеку, чтобы сесть, нужно один зар места, чтобы лечь — два зара, в седле — четверть зара, а всё остальное место используют другие люди. Поэтому мудрец не станет трудиться и усердствовать ради такой незначительной еды и пространства.

Твоя еда — соломинка не более,

Но ты убиваешься ради других.

Для сидения тебе надобно четверть газа,

Ради этого ты горы и рудники прорываешь.

* * *

Поскольку вы, дети мои, еще неразумны, я объясню вам суть счастья и покоя, чтобы вы стремились к этому со знанием дела и не поддались обману, чтобы вы могли оценивать счастье других людей этой меркой. Люди ошибочно понимают смысл счастья, они не дали ему точного определения. Одни утверждают: счастье в том, чтобы хорошо есть, быть в состоянии одарить кого угодно, жить в свое удовольствие. Для этого требуется богатство, и такие люди для накопления богатства готовы сносить любые тяготы, но им неведомо, до коих пор нужно копить. Другие считают счастьем близость к царям и правителям, иные же — земледелие или торговлю, но ни у кого из них нет и в помине помыслов о покое, да они и не понимают этого. Некоторые считают счастьем собирание денег и трудности собирания — покоем.

Одним словом, в течение всей своей жизни я не узнал от богатых о сути счастья, не узнал, ради чего они накапливают богатства, в чем причина собирания денег. Тяготы, которые они терпели из-за этого, даже гора не в состоянии выдержать. Они расстались с жизнью на этом гибельном пути, так и не познав покоя, и свалились в пропасть небытия, так что их накопления не достались их детям, они исчезли, не оставив потомства.

Кто тот, кого не соблазнил этот колдун-чародей?

Кто тот, который не выпил чашу его хитростей?

Тот глупец, кто потратил жизнь на накопление;

Он другому не дал, ни сам не поел, ни с собой не забрал!

Итак, счастье состоит в том, чтобы человек жил в чистом месте в городе или деревне, в доме, соответствующем его складу. Обеспечение его должно лежать на обязанности такого человека, который постоянно снабжал бы его едой, одеждой и всем необходимым. У него должна быть жена, которую он любил бы как Меджнун Лейлу. У него должен быть слуга, который содержал бы в порядке весь дом. Такой человек может пригласить к себе в гости и достойно встретить любого, кого захочет из мудрых и благородных мужей. Он может позвать к себе, когда пожелает, музыкантов и певцов. Из дома он будет выходить только для совершения молитвы с общиной и по праздникам. Свободное время он будет проводить за изучением книг и хроник. Ему нечего бояться даря или мухтасиба. Он не будет знать, где находится базар пли ремесленные ряды, и никто, ни соотечественник, ни чужеземец не причинят ему беспокойства.

Такова основа счастья и покоя, но ни одному человеку под небом, даже царям, которые завоевывали весь мир, еще не доставалось такого счастья. Некоторые люди, правда, достигали частично счастья, но не всего в целом, ибо в мире не было счастливого человека, у которого не было бы врагов и недругов. И если вы будете точно знать, в чем состоит счастье, то богачи в ваших глазах будут самыми бедными людьми.

Вопрос этот очень труден и его нелегко разрешить в нескольких словах. Каждый, кто родился на свет, провел жизнь в жалобах на небо и судьбу, не обрел ни покоя в богатстве, ни наслаждения в женитьбе, ни избавления от превратностей судьбы. Если спросишь об этом человека, который избрал своим уделом мирские суетные наслаждения и удовольствия, то он ответит: «Пока не съешь халвы, не оценишь.»

Но бывают и такие личности, которые внимательно изучают людей. Хотя они и не принадлежат к кругу богатых людей, однако своей прозорливостью они постигают жизнь богачей, не завидуют их богатствам и жалеют их.

Однажды мне пришлось по какому-то делу выехать из города вместе со свитой эмира в тот самый час, когда все приближенные и придворные получали из казны но двести дирхемов. Мой коновод сокрушался:

— Если бы ты состоял в свите, то получил бы двести дирхемов.

— Если бы я состоял в спите, — ответил я, — сидел бы в палатке и получил двести дирхемов, то тебе не было бы никакой выгоды, разве что лежать на солнцепеке рядом с конским навозом и терпеть голод и жажду.

Но он жаждал быть в свите, не понял смысла моих слов и замолчал. Я стал объяснять ему:

— Когда мы вернемся в город, я напишу начальнику стражи, чтобы он заточил тебя в темницу, а я буду утром и вечером посылать тебе самые хорошие кушанья. Предпочитаешь ли ты это или же хочешь жить у себя дома, в тени деревьев, довольствуясь лишь самым необходимым?

— Если я буду в темнице, — отвечал он, — зачем мне халва и жирные блюда? Черствый хлеб и холодная вода у себя дома, конечно, лучше.

А я продолжал:

— Приближенные и придворные эмира находятся как бы в темнице. Если им платят ежедневно даже по двести дирхемов, эти деньги для них всё равно, что дорогие кушанья для заключенных. Надо жалеть их и молиться за них, чтобы они занимались государственными делами, освободив других от этих забот. Если они сбросят со своих шей это ярмо, то в него придется впрячься нам — слабым существам.

Греческие и европейские мудрецы убедились, что в их странах часто происходят перевороты и революции, и стали искать причины этого в, исторических книгах. Они пришли к заключению, что это происходит от того, что цари приближали к себе одних людей и отталкивали других, арестовывая, конфискуя имущество и казня. В результате таких действий цари лишались доверия подданных, которые, подняв восстание и нарушив данную ими присягу о верности, примыкали к противнику царя.

Тогда эти мудрецы, посовещавшись, решили: «Все люди должны поровну делить покой и труд, счастье и злосчастье, так как все они — потомки одного отца. Никто не имеет права домогаться исключительности и преимущества в чем-либо без права на то. Претензии на излишнее богатство и высокое положение в обществе должны соответствовать знаниям и способностям личности. Само же государство нужно представлять в виде живого человека, от которого каждый должен требовать свои права. Степени поощрений и меры наказаний должны быть твердо установлены и записи их следует хранить в специальных помещениях. За каждое достоинство и прегрешение должны быть назначены определенные поощрения и наказания, чтобы никто не мог судить по своему усмотрению. Царь, как и весь народ, должен получать от государства жалование и не вмешиваться в дела суда и наказания, чтобы защита государства осуществлялась легко».

… Если же вы захотите поступить на военную службу для охраны общественного порядка, вам надлежит поступить, но не по древнему обычаю.

Поскольку вы вынуждены общаться с людьми, выберите близких к вам по характеру, разумных и проницательных, так как разумный человек не пожелает вреда другому. Разумен же тот, чьи добрые деяния превосходят или, по крайней мере, равны дурным. Такие люди встречаются среди улемов и праведных мужей. Изучайте также людей из других сословий, присматривайтесь, побороли ли они дурные свойства своего характера, и только после этого заводите с ними дружбу. Например: у какого-либо человека все свойства характера дурные, но он или не прелюбодействует, или не жаден, или не сквернословит, или никому не завидует, или не говорит о человеке дурного за глаза, но обладает всеми другими отрицательными чертами характера… Если такой человек не совершает насилия по отношению к другим людям, то он не опасен для других, так как его насилие направлено лишь против самого себя. Если вы сможете, то удержите его от дурных поступков, а если нет, то не отворачивайтесь от такого человека, проявите снисхождение, ибо невозможно найти друга без какого-либо недостатка.

С богатыми родственниками и соплеменниками общайтесь в случае крайней необходимости, а бедным родственникам оказывайте благодеяние по мере возможности. Но ни с кем из них не заводите дружбы, так как богатый не будет снисходителен к вам, а бедный будет завидовать вашему богатству, образованию и способностям. Поскольку родственники происходят от одного предка, они будут считать, что ваше богатство и знания достались вам не по заслугам и будут считать себя более достойными этого. Они будут слепы к вашим стараниям в приобретении этого богатства и образования и будут утверждать: «Он зря потратил свои годы. Он ленив и невежествен». Поскольку порицаемый ими родственник не выбрал их ремесла, они, естественно, сочтут свое ремесло подходящим для себя, а этот родственник неподходящим для него. Этот человек не будет у них пользоваться уважением. А если он внезапно достигнет высоких постов, они начинают удивляться: «Как же это случилось? Как он добился всего без всяких забот?» Проклинают небо: «Что за несправедливость? Почему оно покровительствует недостойным? Ему подобает быть истопником, а он сейчас сидит во дворце».

Не общайтесь также с воинами и людьми базара, которые не знают вас и не оценят ваших достоинств. Люди этих двух сословий доставили мне великие неприятности. Из-за одного друга, военного, который, благодаря моему содействию, достиг высоких постов, я голодал в пути ровно пятьдесят дней, хотя у него было много всяких продуктов. Несколько дней я страдал на необъезженном коне, а у него был в запасе прекрасный конь. А один простолюдин, без которого я не садился за обеденный стол, возбудил против меня иск на три тысячи дирхемов, потащил меня к казню и отсудил триста дирхемов в свою пользу.

Ни в коем случае не стремитесь быть приближенными или придворными царей и султанов, если даже вас сразу назначат везиром или правителем области, если только вы не принадлежите к правящему сословию, как я уже говорил.

По возможности не женитесь. Но, поскольку женитьба неизбежна, вы все равно женитесь. Жен выбирайте по уже указанным мною приметам, будьте к ним ласковы и внимательны. Все, что я написал о качествах и достоинствах жен, носит приблизительный и предположительный характер. На самом же деле мой разум при определении их природы подобен ослу, увязшему в тине. Я не нашел никаких выражений для описания их характера. Найдя какое-либо определение, я убеждался, что оно противоречит их сути и природе.

… Другая беда от общения с людьми — это склонность к красавицам, вызываемая шайтаном, который при этом утверждает:

Ты никогда не отвращайся от пяти слов:

Ночь, красавица, свеча, мед, молодость.

По мере возможности сторонитесь их. Но, бывая в обществе людей, вам придется встречаться и с красавицами, поэтому старайтесь предотвратить себя от разврата и ограничиться встречей с ними в обществе. Когда же после пиршества ваши приятели пойдут отдохнуть, вы просите прощения у бога и ложитесь спать. Вас, конечно, будет тянуть к разврату, и вы не скоро сможете овладеть собой. Вы как бы попадете в темную яму. Чем больше вы будете пытаться выкарабкаться, ухватившись за край ямы, тем глубже вы будете падать в нее. Вы снова будете пробовать выбраться и снова падать. Выбраться из ямы — означает раскаяние, а упасть — нарушение клятвы.

Голову от мозга и руку от денег освободи,

Когда отдашь сердце другому человеку.

Будьте благородны во всяком деле. Если у вас нет благородства, то стремитесь обрести его. Стремление к благородству означает избрание такого ремесла или занятия, благодаря которому вы обретете душевный покой без лишних хлопот. Какое бы ремесло вы не изучали, думайте о том, как вам обеспечить душевный покой, как и где могут обрести мыслимый вами покой другие люди, которые столько суетятся ради этого. Но вам не обязательно знать, какого именно душевного покоя добиваются другие люди, когда выбирают себе занятие. Изучите лучше свои духовные потребности и суть вашего душевного покоя, и тогда вы будете счастливы и удовлетворены, так как душевный покой у людей различен. Для одних он состоит в том, чтобы лежать на горячей золе, у костра, другие находят удовольствие в том, чтобы растянуться у навозной кучи и вдыхать её запах. Есть и такие люди, которые мечтают о завоевании семи стран мира, в то время как другие закрывают глаза на всю вселенную и не обращают никакого внимания на низменные бренные явления.

Стремитесь достичь своего душевного покоя. А если не сможете и убедитесь в этом, то терпите молчаливо, так как в этом материальном мире нет покоя, не горюйте понапрасну и довольствуйтесь тем малым, что у вас есть. Благородство и энергия заключается не в том, чтобы раздобыть деньги нечестным путем и истратить их на нужное и ненужное дело. Ведь в этом мире нет ни одного дирхема, который был бы не на своем месте, и вы не имеете права брать его по своему усмотрению и тратить на себя или других…Ваше стремление быть благородным непременно приведет вас на верный путь и сделает терпеливыми при трудностях и невзгодах.

Когда я слышал крики стражников «Разойдись!» и видел спешивающихся при въезде эмира во дворец всадников, перед моими глазами возникал весь Туркестан от Хорезма до Кашгара, от Аму-Дарьи до Сыр-Дарьи, все горы и долы, суша и море, цветущие и разоренные края, и я думал при этом: «О всеславный Аллах! Как много шуму из-за владений султана, которые охватывают всего лишь четверть земной поверхности».

Не взирайте с завистью на роскошные одеяния, на коней и слуг знати, ибо всё это презренно…Когда сплошь одетые в золото и серебро эмир и знать, вместе с их свитой, совершали намазы в соборной мечети, я представлял их себе голыми, с немытыми задами и. свисающими шулятами, и с отвращением отворачивался, так как я воочию видел их такими, как они выглядели в утробе матери и в детстве и предвидел, что ожидает их после смерти в могиле. Для меня не было никакой разницы между напяленными на них драгоценными одеяниями и теми одеждами, которые висели на гвозде в лавке торговца верхней одеждой. Мне казалось, что эти роскошные одеяния повешены на плохо прибитый гвоздь и потому качаются от дуновения ветра.

Когда вы овладеете в достаточной мере арабским языком, ограничьтесь этим. Затем изберите любое ремесло или занятие, которое будет вам по душе, и ограничьтесь тем, что необходимо для пользы людей, не стремясь к излишеству.

Мерилом достаточного владения арабским языком является умение верно перевести аят или хадис, понять положение, соответствующее тафсиру или утверждениям ученых мужей. После этого сравните свои перевод с прежним, но ни в коем случае не читайте его, пока не переведете сами.

Не тратьте времени в погоне за излишеством, ибо, если вы будете домогаться мирских благ, то путей для этого очень много. В особенности же не превращайте науку в средство наживы, ибо это повлечет за собой многие беды.

Вам нет надобности уметь перевести целиком «Мухтасари викая»[162], так как многие, поднятые автором вопросы не нашли практического применения по сей день и впредь не найдут. По-видимому, они осуществятся только мысленно. Не следует бесполезно тратить время на них, ибо эти вопросы не будут разрешены и в течение вашей жизни. Если вам случайно понадобится разрешить какой-нибудь из этих вопросов, то просто изучите его сами или спросите у какого-нибудь ученого. Абульмаони говорит: «Если таковы плоды науки, то не разрушай здания невежества, чтобы не раскаяться в конечном итоге. Если такова польза образования, то не разрушай гумна необразованности, чтобы не раскаяться в конце. Каждый раз, когда у тебя возникнет какое-либо затруднение, помни, есть казий в судилище, когда тебе нужен совет, то на минбаре есть проповедник, его не утащили волки. Старайся постигнуть суть явлений и закрой глаза на все остальное. Старайся, чтобы на твоем пути не было пыли вопросов и сомнений, чтобы твой характер был способен признаваться в ошибках. Для слышащего уха существует много сказок, для зрячих глаз существует много зрелищ».

Не поднимайте своего голоса в присутствии улемов и ученых, не пытайтесь вступать в диспуты, а прислушивайтесь к тому, что говорят другие. Если даже они слишком шумят, старайтесь уловить суть, так как мысль и разум при споре не могут высказать накопленных ранее образов, и спорящие, в конце кондов, начинают браниться, чтобы заставить умолкнуть противника. Даже негромкий шопот мешает думать, не говоря уже о шумном споре и диспуте с выкриками…Поэтому те, кто во время спора говорит подумав, побеждают в действительности, крикуны же лишь много говорят, и разумные мужи не одобряют их, не верят им, называют их глупыми и педантами, и все их осуждают.

Далее, истинные и мудрые слова, которые пришли вам на ум, говорите всем, а если не сможете высказать, то записывайте их. Если они не пригодились вам, то, быть может, пригодятся другим после вашей смерти. Если ваши слова соответствуют действительности, то не огорчайтесь, когда люди не соглашаются с вами, так как вы заимствовали свои слова из одного источника, а они — из другого, ибо они не способны заимствовать там, где вы. Поэтому, если вы не можете убедить их, то не спорьте с ними и оставьте их в покое.

Когда два человека спорят о чем-либо, то знайте, что один из них говорит со слов учителя, другой — согласно прочитанной им книге.

…Лестница науки бесконечна, ибо невозможно, чтобы точно совпали две мысли, даже если одна из них не противоречит другой. То, что усваивает ученик у учителя, не тождественно мысли учителя, оно или превосходит ее или не достает до нее, хотя ни тот, ни другой не ведают об этом и полагают, что им всё понятно. Нередко случается, что они не понимают друг друга, вопреки желанию понять. Отсюда-то и происходят споры ученых о разветвлениях и основах наук, в этом причина их споров и пререканий. Далее. Воздерживайтесь порицать религию неверных, христиан и евреев, в их присутствии, не говорите при мудрецах не взвешенных разумом слов, не то вам придется конфузиться. Если ваши слова обдуманны, но противник не понимает их, то не спорьте с ним, пусть умрет в неведении, вам нечего стараться ради него.

………………………………………………………………………….

Далее. Не страшитесь смерти, не дрожите над своей жизнью, ибо вы не властны над ней.

Далее. Не глазейте вокруг на базаре и ремесленных рядах, так как большинство бед и алчность возникают из-за увиденных благ.

Не хочешь отдать никому сердца? Закрой глаза.

Именно из-за этого в человеке постоянно пробуждается корысть. Самое лучшее в пути — это глядеть себе под ноги. Или же, выходя из дому, займите сердце каким-либо вопросом и всю дорогу думайте над ним.

Со мной часто бывало, что, выйдя из дохму с целью навестить друга, я сказывался в трех фарсангах от города, погруженный в какую-либо мысль. Случалось мне и следить за дорогой, чтобы не потерять направление. Иногда я ошибался на целую деревню и оказывался в другой. Нередко на пиршественных собраниях я не слышал музыки и беседы друзей или же слышал словно издали, невнятно. Часто я не узнавал людей на базаре, не приветствовал их или не отвечал на их приветствия. Поэтому те, кто слышал обо мне, но не был знаком, считали меня гордецом. Я чувствовал только суету людей, но ничего более не знал о них. Я ехал куда-нибудь верхом, но мог точно не знать, конь или осел везет меня. Бывало итак, что от нахлынувших на меня мыслей мне казалось, что я заполняю всю улицу, что даже не помещаюсь на всех улицах, что пешие и конные, все подводы проходят под моей полой, все люди, будь это даже эмир и знать, казались мне презренными и ничтожными. А порой мне казалось, что я не умещаюсь и во всем небе, словно огромная гора, по склону которой проплывает туча. Перед моим взором в такие минуты проходили страны, в которых я побывал, я представлял себе города, в которых не бывал, но знал их долготы и широты, а их жители словно суетились на базаре перед моими глазами.

Если вы поразмыслите, то поймете следующее. Поскольку мысль способна объять так много, то любой человек, посвятивший себя изучению жизненных обстоятельств людей, не сможет легко собраться с мыслями. Он не привязывается сердцем к тому, к чему склонны другие люди.

Далее. Чтобы не осрамиться, не глазейте на те редкостные и изящные вещи, которых у вас нет, и секрета которых вы не знаете.

Однажды в дороге мы остановились в одном доме. Я взял у хозяина шестизарядный пистолет, стал осматривать его со всех сторон, пытаясь найти рукоять и дуло, и переворачивал во все стороны. Один из моих друзей стоял спиной ко мне, а другой — как раз рядом со мной стелил постель. Пистолет вдруг выстрелил. От испуга я потерял сознание и выпустил пистолет, а пуля врезалась в стену на целый вершок. Придя в себя, я обнаружил, что если бы пуля пошла на четыре пальца правее, то угодила бы в бровь одного друга, а если бы на четыре пальца левее — в плечо другого друга. Я поблагодарил бога за спасение от такой беды, за то, что не пролил невинную кровь. Я словно тонул в море стыда и попросил извинения у владельца пистолета. Каждый раз, когда я вспоминаю этот случай, меня охватывает дрожь, я лишаюсь покоя часа на два — на три.

Далее. Не беритесь за дело, которого вы не знаете, не беритесь исправить то, что испорчено, ибо если не справитесь, то осрамитесь. Однажды мне случилось быть в пути далеко от Бухары. Какой-то знатный человек дал мне часы, у которых выскочило стекло. Это было в дороге и я, как ни старался, не смог вставить стекло. Если бы это было не в пути, я потер бы бруском, и дело уладилось бы. Но не найдя ничего подходящего, я нажал на стекло, и оно раскололось на пять частей. Владелец часов видел это. Бухара была далека, чтобы вставить другое стекло взамен разбитого. И я вернул ему часы с разбитым стеклом. Он не сказал ни слова, я тоже промолчал, но до сих пор я не могу оправиться от пережитого стыда.

Далее. Не алкайте какой-либо вещи, дорогой или дешевой, виденной вами в руках друзей, так как драгоценная вещь идет любому человеку, а дешевые необходимы всем. Если вы захотите вещь друзей, то это повредит вашей дружбе, так как люди не уважают алчность и почитают довольство своей долей. Если же вас будут упрашивать принять такие вещи в дар, не принимайте — разве только из уважения к другу.

Однажды я сидел у своего хорошего друга, когда вошел какой-то христианин и положил перед ним две серебряные позолоченные шкатулочки. Мне она очень понравились изяществом и тонкостью резьбы, но моя внутренняя воля сказала мне: «Не оскверняй себя презренными вещами, будь выше этого». Я не притронулся ни к одной шкатулке и даже отвернулся от них. Когда окончился пир, я встал и вышел. В передней друг догнал меня и сказал:

— Это же тебе. Почему ты не берешь?

— Они более подходят тебе и нужнее, чем мне, — отвечал я.

Но он засунул силой мне за пазуху одну из них, которая была нужна мне, а другую, нужную ему, оставил себе.

Далее. Не обижайте ни одного живого существа, будьте ласковы и любезны со всеми тварями божьими.

Не обижай муравья, который тащит зернышко,

Он живет, а жизнь прекрасна в каждом теле.

… Однажды я сидел на берегу реки, погрузившись в размышления. Вдруг я увидел тонущую осу. Я взял ее и посадил на берег. Она высохла и взлетела. В тот же день я был вознагражден за этот поступок.

Однажды я увидел: муравей запутался в паутине и бьется. Мне стало жаль его, я освободил насекомое от паутины, не причинив ему вреда. За этот поступок я спасся от гибели благодаря помощи одного человека.

Если даже змея или скорпион могут повредить вам, всё же не убивайте их сами, а лучше поручите это кому-либо другому.

Вы не знаете, что сотворить комара или мошку очень трудно. Любой, самый искусный ткач не сможет сделать даже неживого крыла мошки, не говоря о сотворении души.

…Для вас достаточно этих возвышенных слов и достойных мыслей, если вы вообще намерены внимать им. Поскольку никто не желает видеть другого совершенней себя, кроме своих детей, то я изложил вам суть всех наук. Чтобы овладеть этими науками, вам нужны долгие годы, да и тогда даже можете не постичь их. Благодарите бога, что вам рассказали об этом в самом начале вашей жизни. Когда вы станете разумными, испытайте всё это на деле и применяйте в жизни. Если окажется, что мои слова верны, то перепишите их золотом на пергаменте, переплетите в кожу булгари[163], положите в сундук, показывайте только мудрым мужам и почитайте эту книгу кладом бесценных жемчугов.

Рассказы о тех, кто спасался от диких зверей

Как-то один из моих друзей рассказывал мне:

— В Байсуне[164] встретился я с одним мужем. Это был человек могучего телосложения, но уже довольно старый и немощный. Звали его Мулла Хал-Мухаммад. Весь его облик говорил о смелости и отваге. Мы разговорились, и он рассказал мне много историй о своей доблести и подвигах, повергнув меня в крайнее изумление. Он сражался один на один с медведями и кабанами, встречался лицом к лицу со львами и тиграми и неизменно уходил целым и невредимым.

Вот один из его рассказов:

— Однажды с несколькими приятелями я отправился на той к моему другу, жившему неподалеку от наших мест, за горой. Возвращаясь домой, я отстал от друзей, чтобы побродить по склонам гор и поохотиться. Я забрел в какую-то горную долину, настрелял множество куропаток, газелей, занимаясь этим до самого вечера. Вижу, не успею вернуться домой. После долгих поисков я нашел на склоне горы ровную лужайку, поросшую травами и цветами. Там раскинуло свои ветви могучее дерево. Под ним лежал валежник, а чуть поодаль, среди зелени, пробивался живой родник.

Я пустил коня пастись, а сам взобрался на дерево, чтобы выбрать на ночь безопасное место для себя и для него. Опасаясь хищников, я поднял коня на дерево, связав, словно овцу. Конь по своей сообразительности как бы понимал мое намерение и спокойно лежал на ветвях со связанными ногами. Я же совершил омовение, поднялся на дерево и, положив перед собой ружье, стал совершать намаз, призывая бога предохранить меня от всяких напастей.

[Я не поверил, что один человек, будь даже из стали, сможет поднять таким путем коня на дерево, — верно это гипербола или фантазия. Но потом я прочитал в «Унсуре» Бедиля[165], что Мирза Каландар, его дядя, перенес выбившегося из сил коня через балку в горах. И только тогда я поверил и пришел к заключению, что в каждом веке среди людей рождаются мужи с подобной мощью.]

— Ночью, перед тем, как уснуть, — продолжает Мулла Хал-Мухаммад, — я услышал грохот падающих камней. Я понял, что это скачет какой-то зверь. Ночь была лунная, и я увидел разъяренного льва, величиной с рослого буйвола. Он бежал по направлению к дереву, его глаза сверкали, словно факелы, из-под лап его скатывались большие камни. Я схватил ружье, зарядил и направил прямо на льва, надеясь, что, увидев, он отступит. Но он рыча бесстрашно приближался ко мне, подобно урагану. Вижу я, что льва не уложить одной-двумя пулями, что он запросто расправится со мной и конем. Но лужайка была невелика и находилась на склоне, и лев, как ни старался, не смог взобраться на дерево. Тогда он подскочил к дереву и стал рвать лапами корни. Казалось, вот-вот он вырвет дерево из земли, но это ему так и не удалось, хотя оно дрожало и раскачивалось, как от сильного ветра. У коня от страха вместо мочи пошла кровь. Я, стараясь держаться спокойно, приветливо кивал головой и говорил заискивающе:

— Я ведь не злоумышляю против тебя. Я задержался в пути и решил переночевать здесь. Не гневайся на меня!

Время от времени я отвешивал льву поклон, улыбаясь, чтобы показать ему отсутствие у меня враждебных намерений, Лев, убедившись в моей покорности, перестал реветь и беситься, отступил чуть поодаль. Он перестал кидаться на дерево, лег на живот и стал бить хвостом по земле. Я же стал напевать, как бы призывая льва проявить мягкость и сострадание. До самого утра я жестами пытался внушить зверю, чтобы он отпустил меня домой. Лев же делал знак лапой, выпрямляя ее, но я никак не мог уразуметь, чего он желает. Я стал бросать на землю куски хлеба и вареного мяса, он понюхал, но не притронулся к ним, продолжая делать знаки лапой. И только тогда я понял, что он требует ружье, волей-неволей я сбросил его. Лев поднялся на задние лапы, и, держа в передних ружье, стал изучать и рассматривать курок и магазин. Затем он разбил ружье в щепки и разбросал их по всем сторонам так, что их словно и не было.

Я уже приготовился к смерти, раскаиваясь в том, что сам отдал врагу средство своей защиты. Лев, тем временем, выказывая удовлетворение и радость, поднял куски хлеба и мяса и стал делать знаки: слезай, мол, и отправляйся восвояси. Сам он отошел в сторону и улегся. Я спустил коня с дерева и, оседлав и взнуздав, сел на него. Лев побежал передо мной, сделав мне знак скакать. Я осторожно погнал коня за ним и, проехав две или три лощины, спустился с горы на равнину. Тогда лев повернул назад и уселся на одной вершине, наблюдая за мной, пока я не ускакал от тех мест. Это было проявлением его благородства, он не хотел, чтобы какой-нибудь зверь причинил мне вред. И я благополучно возвратился домой.

* * *

Тот же Хал-Мухаммад рассказывал:

— Однажды, зимней студеной порой, когда горы и равнины были покрыты снегом, а зори были багряны от морозного воздуха и солнечных лучей» я взял ружье и отправился поохотиться в горной долине. На ногах у меня были деревянные пластины, чтобы не проваливаться в снег. У подножия горы, на просторной поляне, на которой было меньше снега, так как она вздымалась круто, я увидел трех громадных медведей. Они вытворяли удивительные вещи: танцевали, слушали музыку и пели. Один медведь с палкой в лапе стоял на задних ногах и был похож на стражника. Второй соорудил из стебельков ревеня на голове чалму, как у муллы, третий же устроил из листьев бубен и бил в него, словно профессионал-музыкант. Медведь с палкой гонял тех двух взад и вперед и заставлял их танцевать в такт ударам. Медведь в чалме ревел громко, словно святоша провозглашающий молитву, и запевал, а медведь с бубном танцевал и аккомпанировал. Я никогда не видел таких забав и представления и ни от кого не слышал о подобном, я был сильно поражен и целый час слушал и смотрел на них так, чтобы они не заметили меня.

Шкура медведя-танцора показалась мне более ценной, и, прицелившись из ружья, я пригвоздил пулей бубен к шее. Медведь-мулла сбросил с головы чалму и пустился наутек, а медведь-стражник бросился на меня, не дав мне возможности перезарядить ружье. Он подскочил ко мне, схватил крепко дуло ружья и стал тянуть его к себе. Я же прилагал все силы, чтобы не выпустить ружья. Наконец, медведь отнял его у меня, ударил с силой о скалу и разбил на мелкие кусочки. Потом он замахнулся на меня палкой, но я подхватил ее на лету и отнял, так как он от ярости и по неуклюжести не мог держать ее крепко. Тогда медведь подскочил и навалился на меня. Я схватил его за горло, не давая согнуть голову: если бы ему удалось нагнуться ко мне, он разорвал бы меня в клочья. Так мы долго сражались, словно два мощных бойца, и каждому из нас был прегражден путь к победе. У меня не было ножа или кинжала, чтобы распороть брюхо, а он хватал пастью воздух и не мог ничего поделать. Но я потихоньку теснил его к горе, и мы, наконец, оказались у самой скалы. И тогда я, держа медведя одной рукой за горло, другой схватил его за заднюю ногу, приподнял, словно козла, и так ударил об острые камни, что он сломал позвонок, а треск был слышен по всей горе. Не успев даже вздохнуть, медведь распрощался с жизнью. Я отрубил ему голову, содрал шкуру и продал ее за шестьдесят тамга.

[Хотя безудержная смелость присуща джинам и злым людям, тем не менее она помогает мужам в бедствиях и спасает их от зверей.]

Рассказ о Шукурбеке

В другой раз Хал-Мухаммад рассказывал:

— В молодости я поселился в Бухаре и изучал в медресе официальные науки. Я был очень беден и часто проводил голодным и дни, и ночи. Я готовился к занятиям, лежа на циновке и подложив под голову камень. А было мне тогда двадцать три года.

В то время в Бухаре орудовал по ночам разбойник Шукурбек. Горожане из-за него жили в вечном страхе. Сильный, огромный, хитрый, Шукурбек мог ночью сразиться с сотней людей и обратить их в бегство. Камень, брошенный его рукой, ломал большое дерево, а человек от пущенного им булыжника разлетался на куски, словно воробей от пули. Его камни беспрестанно ранили стражников и разбивали их барабаны. Днем никто не видел его, зато ночью он появлялся, как летучая мышь. Многие силачи и храбрецы пытались преградить ему дорогу, но не могли устоять против него и обращались в бегство. При всей своей жестокости и свирепости, Шукурбек был великодушен и благороден. Он отбирал имущество у богатых скряг и раздавал бедным и нуждающимся, дарил ученым мужам и студентам медресе.

И вот однажды, по соизволению эмира, начальник стражи объявил, что поймавший Шукурбека получит сто золотых динаров.

— Когда я услышал об этом, — продолжал Хал-Мухаммад, — то жадность овладела моим существом, и нищета вынудила меня пойти на риск. Я решил схватить Шукурбека, связать его как овцу и выдать начальнику стражи, чтобы разбогатеть на полученное вознаграждение. Сначала я отправился к мударрису.

— От бедности и нищеты, — начал я, — мне стало невмоготу, смерть в тысячу раз лучше подобной жизни. Если на то будет ваше разрешение, то я выполню желание начальника стражи и вырвусь из нужды. А если меня убьют, то я опять-таки достигну покоя, ибо спасусь от жизненных неурядиц, и попаду в иной мир.

— Не вздумай этого делать, берегись! — сказал мударрис. — Ведь ты лишишься жизни, даже не увидев врага. Разве ты не знаешь, что слои — не добыча для серны, и лиса не одолеет льва. Много могучих храбрецов задолго до тебя лишились жизни, задумав то же самое:

«Схватившийся с тем, у кого стальные руки,

Только поранит свои серебряные плечи».

— Смелость и отвага, — ответил я, — не сопутствуют постоянно, одним и тем же людям, не предохраняют их всегда от бедствий и напастей. Счастье и успех зависит исключительно от судьбы и рока, победа и возвышение даются всемогущим творцом. Рустам[166], при всей своей мощи, погиб в яме, вырытой Шагадом[167]; Исфандияр[168], такой храбрый и воинственный, пал во прах ослепленный.

«Охотник не всегда приносит добычу,

Бывает и так, что барс разрывает его».

Быть может, — продолжал я, — события примут иной оборот, и небо исполнит мои желания и тем самым обеспечит мой жизненный достаток. Если же я в течение долгих лет буду сидеть в четырех стенах этой маленькой кельи, то ведь с ее крыши не посыпятся ни хлеб, ни зерно.

«Хотя предначертанная доля и достанется обязательно,

Разум повелевает искать ее повсюду».

— Все это правда, — ответил мударрис, — однако:

«Хотя человек и не умрет до назначенного часа,

Ты, тем не менее, не подходи к пасти дракона».

— Вижу по твоему твердому и упрямому решению, что тебя невозможно отговорить. Ступай же, да поможет тебе Аллах, ибо решительность способствует удовлетворению земных желаний и достижению райских блаженств. Ведь никто не достигал своей цели без чистых помыслов и благородных намерений.

Получив благословение мударриса, я отправился к начальнику стражи. Он отнесся ко мне как к человеку достойного сословия и спросил:

— По какому делу пожаловали домулло?

— Слышал, — отвечал я, — что вы объявили награду тому, кто поймает и доставит Шукурбека. Я хочу получить эту награду взамен того, что нужно вам.

Начальник засмеялся надо мной, так как я был бледен и тщедушен. Он принял мое предложение за шутку и приказал подать мне угощение.

— Не обращайте внимания на мой вид, — сказал я ему. — Я голодаю вот уже несколько дней. Накормите меня как следует, а потом уже приказывайте.

Чтобы испытать меня, он приказал сварить до вечера плов из полсера рису, четверти сера мяса и осьмушки масла. Я съел весь плов до последней крошки. Когда я покончил с этим, начальник стражи дал мне пятьсот дирхемов с напутствием:

— Если схватишь Шукурбека, то получишь сто динаров. А это тебе вознаграждение сверх того.

Я отправился на поиски с несколькими стражниками и попросил их описать моего противника.

— Никто не знает достоверных примет Шукурбека, — ответили они. — Все слышали только издали шум от брошенного им камня и видели на расстоянии тысячи шагов человека в белом, с палкой и кинжалом, с булыжниками в сумке. Эти камни возвещают о Шукурбеке, как рысь о льве[169]. По грохоту брошенных камней люди узнают о появлении Шукурбека и, услышав, прячутся по разным углам, или, если успевают, — убегают.

Когда я в сопровождении нескольких стражников прибыл к мазару Хаджа-Мухаммада Паррана, на перекрестке городских улиц, то с обувного ряда базара раздался стук брошенного камня. Напуганные стражники перестали бить в барабаны и с криком: «Это Шукурбек» скрылись куда-то. А я в своем воинственном пылу не обратил на все это никакого внимания, мужественно пошел навстречу Шукурбеку с палкой в руке, думая при этом: «Он такой же человек, как и я, из мяса и костей». Когда мы подошли друг к другу, Шукурбек спросил:

— Кто ты?

— А вот сейчас узнаешь.

Я до такой степени был опьянен своей смелостью, что не видел неба и не чувствовал под собой земли. Я подумал. «Если ударить его палкой по темени, то вывалится мозг. Уж лучше ударю по ногам, чтобы потом связать и отвести его к начальнику стражи».

Но когда я поднял руку с палкой, этот могучий муж подскочил ко мне и схватил меня за горло. Не успел я пошевелиться, как он бросил меня оземь и сел мне на грудь. У меня помутилось в голове, и я захрипел. Он же приставил мне к горлу кинжал английской стали и сказал:

— Ты не назвал себя. Так ступай же в ад безымянным!

— Я чужестранец и странник, — был мой ответ.

— Что заставило тебя рисковать жизнью и подставлять себя под удар кинжала?

— Бедность, лишения и жажда золота привели меня на этот гибельный путь.

— Откуда ты? — продолжал он спрашивать.

— Из Байсуна.

— Зачем покинул родные места?

— Чтобы получить образование.

— Кто внушил тебе злой умысел против меня?

— Начальник стражи объявил, — отвечал я, — что даст сто динаров тому, кто приведет тебя. И я из-за своих лишений и бедности решил сразиться с тобой, надеясь схватить тебя и обеспечить себе пропитание и учение.

Задыхаясь, я еле выдавливал эти слова, так как он был настолько тяжел, что казалось, будто скала придавила меня. Он сжалился надо мной и сказал:

— Правду говоришь, слышал я об этом объявлении. Ты невинный странник, и это нападение можно простить ради твоей бедности, ибо голодный нападает даже на льва. Я дарую тебе жизнь с условием, что ты ненадолго пойдешь со мной. Ты должен принять мое предложение, а затем, покинув Бухару, утром же вернуться в родные края.

Я, рыдая, стал умолять его и клясться, что выполню любое его желание. Тогда он встал с моей груди и освободил меня. Трепеща от страха я пошел за ним. Он вошел в медресе Кукальташ[170], остановился перед одной кельей и позвал кого-то. Вышел встревоженный студент и пригласил нас внутрь. Мы вошли, сели. Студент зажег светильник, потом принес вино и фрукты. Шукурбек спросил:

— Есть у тебя продукты, чтобы сварить плов?

— Кое-что есть, — был ответ.

— Этого мало для нашего гостя, — сказал Шукурбек. — Пойди к мяснику, возьми побольше продуктов и приготовь приличное угощение. Я тоже очень проголодался.

Студент вышел, вскоре вернулся со всем необходимым для плова и принялся готовить. Я же преодолел свой страх и начал приходить в себя. Мы стали беседовать о том и о сем, и каждый из нас рассказывал о своей отваге и доблести. Я рассказывал об охоте, о борьбе, о том, как я поднимал ослов и лошадей, но он не поверил, считая, что я не способен на это и предложил:

— Если ты говоришь правду, встань, схвати меня поперек спины и попробуй сдвинуть с места.

Я встал, подошел к нему и, обхватив за спину, стал тянуть. Но сколько я ни старался, он не шелохнулся, словно все его члены были из стали и железа. Я выбился из сил и кровь пошла у меня носом. Говорил же я тебе, — сказал он, — что ты говоришь неправду и у тебя нет силы и мощи. Об этом я догадался по тому, как ты шагал, ибо шаги твои не были тяжелы. А у сильного мужа шаг бывает тяжелый.

Потом он взял пригоршню золотых монет и предложил:

— Если ты одолеешь мою левую кисть и согнешь руку, то возьмешь это золото себе.

Надеясь получить золото, я стал разжимать его лапу, но это был напрасный труд. Я согнулся в три погибели, а рука его оставалась прямой, словно вбитый в стенку кол. Наконец он схватил мою руку и сжал ее своей.

Мне показалось, что пальцы мои вдавливаются вдруг в друга и распадаются на куски. Невольно я издал громкий звук с обеих сторон. Он рассмеялся, отпустил мою руку и милостиво сказал:

— С такой силой больше не притязай на доблесть и попусту не преграждай мужам пути, ибо потеряешь зря голову.

Потом он угостил меня по-приятельски и дал пятьсот дирхемов с напутствием:

— Вот тебе на расходы. Забирай их и покинь Бухару. А то тебя могут еще раз околпачить и внушить мысль убить меня, и уж тогда не видать тебе пощады.

Я взял деньги, пошел к начальнику стражи и рассказал ему обо всем. Он подарил мне халат и отпустил. Я же не счел возможным оставаться более в Бухаре и вернулся в родные края. Никогда в жизни не видел я такого силача.

[Смысл этого рассказа таков, что муж, если он даже очень силен, не должен пренебрегать врагом, полагаясь на свою мощь.

«Бог, сотворивший высоты и низины,

Сотворил руку, которая сильнее любой другой руки».

Если в силу своего внутреннего зова человек с сильным характером даже вынужден поступать дурно, например, грабить, то цель его не должна ограничиться этим, напротив, он должен делать все это из добрых и благих побуждений, чтобы покровительствовать бедным и страждущим, чтобы этими благородными поступками загладить свои дурные деяния. Например, если он перенесет добро скупого мерзавца в дом благородного с большой семьей, то такой поступок не останется без воздаяния.]

Еще раз о благородстве хищников, в особенности льва

Некий молодой хаджа, из рода Хаджа-Мухаммада Аскафа, рассказывал:

— Дом мой был расположен на окраине, в южной стороне Бухары. Однажды я отправился в поле за топливом и сложил в разных местах вязанки. Так я оказался вдали от людских жилищ. К вечеру я решил собрать все вязанки, связать вместе и вернуться домой. Вдруг передо мной появился разъяренный лев, от страха перед которым трепетал Лев на небесах[171].

Он мчался ко мне огромный, как буйвол. От страха и ужаса у меня застыла кровь в жилах, а сам я словно прирос к месту. Я слышал ранее, что лев щадит того, кто при встрече с ним говорит ласковые речи и целиком отдает себя в его власть. В страхе за свою жизнь я упал навзничь на землю и стал говорить заплетающимся языком:

— Душенька лев, сжалься надо мной, не окропляй своих лап моей кровью, я не злоумышлял против тебя, я здесь только ради своего хлеба насущного.

С этими словами я показал на вязанку дров. Убедившись в моей покорности, лев успокоился, подошел поближе, осмотрел все место вокруг меня и удостоверился, что у меня нет ни ружья, ни стрел, ничего кроме пилы и большого серпа. Тогда он сел передо мной на задние лапы, начал разглядывать меня сонными глазами, осматриваясь по сторонам и шевеля хвостом. Я догадался, что он расположен ко мне, набрался смелости и рассыпался в любезностях. Тогда лев стал на все четыре ноги и подошел ко мне без опаски с опущенной головой и пал передо мной на землю. Все это он делал для того, чтобы мое сердце не разорвалось от его ужасающего вида. Лев начал рыдать и стонать, делал мне лапой знаки подойти ближе. От ужаса я не понимал его жестов, он положил мне на плечо лапу. Мне показалось, что на меня взвалили мельничный жернов. Лев же потянул мою руку лапой и положил ее на свою заднюю ногу. Я понял, что он страдает от боли и просит меня излечить его. Осмотрев ногу, я увидел, что в нее вонзилась и застряла между когтями веточка, от которой получилось нагноение. Лев знаками просил меня извлечь ее.

Увидев врага в таком состоянии, я перестал чувствовать страх, застывшая кровь моя пришла в движение, покинувшие было меня силы вернулись вновь. Я вытащил из кармана нож и осторожно, внимательно, чтобы не вывести льва из себя, извлек из лапы щепку длиною с палец. Из раны начала сочиться кровь. Лев от боли закрыл глаза и, скрежеща зубами, проливал слезы. Я поспешно высосал рану, выплевывая гной.

Затем, разорвав свою одежду, я обвязал рану куском материи, а потом стал почесывать грудь и спину льва. Лев поднял голову, посмотрел на перевязанную лапу и радостно побежал в том направлении, откуда пришел. Успокоившись и убедившись в своей безопасности, я собрал дрова, взвалил на спину и пошел своей дорогой. Не дойдя до селения, я увидел, что лев стремительно скачет по степи, вздымая клубы пыли, временами закрывающие его. Я испугался, что мне грозит беда, от которой я было избавился, что у льва обнаружилась другая, не замеченная мной рана, и что мне до самого утра придется заниматься врачеванием. Хоть бы ночь была лунная! Лев настиг меня в момент этих раздумий; через его шею была перекинута жирная овца, которая свесила голову и ноги, словно мертвая. Лев бросил овцу к моим ногам и тут же исчез.

Я посмотрел — овца еще живая, на ней нет даже царапинки, она только чувств лишилась от страха. Я сразу заколол ее, боясь, как бы она не околела дорогой. Тушу я притащил домой и провел в довольстве несколько дней.

[Смысл рассказа тот, что если кто-либо станет покорно просить тебя, будь он даже враг — ты не должен отказывать. Если кто-нибудь окажет тебе благодеяние, то тебе следует отблагодарить его тем же или добрым словом, ибо если ты не будешь выслушивать жалобы тех, кто зависит от тебя, и за добро будешь платить злом, дикие звери будут выше тебя.

Пишущий эти строки говорит:

«Правдивый и великодушный муж тот,

Кто великодушен и к старому, и к юному.

Слон не сражается с комаром,

Лев тоже щадит бедняка».]

Стихотворения

Отрывок из касыды

Мне говорил один мудрец, что шаху

Приличествует, по его размаху,

Дворцовые широко открыть двери

Для тех, кто сведущ в красоте и вере:

Философу, во-первых, ибо он

Глубинами познаний умудрен;

Врачу затем, чья колдовская сила

Одним дыханьем счастье приносила;

Затем за врачевателем идет

Провидец будущего — звездочет:

Потом певец, которого мы ценим

За то, что душу облегчает пеньем;

Потом писец, чья сладостная вязь

Между людьми устанавливает связь:

И, наконец, поэт, что дивной песней

Нас приобщает к высоте небесной.

Наличие любого из людей,

Подобных этим, — украшенье царства.

Властитель! Их душою овладей —

И ты добьешься возвышения царства.

Ведь ясно для раба и для царя,

Что дар людской дороже янтаря,

И никакое серебро и злато

Не будет здесь достаточною платой.

Так почему же молча ты глядишь

На то, что твой слуга Ахмад Дониш,

Который — и мудрец и врачеватель,

Который — и писец, и прорицатель,

Тот самый ослепительный Ахмад,

В чьем дивном пенье соловьи гремят,

Что гением поэта обладает,

В твоей стране, как нищий, прозябает?

Зачем все дни его омрачены?

Зачем от горя взгляд его тяжел?

И отчего огни его черны,

Тогда как бел его литой котел?

Зачем бесстрашно смотришь ты, эмир,

На то, что возмущает целый мир?

Я средь поэтов — голос боевой!

Кто одолел меня певучей речью?

Средь мудрецов слыву я «головой», —

Какая мысль не шла ко мне навстречу?

Орла превыше и мудрой змеи, —

Во мне кипят могущества мои.

Но если стал я нищ — не диво это!

Суди царя по бытию поэта.

Стихотворение во славу Санкт-Петербурга

Нет, это не земля — седьмое небо это:

Тут что ни здание — звезда или комета!

Не знают темноты здесь ночи, — словно дни…

Тут светом в пузырях проезды освещают,

А люди от светил себя не отличают,

Столь дивны и чарующи они.

Аделине Патти

Вот легкою стопой, чуть приподнявши платье,

Венерою в мехах идет актриса Патти.

Все замерло, она лишь бровью повела —

И звуки полились по золотой палате…

И мы вздохнули все. Вдруг трепет серебра

Из горла соловья, на сладостном раскате,

Пронесся по толпе, как по ночным садам…

А сердце гурии гремит сердцам: «Пылайте!»

Словарь

Аджамцы (Аджам) — в большинстве стран Ближнего Востока так назывались, в отличие от арабов, все персоязычные народы.

Азан — призыв к молитве, возвещавшийся обычно специальным лицом (муэдзином) с «небольшого минарета или небольшой возвышенности, находящейся вблизи мечети.

Азраил — ангел смерти.

Амин — должностное лицо, наблюдавшее за порядком на базарах.

Ахунд — один из высших титулов ученых.

Аят — стих Корана.

Банг — род опиума из конопляных листьев и белены.

Баяз — сборник стихотворений различных поэтов.

Бейт — два полустишия.

Би(й) — титул приближенных эмирского двора.

Вакил — уполномоченный какой-нибудь стороной при рассмотрении юридических вопросов.

Вакф — добровольное пожертвование или дарение доходов от имущества для осуществления религиозных или общественно полезных целей. Дар совершался обычно в пользу какой-нибудь мечети, строительство медресе или па содержание бедных студентов. Имущество вакфа в известной мере считалось священным и не подвергалось конфискации. Однако, как отмечает Ахмад Дониш, доходы от вакфа редко расходовались по назначению, большей частью ими пользовалась кучка тунеядцев — представителей духовенства.

Везир — министр.

Везират — министерство.

Газ — мера длины, равная одному аршину.

Газы — воин или доброволец, участвующий в религиозных войнах против ^неверных.

Дабир — секретарь двора.

Дахьяк — денежная премия, выдаваемая студентам медресе из доходов вакфа. Видимо, онa была учреждена при Тимуре.

Джал — незаконный, принудительный налог.

Джизья — вид обязательного налога, которым облагались все лица немусульманского происхождения.

Джихад — религиозная воина против неверных.

Див — злой дух, демон, дьявол.

Диван — канцелярия эмира, где собирались на совещание высокопоставленные лица.

Додхо(х) — один из высших титулов приближенных эмирского двора.

Закат — подать, взимаемая ежегодно с владельцев стад.

Зар — мера длины, равная одному аршину.

Иблис — демон.

Имам — предстоятель на молитве у суннитов, обычно читающий ее вслух; за ним рядами стоят «правоверные», повторяя про себя слова молитв и совершая положенные ритуальные телодвижения в соответствии с движениями имама.

Инок — титул лица, особо близкого к эмиру.

Казий — духовный судья, действовавший по законам шариата. Судьи в Бухарском эмирате не выбирались, а назначались административным путем.

Калам — кисть художника или ручка для письма, сделанная из камыша.

Каламдан — пенал для хранения каламов.

Кафир — неверный, немусульманин.

Кулах — своеобразный головной убор дервишей и суфиев.

Кушбеги — дословно — начальник двора. При последних бухарских эмирах кушбеги управлял почти всеми государственными делами ханства и являлся как бы премьер-министром эмира.

Мазар — место погребения святого.

Ман — мера веса, равная в Средней Азии 8-10 пудам.

Минбар — кафедра, трибуна.

Мираб — должностное лицо, наблюдавшее за распределением воды в сельских местностях.

Михраб — место в передней части внутренней залы мечети, где во время молитвы стоит имам. Оно обращено к западу, к священному городу Мекке.

Мударрис — преподаватель высшего конфессионального учебного заведения (медресе).

Myниш и мушриф — для ведения личной корреспонденции эмира при нем существовали два секретаря. Один назывался мунши, второй — мушриф. Первый являлся личным секретарем эмира и писал от его имени все деловые распоряжения на посылавшиеся эмиру донесения разных официальных лиц и на частные просьбы и жалобы; второй по распоряжению эмира писал записки заведующему вещевым складом о выдаче тому или иному лицу жалованного платья, оружия и пр.

Мутавалли — лицо, ведающее хозяйственными делами в медресе.

Муфтий — законовед, в его функцию входило соблюдение правосудия путем составления и рассмотрения «фетва», т. е. постановления, основанного на шариате. Он был как бы экспертом того, как в том или другом случае смотрит на дело шариат, и этим самым он облегчал судье принятие решения.

Мухтасиб — ответственное лицо, которое должно было стоять на страже закона, способствующего добру и предотвращающего зло. Он наблюдал также за исполнением религиозных предписаний населением.

Муэдзин — служитель мечети, призывающий мусульман к молитве. Муэдзин должен был обладать сильным и приятным голосом. Поднимаясь на минарет или возвышенность, вблизи мечети, он нараспев, в полную силу голоса, возвещал о молитве.

Мюрид — последователь или слуга духовного наставника — шейха или пира.

Надим — приближенный и фаворит эмира.

Наиб — дословно: заместитель. Один из первых везиров эмира.

Намаз — пятикратная ежедневная молитва, обязательная для всех мусульман.

Нукер — простой воин нерегулярных войск; слуга.

Парвоначи — особый титул приближенного эмира.

Пир — дословно: старец; основатель какой-либо религиозной секты или просто духовный наставник.

Пост — религиозный мусульманский обычай. Во время месяца рамазана мусульмане должны в течение целого дня (примерно с 4-х утра до 8-ми часов вечера) воздерживаться от всякой еды и питья.

Раис — (в средние века — мухтасиб) лицо, карающее за преступления, связанные со злостным нарушением мер веса и длины, несоблюдение тех или иных обрядов религии, незнание молитв и т. п.

Сейиды — титул определенного общественного сословия. Сейиды считали себя потомками пророка Мухаммада от его дочери Фатымы и ее мужа Алия.

Сер — мера веса, равная, примерно, 3,5 кг.

Сунниты — приверженцы сунны — постановлений и предписаний Мухаммада, его действий и слов, сохраненных преданием и служащих руководством для правоверного мусульманина.

Суфа — небольшое возвышение, выложенное из глины или кирпича.

Танап — (правильнее: танаб) — земельная мера, различная в разных районах: от 1/4 до 1/2 гектара.

Танга — денежная единица в Бухарском эмирате.

Танхо — система временных земельных пожалований служилому сословию взамен жалованья или в дополнение к получаемому довольствию (у военных).

Тафсир — текстуальное толкование Корана. Тафсир является разделом богословской науки.

Той — празднество, устраиваемое по случаю бракосочетания или обрезания.

Туксабо — один из военных титулов.

Тура — титул сыновей Бухарского эмира.

Улемы — (точнее: уламо) — должностные духовные лица, например: ученые теологи, законоведы, преподаватели медресе и др.

Устад — учитель.

Утup — буквально: одна десятая; налог, взимаемый с урожая крестьян.

Факих — мусульманский правовед.

Фарсанг (или фарсах) — расстояние, равное, примерно, 8 км.

Фетва — постановления, основанные на шариате. Даваемая муфтием фетва являлась юридическим документом при решении спорных вопросов в суде и в других местах.

Хаддж — паломничество в священный мусульманский город Мекку (Саудовская Аравия), где находится главная святыня ислама — храм Каъба.

Хаджа — общественная группа, считавшаяся потомками арабских завоевателей и пользовавшаяся всеобщим уважением.

Хаджи — человек, совершивший паломничество в священный город Мекку (Саудовская Аравия).

Хаджиб — дворцовый привратник.

Хадис — изречение, приписываемое пророку Мухаммаду.

Ханака — обитель, где жили суфии и дервиши.

Харадж — налог, взимаемый с завоеванных владений.

Харвар — груз в несколько пудов.

Хиджра — (хиджрат) переселение Мухаммада из Мекки в Медину 16 июля 622 г. Эта дата стала началом мусульманского лунного летоисчисления.

Хутба — религиозная проповедь.

Шайтан — черт, демон.

Шариат — отвлеченное юридическое понятие, в которое совместно входят элемент религиозный и элемент юридический. Мусульманские законоведы шариат считали божьим законом, основанным на Коране и высказываниях Мухаммада.

Шииты — представители мусульманской секты, которые считали Алия (зятя пророка): единственным законным преемником Мухаммада. Начиная с XVI в. шиизм стал официальной религией Ирана.

Чарык — обувь из грубой необделанной кожи, которую носили в горных районах.

Эшикагабаши — титул приближенного эмирского двора.

Ясаул — низший должностной чин для лиц, находящихся на службе у наместников и придворных.

Примечания

1

Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями, М. 1951, стр. 305.

2

К. Маркс и Ф. Энгельс. «Манифест Коммунистической партии», М. 1955., стр. 8.

3

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. т. XXI, стр. 211.

4

В скобках указываются страницы данной книги.

5

Ахмади Дониш, Парчахо аз «Наводир-ул-вакоеъ» [Отрывки из «Редкостных событий»]. Сталинобод, 1957 г. стр. 104.

6

Мир Атаджан Мир Изамов-был одним из даровитых музыкантов-тамбуристов. В последние годы жизни Ахмад Дониша он был своими учителями введен в круг писателя и часто принимал участие в музыкальных и литературных вечерах, устраивавшихся в его доме. Мир Атаджан поведал нам много интересного об Ахмаде Донише, о чем мы когда-нибудь расскажем подробнее.

Мир Атаджан Мир Изамов скончался в 94-летнем возрасте в мае 1957 года в городе Бухаре.

7

Отрывки из «Редкостных событий», стр. 105.

8

Там же.

9

Эмир Даниил — второй бухарский эмир из династии Мангитов, правивший в 1758–1785 гг.

10

Узбеки — здесь и в других местах автор под словом «узбек» «узбеки» имеет ввиду Мангитскую династию бухарских эмиров и всю феодальную верхушку того времени.

11

Эмир Масум (Благочестивый) — Прозвище эмира Шахмурада, правившего в 1785–1799 гг. Это прозвище дано ему за его якобы богобоязненность и приверженность к суфизму. В действительности этот набожный и внешне благочестивый эмир пролил немало крови внутри страны и вел грабительские войны за крепление центральной власти Бухарского ханства.

12

Арк — древняя крепость в Бухаре, построенная в VI–VII вв. н. э. Городская резиденция бухарских правителей, где были сосредоточены часть государственного аппарата и военное ведомство эмирата. В настоящее время в Арке открыт Бухарский областной краеведческий музей.

13

Джилавхана — площадка перед воротами Бухарского Арка.

14

Хайдар — сын эмира Шахмурада, правивший в Бухаре в 1799–1826 гг.

15

1784/85 г.

16

Всеобщий курунут — (курунуш — узбекское слово: прием, обозрение) — открытый торжественный прием во дворце эмира.

17

…совершал походы под знаменем священной войны к границам Ирана — имеются в виду походы Шахмурада против Ирана в 1789–1790 гг. Как правоверный мусульманский государь он считал эту войну, целью которой являлся якобы разгром шиитов Ирана, священной. В результате этого похода эмиру Шахмураду удалось захватить город Мерв и расширить территорию Бухарского ханства до границ Ирака.

18

30 ноября 1800 г.

19

1749/50 г.

20

2 декабря 1800 г.

21

Ханифитский толк — один из четырех основных толков мусульманских традиционалистских школ. Его основателем был крупный мусульманский законовед Абу Ханифа. Его деятельность относится ко II в. Хиджры. Он был одним из выдающихся деятелей мусульманского права и после смерти Мухаммада сделал очень много для укрепления религии. Поэтому Ахмад Дониш называет его «реставратором» религии.

22

Суннитский толк — основное направление в религии ислама, основанное на высказываниях Мухаммада и священных преданиях.

23

1775–1827 гг.

24

29-го октября 1827 г.

25

11-го июля 1797 г.

26

19 декабря 1810 г.

27

Начало апреля 1828 г.

28

Дочь лозы вынуждена была сидеть за завесой добродетели — обычный восточный троп. Дочь лозы — вино, которое в Средней Азии изготавливается, в основном, из винограда. Автор иносказательно говорит, что в дни правления эмира Шахмурада употребление вина было запрещено.

29

…в новой тегеранской «Равзат-ас-сафа» — автор имеет в виду историческое сочинение видного иранского ученого Ризакулихана Хидаята, написанное в XIX в. Однако, события, о которых идет здесь речь, не упоминаются в этом произведении. Видимо, автор пишет об этом произведении понаслышке.

30

… Царили дешевизна, обилие продуктов и благоденстше — Характеризуя период правления эмира Насрулло, автор порой явно идеализирует его. Это, видимо, было необходимо ему для более резкой критики эмира Музаффара. Эмиру Насрулло, правда, силой оружия и крайней жестокостью удалось укрепить центральную власть ханства. Но от этого положение трудящихся масс нисколько не улучшилось. Покойный профессор А. Семенов, характеризуя этого эмира, пишет: «…Насрулла отличался необычайной лютостью и кровожадностью, за что бухарцы называли его «эмири кассоб», т. е. эмир-мясник. Он ознаменовал свое длительное правление неслыханными злодеяниями, казнями, вероломством, величайшей бесчестностью и корыстолюбием. Из всех Мангитов на бухарском престоле этот эмир был наиболее порочной фигурой. Гордясь своим призрачным могуществом, эмир Насрулла не считался ни с какими правилами международных взаимоотношений: попавшие в Бухару английский посол, полковник Стоддарт, капитан Кополли, один турецкий военный инструктор, посланный в Бухару, двое итальянцев, приехавших г, Бухару за греной и др. — все они были брошены в ужасную бухарскую тюрьму и после длительного пребывания в ней зарезаны на площади перед арком (на так называемом Регистане). В своем стремлении сломить господство узбекской знати и некоторых элементов вообще эмир Насрулла не останавливался ни перед какими мерами.» (А. А. Семенов. Очерки центрального административного управления Бухарского ханства позднейшего времени. Труды института истории, археологии и этнографии АН Таджикской ССР, Сталинабад, 1954, стр. 3–4. Объяснения некоторых терминов в данной книге заимствованы также из этой ценной работы).

31

Мазан — название месяца солнечного мусульманского календаря, соответствует 22 сентябрю — 22 октябрю.

32

Сентябрь — октябрь 1860 г.

33

1 июня 1806 г.

34

Кармина (или Кермине) — город неподалеку от Бухары, который со времени эмира Музаффара стал второй резиденцией бухарских правителей. В Кармине обычно жили наследники престола.

35

23 сентября 1860 г.

36

Мавераннахр — так называли арабы в древности области, находящиеся за рекой Аму-Дарьей.

37

Фаридун и Афрасияб — имена легендарных царей древнего Ирана и Турана, прославившихся отвагой и доблестью.

38

Гур — название страны, смежной с Кандагаром (юго-запад Афганистана).

39

Горы Арафа — название горы близ Мекки, где паломники совершают молитвы во время посещения Мекки.

40

Бросание камешков — обряд паломников Мекки, которые в конце своего посещения бросают священные камешки в определенное место в местности Мина.

41

Сафа и Марва — название двух гор в Мекке, стоящих в 200-х метрах друг от друга. Паломники обычно проходят это расстояние бегом.

42

Где текут ручьи — эпитет, прибавляемый обычно к раю.

43

Священная война состоит в том, чтобы убить суннитов — религиозная война считается священной, когда сунниты — правоверные мусульмане — убивают неверных. Устами Шерали Ахмад Дониш еще раз подчеркивает бессмысленность войны, объявленной эмиром и духовенством русской армии. И лишь поэтому, говорит Шерали, теперь следует убивать только суннитов, принесших столько бедствий народу.

44

Самаркандская река — имеется в виду река Зеравшан, протекающая к северу от города Самарканда.

45

Чупан-ата — небольшая возвышенность к юго-востоку от города Самарканда.

46

Кукташ — небольшая возвышенность в западной части города Самарканда, где находилась крепость. Во времена Тимура в этой крепости стоял его трон, сделанный из синего камня (отсюда узбекское название местности Кукташ).

47

Кеш — древнее название города Шахрисябза (Узбекская ССР).

48

Кенагасия — в эту область входили некоторые районы Сурхандарьинской области Узбекской ССР. Окончательное подчинение мятежных феодалов этих областей центральной власти Бухарского ханства произошло в период правления змира Насрулло в 1858 г.

49

Имеется в виду русско-турецкая война в 1853–1856 гг.

50

Здесь Ахмад Дониш пишет о своей первой поездке в Петербург в 1857-58 гг.

51

Здесь автор рассказывает о своем путешествии в Петербург в 1869–1870 гг.

52

Царевич — сын эмира Музаффара Абдульфаттах. Послом в этой поездке был Абулькасим — брат жены эмира, (см. главу: «Рассказ о путешествии Абулькасим-бия в Россию», стр. 125–132 настоящей книги).

53

Перед намазом (пятикратной молитвой) по мусульманскому обычаю совершается обязательное омовение.

54

Наместники Самарканда — имеется в виду губернатор бывшего Самаркандского уезда, назначаемый туркестанским генерал-губернатором.

55

Джади — название месяца мусульманского солнечного календаря (22 ноябрь — 22 декабрь). Переводчиком во время этой поездки был Казимбек Абиддинов, о котором Дониш отзывается очень хорошо.

56

А если я заговорю о землях — эмир Музаффар поручил своему послу вести переговоры с российским императором о возвращении Бухарскому ханству части земель, вошедших в состав России согласно договору 1868 г. Еще в Ташкенте генерал-губернатор Кауфман говорит послу о нежелательности постановки этого вопроса перед императором сразу-же после заключения мирного договора. Это было тем более неуместно, что император решение всех вопросов, связанных с Туркестаном, передал на усмотрение генерал-губернатора.

Вести речь «о землях», значит заявить императору о просьбе Бухарского эмира.

57

Повелитель правоверных (эмир-ал-Мумшин) — титул халифов арабской империи, считавших себя повелителями мусульманского мира. Бухарские эмиры, называвшие Бухару опорой ислама, так же претендовали на духовное господство над мусульманским миром.

58

Сделать подарки взамен привезенных тобой — имеются в виду драгоценные подарки, присланные Бухарским эмиром через своего посла русскому императору.

59

Хамал — первый месяц весны и начало года солнечного мусульманского календаря. Начинается 22 марта.

60

Здесь речь идет, видимо, о встрече английского посла с посланником Бухарского эмира.

61

Бу Али — Абу Али Сина (Авиценна).

62

Дост-Мухаммад — правитель Афганистана. В 1839 году, после поражения в междоусобной войне, покинул Афганистан и прибег к помощи эмира Насрулло. Однако последний отказал ему в помощи и держал его под надзором. Летом 1840 года эмир Дост-Мухаммад вернулся в Афганистан.

63

…Мусорщик в облике человека — в оригинале текста идет игра слов. Слово «каннос» кроме «мусорщика» имеет значение «человекоподобный», слово «нос» — «человек»; таким образом, автор хочет подчеркнуть, что «человекоподобный» («каннос» выступает в облике «человека» («нос»).

64

Крепость — имеется в виду крепость Казалинск. Город под этим названием находится ныне в Казахской ССР.

65

Яфет — имя третьего сына пророка Ноя.

66

Насириддин-шах — иранский шах из династии каджаров, правивший с 1848 до 1896 г.

67

Кеяниды — кей — прозвище легендарных царей древнего Ирана: Кейкавус, Кейхосрав, Кейкубад, Кейлухрасб и другие.

68

…не вывозили рабов из Ирана и не продавали их — в первой половине XIX в. отдельные туркменские племена нападали на населенные пункты восточного Ирана и Афганистана с целью грабежа и захвата пленных, которых они привозили в Бухару и продавали как рабов. После присоединения Средней Азии к России, договором от 1868 года, бухарский эмир обязался запретить в своих владениях продажу и содержание рабов. Картина «средневекового рабовладения» с большим мастерством изображена в романе С. Айни «Рабы».

69

Новая «Раузат-ас-сафа» Ирана — см. примеч. к стр. 43.

70

апрель-май 1868 г.

71

Вода и пища жителей Бухары стали как бы запакощены мухами — буквальный перевод таджикского идиоматического выражения, т. е. жителям Бухары стало трудно жить.

72

Заххак — имя легендарного чудовища — царя Древнего Ирана, отличавшегося своей жестокостью и кровожадностью Его происхождение относят к арабам.

73

Бу-Али — речь идет об Абу Али Сине (Авиценне).

74

Баязид — речь идет о Баязиде Бастами, крупном суфии IX в. (ум. в 875 гг.)

75

Город Лота — по религиозному преданию в давние времена жил пророк по имени Лот. Он женился на девушке из племени неверных и, предаваясь плотским наслаждениям, забыл о боге. Жители его владений занимались прелюбодеяниями, вели непристойную жизнь с мальчиками. Аллах, узнав об этом, приказал Джабраилу (апостолу Гавриилу) уничтожить каменным градом и огненным дождем страну Лота со всем его населением. Ахмад Дониш здесь имеет в виду это предание.

76

Перед молитвой или намазом мусульманин обычно совершает омовение. Автор подчеркивает здесь нечистоплотность и неискренность молящихся за эмира.

77

Хайдар — (арабское слово — дословно: лев) прозвище Али, четвертого из четырех Халифов после пророка Мухаммада.

78

В арабском начертании буквы этих слов дают дату 1288/ 1871 г.

79

т. е. эмира Насрулло.

80

Туран — древнее название областей, находящихся по правому берегу Аму-Дарьи (Туркестан).

81

Празднование Навруза — празднование нового года у таджиков, иранцев, афганцев, а также некоторых народов Ближнего и Переднего Востока. Начинается оно 22 марта.

82

Маснави — знаменитая поэма известного поэта суфия Джалалиддина Руми, которую у суфиев было принято читать нараспев.

83

Султан Махмуд — имеется в виду газневидский правитель Султан Махмуд (годы правления: 998-1038).

84

Абдульахад — сын эмира Музаффара, предпоследний Бухарский эмир, правивший в 1885–1910 гг.

85

…в третий раз отправиться в составе посольства в столицу империи — здесь речь идет о третьей поездке Ахмада Дониша в Петербург в 1873–1874 гг.

86

…после победы России над Хорезмом — после похода русских войск на Хиву, мирным договором от 12 августа 1873 г., хивинский хан признал себя вассалом русской империи и лишился права вести самостоятельные внешние сношения.

87

… у императора готовилось какое-то празднество — имеются в виду торжества по случаю бракосочетания дочери императора Марии Александровны с английским принцем Альфредом. Подробному описанию этого торжества посвящена специальная глава в «Редкостных событиях»: «О посольстве Абдулькадыра и описание диковинок русского празднества» (см. стр. 133–145).

88

Казимбек — тот же Казимбек Абиддинов, который был переводчиком бухарских послов во время их поездки в Петербург в 1869/70 гг.

89

Кауфман И. П. — Генерал-губернатор Туркестана в период 1867–1882 гг.

90

…сын Виктории, императрицы Индии — королева Великобритании Виктория (1837–1901 гг.). В 1876 году была объявлена и королевой Индии.

91

т. е. Мария.

92

…по христианскому летоисчислению названа в последнем бейте — по хронограмме получается дата 1870. Здесь допущена неточность в дате самим автором. Церемония бракосочетания состоялась в 1874 г.

93

…. Пропуск в тексте оригинала.

94

1885–1866 г.

95

…Я был в Нахрпае — Нахрпай — небольшой район в окрестности Бухары. Ахмад Дониш некоторое время исполнял там должность казня.

96

…некогда он принадлежал Руму. — Под словом Рум на Востоке часто подразумевалась Византийская империя.

97

Айн-аш-шифа — арабское слово, в переводе: источник исцеления.

98

…русское консульство… — Ахмад Дониш имеет в виду императорское Политическое Агентство России, которое было организовано в Кагане в 1885 г. как представительство России в Бухарском ханстве.

99

… династия Мангитов — династия, правившая в Бухарском ханстве с 1756 до 1920 г. Последний эмир этой династии Алим-хан, после победы Народной революции в Бухаре в 1920 г. (сентябрь), бежал в Афганистан.

100

Цитата приводится из Корана.

101

Абулмаони — дословно: Отец смыслов. Прозвище, обычно приписываемое индийскому поэту Бедилю, писавшему на фарси.

102

…заключенные в стеклянные сосуды со спиртом — речь идет, видимо, о Кунсткамере — музее, учрежденном Петром I.

103

«Собрание» — речь идет о Дворянском собрании, которое помещалось в нынешнем здании Ленинградской Государственной филармонии.

104

Ваджаб — пядь. Здесь речь идет о театральной сцене.

105

Самтур — Ахмад Дониш имеет в виду фортепьяно. Видимо, он принял клавиатуру рояля за отдельный музыкальный инструмент, положенный на стол.

106

…когда женщина садится или встает — речь идет о старинных женских платьях, видимо, о роброне — старинном круглом платье с фижмами и о кринолине — юбке на китовом усе или стальных обручах.

107

Колзаков — полковник Колзаков в поездке 1869-70 гг. сопровождал Бухарских послов от Ташкента до Петербурга.

108

Королева Виктория — см. прим. 69.

109

…большая река — речь идет о реке Неве.

110

Великий океан — имеется в виду Тихий океан. Автор ошибочно предполагает, что Нева берет свое начало из Тихого океана.

111

Макарьевская ярмарка — торговая ярмарка, ежегодно устраивалась тогда в Нижнем Новгороде.

112

…50 тысяч солдат — автор описывает Дворцовую площадь.

113

… из сверкающей бронзы — речь идет об Александрийской колонне на Дворцовой площади Ленинграда.

114

…где растут разные цветы и травы — автор пишет об эрмитажном садике в Зимнем Дворце (ныне Эрмитаж).

115

….и усадили на соответствующее место — торжества, о которых пишет автор, проходили в Георгиевском зале Зимнего Дворца.

116

Патти — Аделина Патти (1843–1909), известная итальянская певица (колоратурное сопрано). Она имела выдающийся успех на сценах Европы (в том числе и России) и Америки.

117

Мы были в зрелищном доме — здесь Ахмад Дониш пишет о представлениях Петербургского цирка.

118

Зайд и Амр — арабские имена, приводимые автором условно.

119

Башир и Халид — арабские имена, условно употребляемые здесь автором.

120

…на большой улице Петербурга речь идет о Невском проспекте.

121

Сады Ирема — название сказочного сада Рая.

122

Мани — основатель манихейской религии, и, по преданию, знаменитый художник (жил в III в. н. э.)

123

… дозволенном для себя — по мусульманскому шариату найденные вещи, если не обнаружен их владелец, считалось дозволенным присвоить.

124

Фаркдан — название двух звезд, расположенных в созвездии Малой Медведицы.

125

королева Виктория — см. прим. 69.

126

…падения Кабула — речь идет о войне 1878–1880 гг., когда Афганистан подпал под эгиду английских империалистов. В результате войны сильно пострадала столица Афганистана Кабул.

127

Керки — город находящийся ныне на территории Туркменской ССР. В то время — бекства эмирата.

128

Стремоухов — директор Азиатского Департамента Министерства Иностранных дел России в конце 60-х и начале 70-х годов прошлого столетия.

129

Асаф — имя легендарного везира пророка Соломона.

130

Этот рассказ Ахмада Дониша о его пребывании в Петербурге отсутствует в рукописи В — 716. Мы включили его по рукописи 2012, хранящейся в рукописном фонде АН Таджикской ССР.

131

Хаджи, в действительности, прожил в Египте несколько больше, занялся торговлей и завязал знакомство с египетскими женщинами. Описание его жизни и любовных похождений порой выходит за рамки приличия и поэтому опущено нами (Ред.).

132

По пути из Москвы в Ташкент Хаджи провел некоторое время среди казахов кочевников. Но всё это ему надоело, и он сбежал, обманув их бдительность. Эта часть рассказа также не заслуживает особого внимания, поэтому мы не приводим её (Ред.).

133

…ее столица — в сочинениях Ахмада Дониша все западные страны, в отличие от России, называются «Фаранги» или «Фарангистан». Здесь и в других местах при переводе по смыслу текста даны соответствующие названия.

134

Племя Ада — Ад — имя внука Ноя. По религиозному преданию, племя Ада было стерто с лица земли в результате невиданно сильной бури.

135

«Пределы прав родителей и мера неповиновения детей» — название главы из книги «Редкостные события».

136

Абулькарам и Асъад — имена детей Ахмада Дониша.

137

…я решил отправиться в дальнее путешествие — нам неизвестно о каком путешествии идет речь. Глава написана в конце 70-х годов. До третьей поездки автора в 1873-74 гг. в Россию он безвыездно жил в Бухаре. Возможно, в этот период ему предлагали выехать в какую-либо далекую страну Востока по государственному заданию.

138

…а по убеждению народа — через сто двадцать, — Ахмад Дониш здесь имеет в виду убеждение древних мудрецов Востока.

139

частные и вакфные библиотеки — речь идет о библиотеках богатых и ученых людей, а также оставляемых по завещанию в дар учебным заведениям.

140

Птица Анка — сказочная птица, якобы обитавшая в горах Кавказа.

141

«О несчастии мудрецов и счастливой доле глупцов», «О значении земных благ», «О неповиновении родителям и об их правах» — название глав из «Редкостных событий».

142

…вместе с другими детьми — видимо, мать Ахмада Дониша, как некоторые грамотные женщины того времени, учила у себя на дому маленьких детей письму и чтению.

143

«Чахар китаб» — дословно: «Четыре книги». Религиозно-дидактическая книга в стихах и прозе, предназначенная для начальной школы.

144

Тафсир Маулана Якуба — Тафсиром называется комментарий к Корану. Автором этого комментария является известный ученый, богослов Маулана Якуб Чархи (ум. в 1447 г.).

145

Бедиль — индийский поэт, писавший на фарси (1660–1721). Стр. 218.

146

Фатиха — начальная сура (глава) Корана, которую читают обычно в намазе (молитве).

147

Военное сословие — Ахмад Дониш в этой главе делит бухарское общество на три группы: 1) Ахли сайф («люди меча») — сюда входят эмир, везир, кушбеги, военачальники. 2) ахли калам («люди пера, калама») — государственные чиновники, учителя медресе, поэты, писцы и другие. 3) ахли хунар ва санъат («люди ремесла и искусства») — художники, строители, крестьяне, ремесленники и др. Первая группа людей — «ахли сайф» — здесь переводится как «военное сословие».

148

Мани — см. прим. к стр. 155.

149

Бехзад — знаменитый художник-миниатюрист конца XV — начала XVI вв.

150

Официальные науки — схоластические предметы, предусмотренные учебной программой медресе: мусульманское право, догматы ислама, формальная логика, схоластическое изучение арабской грамматики и т. п.

151

фикх — наука о мусульманском праве.

152

Наука о фетве — законоведение, наука, изучающая религиозные законы, действующие при решении спорных вопросов. (См. фетва).

153

Программные науки — предметы, предусмотренные учебной программой медресе.

154

…знание — почет в этом мире и слава в том, — изречение (хадис), приписываемое пророку Мухаммаду.

155

…слово «почет» одновременно означает «редкость» — здесь идет игра слов: «иззат» означает почет, редкость, исключительность.

156

Дониш имеет в виду схоластическое изучение грамматики по средневековым методам и утверждает, что человек может, в основном, говорить правильно и без изучения грамматики.

157

Отрывок приводится из произведения Бедиля-Абульмаони «Нукат».

158

Аруз — наука о метрике стиха.

159

виноград хусайни — сорт винограда — «дамские пальчики».

160

Нахшаб — старое название города Карши (Узб. ССР).

161

«О значении земных благ» — название главы из «Редкостных событий».

162

«Мухтасари викая» — книга по мусульманскому праву, которая являлась одним из основных учебных пособий в бухарских медресе.

163

Кожа булгари — русская кожа фабричного производства, своим высоким качеством отличалась от кожи кустарного производства бухарских ремесленников.

164

Байсун — районный центр в горной местности на юге Узбекской ССР. В то время бекство эмирата.

165

«Унсур» Бедиля — «Чахар унсур». («Четыре элемента») — философское произведение Бедиля, где, наряду с основными положениями книги, приводится много материала по биографии автора.

166

Рустам — имя легендарного героя-богатыря «Шах-намэ» и народных сказаний.

167

Шагад — брат Рустама, который путем обмана бросил его в колодец и убил.

168

Исфандияр — имя легендарного героя древнего Ирана.

169

Имеется в виду существующее в народе убеждение о том, что появлению рыси обязательно следует и появление льва.

170

Медресе Кукальташ — медресе, построенная в конце XVI в. и сохранившаяся поныне в Бухаре.

171

Лев на небесах — имеется в виду знак зодиака Лев.

Content

Ахмад Дониш
Путешествие из Бухары в Петербург

Ахмад Дониш и его творчество

Исторический трактат

Главы из книги «Редкостные события»

Рассказ о путешествии Абулькасим-бия в Россию

О посольстве Абдулькадыра и описание диковинок русского празднества

Рассказ о хаджи и о пользе путешествия

Рассказ о пучине Искандара и о том, как разбогател некий муж из Аджама

О правилах супружеской жизни и вражде свекрови

В назидание детям о пользе ремесел и занятий

Рассказы о тех, кто спасался от диких зверей

Рассказ о Шукурбеке

Еще раз о благородстве хищников, в особенности льва

Стихотворения

Отрывок из касыды

Стихотворение во славу Санкт-Петербурга

Аделине Патти

Словарь

Примечания