Светлана Волкова

Соавторы

1

Я боюсь пустых чашек. Не до смерти, конечно, но… Румяным здоровым людям такое сразу и не объяснишь. Вот если на столе в кухне стоит чашка, мне жизненно – просто жизненно в прямом смысле слова – необходимо, чтобы в ней было хоть что-нибудь, закрывающее её идеальное дно: чай, – лучше кофе, – или, на худой конец, обыкновенная вода. Даже скрепка подойдёт. Иначе я задыхаюсь, как хронический астматик: у меня синдром со сложным названием, но не сильный, а так, пара заскоков. Бывает и похуже. Ему, моему синдрому, всего пара лет, и с ним вполне можно жить. Я даже ходила к дорогущему психиатру, он долго бубнил про какие-то повторяющиеся бихевиоральные репертуары, обсессивно-компульсивное расстройство и прочую мутотень, но я поняла лишь одно: жить можно, если чашки НЕ пустые. Тогда я нормальный человек. Если чашки пустые – мне не вздохнуть, не выдохнуть и физически больно. Вот и всё. Мне для счастья надо всего три вещи: первое – чтобы меня все оставили в покое, второе – чтобы дали заниматься тем, чем хочу, и третье – да, чтобы чашки…

Белка купила чёрные квадратные кружки. Это на случай, если вдруг мы забудем плеснуть в них чего-нибудь – пустота не сразу станет заметна. Белка милая, заботится обо мне как может, но не понимает, что мозг-то не обмануть. Он – мозг – теперь натренирован, и чёрные ёмкости для него как триггер: только войду в кухню, глаза помимо воли сразу сканируют всё вокруг, а где-то в затылочной части уже ноет: чувствую, что в кружке ничего нет, даже сквозь её толстые стенки.

С родителями я не живу уже около трёх лет – с тех пор как окончила школу.

Они всегда разговаривали со мной другим голосом – растягивая слова, как будто я ненормальная. А я нормальная. Вот Белка это понимает. Если бы не она, мне было бы сильно плохо, и мой фарфоровый мир раскололся бы на треугольные осколки, которые я собирала бы в настоящей психушке. Белка подобрала меня в мои самые чёрные дни, когда жить не хотелось; когда мой парень Лёша сказал, что между нами был только дружеский секс и ничего более; когда маячило отчисление из института; когда квартира, которую мы снимали с двумя однокурсницами, стала мне настоящей тюрьмой, а возвращаться из Питера в Екатеринбург к родителям было равносильно персональной Голгофе; когда я выла по ночам и соседки по комнате, начитавшись дряни в интернете, заворачивали меня в мокрую простыню, понимая под такой карательной психиатрией первую помощь, а затем отпаивали меня водкой, потому что барбитуратов под рукой не было.

Вот тогда, у дверей деканата моего факультета прикладной математики, она подошла и сказала:

– Привет, ты Маша Келдыш? Я читала твой блог в сети. Хорошо пишешь.

Потом, не дав мне ответить, тряхнула угольной чёлкой и продолжила:

– Отчислили?

Я кивнула, скаламбурив что-то про то, что мой прикладной факультет жахнул меня прикладом по голове. Она даже не улыбнулась, только сказала, немного помолчав:

– Есть идея.

В тот же день я переехала к ней. У нас на двоих крохотная съёмная квартирка в Рыбацком, один диван и одна раскладушка, которыми мы меняемся каждую неделю, чтобы не убить спины. И пять книг за два с половиной года.

Мы с Белкой соавторы.

Общего у нас оказалось невероятно много (кроме моего заскока с чашками, конечно). Мы обе пошли в свои школы в шесть лет. Так получилось: Белка – потому что садик в Сланцах закрылся, и её не с кем было оставлять; а в школе – продлёнка, и можно не беспокоиться о том, что дитё шастает одно по улицам. А я – потому что к шести годам знала наизусть все буквари и учебники за начальную школу. Я вундеркинд. Но ленивый и своенравный. Родителей я измучила характером, бабка вообще отказалась со мной сидеть, вот меня и «сдали» в школу для таких же лобастых. В классе оказались одни придурки. У Белки, кстати, тоже. Я думаю, мы начали писать фэнтези отчасти и потому, что детство наше закончилось в шесть лет. Мы обе не доиграли, недохныкали, недокапризничали, недопускали слюнки на воротнички и недостучали лопаточками по голове сопливых сверстников в песочницах. Теперь вот стучим по головам читателей. То, что нас угораздило выбрать один институт – большое маленькое чудо: иначе мы бы не встретились. Я поступила в шестнадцать лет, Белка в семнадцать. У нас разница в возрасте четыре года, и к моменту моего поступления Белка уже имела в кармане диплом бакалавра и штурмовала магистратуру. Белка умница: поставила себе цель её закончить – и закончит, даже спорить нечего. А я слетела с первого курса – из-за лени, инертного дебилизма и той истории с парнем. Сейчас я учусь в другом вузе и о своей прикладной математике вспоминаю с адекватной иронией и без ностальгической икоты.

Ещё у нас с Белкой одинаковые вкусы в еде. Мы обе любим сырники и борщ. Пища не диетическая, конечно, но невероятно вкусная. А талия ничуть не страдает: у нас иногда бывает такое безденежье, что мы делаем бутерброды с огурцом, и счастливы как идиотки. Белка говорит, что, когда мы сможем прокормиться одной литературой, тогда и разжиреем. Нарочно разжиреем, в контрпамять о наших первых голодных писательских годах.

А вот в одежде у нас вкусы разные. Я люблю хиппозное, хотя умники утверждают, что, когда из-под пятницы торчит суббота, пёстрое сверху и много длинных бус – это стиль бохо. Я – королева винтажных барахолок. А Белка любит носить всё чёрное, от трусов до шапки. Ей идёт. Я подарила ей цветастую футболку с принтом из «Игры престолов», она поносила её день, потом бросила в стиральную машину вместе с остальными шмотками. А так как остальные шмотки чёрные, то и футболка полиняла, конечно. Белка демонстративно охала, но, я думаю, то был спектакль для меня, а на самом деле она намеренно так сделала, чтобы всё у неё чёрным оставалось. Ну и ладно. Я не приставала к ней. Она не гот, не эмо, просто вкус у человека такой. А вообще, Белка светлая личность. Светлее меня раз в сто. И пишет, кажется, лучше, хотя призналась мне, что завидует моему таланту. Говорю же, светлая.

А ещё у Белки есть тайна. Какая – не говорит. При том, что секретов друг от друга у нас нет, право Белки на тайну я никогда не оспаривала. Даже немного завидовала ей – у меня вот никакой тайны нет, я примитивна и пресна. В общем, не будь я такой загнанной своими проблемами и переклином с пустыми чашками, я бы тоже придумала себе какой-нибудь наворот. Например, что мой биологический отец – бывший министр обороны Мьянмы, сгноённый подлой хунтой в сыром каземате стольного града Нейпьидо за разделённую народную любовь. Но в зеркале я вижу не смоляные волосы и раскосые индокитайские глаза, а пугливую мордочку среднестатистической русской тиражности, с обычными серыми глазюками, русым вороньим гнездом на голове и таким скучным славянским носом, что о загадочной Мьянме и мечтать нечего. К тому же, мой биологический папаша, сваливший от матери, когда я была совсем ещё пупсом, не харизматичный восточный силовик, а тихий екатеринбургский пьяница. В общем, тяжело у меня с тайной. Пусть хоть у Белки будет. Когда-нибудь она не выдержит и сболтнёт, я её знаю, и окажется, что она какая-нибудь Фея Драже или что у неё в биографии семь загадочно умерших мужей – разной национальности, роста и веса, но все как один с родинкой на левой ягодице (для тайны).

Ещё Белка пахнет зелёным яблоком и корицей, и когда я чую этот запах где-нибудь вне дома, то моментально добрею, даже если зла. Как будто Белка рядом. Значит, всё хорошо. А сама я ничем не пахну. Разве что детским мылом, потому что другое не переношу.

Издатель долго ныл, чтобы мы взяли один псевдоним на двоих, обязательно мужской – это, мол, двигает продажи, но мы гордо отказались. Да, для подросткового фэнтези надпись на обложке «Белла Закревская и Мария Келдыш» звучала душно, громоздко и престарело, но самое большее, на что мы согласились, – сократить имена и оставить фамилии. Первая наша книга вышла с гордым кричащим грифом «Белка Закревская и Маня Келдыш». «Маня» – потому что Белка сказала:

– «Маша Келдыш» – два «ш», просто звукопись какая-то, змеиный язык. Давай-ка, убирай шипящее.

Белка Закревская и Маня Келдыш. Так мы и въехали в литературу – пусть не в великую, но всё-таки литературу, вытащив себя за волосы из необъятного, тягучего Саргассова моря блогерства, которому каждая из нас отдала лучшие, непуганые годы становления пера. Я ещё цепляюсь иногда за сети, подписчиков, лелею гордыню, вскормленную лайками (хотя, говорят, при моём синдроме подобная зависимость провоцирует нездоровье). Когда тебе восемнадцать, мелочи имеют значение. Когда мне стукнет двадцать два, как Белке, я стану мудрой и степенной. Наверное.

Белке было тяжелее порвать с сетевым наркозом. Она вела блоги с пятнадцати лет – сначала в «Твиттере», потом в «Фейсбуке». Затем нырнула в «Инстаграм» и «ТикТок» и уже не вылезала оттуда. Даже зарабатывала какие-то деньги на рекламе, вела видеоблог о фитнесе, альтернативной диете и американских сериалах, которые смотрела каждый день. Ёрничала, язвила, перелаивалась на форумах с такими же, как она. В общем, жила в интернете. Когда получила от своего парня сообщение: «Если ты не заметила, я ушёл от тебя», крепко задумалась. А она не заметила, правда. Так бывает. И вот тогда Белка дала себе слово порвать с интернетовской дурью. Боролась сама с собой год, срывалась, снова клялась и снова срывалась. Позже она призналась мне, что именно писательство (реальное, не сетевое) её в конце концов и вытащило.

Белка предложила стать антиглобалистами. Уйти из сетей. Вообще. Писать книги, путешествовать, жить в каком-нибудь Гоа или в бухте Халонг. Надо лишь полгода подождать, пока она закончит эту свою магистратуру. Только где взять на это деньги – гонорары чуть больше студенческой стипендии, а если пойти работать, то когда же писать? К тому же я снова студентка, но, слава богу, заочница, так что свалить на тёпленькое море смогу легко. После ухода из моей прикладной математики я поступила в Герценовский на социальную защиту. Просто это был единственный факультет, на котором оставались бюджетные места, ведь платить за мою учёбу ни мать, ни отчим не собирались. А что, вырасту, выучусь, стану соцработником, буду ходить по старушкам и многодетным семьям и нести благо в их серые жизни. Белка всё-таки молодец, настояла, чтобы я вписалась хоть в какую-нибудь учёбу, мол, высшее образование, хоть тресни, а должно быть, без него в жизни придётся туго – это как надеть джинсы на голое тело без трусов: не видно, а всё-таки что-то с тобой НЕ ТАК. Но на Гоа, конечно, хочется, и в последнее время что-то уж больно невтерпёж.

В новогоднюю ночь мы с Белкой крепко поспорили из-за того, есть ли у драпона линька или нет. Драпон – помесь карликового дракона и питона, мы придумали. У Белки были аргументы, что нет, это оттянет действие и драйв ненужными подробностями. Я же ратовала за достоверность, за линьку: как ни крути, змеюка есть змеюка, и обмануть ожидания читателей равносильно загубить очарование персонажа. Мы так заболтались, что пропустили и речь президента, и бой курантов, и бесчисленные телефонные трели. Тогда Белка сказала:

– Всё. Надоело. Давай напишем настоящую взрослую книгу!

– Взрослую – «восемнадцать плюс», с нескучным трахом? – уточнила я.

– Нет, – Белка вскинула голову, – не обязательно. Надоели все эти единороги и прочая зоодрянь. Давай детектив напишем. А лучше – триллер.

– Психологический, – само вылетело из меня.

Наши глаза встретились, обменялись чертями, и до самого жиденького утра первого января, когда спит пьяным сном всё вокруг, мы творили, плели, запутывали неожиданно возникший сюжет. Небесный вай-фай, к которому мы мгновенно подключились, не подвёл. История выткалась ладная, жёсткая, местами даже очень, но, – что было несомненным, – живая и захватывающая.

Писалось легко и много. Через неделю была полностью готова первая глава, и штрихами набросаны все задуманные двенадцать. Работали мы в две руки: за Белкой, как всегда, была проработка характеров и диалоги, за мной – мир и язык. Историю, ключевые сцены и интригу – любимое блюдо нашего редактора Люси – мы по-честному ваяли вдвоём. Не было лишь яркого финала, только его наброски, но Белка сказала, что надо писать не останавливаясь и финал вызреет, как нарыв на лилейной щеке: розово и бугристо. Я согласилась, хотя с драконами и единорогами у нас было наоборот: сначала рождалась феерическая концовка, а затем на неё, как мясо на скелет, наращивалось остальное. Но триллер сам руководил нами, где-то заставляя убыстрять темп, а где-то замедлять. Мы чувствовали рождающийся текст кожей, мозгом, жабрами, мы дышали им, жили им, любили его и ненавидели, иногда забывая разогреть себе еду или сходить в душ перед сном. С четвёртой главы текст стал писать себя сам, неожиданно требуя ввода новых и новых персонажей, которых бдительная Белка либо вовремя вычёркивала, либо по сюжету убивала.

О том, над чем работаем, мы не говорили никому: этого требовала пока не рождённая книга. Закончили мы к концу апреля. Белка ходила бледная, худая, а стрижка «под пацанёнка» делала её похожей на угловатого ершистого подростка. У неё на носу был диплом, и как она выдержала этот марафон, не слетев с последнего курса, было загадкой даже для меня.

Названия у книги пока не было, мы долго спорили о нём. Единственное, в чём мы были солидарны: в наше простенькое издательство «Урал-подвал», как мы его называли, дорогое выстраданное детище мы отдавать не собирались. Белка лишь выразила гениальную мысль, что надо бы частным образом нанять редактора Люсю отшлифовать текст и выудить косяки, которые мы, в силу замыленности взгляда, были не способны увидеть. Для этого можно продать телевизор, доставшийся нам в подарок, его всё равно никто не смотрит, а Люсе надо платить. Но книга того стоила. Мы уже мысленно делили, как говорила наша школьная завуч, шкуру неубитого медведя: мечтали, как пошлём книгу на все конкурсы и, конечно, во всех победим, и как Белкин знакомый сценарист Витюша протолкнёт книгу в продюсерский центр, по ней снимут кино – а лучше сериал – и будет нам счастье, достаток и новый телевизор, аминь.

Но перечитав написанное, мы сникли.

– Хиленький у нас антагонист получился, – хрипло выдавила Белка. – И протагонист сладковат. Не приторно, конечно, но…

Возразить мне было нечего. Я начала подозревать, что мы скатываемся в подростковую беллетристику задолго до концовки. Что поделаешь, у нас в анамнезе пять книг про драконов, а их не так-то просто вытравить. Все эти фэнтезийные твари сидели в голове, как неубранные пластиковые стаканчики на чистой зелёной лужайке: шанса, что истлеют, никакого. Впрочем, если их убрать, то лужайка-то окажется пустой. Зелёненькой и скучной.

Мы попытались переписать большие куски и добавили пару глав. Книга начала задыхаться. Прорехи в ней стали ещё более очевидными, и мне виделось, что наш текст, как живой организм, заразился от меня моим хитрым синдромом: его передёргивало судорогой при столкновениями с пустотами. Даже сон приснился: главы – это чашки, а если дно не заполнено, книга заходилась в астматическом кашле.

Тогда и было решено: меняем местами героя и антигероя. То есть, взяли вяловатого антигероя с его мелкими недостатками, шрамом на ухе, любовью к мадагаскарским тараканам и вдули всё это в нашего душку-положительного героя. Такие вот экстремальные припарки умирающему. И герой стал объёмным, настоящим и чертовски обаятельным. Книга начала оживать. Мы прошили по всему тексту мелкими стежками все новые привычки нашего парня и снова натолкнулись на проблему: а что делать с парнем плохим?

– Он должен быть высоким и худым, – моделировала Белка. – И обязательно, чтобы ладони потели.

– Фу! Отвратительно! Клише! – орала я и до хрипоты доказывала свою правоту.

За три беспокойные ночи (а ночи – единственное время, когда Белка не торчала на факультете) наш плохой парень менялся раз десять. То он был альбиносом с розоватыми глазами, то смуглым красавцем-мачо, а то вообще китайцем. Худым, полным, коротышкой и верзилой, с прикусом и заячьей губой, с протезом руки, узкой стопой, с ручным хорьком, которого он всегда носил за пазухой, и, как апофеоз нашей творческой немощи, – с дипломом зубопротезного техника.

Когда мы окончательно выдохлись, Белка сказала:

– Слушай, а давай в сети его найдём!

– Как это? – не поняла я.

– Ну просмотрим профили, люди разные бывают, поищем аватар подходящий и будем уже отталкиваться от него.

Мысль о том, чтобы писать персонажа с реального человека, пусть даже только по внешнему образу, показалась мне спасительной. И правда, что мы мучились? Интернет полон и уродами и красавцами – на любой вкус. Выбирай, автор, из миллионов и не миндальничай. Бесплатная картотека образов и образин.

* * *

Мы потратили ещё несколько дней, просматривая фотографии в «Фейсбуке». Задать параметр «Обаятельный урод», к великому сожалению, не получилось. Много раз мы меняли географию запроса: от Кавказа отказались сразу из-за шаблонности типажей, от классических славянских рож волжских городов тоже, и, когда все лица на мониторе слились в одно, вытоптанное и среднестатистическое, мне вдруг пришла идея «покопаться» в Москве.

– Понимаешь, – объясняла я Белке, – там типажей нет вообще. Москва – большой коллектор всех генотипов. Если порыться, думаю, даже бушменов найти можно.

– Наш Питер тоже не отстаёт.

– В Питере не так интересно. И потом, мы же из него маньяка будем лепить, а ну накаркаем. Я вот мнительная, мне по городу потом стрёмно ходить будет.

Белка согласилась, хотя смеялась в голос.

Мы нырнули в соцсети. Искали недолго: сразу появилась парочка подходящих мерзавцев. Но просмотрев их аккаунты в «Фейсбуке», Белка авторитетно заявила:

– Фейковые пацаны. Боты.

– Как это? – не поняла я.

– Ну этих парней не существует. Аккаунты липовые. Создаются для разных целей – например, чтобы не светить реальный профиль, или нужно лайков набрать на каком-нибудь сайте, вот и мухлюют. Или, к примеру, как на известном тебе сайте знакомств, регистрация только через соцсети, сама знаешь.

– Сама не знаю, – буркнула я.

Белка растопырила пальцы веером и прикрыла лицо. Фейспалм у неё – знак глубочайшего разочарования идиотизмом собеседника.

– В общем-то, ничего страшного. – Я пожала плечами. – Бот так бот. Нам же только рожа нужна.

– Нет! – вспылила Белка. – Пусть будет настоящий, живой человек! Подписанный на странички каких-нибудь рок-групп или на футбол, с кучей друзей в контактах, с реальными фотографиями из отпуска в Турции и с вечеринок, с постами, пусть и безграмотными, – но живой. Нам нужен реальный подонок, Манька!

Мы снова углубились в поиски. Я переживала, что время, потраченное на интернет, непременно будет вычтено из времени, отпущенного на роман, но Белка заявила, что я слишком умная и, если буду бурчать, получу от неё щелбан.

Мы не нашли его ни в этот, ни на следующий день. Время текло – просто вытекало, стремительно и неумолимо. За поиски мы садились ближе к ночи: днём Белка вертелась в институте, а я репетиторствовала по скайпу – давала уроки английского нескольким прыщавым тинейджерам, которых хотелось убить за тупость и лень.

На третий день Белка сказала, что выдохлась, и надо либо отказаться от этой идеи, либо выбрать из тех, кого просмотрели.

– Может, его не существует? Мы теряем время, Манька!

Я всё же не хотела опускать руки. Белка злилась, текст буксовал, надо было, по уму, плюнуть и, как говорил наш единороговый урал-подвальный издатель, скомпилировать из имеющихся образов. Образин, то есть. В голове крутилась песня из далёкого екатеринбургского детства, её постоянно напевала курящая на балконе соседка: «Я его слепила из того, что было…» Что там дальше, не помню, но очень подходило под нашу ситуацию. Белка припомнила мне, как мы лепили нашего драпона, и предлагала даже загрузить компьютерную программу, которая из нескольких фотографий слепит одно лицо, и вот этот-то коллаж мы возлюбим и запустим в книгу.

Но я упиралась и припоминала Белке её же слова о том, что наш парень должен быть живым человеком, а не конструктором. К тому же смысл-то в игре с реальностью, а не в недостатке фантазии. Если мы смогли придумать своих чудовищ, то человека-то изваять сдюжим.

Белка хмыкнула и дала мне три дня на поиски. После этого, сказала она, садимся писать и додумываем на ходу, гори оно синим пламенем. У Белки всё горит синим пламенем, мне не вытравить из неё этот штамп.

Три дня я провела за компьютером. Попадались неплохие варианты. Был даже дядечка, по виду банкир, с часами «Патек Филипп», у которого фотографии с девахами на Бали сочетаются с селфи на фоне ковра и нарезкой запотевшего сыра за столом. Был ещё один, с усами, загадочной профессией директора пристрелочной станции и с не менее загадочными постами о двоесущности Бога. И фотографии из отпуска – на байдарках в белой пене. В общем, можно было дать парню шанс. А усы я сама ему в тексте бы сбрила. Но всё же, присмотревшись внимательнее, я почувствовала нафталиновый душок, и в итоге дала дядечке отставку.

Лица мелькали, шелестели страницы соцсетей, меня уже мутило от обилия носов, подбородков, выпяченных губ – да-да, у парней тоже, не только у девиц. А от умного прищура глаз за очками просто выворчивало. Кто, ну кто, скажите на милость, посоветовал им держаться пальцами за дужку, чуть приспуская очки на носу? Мужики, вы думаете, вы так выглядите умнее и интереснее? Наткнувшись на тысячного такого очкарика с ленинским прищуром, я захлопнула ноутбук. Мой антигерой играл со мной в прятки. К концу третьего дня стало очевидно:

Я

его

никогда

не

найду.

2

Я нашла его спустя неделю, случайно.

Мы уже поднырнули в текст, и Белка успела намурлыкать в диктофон «свой» кусок из общей главы, когда я, выкапывая из всемирной паутины историю ядов, наткнулась на форум, где активно обсуждались легкости приготовления бытовой отравы и стоял коромыслом родительский лай по поводу доступности для шаловливых чад всевозможных ингредиентов… и вдруг вышла по ссылке на его профиль в «Фейсбуке». ЕГО!!! ЕГО!!! Бинго!

Он оказался прекрасен.

Первое, что зацепило, – имя. Звали его Мирон. Да, вычурно, конечно, но ему двадцать девять, и, если подсчитать, родился он в смуту, когда крошился Советский Союз. Его маму и папу наверняка «занесло» в славянофильский крен. Их поколение – тех, кому в районе тридцати, – сплошь экзоты. Там и Никоны, и Иоакимы, и Евстафии. Такое ощущение, что, глотнув пьяного послеперестроечного разгуляя, их предки отпечатали на рождённых детишках своё понимание свободы и вседозволенности. Мир постсоветского пространства наполнился винтажными эндемиками. А Мирон – это уже не совковое, это что-то из нового мира, которого тогда никто не знал, но которому по-щенячьи радовались. Я сужу по своим родителям. На моём поколении дух свободы уже приелся, поизносился, поутих, поэтому и имена у нас выровнялись, стали спокойнее, привычнее. Правда, в классе у нас был один Виссарион. Крапина на белой скатерти, яркая пуговица среди скучных Маш-Вань-Оль-Коль. Он запросто отзывался на Ваську, а я звала его Вискас, и он тоже отзывался. Хороший парень, в принципе. Но наш Виссариончик, скорее, исключение из правила: я думаю, там родители не раз пожалели, что выпендрились. В общем, если бы я родилась в те годы, что и мой Мирон, быть бы мне не Машей, а какой-нибудь Евдокией или Авророй.

Внешность у Мирона оказалась совершенным попаданием в нашего антигероя. Нет, никаких шрамов на зловещем лице, никакой джокеровской улыбки и каннибальского блеска в глазах – мы с Белкой уже наелись плохой беллетристики собственного приготовления. Хотелось беллетристики хорошей. И отчаянно верилось, что Мирон поможет нам в этом.

Он был, судя по многочисленным фотографиям, высоким, со спортивным телосложением и узкими ковбойскими бёдрами (ох, сколько девчонок тает от таких). На аватарке он красовался в приталенной рубашке с закатанными на одну четверть рукавами, открывающими сильные руки. Я залюбовалась… Чудо-чудное, диво-дивное! Фаланги пальцев длинные, кольца нет. Запястье вытянутое, аристократическое. Лицо… Лицо… Я смотрела на Мирона, не отрываясь, и старалась представить, как опишу его в книге. Слова путались в голове, я потянулась было за ручкой и блокнотом, но бросила, поддавшись наслаждению до конца впитать каждую его чёрточку, как если бы этот аккаунт открыли для меня только на минуту.

Лицо было немного ассиметричным. Высокие, почти монгольские скулы, смугловатая кожа, приподнятые уголки губ – чуть тонковатых, но это его не портило. А глаза не восточные, нет, – большие, тёмно-серые с чёрными точками по радужке. Он смотрел прямо в камеру, и от его взгляда хотелось скрыться. Фотография не студийная, снята, наверное, с телефона – но очень удачный ракурс. Я мысленно поаплодировала фотографу: «Браво, таких умных, острых…», – я старалась найти нужную метафору… – «дышащих глаз на миллион и не найдёшь». Хрипотца какая-то в этом дыхании, магия бархатного баритона.

Я лихорадочно просматривала его альбомы. Вот он с друзьями на пикнике в Подмосковье. А здесь со старой кинокамерой, вероятно, времён Чаплина. И много чёрно-белых кадров. А тут у водоёма с какой-то большой разрисованной доской. Подпись: «Мой новый вейк». Я залезла в Гугл, прочитала, что вейк – это доска для вейкборда; про вейкборд прочесть не успела, вернулась к его страничке. Обилие фотографий с девушками: все красивые, длинноногие, холёные, белозубо улыбаются… Груди под купальниками топорщатся… У меня никогда не будет такой шикарной груди, и мечтать нечего, к восемнадцати годам выросли только какие-то невнятные прыщики, и надежды на то, что из этих прыщиков распустятся настоящие наливные сиськи, не было никакой: впереди уже не рост, а увядание – так меня обычно утешает Белка. Я невольно поймала себя на мысли, что мне неприятно видеть Мирона в обнимку девушками…

Взглянула на раздел «Информация». Статус – «Без пары». Вот ведь лукавство какое. «Не женат» – звучит куда как нейтральнее. «Не женат» – значит, ты свободен от матримониальных уз, что, конечно, не означает отсутствие постоянной подруги… Ты этим своим статусом ничего не хочешь особого сказать, просто обозначаешь семейное положение. А вот статус «Без пары» информационно и эмоционально сильнее. Ты не просто холост, ты ищешь и кричишь об этом на весь интернет. Хотя у Белки в сети тоже статус «Без пары» – но у неё принципиальная позиция: с тех пор как её накрыло писательство, парней она недолюбливает. И про бывших своих не рассказывает даже мне. Так что для неё «Без пары» означает жизненное кредо и табличку на лбу «Не влезай – убьёт». А Мирон-то наш скромностью, вроде, не обезображен, вон с какими красотулями фотографируется…

Я ещё долго изучала его страничку, сидя на кухне и попивая остывший кофе, пока не услышала сзади шарканье тапочек: Белка проснулась.

– Чего не спишь?

– Бэлллл! Я нашла его!

Белка протёрла глаза и склонилась к монитору. Минуту мы молчали, её лицо оставалось неподвижным. Затем она холодно произнесла:

– Ну.

– Белка, это он, он!

– Мордашка так себе. В меру смазливый, не более. Фигура, правда, ничего, но для сюжета она неважна. И чем же этот бедолага так привлёк тебя, что ты хочешь оказать ему великую честь стать нашим гадёнышем?

– Глаза! Какие у него глаза! – промычала я.

– Ничего особенного. Полукровка какой-то. Помесь корейца со славянином.

– Глаза, Бэлллл!

– Имя дурацкое. Мирон. Фамилия не сочетается. Платонов. Не комбинаторно. – Белка фыркнула и поджала губы.

– Мы фамилию заменим. Имя оставим!

– Машка, ты слишком много кофе пьёшь. И не спишь по ночам. Давай, кончай дурью маяться, ложись, уже третий час.

– Ты капризничаешь, потому что не ты его нашла, тебе завидно! – упорствовала я. – В глаза, в глаза ему посмотри!

– Ну глаза. У всех глаза. Меня вот снять профессионально, я вообще Нефертити затмить смогу. Сколько мы с тобой парней пересмотрели, были и получше!

Белка бурчала, а сама пожирала взглядом страничку Мирона. Я чувствовала, она уже на моей стороне, ломается только для виду. Я принялась воодушевлённо пересказывать ей всё, что успела о нём узнать.

– Он врач, работает в реабилитационном геронтологическом центре. Занимается лечебной физкультурой с пожилыми инсультниками. Бывший спортсмен. В прошлом, возможно, был связан с неформалами: видишь татушку у него? Из-под воротника рубашки чуть-чуть торчит, зелёный треугольничек, видишь? Едва заметно, я сейчас увеличу фото: с ключицы на шею переходит, заметила? Это хвост ящерицы, я думаю. Или что-то масонское. Я потом узнаю, пороюсь на сайтах. Интересно, зачем он её вытравливал…

Белка помолчала.

– Всё-таки, чем он тебя зацепил?

Я набрала в лёгкие воздуха и выдохнула:

– У него сердце справа.

Белка выпрямилась и как-то очень внимательно на меня посмотрела.

– Откуда знаешь?

– От фейсбучины ничего не скроешь. Смотри, два года назад какая-то деваха на его стене истерила, называла бессердечным, он ей ответил, что сердце есть, но не там, где она думает, и приложил рентгеновский снимок.

– Может, соврал? Или снимок зеркальный?

– Нет, я уверена, нет! Есть такая аномалия, с ней рождается один человек на десять тысяч. Если вспомнить, сколько миллионов живёт в Москве, то из правосердечников можно составить население какого-нибудь Лефортово или Марьиной Рощи. Белка, господи, да что ты придираешься!

– Ладно. Иди спать.

– Так ты согласна?

– Хм. – Белка повернулась и зашаркала в комнату. – Можно пробовать. Только… – Она помедлила. – Только в конце мы его обязательно замочим.

– Как скажешь! – обрадованно выкрикнула я. – Я лично подготовлю для него самую изысканную смерть!

– Нет уж. Удавлю его я. Лишь на этом условии согласна.

– Лады.

Счастливая, я откинулась на спинку стула и только тут почувствовала, насколько устала. Глаза слипались и не было сил подняться. Кое-как я доползла до раскладушки и, не раздеваясь, провалилась в сон – вязкий, глубокий, синюшный, без сновидений.

На следующий день, как только Белка убежала в институт, я села за компьютер. Ну, Мирон Платонов, расскажи мне о себе.

Список его контактов был закрыт. Я подумала, что для книги это неважно, но мне было любопытно. Наверняка, там куча девчонок. Или женщин. Для моих бывших сожительниц по общаге тридцатилетний парень – уже перестарок, и интерес у них может вызвать только наличием денег. А я так не считаю. По мне это самый интересный мужской возраст. Ты уже всё попробовал, вкусил и дозволенного, и запретного, ты уже не сопливый студентик, а мужчина, не истекаешь слюной при виде каждой юбки, а с достоинством выбираешь и знаешь цену женскому полу. Мой Лёшка был, по сути, мальчуган-мальчуганом. Как только я привыкла к нему, раскрыла перед ним свою хрустальную душу, так он сразу скис. Как всё банально оказалось, мама, напишешь такое в книге, скажут: автор, ты скатился до серой пошлости, до бульварщины и бабства. Но это не книжная, а реальная жизнь, и она такая вот, чёрт побери! А когда у меня начались неприятности по всем статьям – и в институте, и со здоровьем, – так он и свалил, сказав, что, дела и, мол, не надо лепить из дружеского секса великую любовь. Конечно, так может поступить любой мужик и в тридцать, и в сорок. Только не Мирон. Я почему-то была уверена в этом. Его ждёт масса передряг по ходу нашей книги, но в такой вот моей ситуации, он повел бы себя не так, как Лёшка.

И да, я тайно гордилась им: красавец, спортсмен, врач и работает не в каком-нибудь распальцованном медицинском центре с золотыми унитазами, а в обычном пансионате, помогает старикам.

Я смотрела на фотографию, где Мирон дурачится с друзьями на прошлогодней Масленице, и думала о том, что между нами одиннадцать лет, полпоколения считай, а кажется, мы ровесники. Я могла бы тоже так валяться в снегу, прыгать через костёр, уплетать блины за обе щеки, слизывая языком текущее по подбородку масло, и хохотать до упаду. И нам нашлось бы о чём поговорить, несмотря на разницу в возрасте. Я снова вспомнила Лёшку. Да, мальчишество в мужчинах приветствую, мальчиковость ненавижу!

Гугл оказался скуп на дополнительную информацию о докторе Мироне Платонове. Пара упоминаний его имени в списках участников медицинского форума, да несколько ссылок на статьи о конференциях – их я прочитала, разумеется, но ничего полезного для книги не выудила. Посты на «Фейсбуке», под которыми он ставил лайки были разношёрстными: и медицина, и кино, и политика-лайт – не оппозиционные, а так, чьё-то мелкое недовольство. Может этот «кто-то» просто его приятель. Хотя, если бы Мирон был оппозиционером, Белке бы понравилось.

Один комментарий, который он сделал, зацепил меня. Я уже пролистала ленту года на три назад, и нашла его пост о том, что почти в самом центре Москвы, на Ордынке, к нему пристали цыгане – конечно, пёстрые и грязные – и просили денег за «погадать». Он отказался, цыгане плюнули в него (надо будет, подумалось мне, в книгу взять), и Мирон разродился гневным возмущением в сети, что, мол, доколе, и когда честным гражданам будет передых от всякого сброда, куда смотрят власти, и всё в том же духе. Топорно сквозь текст была прошита мысль: очистить бы город от грязи. В комментариях к посту кто-то подметил, что с подобных мыслей начинался нацизм. Мирон взвинтился, начал перепалку с собеседником – зря, по моему мнению, – и закончилось всё тем, что оппонент самоудалился, а Мирон ещё долго не мог остановиться, всё возмущался, хотя ему уже никто не отвечал.

И ещё была одна черта: он очень редко делился тем, что врач, будто стеснялся профессии. Кто-то в диалогах спросил его, чем он занимается, и Мирон заглавными жирными буквами ответил: Я ИСПОЛНЯЮ МЕЧТЫ.

Ох, Мирон, Мирон, может, ты и мои мечты сумеешь исполнить? Что тебе стоит?

Параллельно я печатала наброски к его портрету.

В категории «Плюсы» вошло:

1. Киногеничность. Отрицательное обаяние.

2. Невероятные глаза.

3. Заманчивая профессия.

4. Спортивный (читаем: здоровый) образ жизни.

5. Абсолютная грамотность (уже подозрительно).

6. Сексуальная манкость.

В категории «Минусы»:

1. Та же сексуальная манкость.

2. Нарциссизм.

3. Многословность в изложении мыслей.

4. Невнятный темперамент (бывает скуп на комментарии, а иногда легко поддаётся на провокации).

5. Непонятная биография. Страничка зарегистрирована всего три года назад. Почему его не было в сети до этого времени – туманно.

6. Вообще больше про него ничего не найти.

Получалось: шесть плюсов, шесть минусов. Поровну. Что делать с сердцем справа, я пока не решила. Да, с единорогами, драконами и прочими галлюциногенными тварями было намного проще. Впрочем, я до конца не понимала, зачем копаюсь в реальном Мироне, пытаясь выудить факты его жизни. Книга есть книга, намного интереснее додумать всё самим, в этом и заключается магия творчества. А база у нас уже есть, и какая шикарная база! Но, удивляясь самой себе, я рыла и рыла километры траншей в сети и не могла дать ответ, почему.

– Просто он тебя зацепил, признайся, – ехидничала Белка.

– Конечно. Идеальный антигерой.

– Не такой уж и идеальный. Разобраться – обычный мужик, но мы из него сделаем конфетку, – Белка хихикнула, – то есть, монстра.

– Бэлл, как думаешь, – я взяла с полки чашку, выплеснула из неё «дежурную» воду и налила кофе, – почему о нём информации только за три последних года? Чем он жил до этого? Москвич или приезжий? Что он делал, как существовал? Ведь не соткан же он из воздуха? Должны быть какие-то следы в интернете. Но ничего нет. Как будто он засланный.

Белка нахмурилась:

– Не заморачивайся. Мы теряем время. Садись и пиши, как есть. Тайна в биографии – очень даже хорошо для книги. Мы и без этого хотели загадочности побольше влить. В общем, кончай дурью маяться, у тебя три дня на ввод героя. К субботе закончу преддипломную статью и подключусь.

Белка умчалась в институт, а я засела за текст. Но что-то не писалось. Мой книжный герой никак не вызревал, выглядел картонным, размытым, и, промусолив главу до полудня, я стёрла написанное. Что-то было в настоящем Мироне такого, что заставляло меня вновь и вновь нырять в сеть и искать хоть какой-то его след, оставленный ранее, до регистрации на «Фейсбуке». Но Мирон умудрился нигде не наследить.

Я налила четвёртую за утро чашку кофе и пожалела, что из-за Белкиной аллергии у нас нет домашней скотинки. Сейчас бы взять пса, прогуляться с ним по питерскому дождичку, заодно и проветрить голову. Мысль выйти одной, без сопровождения, меня отнюдь не привлекала.

«Я исполняю мечты». Так написал он. Я задумалась. А мою мечту, Мирон, ты исполнишь? Я вот мечтаю о крыльях, белых-белых, мягких, как пух. Чтобы росли из спины. Я бы… как там в «Чайке»… расправила бы… и полетела. Или же просто – пусть будут крылья. Будут – и всё.

Неожиданно раздался сигнал скайпа. Мама…

– Маша, что у тебя с учёбой? – без приветствия начала она.

– Всё нормально. Привет. Сессия через месяц, я готова.

– Готова она! К чему? Небось, лекции прогуливаешь, сказочки свои пописываешь.

– Ма, я заочница. У нас лекций не так много, как ты думаешь, и они даются дистанционно. Я онлайн слушаю всё, что надо за курс.

– И зачем ты только бросила математику! – Мама заводилась с пол-оборота, ей даже повода не требовалось. – Ведь ты умненькая девочка, золотая медалистка, вундеркинд, могла бы получить хорошую профессию, зарабатывать приличные деньги.

– Математикой? Не смеши, мам. Для этого надо обучиться на программиста, а я убеждённый гуманитарий, несмотря на пятёрки по информатике в школе.

Мама не слушала.

– Мы с дядей Пашей всё о тебе беспокоимся, как ты там, мы бы приехали, навестили тебя, да денег нет. До вашего Питера знаешь сколько билет стоит?

Ага, беспокоились они, особенно дядя Паша, отчим. Вот ему-то я всегда была до фонаря. К тому же, не хватало, чтобы они действительно заявились. Где, скажите на милость, их на ночь класть? На издыхающий диван? А с Белкой спать валетом на раскладушке? Мама с отчимом прекрасно осведомлены о моих условиях, но эти знания с их логикой мышления не пересекаются.

– Знаю, ма. Дорого билеты стоят, поэтому я к вам и не еду.

Я соврала. Не поэтому я не еду… Не могу объяснить… В общем, вырвавшись из родительского гнезда, я наконец-то поняла весь смысл набившей оскомину фразы «вздохнуть полной грудью». Мои отношения с миром – это вопрос дыхания. Наверное, точнее я и не смогла бы сказать. Я дышу механически, вдох-выдох, но это не значит, что я живу. Я начинаю задыхаться от любого вмешательства в моё личное пространство, и для меня свобода – это не вопрос возможности действовать так, как хочу, а вопрос невмешательства в мою жизнь и в мои правила. Никому нет входа. Только я решаю, приоткрыть ли дверь. У моей боязни пустых чашек – мне добрый психиатр объяснил – ноги растут из той же проблемы. Я не могу существовать вне свободы. Это, мама, не одиночество, нет, между одиночеством и свободой есть очень объёмное различие: одиночество больше тебя, оно вне и внутри человека, и ты не властен выйти из него, как выходят из маршрутки, – по одному лишь твоему желанию. Ты можешь обзавестись знакомыми, друзьями, мужем и детьми, наконец, но это вовсе не означает, что и одиночество вышло из тебя. Друзья, семья – механический выход. Но помимо механики есть метафизика и рефлексология. Мне сложно объяснить это людям, которые под одиночеством понимают тихий вечер в пустой квартире, когда никто не звонит, и мысли крутятся по одной орбите: ты никому не нужен. Если ты не нужен самому себе, то да, ты никому не нужен.

Свобода же – вещь из другого чемодана. Свобода – купол, под которым тебе хорошо одному. Ты бесконечно нужен себе, именно себе, даже если ты не нужен больше ни одному живому существу. Свобода, мама, – особая форма расщеплённого эгоизма, не та, которая заставляет мир крутиться вокруг тебя, а та, где ты можешь существовать, даже не заметив этот мир, парить над кромкой земли, чуть взлетев, как при левитации: тебе невозможно поставить подножку – ты всё равно удержишься в воздухе.

– Я не поняла, – раздался мамин голос, – ты со мною сейчас разговариваешь или, как всегда, в своих мыслях витаешь?

Я вдруг поняла, что размышляла вслух. Бедная мама! Маша, вруби мозг, пожалей её! Точнее, отключи мозг.

– В кого ты только такая? Уж точно не в меня и не в своего пьяницу-отца. Ты слишком умная, Маша.

Да, это моё несчастье, мама. Хорошо хоть ты не зовёшь меня «зубрилкой», как, бывало, одноклассники. Мама, мама! Сейчас ты начнёшь вспоминать, как хорошо было, когда я была маленькой.

– Как хорошо было, когда ты была маленькой! Хлопот с тобой не было – ангельский ребёнок, тихая девочка. А классе в пятом тебя как подменили…

Мама включила излюбленную тему. Вспомним-ка, какая Маша была лапочка. Кстати, у свободы девичья память, мама. Если ты тащишь за собой баул воспоминаний, ты никогда не станешь свободным. Но человек без воспоминаний инвалид, поэтому человек никогда, никогда, никогда не будет полностью свободен, мама.

…Я заметила, что последнее время очень часто беседую с мамой в своей голове. Обращаюсь к ней, как к невидимому собеседнику, – тому собеседнику, которым она никогда не была. И которым, увы, никогда не будет. Мы слишком разные.

– Тебя тут искал твой одноклассник. Игнатенко. Имя у него смешное такое – Виссарион.

– Вискас???

– Да, он просил твой телефон, я ему дала, а потом вспомнила, что ты ж его меняла. Ну ничего, позвонит ещё. Сообщить твой новый номер?

Я вспомнила вихрастого лопоухого паренька, когда-то по уши в меня влюблённого. Интересно, что сейчас ему от меня надо?

– Ма, он не сказал, что ему нужно?

– Сказал, звонит просто узнать, как ты. А что я ему отвечу?

– Ну, утешила бы его, что у меня всё хорошо.

– Хорошо у неё, – фыркнула мама. – Ты всё ещё живёшь с этой девочкой? Как её звать… Белла?

– Ма, ты прекрасно знаешь, что её звать Белла и что мы с ней уже два года снимаем вместе квартиру.

Мама хмыкнула.

– И что это за мода такая – жить вместе годами?

– Ма, мы не лесбиянки, если ты клонишь к этому. Вдобавок, мы не только вместе живём, мы вместе работаем.

– Что ты называешь работой? Писанину? – снова взвинтилась мама. – Ну и сколько уже ты заработала, что даже на билет домой не хватает?

Я промолчала.

– Появилась эта Белла, ты ушла из института, занимаешься не пойми чем! Для этого ты заканчивала школу на два года раньше сверстников? Что толку от твоей золотой медали? Пора за ум взяться! Устроиться на нормальную работу, если не хочешь учиться в приличном институте, решить своё безденежье, наконец, иными способами.

– Что ты имеешь в виду?

– Тебе восемнадцать, Маша. Можно уже не с Беллами жить, а найти достойного молодого человека. Чтобы жилплощадь своя была…

– Ма! – Я начала терять терпение.

– Ладно, дочь. Живи как знаешь.

Мама всегда заканчивала разговор этой фразой. Она даже не представляла себе, что «живи, как знаешь» – именно то, что я хочу делать в жизни. Главное, чтобы «знаешь» на это вот «живи» хватило. Чтобы не ломать себя. И близких тоже. Мы вынуждены подстраиваться под других людей, если хотим, чтобы они были рядом. Я долго тюнинговалась под Белку, и у меня это получилось, иначе мы бы не смогли существовать вдвоём на тридцати квадратных метрах. И писать бы не смогли. Белка тоже проделала гигантскую работу, подрихтовала свои острые углы под меня. Ей было сложнее, потому что у неё темперамент, и она по натуре лидер. Мы не стали единым целым, нет, мама, потому что мы – две разные галактики. Но мы смогли создать большущий такой Intersection двух наших диаграмм, пересечение в теории множеств, – и это только благодаря Белке, потому что я регрессивный эгоцентрист, и она всегда делает первый шаг. И за это я её невероятно уважаю. Но с мамой обсуждать её не собираюсь.

Да. Я слишком умная, мама, и это мне мешает. А в быту – дурнее меня ещё поискать. Мой ум непрактичный, бестолковый, ненужный. И в отношениях с парнями я тоже дебилка.

Я закрыла ноутбук. Но тут же открыла снова: Мирон вернулся в мою голову.

* * *

У Белки образовалась благословенная неделя, когда она не должна была ежедневно бегать в институт и сдавать статьи и зачёты. Мы с удовольствием отгородились от окружающего мира и писали мир свой, споря до хрипоты по мелочам и безоговорочно соглашаясь в главном. Накануне на наши счета капнуло немного денег за дополнительный тираж книжки о драпоне и волшебных тварях. На радостях мы устроили пирушку: заказали в ближайшей японоподобной забегаловке суши и саке. Суши, в такт названию, оказались пересушенными, с бумажным вкусом обёрточных водорослей и целлулоидным, поскрипывающим на зубах рисом. А вот саке я пробовала впервые, и, если сравнивать с водкой, оно ещё более забористо, хоть и пованивало так же, как и суши. Но мы съели всё с пёсьим аппетитом, не особо вдаваясь в нюансы, что японский фаст-фуд на самом деле другой, а то, что приняли в себя наши нежные желудки, – его убогий эрзац, рис с дешёвой рыбой в чёрной туалетной бумаге. По окончании трапезы мы пели на два голоса арию «Чио-Чио-Сан», и я дала себе слово начать учить японский язык, как только закончим книгу.

– У тебя должно получиться. Ты же вундеркинд. Ты и по-русски столько лишних слов знаешь, самурайские в тебя точно влезут, – чокнулась со мной стаканом саке Белка.

– Это какие-такие лишние слова я знаю? – удивилась я.

– Ну, например, этот, как его… – Белка нахмурила лоб, вспоминая. – Ну этот… Запах мокрой земли после дождя…

– Петрикор.

– Ну! Вот скажи, зачем нужно это слово? Всё равно его никто не знает.

– Чтобы было.

– Манька, это не ответ. Или… Как его… Который в банане…

– Волокна банана называются флоэмы, – деланно-занудным голосом в нос произнесла я.

– Вот! Даже в текст не взять – всё испортит. Надо обязательно сноску делать, потому что нормальные люди не должны забивать голову всякой хренью. А сноски убивают текст.

– Если слово существует – значит, оно имеет право на жизнь. – Я плеснула ещё саке в чашку, но не потому что хотела выпить, а – да, да, чтобы дно не оставалась пустым.

– Мань, не занудствуй. Вот когда ты станешь самостоятельным взрослым БОЛЬШИМ ПИСАТЕЛЕМ, отпочкуешься от меня как от соавтора, тогда и мучай читателя всякими ненужными заимствованиями. А пока мы вместе, будем писать просто.

– БОЛЬШИЕ ПИСАТЕЛИ, – хихикнула я, – обычно дяденьки, они бронзовые, стоят на площади, на них с аппетитом какают голуби. А я так. Авторица.

– Да ты лет через десять переплюнешь иного дяденьку, – фыркнула Белка. – Маняш, не комплексуй. Ты такой талантище, поискать ещё! Я тебе в мелочах привираю, а в крупном – никогда, верь мне! Только, правда, давай в тексте без зауми, лады?

– Есть, мой генерал! – Я обняла Белку. – И не поспоришь: «запах земли после дождя» звучит прекраснее, чем «петрикор».

Ох, как же подпортило мне кровь моё вундеркиндство – я вспомнила школу, и настроение сразу сдулось. В первом-втором классе меня считали если не образцовой дебильной девчушкой, то точно «не в себе». Я мало с кем разговаривала, а если и открывала рот, то произносила то, что дети не понимали. К восьми годам я научилась фильтровать поток сознания и начала выдавать связные реплики, доступные сверстникам. Мимикрировала под среднюю детскую массу. У меня даже образовались две подружки с одинаковыми бантами, но исчезли они, впрочем, тоже быстро, не оставив в моей памяти лиц, только имена Оля и Марина. Меня считали зазнайкой-отличницей, а дразнили больно и хлёстко – словами, которые я не хочу вспоминать. Самочек класса я просто таскала за косы, а мальчишки и так меня сторонились, как чумной.

К тринадцати годам я прочитала все книги, какие нашла в доме. Электронных книг у родителей не водилось, и, выпросив у одноклассницы напрокат «Kindle» на каникулы, я была на седьмом небе от счастья. Но и оно скоро кончилось, потому что, осилив всё закаченное, я разочаровалась в литературе в целом и в современной литературе в частности. Читать мне расхотелось на долгие годы. Интоксикация.

О том, что я когда-нибудь начну писать книги, я и не подозревала.

Класса с пятого я начала ходить по школьным олимпиадам. Выигрывала не все, но неизменно умножала нелюбовь ко мне недалёких биологических существ, именуемых одноклассниками. Из всех развлечений я больше всего обожала олимпиады по математике, но в девятом классе меня перестали на них отправлять: я давала точные ответы без объяснений и цепочек формул, и почему я так делала, убей бог, объяснить не могла. Просто находила нужные ответы в голове, как антиквар из всего хлама в своей лавке находит на самой дальней полке нужный покупателю напёрсток или крохотную статуэтку. Меня показывали профессору из какого-то университета, но я стояла перед ним набычившись и вразумительного ничего не могла изречь. «Найдите три значения „а“, при которых уравнение не имеет действительных корней»… Я находила пять значений. «Сколько целочисленных решений имеет неравенство?» Я с ходу говорила «ни одного» и оказывалась права. Нет, я не гений. Гений бы просчитал всё, молниеносно отсёк ненужные варианты и выдал бы правильное решение. Я ничего не просчитывала, просто ляпала наобум и оказывалась права. Интуиция? Может быть. Но не в ста случаях из ста. Впрочем, что грешить, решение было не совсем наобум. Я словно видела последнюю ажурную строчку формулы, а начало не могла воспроизвести. Помучившись со мной, профессор махнул рукой:

– Математика – наука точная, требует логики и объяснений.

А вот логики и объяснений я не выдавала. В моей голове кипятилась тысяча формул, я продолжала давать правильные ответы на все задачки, но расшифровывать «ажур» не собиралась. Хотите, мол, ставьте двойку. Мне всё равно.

Наверное, за это меня и не любили в школе все поголовно, учителя и дети: мне в большинстве случаев было всё равно.

Только один единственный раз я встретила девочку, с которой почувствовала родство душ. Мы познакомились на городской олимпиаде. Надо было найти максимальное количество последовательных трёхзначных чисел, в записи каждого из которых есть хотя бы одна нечётная цифра. Мы с ней синхронно написали ответ, едва дочитав задание до конца. «Ты вундеркинд?» – «Типа того…» Я кивнула, мы рассмеялись. С тестовыми заданиями мы справились за двадцать минут. Она подписала лист и поставила рядом с фамилией крохотный смайлик – улыбающуюся кошачью мордочку, будто свой автограф. Так делать было нельзя, но от хулиганской этой шалости мне стало очень светло. Я получила пулю счастья в живот: ну вот, существует такой же биовид, Машка, как и ты. Здорово, ведь здорово? Но чудо-девочка исчезла после олимпиады, и больше я её не видела никогда, ни на одной олимпиаде. Позже, уже в Петербурге, я пыталась найти её в сети. Был профиль с её именем и аватаркой-кошкой. Я почему-то сразу поняла, что это она, та самая Катя Верещагина. Но обновлений на странице не было года три, и на письма мои никто не ответил. Жива ли? Не сыграл ли её гений с ней злую шутку? Как она существует со своим даром и существует ли? Вот тогда мне до немоты захотелось написать книгу, где героиня была бы с именем Катерина и никаким другим. В память о девчонке, которая могла бы быть моим зеркалом.

Мы с Белкой снова чокнулись, и я почувствовала, что опьянела. У нас было золотое правило: даже если в тебе одна капля алкоголя – не пиши. Всё равно потом придётся стереть, потому что «пьяный» текст, хоть и вдохновенный, но получается полной чушью, название которой – «графомания». Поэтому я встала из-за стола, поклонилась Белке, сложив лапки, как японская гейша, и мелкими шажочками засеменила к дивану: сегодня была моя очередь спать на нём.

Мирон был ласков. Его губы слегка касались моей шеи, и от этих прикосновений у меня появлялись мурашки на коже. Его пальцы вылепливали мне ключицы, и было щекотно и невероятно хорошо. От запаха чистого, сильного тела у меня кружилась голова, а внизу живота прыгал цыплёнок. Так уже было прошлой ночью, и я знала: симфонии не будет, только прелюдия. Он лишь взбудоражит меня, распалит и уплывёт в рассветное утро. И я пыталась удержать его, хватала за волосы, и ему, наверное, было больно.

Проснувшись в четыре утра, я увидела, что в кухне тлеет синеватый отсвет: Белка сидит за ноутбуком и активно стучит по клавиатуре.

– Что ты делаешь? – спросила я сонным голосом.

Белка вздрогнула и свернула экран.

– Фу, Мань. Напугала. Накидываю финал. Мысли есть.

– А что прячешь?

– Ну, не оформилось ещё. Иди спать.

– Бэлл, мы же договорились под мухой не писать. Текст не простит. Ты нарушаешь правила.

– Ну вот, губы надула. Я так. И для диплома своего тоже.

Я взглянула краем глаза на монитор: свёрнутой была страничка «Фейсбука».

– Ты же ушла из соцсетей.

– Ну, подруга, да, подловила. Я на нашего гада ещё раз хотела взглянуть.

Белка клюнула пальцем по мышке, окно развернулось, и с аватарки на нас хитро взглянул Мирон.

– Он на этом фото душка, никакой не гад, – зевнула я. – Смотри, не влюбись.

– Значит, сделаем из него подонка. И начнём прямо с утра, когда обе будем в кондиции.

Я вернулась в комнату, накрылась с головой одеялом, и снова пришёл Мирон. Я уже не спала, но всё думала, думала, думала. Я всегда знала, что если что-то пишешь «кожей и кровью» – то вселенная подтягивается, события начинают сбываться. Даже в фэнтези. Конечно, драконы и прочие твари не прилетят к тебе на подоконник курлыкать, но у нас уже был десяток случаев убедиться, что мы… как бы поточнее сказать… накаркали что ли. Например, фея, выдуманная нами от макушки до пяток, вдруг встречалась в паспортном столе – у неё было всё «наше» и даже имя Изольда. Или мы описывали сцену, где умирает ведьма, – а спустя два дня были свидетелями, как пожилой женщине в метро стало плохо, она осела на пол и завалилась на бок, подмяв под себя сумку и неестественно изогнув руки-ноги. К женщине сразу подбежали со всех сторон, а она смотрела в одну точку невидящим взглядом и вдруг сказала: «Берег». К чему сказала? Мы с Белкой стояли рядом, обе зелёные. Потом синхронно повернулись и молча пошли к выходу. Вечером Белка спросила:

– Слушай, мне становится страшно.

Мне тоже. И не только в тот раз. Потому что я не всегда могла чётко сказать: мы сначала написали, а потом это случилось в жизни, или всё же сперва случилось, а мы уже потом действительность срисовали. И, несмотря на склонность к мистицизму, мне очень хотелось, чтобы действительность шла первой.

* * *

Сюжет пришлось переделать почти полностью. История сплеталась сложно, путано. Начало было таково. Героиня решает поехать в Петербург и найти отца, которого никогда не видела. Едет из далёкого, умытого росами села, где осталась первая любовь (Пашка или Мишка – потом додумаем), и в поезде встречает ЕГО. Имя мы с Белкой решили оставить «родное»: Мирон. Звучно и эффектно. Внешность списали с прототипа, с точностью до родинки на левом ухе. Не потому, что авторской фантазии нам с трезвой Белкой не хватало, а потому что так было интереснее и творческий процесс становился острее. Существование где-то такого же живого человека, с таким же именем, физиономией, фигурой и характером (насколько он считывался с профиля в сети) изрядно нас бодрило и распаляло писательский азарт. Надежды, что прототип прочтёт наш роман, практически не было. Неизвестно ещё, читает ли настоящий Мирон литературу вообще и дамскую беллетристику в частности. Да и способен ли поглотить текст больше, чем тот, который помещается на экране смартфона? Что-то мне подсказывало, что шансов с гулькин нос. К тому же фамилия героя в нашем тексте другая. Когда мы станем известными и (помечтать) богатыми, то с удовольствием будем с ним судиться, если он вознамерится подать на нас иск за клевету и попытки опорочить репутацию.

– Как мы её назовём? Главную героиню? – спросила Белка. – Придумай имя сама, разрешаю.

– Ну, – хмыкнула я. – Давай, Катей будет. Это единственное имя, кроме твоего, конечно, с которым у меня приятные ассоциации.

– Лады, – кивнула Белка.

Итак, Катерина выходит из поезда на московский перрон и понимает, что её уже любимый парень, которого она ждала всю жизнь, исчезает вдали, за спинами толпы, а она, дура, даже телефон его не удосужилась узнать. И она, конечно же, бежит за ним и, разумеется, не догоняет. А из сведений у Катерины о Мироне только одно: что он врач в какой-то клинике. И вот она раздумывает искать папашу и начинает искать Мирона.

Как-то так.

Мы писали запоем следующие три недели. Отрывались на приём пищи, гигиенические надобности, изредка – походы в магазин. И гуляли, в основном, вечерами, когда глаза уже не видели монитор. Обсуждали, меняли, много потом стирали, спорили до хрипоты. Были счастливы.

За это время мне ни разу не приснился набивший оскомину сон. Точнее не сон – сны могли быть разными, – а его концовка. Что-то там происходит, какое-то действие, неважно какое, а в финале я оказываюсь перед дверью. За дверью – свет, и её точно надо открыть, чтобы выйти, а страх сковал руки, и я не могу пошевелиться. Прямо как в плохих фильмах. В развязке героиня, конечно же, толкнёт дверь и выйдет наружу. Фу, просто банальщина! Но в моём реальном сне всё прерывалось в тот момент, когда я подходила к двери. Ну вот же, надо просто сделать одно движение… и там, за дверью – свет и жизнь. Но ведь нет. Я поднимаю руку, чтобы толкнуть дверь, и в тот же миг просыпаюсь. Мне иногда очень хочется узнать, кто там, наверху, так графоманит. Тот, кто пишет сценарии к моим снам. И ещё интересно: если, допустим, писатель пишет откровенно плохо, то и сны ему тоже снятся бездарные?

Денег катастрофически не хватало. Клянчить у родителей – и моих, и Белкиных – не позволяла гордость, а доить драконов и единорогов больше не представлялось возможным: мы полгода о них не писали и полностью выпали из их мира. Белка пошла работать тренером в фитнес-центр, вести «Суставную гимнастику». Название говорило само за себя. Белка прирождённая спортсменка, гнётся во все стороны, как ивовая лоза, на шпагат садится (и сидит так, пока я ей зачитываю собственные куски текста). В своих Сланцах она год проводила групповые занятия в спортклубе. Умница. Мечтала пилатес вести, но там нужен тренерский сертификат, в Петербурге с этим всё строго, без бумажки с красивым штампом в нормальный зал работать не возьмут, а у Белки денег не было его получить. Вот она и подрядилась на тренировки «общего плана». К ней, в основном, потянулись бабулечки: она учила их гнуть негнущиеся спины и тянуть нетянущиеся конечности. Называла Белка свои занятия «бабка-йога», а себя «бабка-йожным инструктором».

Денег, правда, всё равно было мало, а тут ещё хозяйка квартиры, Карга Ефимовна, как мы её за глаза называли, удумала повысить цену на нашу конуру. Мы повозмущались, даже грозились съехать, – но куда уж мы поедем? Эта квартира даже с удорожанием всё равно оставалась по питерским меркам дешёвой. Мы были вынуждены согласиться на новую цену и с удовольствием ввели Каргу Ефимовну как третьестепенного персонажа в роман. Её потом, к концу повествования, наш Мирон аккуратненько замочит.

Я решила, что пора сказать пару матерных своей социофобии, и принялась за поиски работы. Белка отговаривала как могла.

– Манька, какой из тебя работник, ты ненормальная! Я сейчас не образно говорю, а констатирую факт. Вот поставит тебе в офисе кто-нибудь пустую чашку на стол, и ты захлебнёшься от панической атаки!

– Бэлл, ну не волнуйся, я с собой всегда бутылочку с водой носить буду. Если какой болван и поставит, я в чашку плесну быстренько.

– Нам надо книгу закончить!

– Ну мне всё равно лучше пишется с тобой в параллели. А ты со следующей недели на госэкзаменах пропадать будешь, да и бабка-йожить в своём фитнесе. Я тоже себя займу чем-нибудь, а то свихнусь в четырёх стенах.

– У тебя сессия на носу! – не унималась Белка.

– Да сдам я, не волнуйся. Я же вундерребёнок с комплексом отличницы. Уже сейчас могу на экзамен.

– Ну даёшь!

– Белка, деньги не помешают.

Белка промолчала. Мы обе вздохнули и обнялись.

Я состряпала резюме, приврала, где не уличат, добавила себе стажёрского опыта, перечислила все языки, какими владела, и разместила на «работном сайте», выделив жирным заголовок «Умная. Работоспособная. Гибкая. Быстро учусь. Ищу работу секретаря, переводчика, административного помощника». Едва не удержалась приписать «или штатной ведьмы». Подумала и удалила «умная». Ещё подумала и убрала «гибкая». Это не про меня, это про Белку, она гнётся в разные стороны. Ещё подумала и стёрла «работоспособная». Потому что это ужасающее слово, монстр, канцелярит, а я всё-таки писатель. Осталось лишь «быстро учусь» и перечень желаемых ролей.

К моему удивлению, мне позвонили сразу. Я даже толком не успела разослать резюме на подходящие мне вакансии, пестревшие в сети.

Девица-эйчар говорила торопливо, в голосе чувствовалось: «Как я от вас от всех устала». После её речитатива о том, какая замечательная у них торговая компания и параллельного расхваливания их продукции (к слову, они унитазами торговали), я получила приглашение на интервью.

«На интервью» – в моём случае означало: пришла в деловом костюме, колготках и лодочках, что последний раз в жизни делала НИКОГДА. Белка посоветовала мне ещё взять кожаную папку и в нужный момент красивым жестом вытащить распечатанное резюме. Я покривилась, но послушалась. В конце концов, у неё больше опыта, а я только уроки по скайпу вела, вот и весь мой рабочий стаж.

Я притащилась в унитазную контору, села напротив девицы-рекрутёра, и посыпались на меня вопросы – один экзистенциальнее другого. Такое ощущение, что им не секретарь на ресепшн нужен был, а, как минимум, штатный философ-ментор.

Как я вижу свой рабочий день? А я никак не вижу. Я же и в нормальном офисе никогда в жизни не была. Точнее, заходила в наше издательство, ждала редактора в приёмной. Мне запомнилась их бледная медузоподобная секретарша, у которой было шесть рук, в каждой – по телефону, два огромных монитора перед рыльцем и сугроб бумаг на барной стойке. Барной – мои личные ощущения. Я описала эту сцену рекрутерше, стараясь смягчить умеренным юмором углы и дать ей понять, что я к такому вполне готова. Девица даже бровью не повела.

Смогу ли я соврать клиенту? А легко. Судя по тому, что девица подняла на меня накрашенные глаза, я сообразила, что слишком быстро осчастливила её согласием. Нет, ну мы же все врём по мелочам, а я ещё и писатель (а в прошлом – блогер), мне, как говорится, соврать – что ухо почесать. Я поняла, что сейчас завалю интервью, и принялась рассуждать, что есть ложь во спасение и прочее, и прочее… Где-то на середине моей тирады рекрутерша меня остановила и, подумав немного, сделала контрольный выстрел.

– Кем вы себя видите через пять лет?

Кем я себя вижу через пять лет… Как ей объяснить, что хочу быть деревом с резной выпуклой корой, и чтобы во мне жили два полосатых бурундука – толстый и тонкий, а по стволу, в районе пупка, вилась живая муравьиная дорожка.

– Я вижу, мой вопрос вызвал у вас затруднения, Мария. Хорошо, тогда через год. Кем вы себя видите через год?

Да боже ж мой! Я пыталась придать лицу понимающее выражение. Мир меняется с катастрофической скоростью ежедневно! Через год, может быть, какой-нибудь Илон Маск запустит в космос прикроватную тумбочку, так вот я хочу быть внутри этой тумбочки, во втором ящичке сверху.

Только бы вслух не сказать!

Я принялась взбивать удобоваримую белиберду, на ходу импровизируя: вижу, мол, себя, только в вашей конторе, которая лет через пять расцветёт аки груша по весне, разбогатеет донельзя, а я буду на любой административной роли, лишь бы с вами. Про то, что хочу жить на литературный труд и вылезать из норы только для того, чтобы погреться на солнышке, я предусмотрительно умолчала.

Девица покривила губу, что-то написала в уголке моего резюме и сказала, что перезвонит мне.

Но, разумеется, не перезвонила.

В другой офис, откуда ко мне достучался заторможенный мужской голос, меня пригласили только после того, как я заполню анкету о тридцати листах. Я потратила на неё дефицитных два часа, которые могла бы отдать нашему тексту. Чем они занимались, я так и не поняла. Принимал меня усатый дядечка в шикарном кабинете, расположенном посередине грязного склада в Шушарах. Имя-отчество дядечки вытекло из моей головы сразу же, как только он его произнёс. А вот он как раз обращался ко мне по имени и отчеству, особенно, как мне показалось, смакуя слоги на отчестве. Я всегда настороженно относилась к субъектам с растительностью на лице, не встречала среди них ещё ни одного адекватного, взять хотя бы, для примера, моего отчима. А ещё за спиной дядечки-нанимателя громоздился зелёный аквариум, в котором елозил коричневый сом, тоже с усами и таким же индевелым взглядом. Рыба притягивала внимание, и от её движений меня укачивало. Я отвернулась. В этом, наверное, и была моя главная ошибка.

– Вам восемнадцать, Мария Евгеньевна? – сканируя меня, спросил хозяин сома.

– Да, – по-скаутски бодро отчеканила я, удивляясь вопросу: и в резюме, и в анкете стояла дата рождения.

– И у вас за спиной уже несколько лет института и временной работы?

«За спиной» – ужасный штамп. Захотелось обернуться и посмотреть, что там у меня сзади.

– Точно так! – тем не менее выпалила я не моргнув.

– Вы закончили среднюю школу… В году две тысячи… – Его глаза какого-то бежевого цвета, похожие на женские соски, скользили по анкете.

– Да, в шестнадцать лет, – помогла я ему. – Я вундеркинд.

Это была моя вторая ошибка.

– Я не хвастаюсь, нет, просто объясняю, почему у меня за спиной большой опыт работы. Хотя трудовой книжки нет.

Сейчас, подумала я, он спросит про договоры и налоги, и надо будет врать. Но он не спросил.

– А ваши родители…

– Они живут в Екатеринбурге.

– И как они, Мария Евгеньевна, вас в шестнадцать лет отпустили одну в чужой город?

Зачем ему это знать? Ну отпустили. Мама, думаю, даже рада была, а отчиму вообще не до падчерицы. У меня, дяденька, ого-го какой опыт, о чём я не указала в анкете. Как только я поступила в институт, предки перестали присылать мне деньги, сказав, что я теперь взрослая и должна сама-сама. Пришлось договориться со своей головой и временно задвинуть социофобию в дальний угол. Я и дворником успела поработать, и курьером, и даже хорёк-ситтером. Хорёк-ситтер, если бы ты спросил меня, дяденька, – это такая прислуга, которая ухаживает за хорьком, пока богатые хозяева загорают на Мальдивах. Есть бэби-ситтер, есть дог-ситтер, а я вот была хорёк-ситтером. Тоже профессия, между прочим.

Дяденька пожевал усы.

– Мы пробили вас по своим каналам…

Та-ак! Уже интересно! К чему тогда глупые вопросы?

– Вы пишете книги?

– Есть такой грех.

– А как вы планируете совмещать работу у нас и литературное творчество, Мария Евгеньевна?

Я не ожидала такого вопроса. Литературное творчество… В принципе, всё логично: какой, скажите на милость, вменяемый работодатель согласится взять сотрудника, заведомо зная, что тот будет отвлекаться от основных обязанностей и строчить романчики, причём на хозяйском компьютере. Красть оплаченное время. Я вот, подвернись такая возможность, точно буду.

– Вы понимаете, – начала на ходу соображать я, – творчество требует абсолютной внутренней эмиграции, совмещение литературы и основных обязанностей невозможно в принципе. Я могу вас заверить, что работа никоим образом не пострадает.

Мой собеседник дырявил меня взглядом.

– Забавное у вас хобби.

Меня кольнуло слово «хобби». Хобби, дяденька, это ракушки собирать, а литература для меня – жизнь.

Фу, как пафосно!

– Ну да, хобби, – тем не менее выпалила я. – По воскресеньям. Иногда… Я писатель выходного дня.

Работодатель пошевелил усами, и то же самое сделал сом в аквариуме.

– Попробуем вам поверить. Нам нравится, что у вас несколько иностранных языков. Нам импонирует, что вы закончили школу с золотой медалью. Мы даже можем закрыть глаза на то, что у вас незаконченное высшее образование. Но нам не нравится, как вы ответили на некоторые вопросы нашей анкеты.

Было не очень понятно, кто это «мы». Он и сом? Или мою анкету читали всем коллективом и заливисто смеялись?

Я задумалась. Там было много вопросов с психологической подоплёкой, а я никогда не знаю, как на них отвечать, поэтому терпеть их не могу ещё с детства. Я доводила нашего школьного психолога до истерики настолько нестандартными ответами, что та посоветовала матери подливать мне на ночь пустырник в пойло – на всякий случай: вдруг угомонюсь, и заторможенность сделает из меня человека.

В анкете же этой фирмы, помимо психозавихрений, типа: «Какие ошибки можно простить, а какие нельзя и почему?» и «В какую эпоху вы хотели бы жить и почему?» (и мои короткие на них ответы: ошибки арифметические, эпоха – древний Рим и игнорирование «почему»), был шедевральный вопрос: «Могу ли я представить ситуацию, когда я смогла бы убить человека». Хмм… Я эти ситуации, к примеру, воображаю ежедневно, потому что мы с Белкой продумываем ходы нашему триллеру. И мне вот любопытно, а что им даст ответ на мой вопрос? И что пишут кандидаты, чтобы попасть на работу? Как же меня бесят копания в закоулках подсознания! Если бы не жгучее желание получить работу, послала бы я таких работодателей куда подальше!

Я оставила этот вопрос без ответа. Прочерк – единственная честная реакция.

– Вы, Мария Евгеньевна, пропустили несколько вопросов. Заполнили тридцать страниц, а у нас тридцать одна.

– Да? – удивилась я.

Для работы в офисе на складе, несомненно, просто необходимо вывернуть своё нутро и обнажиться полностью, а тридцать страниц без одной не покажут целостную картину твоей психики.

– Но это не страшно. – Работодатель пошевелил бровями и усами одновременно. Сом попытался повторить, но вышло плохо: у него не было бровей. – Я задам вам один вопрос устно. Вы не против?

– Не против.

Я стиснула зубы. Опять, наверное, про смерть что-нибудь…

– Какие два предмета вы бы взяли с собой на необитаемый остров?

Он посмотрел на меня, как смотрят на ресторанный чек: внимательно и сухо. Мне до смерти хотелось сострить, что взяла бы рулон туалетной бумаги и бутылку скотча, но я вовремя удержалась: ведь по ответу они будут судить обо мне, сделают свои выводы, непонятно ещё какие. Но мой рот ответил сам:

– Книгу и скотч.

Думала, вот сейчас он спросит, какую книгу, и тут я зависну, потому что нет такой книги, с которой хотелось бы провести четверть века, как Робинзон Крузо, на острове. По-моему, это подозрительно, если у человека ОДНА любимая книга. Тем не менее, наскоро раскладываю в голове пасьянс: ну кого, кого выбрать? Набокова? Маркеса? Борхеса? Пушкина, наконец? Но интервьюер даже и не намеревался спрашивать про книгу. Может быть, у него сложился в голове собственный пазл: книга (одна) – зачёт.

– Скотч – вы имеете в виду виски, Мария Евгеньевна?

– Нет, – глупо хихикнула я. – Скотч – это не выпивка, это лента такая на рулоне, липкая с одной стороны, там клеевая…

– Я понял, – раздражённо выдохнул работодатель. – Так зачем вам скотч на острове?

Хотелось было рассказать, что идея с виски мне тоже нравится, и, если помечтать, так хорошо было бы длинными вечерами на необитаемом острове качаться в гамаке из листьев агавы, налив в полкокосины янтарного скотча и, глядя на закат, обдумывать новую книгу. Но, посмотрев в его трезвые пластмассовые глаза, я ответила просто:

– Дикарей к пальме привязывать.

– Зачем?

– Мясо ж.

Работодатель откинулся на спинку кресла и кивнул. Непонятно было, согласился он со мной, или же этот жест означал окончание собеседования. Меня даже не угостили неизменным «Вам позвонят». Мы церемонно попрощались, и я вышла, наконец, на свежий воздух. Внутри было паскудно, во рту долго оставался рыбный привкус, как если бы я съела их сома сырым и даже ничем не запила.

На следующий день мне прислали по электронной почте шаблонный отказ, сообщив, что у них есть кандидат, «более подходящий на заявленную должность».

– Сама виновата, – вдоволь отхохотавшись, заявила Белка. – Ты, мать, давай, не выпендривайся больше. Я бы тебя точно на работу не взяла!

Я дала ей слово больше не выпендриваться, следить за речью и жестами, а богу Стёба кинуть жертвенного агнца где угодно, но не на интервью.

Пару дней я жила в блаженной тишине. На голове клевал темя бройлерный птенец сомнения: может, и не надо, может, к лучшему, сиди дома, пиши книгу, готовься к сессии. Но к сессии я была готова уже давно, всё, что могла, сдала заранее, книга не пишется, а смотреть, как Белка одна крутится, было мне не по сердцу. Да и экономить каждую копейку до смерти надоело. Наконец позвонил знакомый Белкиной однокурсницы и сообщил, что его сестре, работающей в страховой компании, нужен секретарь. Он же швец-жнец и ещё чёрта-в-ступец.

На этот раз офис располагался не на складе в задрипанных выселках, а в помпезном бизнес-центре возле самого Невского. Брат сестры намекнул, что туда надо в строгом деловом костюме и с гладкой причёской. Деловой костюм, в котором я ходила на прошлые два собеседования, у нас с Белкой был один на двоих: юбка-карандаш с жакетом (чёрные, потому что Белкины), моя белая блузка и те же туфли-лодочки, в которых я уже топтала приёмные несостоявшихся работодателей. С причёской пришлось повозиться, но мыло и лак для волос делают чудеса: моё воронье гнездо удалось примять и зачесать в балетную кичку на затылке.

Сестра брата выглядела шикарно. Никаких чёрный верх-белый низ: одета она была в однотонное серое платье прямого покроя с жемчужно-розовым шёлковым платком на шее. Я даже залюбовалась. Она представилась Марианной Витальевной и предложила мне кофе в белой воздушной чашке. Кофе оказался крепким и горьким, а попросить второй кусок сахара я постеснялась.

– Мария Келдыш… Вы случайно не родственница Келдыша?

В каком-то смысле хотелось ответить, что я, конечно, родственница Келдыша, точнее, папаши с такой фамилией. Глупый вопрос.

– Если вы имеете в виду «того самого» Келдыша, то нет. Однофамилица.

Какого именно Келдыша, я не уточняла, их вообще-то много было. И ещё, кстати, Келдыш – кратер на Луне и, кажется, астероид.

– Ясно, – улыбнулась Марианна Витальевна.

Минут двадцать мы беседовали «о погоде», то есть, о чём угодно, но не о работе: о пробках на дорогах, в которых я, как ракушечный домосед, мало что смыслила; об очередях на выставку Репина, куда не собиралась идти; о проблемах мигрантов, где я, по сути, не имела собственного устоявшегося мнения. Возможно, так она прощупывала меня на совпадение ценностей. Наконец Марианна Витальевна приспустила дорогие очки на переносице, посмотрела на меня как-то по-щучьи и спросила:

– А что конкретно вы можете?

– А конкретно всё, – не задумываясь, выпалила я и тоже взглянула на неё загадочно.

– Есть ли у вас опыт ведения протоколов заседаний?

Чуйка подсказывала мне, что надо соврать, но язык снова оказался шустрее:

– Нет. Но я быстро учусь.

– А как бы вы отнеслись к нестандартным просьбам руководства?

Я, как человек литературоцентричный, сразу представила «Пятьдесят оттенков серого».

– Нельзя ли поподробнее? – Я открыла Белкину кожаную папку, где лежал блокнот, вынула ручку и замерла в ожидании Марианниных комментариев.

Та лишь улыбнулась.

– Ничего противозаконного. Например, кто-нибудь из директоров попросит вас в химчистку сходить. Или купить корм собаке. Директора – очень занятые люди.

Мой мозг начал работать по привычной для него схеме. Так, что нам даёт эта информация? Что директоров больше одного, что у кого-то есть псина. И что костюмы их пачкаются. И что они, вероятно, засиживаются допоздна и ничего не успевают. Отсюда два вывода: мне придётся засиживаться тоже и выступать в роли прислуги.

– Ну, если просьбы не связаны с детской порнографией и наркотиками, то почту за честь их выполнить, – как всегда удачно пошутила я.

Марианна Витальевна, тем не менее, улыбнулась.

– А почему вы не допиваете кофе, Мария?

Как ей объяснить, мама, что я не могу оставить дно чашки пустым? И всегда закрываю глаза, когда наливаю в неё что-нибудь. У вас – нестандартные просьбы руководства, а у меня – нестандартный заскок.

– О, спасибо. Я постепенно его пью…

– Хотите ещё чашечку?

– Нет, благодарю.

И тут она сделала то, о чем предупреждала бдительная Белка: залпом допила свой кофе и поставила ПУСТУЮ чашку прямо перед моим носом. Я сама виновата: если бы я отказалась от кофе, то, возможно, вежливая Марианна Витальевна не стала бы и сама потчеваться. Я дура, дура, дура, мама!

Дыхание разом перехватило, в горле встала проволочная мочалка, и подлая струйка пота поползла по позвоночнику. Сердце запустило ржавые поршни, и они задвигались с прогрессирующим ускорением. Я ощутила, как пол уходит из-под ног, а ножки стула, на котором я сидела, сделались мягкими и вот-вот подогнутся подо мной. Я выпятила вперёд нижнюю губу – я всегда так делаю, помогает, – и как ковшом начала захватывать порциями воздух. Представляю, то ещё зрелище!

– Вам плохо? – Марианна Витальевна выпрямилась в кресле и округлила глаза.

– Не-е-ет, – скрипнула я и перевернула её чашку вверх дном.

Это чуть облегчило спазм, но воздуха всё равно было ничтожно мало. Краем глаза я видела, как вытянулось лицо Марианны Витальевны и как она с неподдельным ужасом смотрела на меня.

– Воды? – Она потрогала меня за локоть, и её прикосновение показалось мне жгуче ледяным.

– Да! Нет! Да! Простите! – Я подскочила и пулей вылетела из её кабинета.

В туалете на первом этаже бизнес-центра я медленно приходила в себя. Умыла лицо, жадно выпила воды – прямо из-под крана. Вода оказалась невероятно вкусной. К моей радости, никого, кроме меня, в туалете не было, что странно: народу в бизнес-центре должно быть много. Градом катились слёзы – от беспомощности и осознания того, что ты можешь рисоваться себе какой угодно: сильной, взрослой, талантливой, но стоит кому-то поставить перед тобой пустую кружку – и ты уже тряпка, кусок ветоши, маленький жалкий бумажный комок. И ничего, ничего ты не можешь поделать! Тебя подмяли, растоптали, сами того не желая, и твоя жизнь летит ко всем чертям. И так будет всегда, пока ты зависима от своего звериного, тупого и жестокого недуга. Когда-нибудь ты будешь стоять на пьедестале, выиграв сложную гонку, тебе поднесут золотой кубок победителя – а он пустой, пустой, пустой! И ты съёжишься, опустишься на корточки – прямо перед камерами – и заплачешь от собственной жалости к себе. И никакая победа уже будет не нужна. Тебя уничтожили. Точка.

Приняв таблетку, которую всегда ношу с собой в косметичке на такие вот случаи, я села на подоконник и принялась соображать, что теперь делать. Вернуться в офис страховой компании, наврать, что прихватил желудок? Или признаться в панической атаке? В любом случае, собеседование было провалено.

Я покуковала на подоконнике ещё немного, пока не появились туалетные визитёрши, косившиеся на меня с подозрением, и вышла в коридор. Всё правильно. Поделом мне! Не создана я для работы. Надо переходить в надомницы: матрёшек разукрашивать, вязать шапочки, переводить что-нибудь с другого языка, в конце концов. Если Белка меня не бросит, можно выжить. С будущей профессией социолога надо тоже что-то придумать. Ходить по домам к бабулечкам я не смогу – у них серванты, в сервантах чашки. Но, кстати, есть же социологические опросы, их же кто-то обрабатывает, анализирует, пишет длинные отчёты. Вот этим «кто-то», наверное, я и буду. Никто тебя не трогает, сиди себе в кресле с ногами и строчи на ноутбуке.

– Маш???

Я обернулась. О господи! Только его не хватало!

– Я тебя не сразу узнал. Приветики.

…Он совсем не изменился. Такой же красивый, подлец. Светлые волосы, глаза синющие. Ещё выше, кажется, или это я уже книзу расту.

Мы с Белкой сотню раз репетировали тот самый миг, когда я увижу его снова. Белка настаивала на том, чтобы обязательно прищуриться, как если бы присматриваешься, и попросить напомнить имя-фамилию.

– Лёша?

Я не была уверена, получилась ли у меня интонация такой, какую мы проигрывали с Белкой. Скорее, наоборот. Я не переспрашивала, просто выдохнула его имя.

– Классно выглядишь! Костюм, причёска… По-взрослому. – Он даже присвистнул.

Я знала, что он лукавит, – я была жёлто-сизая, как будто меня долго душили удавкой и били бутсами по печени.

– Да уж, – с трудом выдавила из себя я. – Красота неземная.

– Ты как здесь оказалась? – Лёшка дотронулся до моей спины, чуть отодвигая меня в сторону от прохода, чтобы выходящий из лифта поток людей не сшиб меня. Эдакий заботливый жест.

Все продуманные диалоги выветрились из головы, а состояние моё было таким, что язвить, а тем более убивать его, совсем не хотелось. Достаточно того, что мы с Белкой в последней книге насадили его на рог единорога (да-да, именно так, как когда-то при Иване IV сажали на кол).

– На собеседование приходила.

– Ух ты! А в какую фирму?

– «Дельта Лайф».

– Страховщики?

– Угу.

– А что у них за вакансия?

– Секретарь со знанием английского.

– Ну и как всё прошло? Возьмут на работу?

– Скорее всего, нет.

– Почему ты так решила?

– Девичья интуиция.

Мы болтали так, как будто и не было этих двух лет, а с ними не было обиды и предательства.

– Да ну тебя! – Лёшка засмеялся. – Ты всегда была перфекционисткой, и оттого пессимисткой. Тебе отказали уже?

– Нет пока.

– Ну и расслабься. Может, возьмут. Не нагнетай!

Он всегда был лёгким, этот Лёшка. За лёгкость я и влюбилась в него. Хотя, конечно, за глаза синие тоже. Когда я описала его в нашей книге, точь-в-точь как в жизни: и рост, и фигуру, и весёлый нрав, и глаза с задорной «хохотинкой», редактор сказала: надо переделать, слишком шаблонный, из бабских романов. А я разве виновата, что он такой на самом деле? Но редактор настаивала, и я ему выбила передний зуб. Он у меня так и ходил щербатый всю книгу, пока не обидел единорога. На этом всё и закончилось.

– Слушай, у меня обеденный перерыв, пойдём в кафе, расскажешь, как живёшь.

– Нет уж, – хмыкнула я. – Никаких кафе.

– Почему? Торопишься?

Он не знал про мой пунктик с чашками, потому что моя крыша поехала сразу после того, как мы расстались. И объяснять сейчас я ничего не собиралась.

– Да, тороплюсь.

– Брось, сто лет не виделись. Пойдём! Я тоже не голоден, у коллеги день рождения, пироги с утра были. Но хоть мороженое съедим. Я вот чувствую, что тебе после этих страховщиков непременно нужно мороженое. Минут пятнадцать, и побежишь по своим собеседованиям.

Чёрт, он умел убеждать.

– Хорошо, – нехотя согласилась я. – Но только, если эскимо. На палочке.

Это чтобы никаких вазочек-креманок.

– О’кей. – Лешка кивнул, и мы направились в крошечный магазинчик, притулившийся тут же, в бизнес-центре, у входа.

Лёшка купил два эскимо и кивнул на белые диваны перед стойкой ресепшн. Я плюхнулась на мягкое сиденье и только тут почувствовала, что меня «отпускает». И голова со сдавленными висками отпускает, и спина, мигом задеревеневшая от спазма, отпускает. И обида на Лёшку тоже отпускает.

– Я слышал, ты ушла из института.

– Ушла. Сейчас в Герцена на соцзащите.

– Нечего себе! Это после примата?

– Жизнь, Лёш, такая.

– А что ушла-то?

Он, похоже, и правда ничего обо мне не знал. И то, что книги пишу, тоже. Впрочем, это только к лучшему.

– А ты сам где сейчас? – Я переключила тему.

– Закончил. Год уже работаю здесь, на шестом этаже. Финансовая компания.

– Бухгалтером?

– Почему бухгалтером?

Мне хотелось его подколоть, но с юмором что-то сегодня неудачно.

– Я нечто вроде финансового аналитика, занимаюсь деривативами. Ты знаешь, что такое деривативы?

– Это выуживание спекулятивной прибыли на изменениях цены базового актива, – автоматом выдал мой мозг.

– Хм. – Лёшка потёр переносицу. – Я забыл. Ты умная. Но вот ты скажи, ты правда понимаешь или просто выдаёшь мне строку из Википедии, как Алиса?

– Какая ещё Алиса?

– Которая голосовой помощник.

Я понимала, что такое деривативы, но не стала его разочаровывать.

– Объясни мне, пожалуйста. Я сказала наугад.

– Ну, в принципе, правильно сказала. Деривативы, – он с удовольствием посмотрел на меня, как на недалёкую блондинку, – это… Ну как тебе объяснить?

– Попроще, пожалуйста, как пятилетнему ребёнку, – подзадорила его я, с трудом представляя, как такое вообще можно объяснить.

– Как ребёнку… ну, попробую. – Лёшкины глаза загорелись. – Вот представь: у тебя нет вагона сгущёнки.

Я представила. Это оказалось легко.

– Во-о-от, – продолжал он вдохновенно. – А у меня нет лимона баксов, чтобы у тебя его купить.

Подыгрывая ему, я захлопала ресницами.

– Ну и так. Я покупаю у тебя сгущёнку, которой у тебя нет, и расплачиваюсь баксами, которых нет у меня. И вот на этом всём мы делаем хоро-о-о-ошие бабки.

Он смотрел на меня с победным задором, ожидая реакции.

– Не может вагон сгущёнки стоить лимон баксов. – Я сделала дебильное выражение лица.

– Да не суть. Смотри…

Лёшка принялся темпераментно объяснять, и я отметила про себя: а с ним никогда не было неловких пауз, с первого дня знакомства. Мы встретились на одной из студенческих вечеринок. Он, студент финэка, пришёл с девушкой, и они поссорились. Точнее, она с ним – громко и некрасиво. Я даже не помню, из-за чего. Лёшка ничего не отвечал ей, пока она брызгала слюной, поносила его, а все вокруг были зрителями. Потом его девушка демонстративно ушла, и он вслед за ней. А на следующий день мы случайно столкнулись у метро, и он так же, как сейчас, сказал мне в спину: «Маш???» И я пропала.

– Знаешь, Лёша, – перебила я его. – Ещё совсем недавно я очень много бы дала, чтобы вот так сидеть сейчас с тобой и ничего не чувствовать.

Он замолчал, посмотрел на меня как-то по-новому. Я сказала правду. Два года я хотела лишь одного – забыть его. Забыть навсегда. И, наконец, мне это удалось.

– Нет, правда. Я ведь умирала от любви к тебе, потом умирала от твоего предательства. А сейчас смотрю на тебя и не испытываю ничего. Ни любви, ни ненависти. Ни-че-го.

Лёшка надул щёки и издал звук лопнувшего шарика.

– Предательства? Мы же цивилизованно расстались. Я не сбежал от тебя, не обокрал, не оскорбил. Не изменил тебе, наконец. Я объяснил свою позицию. Что всё перегорело. А то, что ты с ней не согласилась, это не моя вина. Я ведь и не обещал тебе ничего. Мы просто встречались. Потом я понял, что нам лучше не быть вместе. Мы же договорились остаться друзьями. В чём предательство-то?

От неожиданности я чуть было не подавилась мороженым. Я совсем не думала о том, что с его колокольни наше расставание может выглядеть вот так. Просто и буднично. Я пялилась на Лёшку и нутром понимала, что он, в общем-то, прав. В нём кончилась любовь, и он ушёл от меня. А то, что я это не приняла, – и правда, мои заморочки. Или я тогда думала, что скажу ему, мол, я против, и он, как послушный зайка, останется? Будет мучиться, терпеть меня, но не уйдёт, потому что я против? Моя беда в том, что я совсем не впускала в голову мысль, что можно отпустить человека, потому что он разлюбил.

– Маш… У тебя такое лицо… Давай не будем, а?

– Нет-нет. Я просто задумалась.

Мысли юркими мальками носились внутри черепа, ударяясь о кость. Чтобы успокоиться, я представила, что на месте Лёши сидит Мирон. И встретились мы не так, случайно, а это самое настоящее свидание. Лавочка в парке, эскимо. А у меня холод и ветер внутри, неважно уже, по какому поводу, и голова раскалывается, и я тыкаюсь пылающей макушкой в его плечо. Он гладит меня, баюкает, как маленькую девочку. И я смелею и целую его в ключицу, туда, где едва заметна вытравленная татуировка – хвост трёхпалой ящерицы.

– Мне с тобой было хорошо, Машка. Чесслово. Трахаться, и вообще…

Я вздрогнула. Это не Мирон. Это Лёшка.

– Что вообще?

– Собеседник ты.

– Ну да. Не сексом же единым жив человек.

– Не язви, пожалуйста. – Лёшка посмотрел на часы. – Ты вот мне даже не сказала тогда, что тебе пятнадцать. Откуда мне было знать, что ты на первом курсе и несовершеннолетняя? Это статья, между прочим.

– Мне было шестнадцать. Юридический возраст сексуального согласия. Да не важно. Так ты струсил?

Я закусила губу. Зачем, ну зачем я завела этот разговор? Ведь слово себе давала!

– Ничего не струсил. Ты ж… Ну ты никакая не гёрлфренд, тебя замуж надо брать, на руках в ванну с лепестками роз класть нежно, а я не по этим делам. И потом, чувства закончились…

– Да поняла я уже. – Я швырнула палочку от эскимо в высокую урну, стоящую рядом. Промахнулась.

Зазвонил его телефон, лежащий на подлокотнике кресла. Лёшка скривил рожу и, поскольку руки были в шоколаде, ткнул мизинцем в значок динамика. Из телефона полился пацанский голос:

– Привет, мишка, лук там не залез в шорты? Должен же, вроде, сегодня гэпнуться.

– Не, – ответил Лёшка. – Завтра ждём.

– Оки, – хрюкнул голос и отключился.

– Что это? – засмеялась я. – Вы рэп читали? И почему он назвал тебя Мишей?

Лёшка хмыкнул.

– Вадя звонил. Перевожу. Мишка – игрок на понижение. Я, то есть. И Вадя спрашивает: «Лукойл не в позиции продажи сейчас, ведь их цена снизилась?»

– Да-а-а… – искренне восхитилась я. – Вам бы с Вадей сценарии писать! Так ты на бирже играешь?

– Тешусь. Иногда.

Лёшка сощурился и посмотрел куда-то в даль коридора, откуда не спеша текла горстка офисного планктона. Цокая каблучками, мимо нас прошла Марианна Витальевна и так взглянула на Лёшку, что сомнений не оставалось: они знакомы. Лёшка чуть заметно кивнул ей.

– Эта мадам меня только что собеседовала.

– А, – только и сказал Лёшка.

У двери в кафе Марианна Витальевна обернулась и пристально на меня посмотрела. Я поняла, что если у меня до этого момента и были мизерные шансы получить работу, то вот сейчас они испарились. Совсем.

– Твоя зазноба?

Лёшка не отреагировал.

– Не старовата для тебя? – прыснула я. – Или, обжёгшись на мне, ты принципиально перешёл на зрелых дам?

Я тут же себя отругала за язвительность и с досады прикусила губу.

– Во-первых, ей тридцать, и никакая она не старуха.

– Это во-вторых? – сощурилась я.

– Маша, тебе не кажется, что тебя это не совсем касается?

– А в-третьих?

– А в-третьих… Ты стала злая, Маша.

Я встала и, не попрощавшись, пошла к выходу. Злость на себя, на своё глупейшее подростковое поведение жгла горло, переходила в астму, и уже на улице я захлебнулась от кашля. Лёшка догнал меня.

– Извини, если что… – Он подал мне бумажный платок.

– Да нет, Лёш, это ты меня прости.

Он вздохнул и попытался улыбнуться. Получилось кривенько и натужно.

– Я недавно как раз заходил в твой блог. Ты его забросила?

– Есть такое.

– И в сети у тебя страничка пустая. Чем ты вообще занимаешься?

– Книги пишу.

– Ух ты!

Он сказал это, а сам как будто и не удивился.

– Дашь почитать?

– Не-а.

Я махнула ему рукой и не оглядываясь пошла к метро.

3

Белка кружила вокруг меня, как ворона над чужим гнездом.

– Алехан?! Ты встречалась с Алеханом?!

– Да не встречалась я с ним! А встретилась. Чувствуешь разницу в морфологии глаголов, писатель Закревская?

– Какого ляда ты с этим подонком вообще разговаривала?

– Бэлл, он не подонок.

– Та-а-ак. Что за новости? Когда это Лёха Матвеев успел отбелиться?

– Белка, ну вот ты даже не знакома с ним лично! – Я тщательно подбирала слова, отлично понимая, что сама же навсегда испортила парню репутацию.

– А я и не жажду с ним познакомиться! Ещё чего не хватало!

– Нет, правда. Я наговорила о нём всякого. Я до жути была зла.

– При чём тут «наговорила»? – фыркнула Белка. – А факты?!

– Какие факты?

– Он спал с малолеткой!

– Бэлл, он не знал, что мне шестнадцать.

– Да ладно! «Не знал»! Он, двадцатидвухлетний мужик, с яйцами и волосатыми ногами трахал маленькую девочку и не знал об этом!

– Да говорю ж, не знал! Я ему свой возраст не раскрывала. А кто спрашивает студентку, живущую самостоятельно, в общаге, не подросток ли она, часом? Мы никогда и не обсуждали возраст.

– Слушай, Манька, у тебя и в восемнадцать-то грудь ещё не выросла, а в шестнадцать ты вообще плоскодонкой была. Когда мы с тобой познакомились, я б тебе четырнадцать дала. Он что, педофил? Не видел, что ты ещё дитё?!

– Белка, прекрати!!!

Я вспомнила, что в постель мы легли только через месяц после знакомства, и то, потому что я Лёшку на Новый год напоила и совратила. Я была и остаюсь в сто раз испорченнее, чем он.

– Нет, интересно, а что ты его защищаешь? – Белка округлила глаза и дёрнула бровью.

– Я его не защищаю. Просто говорю, как есть. Если б он знал, что я несовершеннолетняя, то сбежал бы от меня сразу же.

– А то, что он сбежал, когда узнал, что ты залетела, подонка как-то иначе характеризует?

– Я не была беременной, Бэлл. Ты же знаешь. Месячные пропали из-за нервяка.

– Да какая разница! Факт остаётся фактом! Он-то не знал, что из-за нервяка! «Это твои проблемы, девочка!» – так он говорил, а? Так?

Я задумалась, пытаясь выудить из памяти, как я эту историю представила Белке. Сценарий писала моя злость и жестокая обида, только вот, по-честному, так ли всё было на самом деле?

– Бэлл! – Я обхватила голову руками. – Я вспомнила. Нервяк же начался позже, именно потому, что Лёшка бросил меня. Тогда и месячных не стало. И психоз с чашками обострился с удвоенной силой.

– Ну и? – Белка посмотрела на меня непонимающе.

– Ну и… Причина-следствие. Сначала Лёшка ушёл, а потом я подумала, что залетела, потому что цикл прервался.

– А то он от общих знакомых не узнал! Должен был прибежать, приползти назад к тебе!

– Да не было у нас никаких общих знакомых!

Это правда. Мы ни с кем не общались, на вечеринки не ходили. Я ж интроверт, и, надо отдать Лёшке должное, он не настаивал на тусовках, которые любил, потому что мне так было комфортнее. Мне, не ему. Мы сидели вечерами у него дома, ели всякую вредную пищу – крекер и картофель фри, целовались и бесконечно играли в «Диксит».

– Бэлл, он не потому свалил, что я беременна. Если бы он знал, он бы…

– Ой, сейчас у Лёшеньки вырастают пушистые крылья! – язвила Белка. – А что это над башкой светится? Уж не нимб ли? Святой Алехан, поглядите-ка!

– Бэлл, я очень страдала, когда он ушёл. Я ж любила его. Но вот мы с ним сегодня поговорили, и у меня как пелену с глаз сняли, и пазл сложился в мозгах. Понимаешь, он разлюбил меня. Просто р-а-з-л-ю-б-и-л. Поэтому и ушёл. Не бросил меня по смс, как когда-то тебя твой первый парень, а поговорил со мной. И я сказала: «Вали». Но сердцем не отпустила его.

Я говорила и чувствовала, что сейчас из глаз польются предательские слёзы. Не из-за того, что я вновь переживала Лёшкин уход, а потому, что два года жила, тихонечко проклиная его, навертев до дури всякого к нашей истории, чего на самом деле не было. И чем больше Белка кидала в меня фактом его, Лёшкиного, «подонкства», тем сильнее мне становилось стыдно: ведь, по сути, я сама придумала, выпестовала его подлость, кастрировала его личность в своей голове. А что он сделал, мама? Разлюбил. Поговорил со мной. Просил отпустить и остаться друзьями. А я? Повела себя, как истеричная девочка-тинейджер. Я такая дура, мама.

И тут мне вспомнился одноклассник по имени Виссарион, которого я звала Вискасом. В одиннадцатом классе он был влюблён в меня, осторожно приглашал в кино и просто погулять по городу, я сначала соглашалась, потом он мне надоел, и я так прямо ему об этом и сказала. Мол, Вискас, отвали, я к тебе ну совсем ничего не чувствую. И он послушно отвалил. А я вот сейчас и задумалась: что если он все эти годы так же ненавидит меня, как я ненавидела Лёшку? А почему? Потому что я была с ним честна?

– Какая ты ватная, Машка! Так нельзя. Увидела его вновь и потекла! Где твоя цельность натуры?

– Бэллочка, я сегодня про себя многое поняла. Два года жила в ненависти к нему, варилась в собственном соку, питалась жёлчью. А на самом деле всё, всё не так! Почему мы все злобные? Потому что злость – самое дешёвое топливо. На нём «першинги» могут летать. Ты подумай, как мы себе жизнь портим!

– Ох, беда мне с тобой! Надо было нам вместе на твоё собеседование идти. Я б Алехана на пушечный выстрел к тебе бы не подпустила! Чем он хоть занимается?

– Деривативами. Знаешь, что это?

– Что-то деревянное?

– Ага. Как рубль.

Белка не была настроена шутить. Она снова вспорхнула с кресла и принялась кружить по комнате.

– Нет, Манька. Включай иногда голову. Человек принёс тебе много горя. Теперь уже не имеет значения, что вы друг друга недопоняли, и он на самом деле, ах, ах, белый и пушистый. ОН СДЕЛАЛ ТЕБЯ НЕСЧАСТНОЙ! Не хочу напоминать, но два года назад я тебя из такой сточной ямы вынимала – вынимала долго и мучительно. Мань, ты не должна его снова впускать в свою жизнь. Потому что он опять сольёт её в унитаз. Высморкается тебе в душу. Помочится. Да я ему… Я ему в рыло дам, если встречу…

…Мне нравилось, что Белка бесится. В ней клокотала ревность, в которой она сама бы ни за что не призналась. И, чёрт возьми, мне было приятно. В конце концов, если рассудить, так ведь никто, кроме неё, и не беспокоится обо мне! И очень здорово, что она такая, моя Белочка. Не будь её, мне было бы вакуумно пусто, а это самая сильная стадия одиночества.

– Что ты лыбишься? – Белка остановилась и просверлила меня взглядом.

– Люблю тебя, Бэлл. Не сказать, как!

Она подлетела ко мне и стиснула меня в объятьях. Мне показалось, даже хрустнуло в лопатках.

В этот вечер я напилась. Одна. Втихаря от Белки, потому что сегодня была моя очередь спать на кухне. Я мгновенно захмелела от стакана рислинга, который нам подарил единорожный издатель. Сон снился нервный, рваный, наполовину цветной, наполовину чёрно-белый: как будто каждый кадр снят через фильтр цвета сепии. Мне снился Лёша, стоящий босиком на траве и плачущий. И я пытаюсь подойти к нему сзади, а он ускользает, уплывает вперёд, как на траволаторе: я иду, иду к нему, а он вроде и на месте, но не догнать. Наконец, он делает шаг – и оказывается от меня на сто метров впереди, ещё шаг – ещё сто метров. Я бегу к нему, изо всех сил бегу, на последнем дыхании, а он даже не оборачивается. Потом Лёшка заходит в какой-то дом, и я за ним. Входная дверь захлопывается, и я оказываюсь в полной темноте. Это не дом даже, а большая перевёрнутая чашка. Пустая чашка!!! Я зову Лёшку, а он кричит мне, мол, ну что же ты, иди, открывай дверь… о господи, опять эта дверь! Надо толкнуть её, за ней свет – вон в щель видно. За дверью – свобода от удушающей темноты и пустоты. Но, как всегда, мне страшно, я не решаюсь прикоснуться к дверной ручке. И, как всегда, на этом самом месте я просыпаюсь. Это к Белке во сне приходят инкубы, жалуются на хтоническую бытовуху и оставляют после себя блюзовое послевкусие и пару длинных волос на её подушке. Так, во всяком случае, Белка объясняет причины своего недосыпа. А я пробуждаюсь загруженной и бланширую в голове тему неоткрытой двери ещё полдня. Тётеньки-психоаналитика на меня нет, не к ночи будь она помянута!

Я села на раскладушке, потёрла спину. Сейчас самое время пожалеть себя, но я себя почти ненавидела. За два года обида на Лёшку высосала из меня много хорошего, если предположить, что хорошее во мне было, в чём я не совсем уверена. Наивная юная девочка Маша влюбилась. Бывает. Парень покрутил с ней амуры и свалил. Тоже бывает. А наивная девочка Маша взлелеяла злость на него и превратилась в ядовитого покемона. В принципе, не я первая, не я последняя. Перешагнуть бы и двигаться дальше. Ан нет. Дурочка Маша всё муссирует и муссирует эту тему, и вот появляется Лёша, и она понимает, что не такая он мразь, каким рисовал его больной мозг. Обыкновенный парень Лёшка. Среднестатистический. Деривативами занимается. Молоде́ц. Прямо добрый мо́лодец. Коня белого не хватает. И обида Машина сама собой сдулась, написалась в мозгу со строчной буквы, и мозг нажал Ctrl+Alt+Del. Отпустило. А стало ли Маше хорошо? По книге бы стало. А в жизни нет. Сразу пустота. Жертвой быть очень клёво. Обида была частью Маши, и без неё так хреново! В этом-то и есть её остров одиночества, мама. Последний кусочек суши, мама, ушедший из-под пяток.

Лёшка не был моим первым мужчиной. Дефлоратором (Белкино выраженьице) оказался мальчик из танцевальной студии, куда «по блату» записал меня дядя Паша, чтобы, наверное, я меньше торчала дома. Мы сделали ЭТО из юннатского интереса. Его звали Рустам, и для пятнадцати лет он был довольно крупным, широкоплечим, даже симпатичным, но невысокого роста, отчего, подозреваю, сильно комплексовал. Впрочем, на популярность среди девчонок рост не влиял: с ним кокетничали и ровесницы, и те, кто старше. Мне тоже было пятнадцать, но между мной и Рустамом было два класса разницы: я тогда уже была в выпускном. Подозреваю, это обстоятельство и заставило его проявить ко мне интерес. Я оказалась довольно неуклюжей для латинских вертлявых па, и Рустамчик вызвался помочь, предложив после урока пойти к нему домой. Я знала, что там, у него дома, всё и произойдёт, но внутренне мне было всё равно: чем раньше, тем лучше, думалось мне. Вот мои немногочисленные школьные подружайки хотели, чтобы первый раз был по большой и светлой любви. И что? У всех до одной получилось иначе. Так какая разница?

Я помню о том единственном свидании с Рустамчиком только какие-то обрывки. «Можно, я не буду снимать лифчик?» – «Как хочешь, заяц». – «Давай в темноте?» – «Как хочешь, заяц, я только телефоном подсвечу». – «Давай, без пальцев, а?» – «Как хочешь, заяц». Его заклинило на этой фразе. Он волновался, тяжело дышал, как старый соседский спаниель Тишка. Я, наверное, рулила. Да. Было хирургически больно, но больше противно. Когда я почувствовала мокрое, стекающее по моим ногам, я испугалась, что меня вырвет. В этот момент его победный вопрос о том, понравилось ли мне, вызвал у меня гомерический хохот. С тех самых пор я ненавижу, когда меня называют каким-нибудь животным. За киску и рыбку могу вообще укусить. А для того, кто неосторожно назовёт меня зайцем, заготовлен каскад особо изощрённых огорчений.

К слову, в студию танца я больше не пошла. И Рустама с тех пор не видела. И хорошо. Лёшка же ни о чём меня не спрашивал. Думаю, о существовании девственности в природе ему вообще ничего не известно.

Голова раскалывалась. Чтобы как-то заполнить себя, опустевшую после мутного сна, я открыла ноутбук, зашла на страничку Мирона и обнаружила, что у него сегодня день рождения! Четыре утра. Самое время поздравить. В четыре открываются какие-то иные порталы. Ночь уже безысходна, держится на паллиативе, а утро ещё не занялось, лишь приготовило литургию и ждёт дозволения расправить затёкшие от комы суставы. А позволение медлит. Пустота невесомости. Наш екатеринбургский сосед, водитель «скорой», рассказывал, что больше всего вызовов к покойникам у них именно в четыре утра. И голод особенно силён в четыре. И одиночество, да, мама. В четыре оно невероятное, объёмное, картинка 4D. В четыре утра в твоей голове стучат копытами кони четырёх всадников твоего персонального апокалипсиса. 4D: жизнь Dерьмо, будущее Dеструктивно, на картах Dолгая Dорога.

Дорогой Мирон. Мы незнакомы, но я уже давно люблю Вас (зачёркнуто). Вашим рождением Вы осчастливили, думаю, многих. Ваших родителей, Ваших близких (зачёркнуто), друзей. И меня. Я счастлива, что могу сказать Вам это, и знаю: мои слова Вы обязательно прочтёте прежде, чем удалить. Я, наверное, первая, кто написал Вам, в четыре утра нормальные люди обычно спят (зачёркнуто). Я не сплю, я любуюсь Вашим фото, заглядываю в Ваши глаза. Мой удивительный, мой прекрасный! С днём рождения! Будьте счастливы!

Написала, перечитала. Нет, я, разумеется, не собиралась отправлять ему это, просто захотелось увидеть, как текст, обращённый к нему, появляется на экране. Чёрные буковки на белом фоне. Написать – наполовину прожить историю, как если бы письмо было послано адресату взаправду. Зависая над собственными словами, я вдруг с ужасом осознала, что одно неловкое движение – и кнопка «Отправить» будет нажата. От ужаса меня пробил шаблонный и ненавидимый всеми редакторами холодный пот. Но, клянусь, он был именно холодным. Пока мои шаловливые пальчики не пнули ненужную клавишу, я поспешила всё стереть. Вот забавно ведь: пишу иногда языковую прозу, как выразился наш издатель, а простое поздравление сочинить не могу. Лезет в голову какая-то бабская слюнтявость. «Мой удивительный». Позор! За такое поздравление (даже в мыслях) следует сжечь все книги, которые я успела написать, и поставить на очередь в топку те, которые умудрюсь написать в будущем.

Я до крови закусила губу – так было стыдно перед самой собой, потом подождала, пока часы покажут четыре пятнадцать, и напечатала: «Мирон, с днём рождения». Захлопнула ноутбук и рухнула на подушку доедать остывший сон.

* * *

…Он смотрел на Катю прямо, немного щурясь от света лампы, отчего глаза его казались совсем узкими. Щёлочки-амбразуры. Восточный демон.

– Ты меня боишься?

– Нет, не боюсь.

– Тогда пойдём?

– Куда?

– Всё-таки ты меня боишься.

Мирон протянул руку.

– Ну же.

Она осторожно коснулась кончиками пальцев его ладони. Он медлил, ожидая от Кати действий.

– Да не боюсь я тебя, правда! – Улыбнувшись, она слегка сжала его руку.

Пальцы ощутили горячую шершавость обветренной кожи, и Катя подумала, что она, конечно, неврастеничка: человек, обладающий такой ладонью не может причинить ей никакого зла.

Они пошли по длинному узкому коридору. Старый линолеум под ногами местами пузырился, напоминая выступающие позвонки какого-нибудь доисторического ящера. И сам дом походил на вымершее существо: сколиозная спина-коридор, лапы-комнаты, чешуйчатые обои, отходящие от стены. Сколько же лет здесь не было нормального ремонта? Пусть никто и не живёт, но если дом достался Мирону в наследство от умершего деда, и продавать он его не собирается, то почему бы не убрать хотя бы деревянный лом в гостиной?

Они прошли мимо старой кухни, и Катя на секунду остановилась, почуяв чуть уловимые запахи еды. И кофе. Да, совсем вскользь, едва слышимый полутон, но это кофе, сваренный в турке, уж Катя не спутает его ни с чем другим! Тем более что у неё с детства аномальное обоняние.

– Ты говорил, что дом пустует два года?

– Да, а почему ты спрашиваешь?

– Остался запах кофе.

– Тебе показалась. Тут много запахов. Сырое дерево, старый обойный клей, прогнившая бумага, шторы на окнах.

– Но сырость не пахнет кофе.

– Не выдумывай. Мы с тобой на заправке пили эспрессо, наша одежда пропиталась его запахом.

Мирон обнял её за талию, и Катя сразу забыла обо всём. Он не целовал, нет, просто зарылся лицом в её волосы, коснулся носом уха. Катя не знала, как реагировать, лишь чувствовала, что уплывает куда-то. Сейчас отключить бы голову и позабыть обо всём в его объятьях. Но настырный мозг продолжал работать, как хорошо смазанный поршневой механизм. Ясное осознание того, что дом обитаем, держало нервы натянутой тетивой, и Катя могла бы поклясться: к слабому отголоску кофе примешивался запах чего-то… чего-то медицинского. По коже сразу пошли мурашки, Катя мягко отстранилась от Мирона, вдохнула ноздрями воздух и укрепилась в неприятной и странной мысли: да, лекарство, снадобье, его приготовляли в кухне на газовой горелке.

– Горелку тоже не включали два года?

– Я же тебе уже ответил.

Улыбка его стала мягче, а глаза похолодели. Катя вдруг ощутила, как крепко он держит её запястье.

* * *

Утренняя Белка кружила по кухне, пытаясь вспомнить сразу несколько важных вещей, забытых за ночь: куда ей надо было ехать к девяти – в институт или в спортклуб, когда сдавать зачёт, где она умудрилась потерять проездной, и как растянуть саспенс в пустом доме на целую главу и не надоесть читателю.

– Мне не нравится этот твой кусок с заброшенным домом. – Она шустро пролистывала текст на экране монитора. – Надо сильнее, понимаешь? Чтобы страшно сначала было читателю, а потом уже нашей Катюхе.

– Чтобы страшно было читателю, надо, чтобы сперва страшно было писателю, – вздохнула я. – А мне не страшно. Ни капельки.

– И потом… – Белка будто не слышала меня. – Маня, ты уходишь в литературу. Я про эпизод с дорогой и поломкой автомобиля.

– А мы, на секундочку, не литературу пишем?

– Прекрати. Я имею в виду, языковую литературу. Метафоры у тебя, конечно, классные, но… Не надо этого. Драйв тормозит.

– Ну… – Я осторожно взглянула на неё. – Я сокращу. Там и так всего пара абзацев.

– И вообще…

Она остановилась, явно выбирая слова, чтобы меня не обидеть. Я слишком хорошо знала это её выражение лица.

– Слезогонку когда будем вводить?

– Я уже не уверена, что надо.

В Белке жили и здравствовали наши драпоны и единороги. Она мыслила их категориями, а мне очень не хотелось, чтобы наш роман оказался их клоном, пусть и без фэнтезийного элемента.

– Описание тут уберём, лишнее. – Она удалила кусок текста, который с муками дался мне сегодня ночью.

У меня даже дыхание перехватило: я ведь нигде больше его не сохранила. Что с Белкой? Раньше она такого не делала, была крайне деликатной с тем, что я пишу. Я слабо попыталась протестовать.

– Ерунда, – бросила Белка, – нигде ты его потом не вставишь. Плохой кусок.

Я почувствовала, что защемило внутри, как если бы мне без спроса отрезали мизинец: зачем он нужен, если ты печатаешь не вслепую, а в носу ковыряешь другим пальцем? Дело не в том… Дело не в том… Это мой текст… Никто не может… Это же вопрос ментальной тактики…

Я закашляла, и даже мысли запрыгали обрывками фраз, будто тоже зашлись в приступе кашля.

– Глотни воды, – спокойно сказала Белка. – Да! И у нас нет названия романа.

Эта была правда. В самом начале, когда нам только пришла в голову идея написать психологический триллер, мы накидали несколько вариантов названий, но ни одно не подходило.

– Может быть, хм-м-м… «Нарушая запреты»?.. – Я попыталась представить, как название будет выглядеть на обложке.

– Фу, кака.

– «Мёртвый сезон»?

– Было сто раз. И в кино тоже.

– Знаю, – вздохнула я. – А сама что думаешь?

– Я? – переспросила Белка, как если бы на кухне был кто-нибудь ещё. – Не ведаю. «Тьма на ладони» мне нравится.

– Есть такой роман у Иори Фудзивары.

– Это кто? – Белка округлила глаза.

– Японский писатель.

– Господи, всё время забываю, что ты у нас знаток-что-где-когдист.

– А… – Я задумалась. – «Правило…» Правило чего-нибудь. Надо додумать.

– Неплохо. – Белка на ходу одевалась и заглатывала бутерброд. – Цепляет. «Правило глубокой заморозки». Нет. Нет! Правило… Додумаем, ладно, я побежала.

Она сунула в рюкзачок планшет и, помахав мне, выскочила из кухни.

Закрыв за ней дверь, я села за компьютер. До моего урока английского по скайпу оставался час, можно было написать что-нибудь или убрать квартиру. Но я прокрастинировала – как всегда, когда Белка уходила. В эти моменты, мама, мне особенно пусто. Так удивительно, что существует человек, который тебе настолько близок, что может заполнить весь твой мир без остатка. Я жила с этим чувством два года и едва могла понять, как так сложились звёзды, что Белка вошла в мою жизнь. Мы ведь не были однокурсницами и вообще в институте не пересекались. А блогерш много. Я бы жизнь за Белку отдала. Вот пофантазировать: если бы пришёл фашист, приставил к виску пистолет и сказал: «Выбирай, твоя жизнь или Белкина». «Белкина!» – не задумываясь, ответила бы я фашисту. «И от литературы бы своей могла отказаться?». «И от неё!» – на выдохе вылетело бы из моего рта. Он, фашист, знает, что без литературы я зачахну. «И от Мирона?»

На то он и фашист. Я впервые поймала себя на том, что поставила Мирона на один уровень с Белкой и литературой.

Я никогда не была фанатом актёров или певцов. Девочки в классе и в институте влюблялись в кого-нибудь поголовно, и чем он звёзднее и недоступнее, тем сильнее и трагичнее была любовь. А мне хоть бы хны. Ни вампира Паттинсона я в детстве на стену не вешала, ни Джастина Бибера, ни кого другого. А ведь Мирон из того же легиона. Незнакомый. Недоступный. Но думаю о нём. Постоянно думаю. Вот что он сейчас делает? Ведёт урок лечебной физкультуры? Разминает закаменевшие старческие суставы? Учит пациентов ходить без ходунков?

Я снова открыла его страничку на «Фейсбуке». И тут же сникла, увидев на его стене многочисленные поздравления с днём рождения. Все поздравлявшие, наверное, знакомы с ним лично. А может, виртуально. От девушек посланий больше, чем от парней, но это и понятно. Список его друзей закрыт, мне не посмотреть на этих счастливчиков. Видны только общие друзья, а у нас с ним такой даже есть – блогерша Муся Упыриха, но у неё в друзьях многие, а в подписчиках вообще десятки тысяч. Я же трусиха, я не рискнула написать на стене, послала личное сообщение. Господи, там же одна тупая фраза «Поздравляю»! Надо срочно стереть!

Только я подумала об этом, как выскочило ответное сообщение от Мирона. «Спасибо, прекрасная незнакомка».

Прекрасная незнакомка. Это он обо мне.

Обо мне.

Жест вежливости.

Но перед тем как ответить, он, конечно же, посмотрел мой профиль. Я судорожно открыла собственную страничку, пролистала стену. Скучно. Пресно. Ничего интересного. Права Белка: если уж уходить из соцсетей, то уходить совсем, а на моей стене только поздравления с Новым годом почти полугодичной давности.

Но всё же невесомая паутина соткалась, он ответил, ответил, ответил! Он связал нас, пусть на долю секунды, и до того момента, пока он сам не забыл о случайном письме, мы были в одной галактике. МЫ ПОГОВОРИЛИ.

Удивляясь собственной смелости, я набрала воздуха в лёгкие и нажала ту самую кнопку, которую не решалась трогать с тех пор, как нашла его. Я послала заявку в друзья.

К моему липкому ужасу закостенелого интроверта, ответ пришёл почти сразу: Мирон принял заявку.

Страничка перезагрузилась, и каскадом раскрылся список его друзей, количеством около трёхсот. Я нервно пролистывала их имена, цепляясь взглядом за разброс географии: девушка из Тюмени, девушка из Вологды, много москвичек… Но и огромное количество петербурженок. У парней картина даже интересней: питерцев больше, чем москвичей. Что бы это значило? Он родом из Петербурга???

Я зависла с этой мыслью, порефлексировала всласть, напиталась волшебной магией узнавания. Сомнений быть не могло.

«Вы из Питера?» – осмелев, написала я на его стене, приложив деньрожденьческую открытку с котами, поющими на фоне Фонтанки. Он ответит, обязательно ответит…

С тех пор как я рассталась с Лёшкой, меня совсем не тянуло к парням. Я даже думала, что подцепила фригидность, именно подцепила, как вирус, передающийся капельным путём. Но сейчас, глядя в глаза Мирону, я понимала, что расцветаю в самом прямом смысле слова. Фантазировалось по его поводу много и безобразно нескромно. Я посмотрела на своё отражение в зеркальном шкафу в прихожей. Да, я не Мерилин Монро, ну и что! Помечтать-то я могу! И в своём тексте я – бог и творец. Могу соединить любых героев, даже неподходящих друг другу – соединить навсегда, крепким брамшкотовым узлом.

Сев за компьютер, я быстро набросала сцену соблазнения Катерины. В животе ухало, пока я творила. Героиня сопротивлялась как могла. Я представляла себя на её месте, и мне становилось немного озорно и хулиганисто. И хорошо. Быть писателем, по моему разумению, это уметь рулить собственной сублимацией через героев, проживать за них всё. Да, и смерть тоже. Говорят, Флобер чуть не умер, когда отравил Эмму Бовари.

Я иногда думаю о смерти, да. Некоторые психологи считают, что до двадцати лет восприятие смерти лёгкое, и умирать не так страшно, как, например, в сорок. Я не знаю. Наверное, когда мне будет сорок, если, конечно, доживу, я смогу сравнить. Но мне сейчас восемнадцать, и страшно, мама. Страшен не сам факт смерти, а умирание. Хотя, если честно, меня всегда интересовало, что там, за занавесом. И особенно – что происходит с сознанием. В детстве я часто пыталась поймать момент засыпания: вот я ещё в реальности, ещё вижу ромбики на обоях, ещё слышу, как свистит птица за окном, – и… уже падаю в сон. Я так стремилась «засечь» этот миг, и, конечно, у меня никогда не получалось. Со смертью подобный эксперимент ещё сильнее хотелось бы проделать, только как потом рассказать о нём?

Звонок скайпа прервал мои свинцовые размышления. На экране высветилась мордочка ученика. Я натянула на лицо улыбку и ткнула пальцем в нужную кнопку.

* * *

Мирон не ответил мне на вопрос о Петербурге. Я ждала, как мне показалось, вечность, то есть до самого вечера. Каждую свободную минутку я залезала на его страничку и проверяла, нет ли от него весточки. Тишина убивала, а увидев, что он в сети (загорелся зелёный кружочек под его аватаркой), я с грустью поняла: моё сообщение он видел, но не счёл нужным ответить. Конечно, он прав: мы не знакомы, зачем вступать в переписку с непонятной девчонкой, очень отличающейся от его девушек. Или, может, это тайна? Мирон не хочет, чтобы все знали, откуда он? Глупости.

Белка пришла поздно, и по её взгляду я поняла: что-то произошло. Она молча кинула рюкзачок на стул и посмотрела на меня так, как будто я вылила ей на голову суп.

– Зачем? – только и сказала она.

– Что «зачем»? – напряглась я.

– Зачем ты ему написала? На стене!

Я почувствовала, как покрываюсь рваным румянцем. Белка приблизила ко мне лицо и заглянула в глаза.

– Дурочка, зачем ты пытаешься с ним переписываться? Мы же договорились с тобой! Никаких контактов. Ты – автор, он – твой герой. Точка. Мы не должны смешивать две параллельные реальности. Ты слышишь меня?

Её пальцы нервно теребили пуговицу жакета.

– Но, Бэлл. – Я попыталась улыбнуться. – Не понимаю, что тебя так взвинтило? Мы же вводим в книги реальных людей. Каргу Ефимовну, например. Лёшку бедного вон сколько раз убивали, на кол сажали. С Мироном не так?

– Не так, – после паузы сухо ответила Белка. – Мы изначально с ним не были знакомы. И не будем. Ты поняла?

Я молчала. Белка рванула с плеча жакет, пуговица оторвалась с мясом и, упав, покатилась по полу.

– Я прошу тебя. – Белка облизала сухие губы. – Мы впервые подошли к тому, что втайне хотели обе: писать настоящую литературу, хорошие тексты, а не галиматью про сказочных тварей. Мы срисовали парня с реального профиля в сети, но его не существует, запомни, запиши себе на бумажке и повесь на монитор! Ты не должна приближаться к нему. Ни писать, ни торчать на его странице! Он там, за занавесом, а ты здесь, и так будет всегда. Заблокируй его профиль, нам достаточно скачанных фотографий. Нельзя, понимаешь, нельзя!

– Но почему???

Белка со свистом набрала воздуха и почти закричала:

– Я очень боюсь сглазить наш текст!

Вот это была новость! Я не узнавала мою Белку. От кого-кого, а от неё я совсем не ожидала такого расклада мыслей. Она обычно хохотала над всеми суевериями и язвила над приметами типа «положить монетку под пятку, чтобы сдать хорошо экзамен», «плюнуть через левое плечо, если чёрная кошка пробежала» и тому подобное. Я смотрела на Белку, чувствовала её предельную напряжённость и не знала, как мне реагировать. Я подняла с пола её пуговицу, зажала в кулаке и обняла Белку. Даже если я с ней полностью не согласна, я сделаю так, как она хочет. Я бесконечно люблю её.

– Белочка, не волнуйся ты так. Мирон даже не соизволил мне ответить. Вот, смотри! – Я схватила ноутбук, прижала его ребром к собственному животу и вошла на страничку Мирона. – Я удаляю свою запись про Питер. Видишь? Всё, её уже нет.

Белка тупо смотрела на перезагрузившуюся страничку – уже без моей записи.

– Ты обещаешь мне?..

В тот момент я была готова пообещать что угодно, лишь бы её взгляд хоть чуточку потеплел. Я чувствовала, как напряжены её плечи, в которые я ткнулась лбом, как внутри у неё натянуто всё до предела. Наконец она улыбнулась, и, будто выплыв из тяжёлого ступора, потрепала меня по волосам.

– Ну и умница, Маняш. Я же о тебе беспокоюсь в первую очередь.

Я сжала её в охапку и чуть не захлебнулась от волны нежности к ней: такая она хрупкая, худенькая, прощупывается каждая косточка. Девочка-мальчик, с короткой стрижкой и выступающими бусинками позвонков на алебастровой шее. Пахнет зелёным яблоком и корицей. Такая трогательная! Да я готова всё для неё сделать, всё, что она попросит! Не важна причина. Она просит – я сделаю. Сделаю всё ради неё. Сделаю даже больше. Убью ради неё. Да, мама.

Белка выдохнула, поморщила нос и слегка отстранила меня.

– Мань, надеюсь, ты не добавлялась к нему в друзья?

– Нет.

Во рту стало жёлчно-горько. Я впервые солгала Белке.

4

Белла Георгиевна Закревская должна была родиться в Петербурге, причём в самом его сердце, на одной из улочек, по которым ходил Достоевский. Она, Белка, вся собрана по молекулам из питерского дождя, мокрых крыш и мостовых, солнца, отражённого в окнах глубоких дворов-колодцев, из лепных кариатид в старых парадных, из отстранённости тихих проулков и колкого сизоватого дневного света, какой бывает только в этом городе. В её сутулости, острых лопатках, прозрачной коже, тонких веточках ключиц, голубых шнурках вен на кулачках, в её невозможной любви к чёрному и только чёрному цвету есть какая-то истинно петербуржская цифровая формула, которую знали Трезини и Воронихин, знал Цой, знали ленинградские битники и музыканты в переходах. Белка – это сам код питерского ДНК, и она это отлично знает.

Но Белка родилась в Сланцах, в замызганной панельной пятиэтажке с окурками на лестничной клетке, с видом на пустырь из окна крохотной комнаты и ржавым скелетом ракеты на детской площадке, убитой ещё в советские времена. По сути, её район – такой мини-Чернобыль: законсервированный упадок времён позднего тоталитаризма, остатки брежневского прошлого, поросшего травой и мхом. Таким она запомнила своё гнездо с детства, а сейчас Сланцы даже ничего, – мы ездили туда однажды на автобусе к Белкиным родителям, – но Белка всё равно воспринимает свой городок таким, какой он был прежде. И появляться там она совсем не желает. Малая Родина выдавила Белку Закревскую как конкремент.

Каким жестоким ураганом прибило к этой тихой сланцевской гавани евреев Закревских, имевших киевские корни и гордившихся прадедом – известным адвокатом с Крещатика, Белка не рассказывала никогда. Будучи первым, единственным и очень поздним ребёнком родителей-инженеров, она была, конечно, избалована, но избалована всё-таки «по-сланцевски»: могла умеренно безнаказанно хамить взрослым и помыкать ими в пределах скудного семейного кошелька. Детство её, конечно, не было голодным, но позволить себе вторые джинсы она не могла. Пару раз она сбегала из дома, но – как сама выражалась – из тупого подросткового бунта, устав от излишней опеки предков. Её возвращали, обласкивали со всех сторон, покупали на весь семейный бюджет какой-нибудь гаджет, и Белка успокаивалась. Сейчас ей за это стыдно. Я вот тоже сбегала из дома, но один раз, и не из бунта и лишней опеки, а как раз наоборот – чтобы привлечь к себе внимание. Мне было, кажется, десять. Меня быстренько вернули, и отчим так отдубасил меня, что больше попыток к бегству я не предпринимала.

Белка несёт по жизни свою евреистость с трагедийным пафосом. Бывало, её клинило, и она хваталась читать вечерами Тору и учить иврит (уже при нашем совместном житье-бытье). Потом бросала, впадала в депрессию, бегала по квартире в одних трусах, громко ненавидела мужчин за то, что они мужчины, и женщин за то, что они женщины. Пыталась курить, становилась на месяц жёстким веганом, влюблялась в каких-то старых кинорежиссёров (слава богу, издалека) и, снова вспомнив, что она еврейка, бежала на Лермонтовский проспект постоять у дверей синагоги. Просто постоять, «подышать воздухом». Наш единорожный редактор Люся, застав однажды Белку в период бесячести, уныло хмыкнула: «Обычная творческая личность, что с неё взять».

А у меня как-то всё ровно, вроде. Даже завидую Белке: у той и творческий кризис, и образцовая рефлексия, и желание выкрутасничать. Скорее всего, я не настоящий писатель в полном смысле этого слова. Я сажусь и работаю над текстом, несмотря на плохое настроение или не тот расклад звёзд. Ведь нет никакого другого способа написать книгу, чем сесть и написать её. А Белке нужен небесный вай-фай, без него творить ей не можется. Я думаю, она ведьма, потому что смогла найти меня, именно меня, распознать по моим глупеньким блогам идеального для себя соавтора, потому что никто другой ей в соавторы не подошёл бы. Мы выправили руку драпонами и единорогами, потренировались, «поюзали» их, как выражается та же Люся, всласть, и теперь у нас ткётся работа над настоящей книгой. Она будет хорошей, я знаю. Я бы нескоро решилась уйти от фэнтези в реализм, если бы не Белочкина поддержка.

А вот Белка до встречи со мной прожила девять кошачьих жизней. Её душа – исполосованная шрамами небесная плоть, тонкая и прозрачная, и сколько она выстрадала в жизни, я вижу по её чайным глазам.

Она любила, конечно, больше одного раза, но рассказала мне только одну свою историю.

Он был намного старше её, работал стоматологом в частной клинике и коллекционировал редкие книги. Они познакомились в супермаркете. У Белки не хватило денег на карте, а наличных с собой, как всегда, не было. Жора Самуилович – так его звала Белка – смело протянул свою карту, оплатил Белкины прокладки и джин-тоник, и на неё это произвело неизгладимое впечатление. Кавалер долго и деликатно ухаживал, Белка же, по жгучести собственного темперамента, горела изнутри нешуточным пламенем и всё ждала, когда он потащит её в кровать. А Жора Самуилович не спешил, выжидал, то ли присматриваясь к ней, то ли вслушиваясь в себя. Потом он познакомил Белку со своей старенькой еврейской мамой, и мама (о чудо!) Белку даже одобрила, несмотря на её, Белкину, любовь к чёрному цвету, парашютным штанам и стрижку «под пацанёнка». Жора Самуилович водил молодую подругу по театрам, знакомил с друзьями, такими же коллекционерами, сделал ей неплохую коронку на сломанный зуб и не стремился укорачивать дистанцию. Белку же прямо трясло – так она в него была влюблена, а в вялое либидо и импотенцию по младости лет она просто не верила. Встречались они год, и, наконец, Жора Самуилович дозрел до первой ночи с Белкой. Надо отдать ему должное, аллилуйя, он обставил событие с изысканным шиком: снял загородный дом под Зеленогорском, украсил спальню розами, купил Клико, устрицы и что-то ещё со сложным французским названием. Надо отдать должное, аллилуйя, и Белке: хотя за год у неё чувства перегорели, и желание секса с Жорой Самуиловичем скисло, но она и виду не подала. К тому же очень хотела завершить неначатое. Закрыть, как говорят психологи, большой такой гештальт. Лучше б она его не закрывала! Но Белка приехала на виллу, съела устрицы, запила Клико и нырнула с милым в шёлковые простыни.

Жора Самуилович старался. Белка сносила его попытки с закрытыми глазами. Когда она открыла глаза, ужаснулась: он был красный, как бакинский томат, и что-либо предпринимать было уже поздно. Жора Самуилович сделал с Белкой самое отвратительное, что может сделать мужчина: он на ней помер.

Эта история так повлияла на бедную Белку, что сейчас она ни о каких парнях и слышать не хочет. У нас с ней так совпало в этот период – обе одиноки, с похожими шрамами на сердце, притянулись друг к другу, и я не очень себе представляю, как бы мы писали, если бы был кто-то третий. Ну, в лучшем случае, конечно, и четвёртый. Если суждено появиться парням, пусть они появятся у нас с Белкой одновременно! Чтобы никто из нас не чувствовал себя ущемлённой. Ключевое слово – одновременно. Когда ты настолько врос в другого человека, как мы с ней вросли друг в дружку, появление у одной из нас мужчины просто несправедливо по отношению к другой. В этом Белка меня убедила в первую же ночь нашего знакомства, когда мы сидели на полу в этой квартире, с баночками пива, в слезах и соплях, рассказывая истории своих жизней, налаживая друг под дружку радиочастоты и настраивая все внутренние инструменты по одному камертону.

Белка называет себя «мужик-фри». Это как «childfree», только в отношении мужчин. Она считает, что, если в твоей жизни появляется мужчина, из неё непременно выходит что-то очень для тебя важное. Например, литература, если ты писатель. Или музыка, если ты музыкант. Или бизнес, если ты «деловая» – да, точно, тогда ты упустишь свои деньги. Отсутствие мужика само собой компенсируется – тем, что ты сама выбираешь. Идея не нова, но Белка была так убедительна! После ухода Лёшки свобода от отношений с парнями – любых, даже невинно-дружеских – давала мне кислород и питала целых два года.

Но с тайным появлением в моей жизни Мирона я начала сомневаться в вечности этой моей идеи. Как и в том, что эта идея моя.

Однажды я услышала ночью, как Белка во сне зовёт кого-то. Она называла его «мой хороший», но я точно знаю, что никаких «хороших» у неё в радиусе ста километров нет. Сон свой Белка наутро не помнила. Возможно, фантомные боли. Я бы всё отдала, чтобы она была счастлива, и, если у неё «хороший» появится, я буду бесконечно рада. Даже если мне придётся съехать с квартиры.

С родителями же у Белки отношения сложные, намного сложнее моих. Она не любит о них говорить, но я кожей чувствую её боль пополам с комплексом вины. Родители уже престарелые, и мне показалось, что Белка к ним несправедлива. Я бы таких родителей любила. Ох, как бы я их любила! Но не факт, что они любили бы меня.

* * *

Мирон долго мыл руки – тщательно, как-то по-хирургически. Тёр каждый палец, затем встряхнул кистями и взял с полочки под раковиной чистое полотенце – настолько белое, что казалось, оно было подсвечено изнутри холодной люминесцентной лампой. Было удивительно, как в этом заброшенном пыльном доме оказалась такая цивилизованная ванная комната, достойная неплохого загородного коттеджа. И что поражало больше всего: Катя утром осматривала весь дом, открыла все двери, но никакого намёка на потайные помещения не было. Она помнила только то, что они с Мироном как будто провалились куда-то, оказавшись в спальне с примыкающей к ней ванной и ещё одной комнатой, назначение которой Катя пока не разгадала.

– Ты должна быть мне благодарна, – не глядя на Катю, произнёс он и бросил полотенце в корзину с грязным бельём. – Я избавлю тебя от ненужной суеты. Твоя жизнь, по сути, изначально была ошибкой. Арифметический сбой во вселенной. Должно было быть на одну жизнь меньше. Но ты родилась. За это надо было бы наказать твоих родителей, но не беспокойся. Я найду их. Потом. Обязательно найду. Мы никому не должны прощать такие промахи.

Катя вжалась в стул, ощутив позвоночником ледяную перекладину спинки. От тряпки, которой был перевязан её рот, сводило скулы, но малейшее движение языком и зубами откликалось позывами рвоты. Мирон повернулся к Кате, постоял, пристально её разглядывая, потом сделал шаг к ней, и Катя задохнулась, с сипом всасывая через ненавистный кляп воздух напополам с морозистым ужасом. В звериной грации Мирона был гипноз и завораживающая сила, Катя видела приближение словно в рапиде – медленным и парящим. Даже не видела – ощущала чуть прикрытыми веками.

Мирон не спешил. Наклонившись к Катиному затылку, он втянул ноздрями её запах.

– Ты изумительно пахнешь, моя девочка.

Он сказал «моя» как-то особенно, певуче и другим тембром. Катя старалась не шевелиться: любое движение могло спровоцировать Зверя.

Он слегка провёл пальцами по её ключицам, и тело ответило крупной дрожью. Катя уже не стеснялась своей наготы, и мысли дёргались в голове, отскакивали, как шайба от бортиков дворового катка. Холодно. Холодно. Холодно. Но уже не так и страшно.

Она услышала звук льющейся воды и замерла. Мирон намочил губку, отжал и принялся водить ей по Катиной спине, от шеи к пояснице, останавливался и снова медленно гладил её острые лопатки. Губка была горячей, и в какие-то моменты Катя не могла понять – может, это Мирон сам касается её позвонков влажными губами.

Омовение – так он назвал то, что делал, – было для неё новой пыткой. Мирон объяснил, что перед тем, как Катя наденет подвенечное платье, необходимо совершить ряд процедур.

Он вновь намочил губку, уже добавив пахучего мыла, и принялся тщательно мыть Катино тело. Катя словно впала в анабиоз, не реагируя на движения Мирона и уже не смущаясь от того, что он дотрагивался до её интимных зон. Она закрыла глаза и лишь чуть заметно вздрагивала, когда ощущала его горячую руку вместо губки. Капли стекали по телу, и ей казалось – это стекает её кровь. Она старалась думать о чём-нибудь, кроме… кроме… В её голове вертелась мелодия, которую Мирон напевал сегодня утром, и Катя ухватилась за неё, как за маленький спасательный круг. Только не думать! Только ни о чём не думать!

– У тебя родинки. Как мило! И рёбрышки немного выпирают. Цыплёночек. Девочка. Ты пойми, я прав. Я никогда не бываю неправым. Ты не должна бояться. Помни: я исполняю мечты. Твои мечты.

Катя открыла глаза. Он стоял перед ней на коленях и вытирал махровым полотенцем. Мягкая материя превращалась в наждак, едва соприкоснувшись с кожей. Катя пыталась справиться с дрожью, но безрезультатно: мокрый металлический стул пожирал её тепло с удвоенной силой. Ныли лодыжки и запястья, плотно стянутые плетёными матерчатыми ремнями.

Мирон отошёл от Кати на два шага и остановился, рассматривая её. Он ничего не говорил и, казалось, даже не дышал. И это было самым невыносимым. Кате вдруг стало всё равно, что он сделает дальше. Лишь бы всё закончилось поскорее.

* * *

К моему великому удивлению, мне позвонили из «Дельта Лайф» и сделали предложение. Оффер, как у них называется. Осчастливицей была Илона, их кадровик. Она беглым речитативом зачитала мне условия работы, и от волнения я не поняла ровным счётом ничего, но Илона заверила, что оффер послан мне по электронной почте вместе с трудовым договором.

– Когда вы можете выйти?

– Сегодня, – выпалила я.

– Ну нет, – пшикула Илона. – Сегодня рабочий день уже начался. Приходите завтра ровно в девять.

Она ещё сообщила что-то важное про документы, которые надо принести, но уловив, что список также ждёт меня в почте, мой мозг отказался впитывать информацию. Мы попрощались, и я долго ещё стояла, глядя на своё отражение на погаснувшем экране телефона.

Когда ступор прошёл, я позвонила Белке.

– Мань, тебе нужна смена офисной одежды. Ты же не сможешь ходить каждый день в моём костюме, – после бурного ликования выдала Белка.

Она была, безусловно, права – просто необходимо срочно раздобыть одну базовую юбку и пару блузок на первое время. И хотелось ещё брюки, но наш бюджет их уже не потянул бы. Эх, почему я не попробовала устроиться к айтишникам? У них, как мне известно, ходи в чём хочешь – хоть в джинсах, хоть в свитере а-ля «привет, лыжня».

Я взяла из ящика отложенные на непредвиденные расходы деньги и вышла из квартиры.

Во дворе соседские дети играли в смерть и делали это талантливо. Их было трое: две девочки, чёрненькая и рыженькая, и белобрысый мальчик, всем лет по шесть-семь. Штанишки, футболочки, кепочки-панамочки, верные приметы тёплого северного мая. Бежевые тонкие ручки и ножки, не обласканные загаром бережливого питерского солнца. Белая капустница лежала на импровизированном одре из песка, мальчик стоял рядом, держа коробочку из-под йогурта. Чёрненькая девочка гнала его назад:

– Крышка нужна для гроба, принеси крышку!

Мальчик убежал и сразу же появился с пластиковой бутербродницей в руках. Наверняка взял на кухне без спросу. Ну, для благого-то дела не грех…

Дети положили бабочку в гробик, постояли, повздыхали.

– Ты была хорошей бабочкой, – сказала, наконец, чёрненькая. – Пусть земля… это… забыла!

– Сладкой? – подсказала рыженькая.

– Точно! Пусть земля тебе будет сладкой! – радостно воскликнула чёрненькая.

Вырыли ямку, положили гробик, сверху насыпали курганчик и по кругу натыкали клевера и мать-мачеху.

Снова постояли, сложив на животиках кулачки. Помолчали. Мальчик выпятил нижнюю губу, всхлипнул пару раз, рыженькая расплакалась.

Сердце моё разбилось.

До магазина я так и не дошла, решив пойти завтра после работы вместе с Белкой. Всё равно я ничего не понимаю в деловых стилях. Да и бабочкины похороны что-то душу разбередили.

Про утро следующего дня литературный классик написал бы, что оно выдалось сумрачным. А я не классик, поэтому для меня утро просто выдалось. Выходить из дома мне надо было в восемь, будильник я завела на пять тридцать: нужно было время привести гнездо на голове в порядок, одеться, запихнуть в себя завтрак (иначе меня укачает в маршрутке), ну и попрокрастинировать, конечно. Макияж я не жалую, но чёрт меня дёрнул немного подвести глаза! Ушла уйма времени, чтобы всё это смыть, я намочила блузку, и Белка долго сушила её феном. Когда мы глянули на часы, было начало девятого, и я рванула из квартиры, забыв документы, которые меня просила захватить Илона.

Но, видимо, звёзды сложились в этот день удачно, и от Рыбацкого до центра я добралась за рекордные сорок пять минут.

Надо сказать, что для тех, кто придумал офисы, уготовлена отдельная сковорода в аду. Я почему-то думала, что если я секретарь отдела, то буду сидеть где-нибудь в закутке, под дверью приёмной или, на худой конец, в небольшой комнате, которую мама с отчимом называют «канцелярия». Но Марианна Витальевна выделила мне стол в общем зале. Я не понимаю, как можно проводить дни, сидя в огромном помещении и будучи отгороженным от коллег тоненьким заборчиком-перегородкой в полметра высотой, пришпандоренным к краю стола. Такая интимная близость с соседями будила во мне дремлющего клинического мизантропа. Коллеги все пахли чем-то: тётка справа – тяжёлыми вечерними духами, парень слева – мятной жвачкой и немного по́том, мой визави – пирогом с капустой. В воздухе курилась суета, раздражение и – как я почувствовала – негласное единение против руководства, особенно против Марианны Витальевны. Меня выручала маска дебильной девочки, которую я как интуит заранее напялила. Меня не трогали. Временно.

Марианна Витальевна была исключительно хороша, уж не в честь ли моего выхода, как ехидно заметил мятно-потный парень. Безупречной кройки костюм (я даже представить себе не могла, сколько он мог стоить) сидел идеально, а я всегда подмечаю такие удивительные совпадения плоти и ткани: ничего не топорщится, не обтягивает, не собирается в мелкие складочки сзади и не болтается. И с косметикой и укладкой было полное волшебство – как если бы поколдовали голливудские визажист и парикмахер. Я представила, сколько у неё времени ушло с утра на приготовления себя к рабочему дню, и подумала, что даже если б мне не то, чтобы встать в пять тридцать, как сегодня, а вообще с вечера не ложиться, я бы всё равно не достигла такого идеального товарного вида. Впрочем, Марианна Витальевна наверняка жила не в Рыбацком, а где-то в центре, на Фонтанке или канале Грибоедова – где ещё такие королевы обитают? – и прогулка десять минут до офиса (а не маринование в плотно забитой маршрутке) наверняка добавила ей, выспавшейся, в отличие от меня, этот естественный персиковый румянец на скулах. Я попыталась также пофантазировать, что могло быть у неё с Лёшкой и как именно, и вообще не могла свести их в своей голове вместе. Ну совсем никак.

Толстенький паренёк с волосами, забранными в хвостик, установил на моём рабочем столе компьютер и гнусаво объяснил, что к чему, какие загружены программы и как проверять электронную почту. Говорил он со мной как с умалишённой, и я мысленно поздравила себя: мой план «чтоб никто не трогал» в коллективе сработал.

Паренёк нажал какую-то кнопку на клавиатуре и попросил меня придумать пароль, при этом демонстративно отвернувшись. Я смотрела на его широкий затылок и с трудом соображала, какие литеры надо ввести. Потом напечатала имя «Мирон» и дату его рождения. Компьютер, курлыкнув, проглотил наживку. Трудовые будни стартовали.

Я честно приступила к свалившейся на меня работе, а именно внесению правок в ворох документов, черновики которых осели штакетником на мой стол. Правки были сделаны чьей-то уверенной рукой фиолетовым фломастером, и мне даже показалось, иногда были излишними. Я, конечно, судила с точки зрения логики текста и русского языка, потому что в страховой кулинарии я не понимала ровным счётом ничего. Но я честно стучала по клавишам и не стремилась найти объяснений, лишь изредка отвлекаясь на стандартные вопросы новоиспечённых коллег и выуживая из закоулков подсознания тактичные ответы на почему-то интересующие всех темы: что я заканчивала, где работала, замужем ли и как я отношусь к корпоративным пятницам. На последний вопрос ответа у меня не было, потому что опыта корпоративных пятниц за свою долгую жизнь не накопила. Интуиция лишь подсказывала, что надо бы заранее придумать, как от этих пятниц отвертеться. Квасить в баре с чужими людьми, надоевшими до тритоновых печёнок за рабочую неделю, очень не хотелось. И, поскольку был вторник, время на отходные манёвры ещё достаточно.

Марианна Витальевна была со мной холодна и подчёркнуто дистанцирована. И меня это вполне устраивало. В течение дня я познакомилась с некоторыми директорами, чьими «чего изволите» мне предстояло стать. Это я раньше думала, мама, что, к примеру, китайцы и айтишники все на одно лицо, поди разбери, кто из них кто. А оказалось, белые воротнички директорской расы похожи друг на друга, словно сделаны под копирку. Для меня. Остальные сотрудники в офисе их вполне сносно различали, даже затылками. Я видела, к примеру, их напряжённые лица, когда входил ТОТ, КТО ПОШИРЕ, хотя все сидели к нему спиной. А когда появлялся ТОТ, КТО ПОУЖЕ, они все расслабленно продолжали болтать через свои заборчики-перегородки.

В общем, при умном подходе, за скучной рутиной можно увидеть вполне нескучное. Меня невообразимо тянуло написать кусок главы, ведь мы с Мироном остановились на самом интересном месте. Но как это было сделать незаметно от чужих пытливых глаз, я не представляла. И только в обеденный перерыв, когда коллеги справа и слева от меня вспорхнули, снисходительно проглотив мой отказ к ним присоединиться, я открыла электронную почту и напечатала самой себе письмо. В этом письме был кусок главы про «странную комнату», который вертелся в моей голове ещё с момента десанта маршрутки. Вечером я планировала открыть письмо дома на личном компьютере и перекачать написанный текст в файл с рукописью. Совесть меня совсем не мучила, я ведь тратила собственный перерыв на «личные нужды».

– Маша, вы мне нужны.

Я вздрогнула и молниеносно закрыла почту, даже не озаботившись сохранить написанный абзац.

Вспорхнув со стула, я рванула в кабинет Марианны Витальевны.

Взгляд мой сразу запеленговал на её огромном Т-образном столе три (три!) пустых чашки. Вероятно, в кабинете были посетители, и убрать посуду смуглая девушка Зуля, специально нанятая для подобных целей, а также для поливки цветов, просто не успела. Я остановилась у двери, не решаясь шагнуть к столу. Марианна Витальевна не смотрела на меня, а, отвернувшись к окну, выдавала срочное задание. Я понадеялась, что мой мозг автоматически запишет все её слова на резервную карту памяти, но мозг бунтовал. Сколько, сколько я ещё буду мучиться вот так? Задыхаться, унижаться, не в силах дать внятное объяснение, умирать и воскресать, удивляясь собственной живучести. Перед глазами выткалось лицо Мирона, его улыбчивые стальные глаза, родинка на левом ухе, такие до каждого атома родные черты… Я мысленно поблагодарила его за поддержку, набрала воздух в лёгкие и заговорила, прервав Марианну Витальевну на полуслове. Я говорила спокойно и холодно, что практически никогда не умела. К собственному величайшему удивлению, я всё разложила, как раскладывают пасьянс, карта к карте, не торопясь, не суетясь, не сбиваясь и не оправдываясь. Я не сумасшедшая, Марианна Витальевна. Не психопатка. Не идиотка. У меня есть недуг, он не заразный. Я никому не говорю о нём, потому что его очень сложно объяснить. У меня панические атаки. У меня спазм горла и сосудов. У меня варан в животе пожирает внутренности. Я сняла акваланг на глубине двадцати метров, и это кессонная болезнь высасывает мозг и сердце. У меня репетиция смерти, Марианна Витальевна…

Я не сразу поняла, что она держит меня за плечи и что-то лепечет в ответ. Я увидела, как за её красивой спиной шуршит Зуля, суетно хватая злосчастные чашки. Сквозь плотную вату я слышала, как Марианна Витальевна говорит что-то, фразы прерывисты, в моей голове оседали лишь обрывки. Девочка моя. Почему же сразу. Я распоряжусь. Не волнуйся. Тебя никто…. Тебя никто… Тебя никто… Больше…

Больше…

Я сделала то, на что никогда бы раньше не решилась. Это оказалось просто, мама.

До конца рабочего дня больше ничего интересного не произошло. Все мои коллеги, а также «одинаковые» директора были проинформированы насчёт меня, офисный планктон получил распоряжение пить свои чаи-кофе только на кухне и под страхом увольнения не приносить чашки на рабочие места. Я призналась самой себе, что уже люблю Марианну Витальевну. И прощаю ей Лёшку. Аминь.

Я, правда, чуяла любопытные взгляды со всех офисных закоулков, но они мне были уже до лампочки. Липкий страх отступил. Остался с моей героиней, не со мной. Мирон, милый Мирон, ты не Катю губкой вымыл, ты вымыл меня! Я припадаю ухом к твоему сердцу, которое у тебя справа, и с каждым его биением ощущаю отголосок собственных сердечных ударов. Маленький шажок к победе над страхом – не просто «чашечной» фобии, а СТРАХА в его вселенском смысле. Я живу, Мирон. Я живу, мама.

Я вышла из офиса на улицу и зажмурилась от яркого солнечного света, отражённого фасеточными глазами-окнами бизнес-центра. Я никогда не предполагала, что в Петербурге может быть такое солнце, или же это у меня преломилось восприятие после девяти часов в замкнутом пространстве, наполненном чужими запахами и звуками. У нас, в Екатеринбурге, солнце другое. Оно не больше, не меньше, просто другое и наполнено другим. У него уплотнение вокруг контура, я замечала это ещё в раннем детстве, – лимонно-яичное, разбавленное сывороткой. А здесь, в этом ветреном городе, солнце размытое, без чётких краёв, бело-дымчатое, плоское, как вылитая на сковороду блинная опара…

– Маш, приветики.

Я вздрогнула. Эти «приветики» я не спутала бы ни с чем.

Рядом со мной вырос Лёша и сунул мне листок бумаги.

– Что это? – вместо ответного «здрассти» пролепетала я.

– Разверни.

Я посмотрела в листок. На нём синей ручкой был нарисован цветок – кажется, ирис.

– Поздравляю с окончанием первого рабочего дня. Извини, здесь цветов по близости не оказалось, вот и пришлось нарисовать.

– Как ты узнал?

– Сорока на хвосте принесла.

Да, сомнений не было: от Марианны Витальевны. Я вспомнила натянутую на груди блузку Марианны Витальевны, представила, как длинные Лёшкины пальцы расстёгивают мелкие жемчужные пуговички… и не испытала ничего. Кроме любопытства, конечно. И невольно улыбнулась.

– Ну что, отметим начало трудовой каторги? Небось, на обед сегодня не выходила?

Я кивнула, посмотрев на часы: до встречи с Белкой и похода по магазинам ещё оставалась куча времени. Мы зашли в соседнюю дверь, где располагалось кафе, популярное среди обитателей бизнес-центра. Лёшка заказал мне киш со шпинатом и чай, себе взял большую чашку капучино. Он всегда пил капучино не утром, а вечером, в Неаполе его за такое кощунство четвертовали бы. Мой мозг мгновенно подсчитал: у меня было минут десять прежде чем нужно просить его остановиться и кофе не допивать.

– Слушай, мне тут такой анекдот рассказали. Ты обхохочешься! Он немного несалонный, правда…

Лёшка болтал легко и непринуждённо, как будто мы просто приятели, и не было у нас ничегошеньки, а вот встретились случайно, вспомнили, что когда-то тусили вместе и как хорошо просто посидеть, поболтать. Он спросил, помню ли я Наташку. Какую Наташку? Ах да, Воробьёву. А Вадика Глушко? Как не помню? Да ладно! Ну Маратика-то должна помнить. Так вот, недавно он…

Я выуживала из подсознания Наташку, Вадика, Маратика и, удивляясь самой себе, хохотала в голос, слушая Лёшкины рассказы о людях, давно вылинявших в моей памяти, и радовалась их появлению и узнаванию, как если бы они были мне несказанно до́роги. Лешка был лёгким, как и всегда, и я поймала себя на том, что хочу поблагодарить его за то время, когда мы были вместе, – это было самое счастливое время, наверное. Да, оно закончилось, и я ни за что на свете не согласилась бы вновь замутить с ним, но, господи… да он же невероятно светлый, этот Лёшка, я была счастлива с ним, и что с того, что мы разбежались…

– Лёш… Хочу тебе сказать… Я подумала, вдруг для тебя это важно.

– Что? – Его лицо вытянулось.

– Да не пугайся ты так! В общем, вдруг тебе кажется, что я на тебя обижаюсь. Так вот – это тебе только кажется.

Лёшка сделал большой глоток. Я понимала, что сейчас его мозг активно соображает, как отреагировать на мою фразу. Подошла девушка-официантка с розовой чёлкой, и Лёшка с энтузиазмом заговорил с ней, заказал себе двойной эспрессо со стаканом воды, зачем-то спросил, свежий ли бисквит в вазе на витрине, обернулся ко мне: хочу ли что-нибудь ещё, я отрицательно покачала головой. Он тянул время, чтобы обдумать, как мне ответить. Официантка отошла, Лёша продолжал на автомате говорить какую-то чушь: мол, здесь эспрессо лучший, а макиато похож на пойло, и бисквиты лучше брать лимонные…

– Лёш… – Я коснулась пальцем его запястья, и он замолчал, дёрнулся, как будто обжёгся, посмотрел куда-то в сторону и выдохнул:

– Маш, да, мне это важно, ты права. Господи, какой же ты светлый человечек! Я просто не заслужил этого. Понимаешь, я всё время оправдывал себя, что, вот, я же честно поступил. Хуже было продолжать вот так, без чувств, правда, Машка? Ты ведь умница, ты всё понимаешь…

Он взял мою ладонь и начал мять.

– Маш, если ты мне сейчас не соврала, это очень, очень для меня важно… Я не умею так красиво объяснить, как ты, ну так я ведь ни разу и не писатель. После того как мы расстались, я сначала даже немного гордился собой: мол, преодолел страх, сказал девчонке правду, расстался по-честному. Ведь хуже было бы, если б я приходил домой, разговаривал как ни в чём не бывало, а сам мечтал бы о другой, и поэтому отлынивал бы от постели и вообще от эмоций. Или – хуже того – продолжал бы спать с тобой без желания, просто потому что должен. Мне хотелось свободы больше всего на свете. И я закончил наш роман до того, как начать другой. Это честно. Но после нашего расставания я не мог сказать, что стал счастливым. Не потому, что жалел, что отрубил все концы. И не потому, что скучал по тебе… Хотя, чёрт, скучал, конечно, у нас же всё это… с сердцем было… А потому… что… я понимал, что сделал тебе больно. Я знал, что ты переживаешь. Я даже хотел позвонить тебе, но вовремя остановился: ведь ты могла подумать, что есть надежда. В общем, по-любому, всё паскудно и нечестно: остаться с тобой – нечестно, бросить – нечестно. Дружить – тоже нечестно, потому что я-то смог бы, но какая уж дружба с твоей стороны, мазохизм только.

…Лёшка говорил и говорил, продолжая теребить мою ладонь, и я вдруг ощутила необыкновенное чувство: вот сейчас, в эту самую минуту, он, наконец, и вышел из меня полностью. Полностью! До самой последней капли, мама. И если бы он сейчас предложил дружить, я бы приняла эту дружбу с огромной искренней радостью. Я смотрела на него и была благодарна ему за то, что он всё это говорит – говорит, нервничая, сбивчиво, отводя глаза, потому что ему тоже больно и потому что ему так же, как и мне, важно остаться честным. И я поймала себя на том, что испытываю к Лёшке нежность. Ту нежность, мама, какую чувствуешь к близкому человеку, ведь у близких людей нет пола, нет возраста, веса, роста и недостатков: они близкие, и точка. Лёшка продолжал говорить, а я смотрела на него, задыхаясь от этой невозможной нежности, и моя рука сама потянулась убрать осевшую от капучино пенку на его верхней губе. И как всегда, в самые острые моменты, я видела всё происходящее будто в замедленной съёмке. Вот моя рука, плывущая в воздухе по направлению к Лёшиной губе…

…и вот рука эта делает молниеносный замах и со всей силы…

…бьёт его по лицу… бьёт наотмашь, ещё и ещё…

Лёшка рывком пытается уклониться, глаза его округляются, он затылком резко толкает в живот подошедшую не вовремя официантку с подносом, чашка подпрыгивает, делает в воздухе кувырок, кофе шоколадным языком лижет его белоснежную рубашку… И вновь удар по скуле. Ещё и ещё…

Всё это произошло настолько быстро, что я только через огромную, толстую секунду поняла: а рука-то не моя.

– Ты подонок! Как ты смеешь приближаться к ней? Как ты можешь трогать её своими вонючими руками!

И снова удар. И Лёшка падает на спину вместе со стулом, и я вижу, что к кофейному пятну на его плече добавляются крапины крови. И голос – мой ли?.. чей??? – делает на исходе визга очередной хук:

– Ты педофил! Ты соблазнил ребёнка, урод, ты извращенец, тебя мало убить!

Белку оттаскивали от Лёшки посетители кафе и парень, который варил нам кофе. Белка хрипела и продолжала кидаться на него, хотя руки ей уже крепко держали, – ногой, последней раз она достала его ногой, сильно пнув каблуком по кадыку.

Я что-то кричала, стараясь заслонить Лёшку, и удивлялась, почему он не даёт сдачи… Нет, конечно, не сдачи… Почему он хотя бы не отползает, а лишь пытается увернуться.

Когда Белку оттащили, я заметила в её руке вилку и с леденящим ужасом поняла, что она в этом своём раже могла выколоть ему глаз.

Такой я не видела её никогда, даже предположить не могла, что она на такое способна. Ей дали воды, она больше ничего не говорила, лишь стекла по стене, села на корточках на полу и смотрела на меня немигающим взглядом.

– Я боюсь тебя оставлять с ней, – шепнул мне Лёшка, вытирая поданной кем-то салфеткой разодранную губу.

Официантка принесла лёд, Лёшка взял один кубик, приложил к ране.

– Нет, Лёшенька, иди, пожалуйста. Я сама разберусь, – чужим неузнаваемым голосом пробормотала я. – Это только моё.

В дверях появились двое в полицейской форме. Как-то уж слишком быстро материализовались, подумалось мне. Я почти насильно подтолкнула Лёшку ко второму выходу на террасу, но он отвёл мою руку и, подойдя к полицейским, принялся что-то объяснять. До меня долетели слова «недоразумение», «всё в порядке».

– Вам лучше уйти, – сказал мне парень-бариста. – И подругу свою скорей уводите.

Я словно очнулась, подошла, взяла Белку под мышку, подняла её и, не дожидаясь, пока полицейские повернут к нам головы, вывела на воздух.

Мы не разговаривали целый вечер, но ближе к ночи Белка не выдержала. Я мыла посуду на кухне и вдруг услышала, как к шуршанью воды примешивается Белкин голос, доносящийся из комнаты.

Она сидела на диване с ногами и беззвучно плакала. В её гортани что-то билось. Я подошла, примостилась рядом.

– Манька, я же ради тебя! Я никому не позволю тебя обижать! Я убью за тебя!

Её худенькие плечики тряслись. Я придвинулась к ней, обняла, и мы просидели так до ночи, медленно качаясь, баюкая друг друга, а потом уснули вместе на стареньком диване, боясь разжать руки.

На рассвете, когда затёкшие спина и плечи отозвались тысячами иголок, я пробралась на кухню к своей раскладушке, уселась, наслаждаясь возможностью вытянуть ноги, и открыла ноутбук. В «облаке» был выложен новый файл с текстом, написанным Белкой, судя по времени, вчера – когда я была на работе. Двенадцать страниц с описанием дома, тайной комнаты и сценой в ванной. По нашей договорённости и сюжетному плану, эти эпизоды значились за мной, и я их уже написала.

Я принялась быстро читать, чувствуя, как предательский комок подкатывает к гландам. На середине я остановилась.

Это был очень, очень, очень плохой текст.

5

Один мудрый китаец написал, что невозможно одну и ту же мысль дважды думать одинаково. Наверное, это как нельзя в одну и ту же реку войти дважды. Так мне всегда казалось. Я часто вспоминаю эту цитату, когда оголено сердце.

Именно оголено – с таким ощущением я прожила неделю после случая в кафе. Белка больше не упоминала о Лёшке. Будто и не было ничего. Запредельно тактильная в эти дни, Белка клала голову мне на колени, когда мы смотрели телевизор, обнимала перед моим уходом на работу, даже мурлыкала и тёрлась о моё плечо щекой, изображая кошку. Чувствовала, что во мне угнездилась обида.

Я не пыталась вывести её на разговор, потому что чувствовала свою вину, ведь это я внушила ей мысль, что Лёшка подонок. Теперь я ощущала себя виноватой вдвойне – и перед ним, и перед ней. А с чувством вины надо обязательно что-то делать, причём срочно – это вам скажет любой недоученный психолог.

Но что-то в нас с Белкой треснуло. Я так бесконечно страдала от этой мысли, что пыталась за уши притянуть наше счастливое прошлое: устроила вечер воспоминаний, вытащила на экран ноутбука наши самые счастливые фотографии. Смотри, Белочка, вот презентация нашей первой книги, вот мы в издательстве, вот какое-то дитё на читательской встрече дарит нам лист ватмана с криво нарисованным драпоном. А здесь мы на шашлыках. А тут гуляем по Питеру в белые ночи. Белка молчала, лишь изредка едко комментируя изображения. Я сделала попытку залезть ей в голову и получила там высоковольтный разряд: Белка не помнила большую часть того, что помнила я и что было мне бесконечно дорого. Обнулилась. Стёрла. Очистила оперативную память. Это ни хорошо, ни плохо – просто факт. Видимо, я была слеплена из другой – терракотовой – глины.

За этими всеми самокопаниями я решилась поговорить о нашей книге только спустя пару дней. Белка отмахнулась: ерунда, мол, ошибки по тексту вычистим позже, важно книгу поскорее закончить.

– Бэлл, мы же договорились, что кусок про дом пишу я!

– Разве? – упругим голосом отозвалась Белка. – Может быть. Мань, ты не обижайся, но я как старший товарищ должна подхватывать упавшее знамя. А ты знамя выронил, боец.

– Не поняла метафору. – Я пыталась придать голосу весёлость, у самой же в горле предательски запершило.

– Ты потеряла драйв, Манька. У тебя что, престарелая аудитория? Книгу будут читать наши с тобой ровесники, больше даже твои, не мои. И чем ты хочешь их зацепить? Саспенсом, размазанным на десять страниц? Да они уснут уже на первой!

– Бэлл, ты хотя бы предупредила, что тоже пишешь про комнаты. Я же время тратила. А с этой работой со временем у меня не важно. Сама знаешь, каждая минута на счету.

– В общем, не обижайся. – Она, кажется, и не слушала меня. – У тебя хороший кусок, но не из нашей книги. Давай мы его вырежем и оставим на потом.

– Когда «на потом»?

– Мань, ну раскурочим на абзацы и пристроим куда-нибудь в конец книги. Но большую часть, увы, удалим.

Я промолчала, не рискнув спорить. Что касается творчества, меня очень легко убедить в том, что я пишу плохо. Самый злобный мой критик – это я сама. Если Белка считает, что я оплошала, значит, так оно и есть.

– Давай прочтём главу вслух. – Я снова попыталась улыбнуться.

Так мы делали всегда, когда считали какую-то значимую часть законченной. Со слуха текст проявляется иначе: видна и звукопись, и стилистические косяки, и позорные языковые штампы.

Белка с радостью согласилась:

– Я тут перетасовала кое-какие части, сейчас увидишь.

Она начала читать всю главу про заброшенный дом. Я слушала и не узнавала наш текст. То, что писала я, было безжалостно сокращено, и вместо моих абзацев вставлены очень корявые Белкины эпизоды. Последняя треть главы оказалась для меня сюрпризом. Действие повернуло совсем в другое русло, не по заранее обговорённому плану. Белка явно доминировала.

– Ну чего ты куксишься? Так же лучше? Ведь правда? – подмигнула Белка и, гордая, правила на ходу в тексте какие-то хромоногие, с точки зрения русского языка, собственные фразы на ещё более калечные. И снова продолжала читать. Глаза её горели. Она не видела, каким топорным был текст.

Она этого просто не видела.

Она, чёрт возьми, НЕ ВИДЕЛА!!!

– Ну, Люся там ещё подправит. – Белка захлопнула ноутбук. – Не переживай. Надо сосредоточиться на том, чтобы скорее закончить. И найти приличного издателя. Я тут закинула удочку. Завтра созваниваемся с одним. Наша книга будет бомбой, Манька! Мы станем знаменитыми!

Ночью, лёжа под одеялом, я отчаянно ругала себя за трусость и мягкотелость. Мне хватило мужества сказать чужим людям в офисе про мой крен с чашками, но не хватило решимости объявить близкому – самому близкому мне человеку – о том, что наш совместный текст, скомпилированный из лоскутков и обрывков, ужасен. Вопиюще ужасен!

Мне казалось, я хороню собственного ребёнка.

И ещё. Я вспоминала Белкины глаза, и они больше не напоминали глаза живого человека. Что же это, мама? Белка сходит с ума? Или с ума схожу я? Кто из нас более нормальный? Кто?

Я зарывалась в одеяло и представляла, что летаю – на своих белых крыльях. И мне становилось легче.

В обеденный перерыв я выскочила из офиса и пошла искать Лёшку. Я не помнила название фирмы, где он работал, и единственное, что я о ней знала, – то, что она была финансовой. Я каталась в лифте по этажам, читала таблички на дверях, и там, где было не понять, что за контора (например, ООО «БАМС»), я звонила или входила и спрашивала девиц на ресепшн об Алексее Матвееве. Его никто не знал, хотя по теории вероятности с такими расхожими именем и фамилией, как у него, уж пара-тройка особей из офисного планктона могла бы существовать. Наконец я вышла на шестом этаже и сразу же вспомнила, что Лёшка говорил мне именно про шестой. Напротив лифта была солидная дверь с золотой табличкой «Финансовая компания „Петербургский Мост“». «Что ж, – подумалось мне, – именно здесь и должен обитать человек из моего прошлого, занимающийся загадочной хреновиной под названием „деривативы“».

– Он на обеде, – сообщила мне смазливая девушка-секретарь, скользнув по мне мыльным взглядом.

Я вздохнула и вернулась на свой этаж, забыв, что и мне тоже, по уму, не мешало бы перекусить. Когда я вошла в свой офис, то сразу увидела Лёшу, сидящего на гостевом диване и кокетничающего с тремя нашими сотрудницами одновременно. Вид у него был, прямо скажем, фактурный: губа вспухла, под глазом – всех радужных оттенков огромный фингал, поставленный давеча щедрой Белкиной рукой. Увидев меня, он поднялся, поклонился разочарованным собеседницам и, кивнув мне на выход, прошагал к двери. Я засеменила следом.

– Слушай, Маш, я быстро. Не хочу, чтобы меня Марианна запеленговала.

– А я тебя искала только что, Лёш.

– Зачем?

– Хотела извиниться за свою подругу. Понимаешь, Белка не злая, она… Лёш, я сама во всём…

– Прекрати. – Он достал из кармана телефон. – Я тебя как раз по поводу твоей подруги и искал. На вот, запиши мой номер. На всякий случай. Позвони, если что.

– Если «что», Лёш?

– Твоя подруга с грызуньим именем агрессивна, Маш. Мне просто страшно за тебя.

– Лёш, перестань, – я пыталась не смотреть ему в глаза, – за меня-то чего бояться?

– Машка, пойми, агрессия – штука вирусная. Сегодня объект я, завтра ты. В общем, если нужна будет моя помощь, ты позвони, пожалуйста, обещаешь? Обещаешь?

Я кивнула. Он продиктовал свой номер и взял мой, хотя и поклялся «не звонить – не беспокоить по пустякам».

– Ты зашифруй меня как-нибудь, как маникюршу, что ли. Чтобы твоя подруга, покопавшись в твоём телефоне – а чует моё сердце, она это может, – не нашла моё имя и не возбудилась ненароком.

– Лёш, ну где я и где маникюрша? Тоже мне, великий шифровальщик!

– Ладно, я побежал. – Он чмокнул меня по-братски в щёку, нажимая кнопку лифта. – Смотри, позвони. Зная твой характер, я подозреваю, что ты вообще ни с кем, кроме этой Белки, и не общаешься.

Двери лифта закрылись за ним, и я подумала, что, чёрт возьми, он прав. Я ни с кем, кроме Белки, не общаюсь.

Дома меня ждал сюрприз. На нашем единственном диване, на котором сегодня была моя очередь спать, сидели две непонятного возраста дамы и одинаково холёными пальцами в тяжёлых янтарных перстнях тянули из пакетика орешки, купленные мной накануне. На запястьях дам вились красные ленточки с узелками. Белка восседала рядом на табуретке. Казалось, все трое говорят одновременно, синхронно качая головами и двигая плечами. Завидев меня, они разом замолчали.

– Здрассте… – протянула я, стараясь скрыть досаду: после суетного рабочего дня хотелось тишины и покоя, а нежданные, и тем более незнакомые, гости в тишину-покой не вписывались. Как интроверт я вообще гостей недолюбливаю, а тут ещё такие экзотические шумные птицы, с которыми, как ни крути, придётся поддерживать разговор.

– О! Масяня пришла! – Белка вспорхнула, обняла меня и почти силой усадила на свою табуретку.

Дамы разглядывали меня с неподдельным интересом. Они были, безусловно, богемные: яркие туники в индейском стиле, с кистями, голубые джинсы, короткие пегие стрижки с оставленными сзади тоненькими мышиными хвостиками, вившимися по затылками, и удивительно большие глаза. У обеих – бирюзовые глазища. Дамы были похожи друг на друга и в то же время разные: одна словно нарисована крупными мазками – с широким носом, мясистым ртом, пухлыми мочками ушей, оттягиваемыми длинными этническими серьгами; другая же – с узкой лисичьей мордочкой, идеально вертикальной морщинкой между бровями и длинной тонюсенькой шеей, на которой органично смотрелись бы африканские кольца. Эти дамы были подобны сделанным мастерами разных школ копиям с какого-то одного образца. Я даже могла представить себе, как бы выглядела третья дама, их оригинальная версия.

– Мань, это Вика и Соня. Девочки, расскажите всё сами. У меня так красиво точно не получится!

Глаза Белки горели. Мне сразу стало не по себе от того, как искусственно по-свойски она изрекла это «девочки». Они, конечно, не старые, гостьи-дамочки, возраста моей матери, наверное, и для своих, конечно, «девочки». Но Белка-то, Белка!

Та, которая крупными мазками, улыбнулась уголками губ, щёлкнула по-птичьи языком и начала:

– Мы думали про рекламную подачу…

Дальше было много непонятных мне оборотов и терминов, несмотря на то, что эпопея с нашими единорогами в какой-то степени уже лишила меня языково-маркетинговой девственности. В потоке услышанных фраз мой мозг выхватывал полузнакомые «контент», «медиа-таргет», «целевая раскрутка», «промоутерский захват» и прочие нагромождения.

– Это наши издатели, – шепнула мне Белка.

Дама номер два подхватила речь первой, вклинившись в паузу, и продолжила:

– Наша тиражность позволяет…

Я смотрела на Вику-Соню как на одно существо и с трудом понимала свою роль в происходящем спектакле. Наконец, когда речь зашла об адаптации книги под сценарий, я не выдержала:

– Стойте! Пожалуйста, остановитесь! Какие права на переработку? Какое продвижение? Книга ещё не написана! Мы осилили лишь половину!

Вика-Соня переглянулась. Белка, сидевшая на подоконнике, заёрзала.

– Мы делим шкуру неубитого…

– Фу-фу-фу, какой штамп! – Вика-Соня улыбнулась и вновь неприятно щёлкнула языком.

Мне показалось, что там, во рту, у них обеих напихано пупырчатого полиэтилена, и они зубами лопают его воздушные пузыри.

– Ну мы почти дописали её, – вклинилась Белка и сделала мне выразительные глаза.

Вика-Соня этого не видела, потому что сидела спиной к Белкиному подоконнику.

– Конечно, вы ещё допишете, девчушки, но десять авторских листов – это уже предмет для разговора. Осталась яркая ключевая сцена и, собственно, концовка. Так ведь, Белла?

– Да-да! – Белка спрыгнула с подоконника. – Пойду подогрею нам чай.

В моей голове со скрипом пытался сложиться пазл: откуда взялись десять авторских, если мы на двоих написали лишь шесть? Это, по сути, половина книги привычного объёма: толщина одного большого пальца, если сравнивать с готовой напечатанной книгой.

– Мань, можно тебя на секунду, – нетерпеливо позвала из кухни Белка.

Я вышла из комнаты, натужно улыбнувшись издательницам.

– Надеюсь, ты мне всё объяснишь!

– Да что объяснять? – зашипела Белка. – Эти тётки – из «Пандоры»! Мы о таком издательстве даже не мечтали со своими драпонами и эльфами. Машка! Это «Пандора»! Москва! Пусть они маленькие, но платят хороший гонорар. Ты не представляешь, какими заковыристыми путями я на них вышла! Люся наша сдала телефон Сониной секретарши, та меня и отрекомендовала. Соня в «Пандоре» – ведущий редактор, отвечает за нужный нам с тобой серийный цикл. А Вика там по продвижению главная. Мне почти удалось продать им наш незавершённый роман! Только по синопсису и аннотации. Это такая удача, просто нереальная! Мы не должны упустить её! Ты прикинь, я позвонила, мы проговорили почти час, и так вышло, что они обе на наш книжный салон приехали, три дня всего в Питере. Вот таких совпадений вообще не бывает! И то, что заинтересовались, и то, что в Рыбацкое к нам согласились приехать. Ну чего ты набычилась, не рада, что ли?

– Бэлл, но ты же слукавила. Откуда у нас десять авторских? Нам ещё пахать и пахать до такого объёма! Как будешь выкручиваться, если они потребуют сегодня рукопись?

Белка посмотрела на меня как-то игольчато:

– Я дописала до нужного объёма. Пока ты была на своей работе.

– Ты не говорила… – промямлила я.

– Марусечка, ну прости, не сказала! Ты же устаёшь до чёрта, а мне хочется поскорей закончить с романом.

Я не знала, как реагировать на Белкино признание. Дописать в одиночку четыре авторских! На это должно было уйти, с её-то занятостью, месяца два, и то, если писать каждый день. А работаю я без году неделю.

– Я понимаю, о чём ты думаешь. – Белка схватила мои руки, как делала всегда, когда была в чём-то виновата. – Но я взяла на себя самые нудные куски. Ты же сама говорила, что боишься приступать к главе, где нашего Мирончика пытаются поймать, а он исчезает. И ты ещё, думаю, всё равно отдала бы мне куски с эротикой. Ну как бы ты это писала, признайся, где ты, а где эротика, ты ж не знаешь почти ничего! – Она шмыгнула носом и поцеловала меня в лоб. – Это всё ради тебя, Манька! Только ради тебя!

– Господи, Бэлл, о чём ты говоришь? Эротика на четыре главы???

– Да нет, конечно. Ты там ещё ключевой сцены боялась… Да что ты так переживаешь?

– Бэлл, – я набрала в лёгкие больше воздуха, чувствуя, что задыхаюсь, – мы же соавторы. СО-АВ-ТО-РЫ!!! Тебе не приходило на ум со мной хотя бы это обсудить?

– Да ты, дурочка моя, мне благодарна должна быть! Ты пишешь медленно, я быстро. Нам же что важно? Поскорее протолкнуть книгу!

– Нет, Бэлл, нам важно не это. Всегда значение имело, ЧТО и КАК мы пишем! Проталкивать, как ты говоришь, сырой материал – положить наш роман в гроб!

– Ну перестань! – Белка снова стиснула меня в объятьях.

Как будто отжала тряпку… Так мне показалось.

Я готова была разреветься. Вскипел чайник, резким свистком озвучив то, что кричало внутри меня. Белка засуетилась с заваркой, ловко поставила на поднос чашки, полные ароматного чая, кивнула мне, чтобы я захватила тарелку с пряниками, и уплыла в комнату.

Вика с Соней сидели в прежних позах, только теперь держались за руки. Наверное, у меня был чертовски глупый вид, когда я заметила это. Я смотрела на них, а в голове стучал Белкин голос: «Ты ничего не понимаешь в эротике».

Да, я ничего не понимаю в эротике. И во многом другом, мама.

– Мы подумали поставить выход книги на сентябрь. – Соня (кажется, это была она) отхлебнула из чашки, и внутри меня всё сжалось. А что, если она за один глоток выпьет всё и поставит чашку на столик? У нас так давно не было гостей, что я и не представляла себе, как это неуютно.

– Когда вы готовы предоставить рукопись целиком? – Это уже была Вика.

Чай она не пила, её полная чашка так и оставалась на подносе.

– Очень скоро, – тут же ответила Белка.

– Но вы говорили, что конец ещё не дописан.

– Да, но к июню мы сделаем. Правда ведь, Мань?

Я молчала.

– Девочки, вот что, – гостьи синхронно взяли по прянику и так же синхронно надкусили, – не надо убивать вашего маньяка.

Белка закивала, всем видом давая понять, что идея ей нравится.

– Как же не убивать? – не выдержала я. – Зло ведь должно быть наказано. Вы хотите сказать, что мы оставим читателя с мыслью, что психопат продолжает жить после всего того, что он совершил?

– Вот именно. Пусть будет задел на вторую книгу. Если повезёт, то и на серию.

– Но… У нас же по сюжету… Ключевая сцена… Героиня убивает маньяка и тем спасается, едва оставшись живой после его изощрённых трюков.

– Ну… Сделайте открытый финал. Пусть читатель поломает голову, выжил он или нет.

Белка мелко закивала, даже не посмотрев на меня.

Гостьи поднялись, не допив (слава богу) чай, и пошли к выходу. Уже на пороге Вика-Соня сунула нам с Белкой визитки и тихо сказала:

– И не ссорьтесь, девочки. Никакая книга не стоит вашей любви.

Мы с Белкой закрыли за ними дверь, не решаясь смотреть в глаза друг другу.

Потом Белка сказала:

– Слышала, Мань, «ничего не стоит нашей любви». А я ведь тебя люблю больше всех на свете! Ну что ты дуешься? Что я написала больше, чем ты? Да ладно, не злись. Ты младшая, я старшая. Я люблю тебя, люблю, люблю!

Я молчала.

– Маааань, – проскулила Белка. – Перестань. Ну хочешь, давай ты напишешь концовку?

Она произнесла это так, что я сразу догадалась: концовку она если и не написала сама, то уже выстроила в черновике. Я ощутила кислый комок в горле.

– Хочу.

Белка помедлила, потом картинно повела плечами.

– Ладно. Тогда начни со сцены, где наш парень вырезает всякие символы на спине Катерины. И помни, всё, что я делаю, делаю ради тебя. Только ради тебя.

Она повернулась и зашаркала в кухню. И даже не объяснила, что за символы. Мы явно с ней не обсуждали это и в план романа никак не вводили. Было очевидно, что книга пишется Белкой уже давно самостоятельно, и я как соавтор по сути и не нужна. Надо было просто принять этот факт.

* * *

– Даже не думай шевелиться. Ты увеличишь этим порог боли. Ты должна научиться понимать её гармонию – тончайшую, божественную гармонию боли. Это как научиться слышать вздох умирающего звука на излёте аккорда. Я задаю правильный темп, а ты шевелишься и съезжаешь в тупые физические ощущения. Девочка, боль совершенна, когда ты поймёшь её, ты сама станешь совершенной. Я хочу настроить твоё тело на боль. Ты – идеальный инструмент, его надо лишь чуть-чуть отрегулировать, завести пружинку, чтобы заиграли полутона, полуоттенки. Ну почему ты дрожишь, это так тривиально! Запредельную, совершенную боль надо заслужить, девочка. Если ты дёрнешься, ты всё испортишь. Тс-с-с! Рано, рано слезам! Я дам знак, когда можно плакать. Мы вместе поплачем с тобой, обнявшись. Но только после того, как пройдём этот путь.

Я не оставлю тебя, нет. Я тоже всё испытаю. То самое, что и ты, но на другом уровне, тебе пока нет туда входа. А потом мы насладимся хрустальным послевкусием боли, нет ничего слаще! Мы будем лежать обнажёнными и молиться. Каждый своему богу.

Ты должна верить мне, девочка. Я угадал тебя из многих, будь же достойна моего выбора! Ты боишься, я тебя понимаю. Но страх, милая, не может быть однородным. Он утихнет, приглушится, надо лишь помочь ему, убаюкать мелодией. Гайдн подойдёт, сейчас поставлю Симфонию № 45. Она называется «Прощальная симфония». Но я не прощаюсь с тобой, нет же, глупенькая! Музыка – вечный спутник боли. Божественная музыка – компаньон божественной боли. Слышишь эти скрипки? О, как они прекрасны! Твоя боль должна повторить их, нота в ноту!

Я сделаю надрез – вот здесь, возле твоей левой лопатки. Постарайся не покрыться мурашками, я не люблю гусиную кожу. Потом я прорежу неглубокую – пока неглубокую – линию вдоль позвоночника. Капли крови соберутся в ямочках над твоими ягодицами. Это увертюра. Чистая, прозрачная. Начало священной нежности.

Затем я поверну нож и поведу его вновь наверх, к другой лопатке. И снова вернусь к позвоночнику, к пятому позвонку, чтобы аккуратно обвести его по контуру и поплыть красной канавкой к шее, туда, где у тебя золотистый пух и начинается линия волос. Это само сердце нежности. Её квинтэссенция.

Потом я переверну тебя на спину. Запачкаем алым простынь, не беда. У тебя есть восхитительное место – подвздошные косточки. Они слегка выпирают, когда ты лежишь на спине, я обожаю их бугорки, обтянутые полупрозрачной кожей. Я буду жадно их целовать, а потом… Потом я отрежу кусочек твоей плоти, чуть выше подвздошных косточек, чтобы засунуть внутрь тебя палец и прощупать их совершенную геометрию. Сначала с левой стороны, потом с правой – для симметрии. Когда мои пальцы войдут в тебя, ты уже не сможешь кричать. Ты будешь на изломе входа в ЧИСТУЮ боль. Совершенная нежность распадётся на атомы. Мы станем с тобой по-особому близки.

Тогда я подниму тебя на руки, девочка, и на простыне останется кровяной рисунок от моей живописи – трёхпалая лапа. Это особая ящерка, у неё не пять пальчиков, а три. Я покажу тебе свою татуировку, видишь: ящерка спускается вниз, от шеи к груди, извиваясь греческой сигмой. Мне очень дорога эта наколка. Её делал малаец-убийца.

… Катя медленно повернула голову и с хрипом выдохнула:

– Расскажи мне. Расскажи мне про малайца!

* * *

Мирон, прости. Ты разговариваешь слишком литературно, по-книжному, в жизни люди с твоим диагнозом говорят иначе. Наверное. Но я не знаю в жизни психопатов больших, чем я сама…

Я дописывала историю с малайцем, стараясь не думать о том, что Белка может её вычеркнуть. Белка, Белка, Белка. Моя дорогая, самая родная на свете Белка захватила полную власть над книгой, и мне остаётся либо подчиниться, либо самоудалиться. Из рукописи. Не из нашей жизни с Белкой. Она, как бы пафосно это ни звучало, моя настоящая семья, и существования без Белки я даже не представляла. Да, мама, моя семья! Я вновь и вновь прокручивала в голове события последней недели и задавала себе один и тот же вопрос: как получилось так, что получилось так?

Белка хочет оставить Мирона в живых, потому что именно это советуют издательницы. Пусть. Хотя я видела другую концовку и уже накидала черновик его смерти. Маньяк сделал своё дело. Маньяк должен уйти. Но если все хотят открытого финала…

Да плевать на всех! Так хочет Белка! Я оставлю Мирона в живых ради неё.

Но сначала напишу ключевую сцену.

Надо только к ней подобраться.

Через секс, чёрт возьми.

* * *

Он подложил руку под её поясницу, и Катя выгнулась, словно кожи коснулся оголённый провод. Ещё мгновение – и будет судорога. Порезы на спине отзывались лающей болью, но Мирон оказался прав: к любой боли постепенно привыкаешь, идёт смещение акцентов.

Впереди оставалась самая главная часть ритуала. Ритуала, созданного его преломлённой фантазией.

– Когда часы пробьют семь, ты будешь мертва.

– Я знаю.

Он коснулся губами её уха, и Катя почувствовала, как низ живота сразу налился горячим. Глаза её были по-прежнему закрыты. Мозг отчеканил: нет, это абсурд, ты не можешь хотеть его, он убийца. Он твой убийца!

Мирон же продолжал целовать её, беспомощную, хрупкую, неспешно продвигаясь от шеи к соскам и дальше, ниже и ниже. Катя просипела что-то невнятное и тут же ощутила его ладонь на своих губах. Едва не задохнувшись, она с жадностью начала всасывать воздух сквозь его пальцы. Запах Мирона завораживал, в нём было что-то языческое, абсолютно запретное, магически притягательное, и даже если бы Катя была не связана, она не смогла бы сопротивляться. Просто не смогла бы. Сопротивление – это роскошь, неразменная монета, другая степень наслаждения, до которой Кате было не доплыть.

Сильное тело – тело зверя – навалилось на неё, и сквозь закрытые глаза она почувствовала, как жгучее солнце влилось под веки, закололо белки, и ей самой захотелось стать зверицей в его – Мирона – логове, быть с ним вечно, до самой смерти…

До той смерти, которую он обещал ей в семь вечера. Через сорок минут…

* * *

– Так… У нас тут «восемнадцать плюс» намечается?..

Я и не заметила, что Белка стоит сзади и смотрит в мой компьютер. Машинальным движением я захлопнула ноутбук. Смутилась и сразу открыла.

Белка присела на корточки, положила голову мне на колени, боднув меня лбом, как, помнится, в детстве делал наш пёс Тишка, когда просил прощения за шалость.

– Нет, Маня, это даже ничего.

– Черновик. Править буду. – Я почувствовала, как щёки мои вспыхнули. – Бэлл, зачем ты подглядываешь? Мы же договорились, что сырое друг другу не показываем.

– Брось! – Белка обняла мои колени. – Тебя можно даже не редактировать. Мне нравится. Она его боится и хочет одновременно. «Стокгольмский синдром» называется, кажется. Расскажи мне лучше, как ты планируешь закончить сцену.

Я осторожно коснулась её волос. Она тут же отреагировала кошачьей лаской: потёрлась о мою руку.

– Ну расскажи! – Белка задрала голову и снизу посмотрела на меня зеленющими глазами.

Я открыла файл с заметками.

– Знаешь, я думаю сделать, чтобы Катерина наша опомнилась, схватила нож и пырнула Мирона. Но она-то не знает, что у него сердце справа, она пырнёт его у левого соска. Он, конечно, упадёт, она вырвется, выскочит. А он-то выживет, понимаешь?

– Напоминает голливудскую мутотень.

– Так ты ж сама хотела! Ты и твои издательницы-подружайки!

– Ну… В общем, сойдёт. – Белка поднялась с пола и закружила по комнате, лёгкая, почти невесомая.

Я впервые пожалела, что ни в один свой текст не ввела её вот такую – хрупкую, юную. С её смехом, её темпераментом и её тайной. В этот роман с маньяком, увы, уже не ввести. Но я смотрела на неё, любовалась и пыталась запомнить все движения, взмахи тонких рук, поворот головы, неуловимый полёт, который всегда меня в ней завораживал. И сейчас мне хотелось лишь одного: запомнить эти невесомые мгновения, чтобы повторить их в книге. Да, наверное, так будет двигаться Катерина. Только когда? «До» или «после»?

– О чём задумался, соавтор? – прищурилась Белка, и взгляд её ещё больше позеленел.

– У нас концовки нет, Бэлл.

– Не беда. Ты придумай что-нибудь, ты же умная.

– Здесь не ум нужен, а чутьё.

Я хотела сказать «и сердце».

– Давай так. Набросай хоть что-нибудь, обсудим. Если мне понравится, на том, какгрицца, и сойдёмся.

Она подмигнула и удалилась на кухню. Потом появилась снова, держа в руках йогурт и слизывая его языком прямо из стаканчика:

– Мань, мне уехать надо. До конца недели. К родне. Прямо сердце разрывается, как тебя одну оставить.

– Да что со мной произойдёт-то? Не маленькая.

– Обещай писать каждый день хотя бы по полстранички.

Я заметила, что Белка немного взволнована.

– Что случилось?

– Ничего. Не беспокойся.

– С родителями что-то?

– Нет, нет. Всё хорошо.

Она замолчала, и меня больно уколол тот факт, что она не собиралась мне рассказывать дальше.

– Может, поедем вместе? Я смогу отпроситься на работе. Моя Марианна, конечно, покривит губки, но я скажу, мол, форс-мажор.

– Нет, Мань. Глупости. У тебя новая работа. И текст. Я на несколько дней всего.

Белка повернулась на пятках и удалилась.

У меня неприятно защекотало в горле. За два года нашего знакомства мы не расставались с Белкой больше, чем на сутки. Даже когда она ездила в Сланцы, то возвращалась наутро и долго висла на мне, проклиная дорогу, невозможность поговорить толком (телефон не в счёт). А сейчас она даже не сказала мне, зачем едет, да ещё так надолго. Вероятно, это был способ наказать меня – наказать за всё, что нанесло ей обиду за прошедшие недели: за Лёшку, за тексты… Господи, а ещё-то за что?

Я открыла дверь в кухню.

– Не расскажешь мне, куда едешь?

– Ой, Мань, да куда-куда! В Сланцы. Матери там надо помочь кое с чем. Я на выходные с захватом пятницы и понедельника.

– Ну, на выходные и я с тобой могла бы.

Белка холодно посмотрела на меня.

– Не, сиди-пиши. Чего тебе таскаться? Пиши, Манька, пиши!

Навязываться больше желания не было. Я понимала, что трещина между нами не придумана, она реальная, шершавая, пусть и едва заметная.

Белка отсутствовала почти четверо суток. Я скучала по ней, но звонить не решалась: пусть разгребает свои дела, ей сейчас не до меня. Приедет – а я возьму и порадую её отличной новой главой. Но всё, что я набрасывала, в итоге сжиралось Ctrl+Alt+Del. Безжалостно и беспощадно. Я решила поступить самым, на мой взгляд, правильным образом: не писать несколько дней, дать тексту вызреть, настояться, и потом опять засесть за главу. Но четыре дня тишины и «безбеличья» пролетели мгновенно, а ничего путного с рукописью не выходило. Белка вернулась, уставшая и бледная, и даже не спросила меня про текст – завалилась спать.

Вновь и вновь я возвращалась к эротической сцене, и чем больше я её крутила, тем больше оставалась ею недовольна. Я перечитала заново и стёрла её. Настроение было паршивым. За окном вызревала поздняя весна, душноватая в своих черёмуховых сумерках, и невероятно хотелось срисовать хоть чуть-чуть эротики из собственного – желательно, свежего – опыта, но срисовывать было не с чего. Я открыла «Фейсбук», страничку Мирона.

В сотый, тысячный раз просматривая его фотографии, я задавала себе один и тот же вопрос: как это – быть с ним? Я выуживала взглядом кадры, где видны его руки, и представляла, как его ладони касаются моих голых плеч. От таких мыслей кожа становилась обжигающей, хотелось сбросить её, как сбрасывают змеи. Я осторожно стянула с себя футболку и дотронулась до живота. Мурашки сразу спровоцировали мелкую судорогу, а мозг нарисовал точечками, как на картинах Синьяка, очертания рук Мирона. Представить, что это его пальцы, а не мои, оказалось чересчур легко. Я удивлялась самой себе – насколько я смела́ в своих желаниях. И лишь мысль о том, что может внезапно, без стука, войти Белка, останавливала меня от продолжения самых сокровенных движений.

И только стоило подумать о Белке, как она загромыхала посудой на кухне. Я взглянула на часы: десять вечера. Натянув футболку, я снова нырнула в «Фейсбук».

До смерти захотелось посмотреть на ту, кого он, возможно, сейчас ласкает. Ведь представление о том, что у Мирона не было женщины, казалось утопичным. Я открыла список его друзей. Где-то среди них, наверное, притаилась та счастливица. Скользя по лицам, пухленьким губам, бровям, ресницам, подбородкам с ямочками, я не обнаружила никого, кто, на вкус моей разгорячённой фантазии, мог бы составить ему достойную пару. Вот несколько красоток с новогодних тусовок, вот ещё девы с внешностью кинозвёзд. Юные и зрелые, их оказалось слишком много. Были, впрочем, загадочные профили с непонятной картинкой на аватарке. Например, одна постоянно постила на стене Мирона аудиозаписи его любимого Гайдна. Мол, в подарок, пусть тебе будет хорошо. Миг… и меня захлестнула волна ревности. А что, если это она и есть. Она, его любимая! Другие шлют фотографии себя любимых, а она – музыку. Неспроста…

Аккаунт закрытый, посмотреть нельзя. Имени тоже нет. Ник – Парашютистка. Я попыталась представить, как она может выглядеть. Мне сразу почудилась нестандартная девушка – без надутых губищ и ресниц-опахал. Она должна быть особенная. Какая-нибудь ярко-рыжая или, наоборот, лысая с татушкой на черепе. Я лихорадочно сканировала его стену, пытаясь найти комментарии Парашютистки к постам Мирона, просмотрела за несколько предыдущих лет, но не нашла ни одного. Что ж, впрочем, может, она была как я: тоже у него в друзьях, но общения нет, как и у меня. Эта мысль немного припудривала мою глупую ревность, но была всё же идиотско-абсурдной. Классическая музыка! Это не просто так.

Мне захотелось вновь написать Мирону что-нибудь: ерунду, легковесную чушь, хоть одно словечко. Я с трудом сдерживала себя, снова и снова представляя, как бы он удивился. Это всё равно, что на вечеринке первой пригласить парня потанцевать. Страшно.

А вот мама другая. С моим отцом они познакомились именно так: на дискотеке. И на дискотеке же поругались до смерти, мне было тогда три года. Но мама всегда, сколько помню, была смела. И дядя Паша тоже пал жертвой, по маминому же выражению, её непуганой смелости: разрядился мобильный телефон, и она подошла на остановке к дяде Паше и попросила (потребовала) дать ей позвонить с его мобильника. Ах, мама, почему бы тебе было не подойти к кому-нибудь другому, не такому помидороголовому придурку?

С соцсетями намного проще. Мы ставим ни к чему не обязывающие лайки: они, как касания, – едва заметные, прозрачной ладонью проходят сквозь человека, не задерживаясь, как киношные призраки. Лёгкое туше, gentle touch. Мы даём другому понять не то, что пост обязательно понравился, а обозначаем своё присутствие в их жизни: эй, я существую, я не виртуальный глюк, не бот, я есть, я живой. Я тебя тихонечко касаюсь. Ты заметишь это, обязательно заметишь. Нам не обязательно разговаривать, мы встречаемся в выдуманном мировым мозгом предбаннике, киваем друг другу на ходу и идём дальше по своим делам. Мы беспредельно тактильны и уязвимы в ожидании этих касаний. Не от всех. От самых близких. От тех, с кем не всегда говорим голосом.

Промучившись час, я признала право Мирона на тайну. У каждого нормального человека она должна быть. Вон, у Белки есть своя тайна, и в неё путь заказан всем, даже мне. И у Лёшки есть тайна. И у Марианны Витальевны. Только у меня её, тайны, нет. Поэтому я, наверное, ненормальный человек. Я проста и прозрачна, и плоска, и пресна. Именно так – когда у тебя нет тайны.

И да, я поставила Мирону лайки на все посты с момента его дня рождения. Там ерунда какая-то: пара фраз о замене аккумулятора в автомобиле, где его лучше покупать и как проверять; фото стейка с кровью из какого-то ресторана; абзац серого текста о майском ливне в Москве. Мне не важно, что он выкладывал. Я коснулась его и была счастлива.

К выходным Белка снова укатила в Сланцы и даже трубку не снимала. Я же забаррикадировалась дома, нырнула в рукопись и поняла: надо добавить Парашютистку и нашему книжному Мирону. Пусть она будет тайной его прошлого. Я была уверена, что эта загадочная девушка сделает его биографию ярче, ведь то, что Мирон, как ни крути, выходил у нас с Белкой плосковатым, становилось всё более и более очевидным по мере приближения к окончанию романа.

Но, уже наученная горьким опытом бодания с Белкой за текст, я решила послать ей в «Вотсапе» пару абзацев. Реакция её была жёсткой и категоричной: никаких новых персонажей. Точка. И через минуту – поток непонятных мне обвинений в том, что сижу на «Фейсбуке», мусолю аккаунт Мирона. И ещё через минуту:

«Он тебя слишком отвлекает от текста. Заблокируй его».

В злости я захлопнула ноутбук, закопалась в одеяло с головой и так долго лежала, не в силах заставить себя снова сесть за текст. Прошёл, наверное, час, прежде чем я поняла, что ещё, помимо Парашютистки не даёт мне покоя. Лицо! Одна напоминающая кого-то физиономия в списке его друзей. Я вскочила и мигом подлетела к компьютеру.

Вот же он! Господи, как я сразу не догадалась! Те же непокорные вихры, те же оттопыренные уши, тот же взгляд обиженного ребёнка. Виссарион Игнатенко! Вискас! Только имя сокращено до инициалов: ВИ. Я почти вскрикнула в голос – так ему была рада. Будто встретила на чужеземье родную душу. Только чужеземье это – страничка Мирона, и Вискас – его друг. Мой одноклассник – друг Мирона! МОЕГО МИРОНА.

Эта новость в мгновение сблизила нас, сделала Мирона реальным, живым. Правило шести рукопожатий в моём случае превратились в одно. Вискас, милый Вискас! Ты даже не представляешь, что сейчас для меня сделал!

Я быстро отстучала ему сообщение:

«Привет, ВИ! Узнала тебя. Как ты? Мама говорила, ты звонил мне, но она по ошибке дала тебе мой старый номер».

Ответ от Вискаса пришёл через пять минут.

«Привет, Машка! Здорово, что ты нашлась. Я звонил просто так, узнать про тебя. Ты не была в школе на встрече с нашими. Расскажи, как ты».

Вот, что мне действительно хотелось меньше всего, так это трепаться о своей жизни.

Я скинула ему свой новый телефон. Он написал, что позвонит на днях поболтать.

На днях??? Да я и минуты ждать не могла.

«Вискас! Набери меня по вотсапу. Немедленно!»

Мы проговорили о жизни несколько долгих предложений, и я не выдержала:

– Можно тебя спросить? Откуда ты знаешь Мирона Платонова?

Вискас замешкался и, как мне показалось по вздоху в трубке, взгрустнул.

– Я-то думал, что ты про меня спросить хочешь.

– Прости. Конечно. Как ты по-жи-ва-ешь?

Прозвучало сухо и зло, но Вискас купился.

– Нормально. Хотел уехать куда-нибудь, в Москву или в Питер, но не получилось. Знаешь, и у нас в Екатеринбурге неплохо. Работаю по специальности, в айти. И учусь на программиста, на третьем курсе сейчас.

– Ты айтишник?

– Ага. Джавист, если понимаешь, о чём я.

Он начал занудно на одной ноте рассказывать про свою работу, про одноклассников – кто что закончил, кто успел жениться и родить. Я слушала вполуха и, поймав случайную паузу в его монотонном докладе, вырулила на «свою» тему.

– Вискас, милый, мне всё это очень интересно, но давай, ты ответишь мне на мой вопрос.

– Про Платонова?

– Да.

– На сборах вместе были один раз.

– На каких сборах?

– По кудо.

– По чему?

– Вид единоборства такой.

– Господи, Вискас, ну почему из тебя всё клещами надо тянуть?

– Ну, японская борьба такая, чтоб тебе понятнее было. Лагерь на Онежском озере. Два года назад.

Он затянул историю про кудо, и я не знала, как его остановить.

– Вискас, это всё очень интересно, но…

– Но вернёмся к нашим баранам, да? Ой, прости. К Платонову твоему.

«К моему Платонову». Сердце при этих словах забилось с гулким уханьем.

– А что тебя конкретно интересует?

Я даже представила, как при этой фразе он сощурил близорукие глаза.

– Ну… – Я задумалась. – Интересует… Всё.

– Так я смотрю, ты у него в друзьях, сама должна знать. Я-то шапочно с ним знаком. Мы в разных группах были. Добавились друг к другу на случай, если ещё соберёмся поехать. Но не собрались. А ты его откуда знаешь?

– Ну… – Я пыталась на ходу придумать что-нибудь правдоподобное, но не смогла. – Через друзей друзей друзей. Мы знакомы только в сети.

– А-а, понимаю, – протянул Вискас, и от этого «а-а, понимаю» мне сделалось тошно.

– Что ты понимаешь?

– Ну, смазливый парень. Правда, староват для юной и прекрасной Маши Келдыш.

– Это уж не тебе решать!

– Да ладно, не злись!

Вискас замолчал, и я услышала в трубке, как он шуршит чем-то. Сразу вспомнилась школа и его вечные шоколадки, которые он носил везде, даже в кармане спортивных брюк, за пятно на которых его долго и хирургически больно дразнили в шестом классе. Милый, странный, влюблённый в меня и вечно печальный Вискас. Однажды он принёс в класс настольный хоккей и получил свою минуту популярности среди пацанов. Я так и не поняла, зачем он это сделал, ведь сам признавался мне, что терпеть не может школьное стадо, друзья у него все из его двора, и общаться он желает только со мной, а больше ни с кем. Я не помню, что тогда произошло, но Вискаса поколотили из-за этого хоккея прямо в раздевалке. Я задержалась тогда у учительницы английского, а когда пришла забрать куртку, увидела его сидящим на подоконнике: ноги поджаты к груди, нос в коленях, тихие всхлипы. Я подошла и, не найдя подобающих моменту слов, просто погладила его по голове. Мне кажется, именно тогда он в меня и влюбился. Как было бы просто, если бы это правило работало и во взрослой жизни – подойти к мужчине и погладить его по голове. Никаких банальных слов, никакого стеснения. Лишь погладить по голове. А может, правило продолжает работать, ведь плакать мужчины не перестают, даже если слёзы не видны. Только мы, выросшие девочки, про этот способ всегда забываем.

– Так ты занимаешься единоборствами? – спросила я, стараясь придать голосу заинтересованность.

Сразу представилось, как щупленький Вискас машет в воздухе руками и ногами, и мне стало смешно.

– Да не то чтобы… – протянул Вискас и тут же, пока я его не остановила, убыстрил темп и принялся вливать мне в уши литрами незнакомые японоподобные термины, цифры, названия школ и топонимику сборов секты единомышленников.

Ох, Игнатенко, ты совсем не изменился! Если бы не твой гнусавый голос и желание прибить собеседника интеллектом и знаниями в одному тебе интересной области, может, я и влюбилась бы в тебя тогда, в шестом классе!

Из его монотонного рассказа я поняла одно: у них там какой-то «костяк», шайка особо помешанных, которая каждое лето ездит по сборам в разные города, и Мирон в группу активистов не входит.

– Да я и пересекался с ним только один раз. Видимо, он так, из любителей.

Вискас замолчал, по всей вероятности, обиженный, что его личная история меня совсем не интересует. Даже с политесом я не могла это скрыть. Вот есть же люди, которые на риторический вопрос «как дела?» в мельчайших подробностях начинают рассказывать тебе весь свой быт и закавыки со здоровьем. Против этого есть только одно средство: тупо протянуть «А-а-а» и зевнуть. Жестоко, но эффективно.

И всё же мне удалось выудить из Вискаса два эпизода, которые лёгкими штрихами грифельного карандаша дорисовали уже сложившийся в моей голове образ Мирона. Два невесомых дуновения. Простой карандаш, серебристый росчерк на папиросной бумаге. Цвета пока нет.

Первое. Он постоянно ходил в наушниках, слушал классическую музыку. Вискас прокомментировал так: «Что-то занудно-фортепиянное». Я тут же вообразила, как мы с Мироном сидим на старом поваленном дереве, смотрим на глянцевый лоскут Онежского озера и слушаем Гайдна с его смартфона. Один наушник у него в ухе, другой у меня. Наши головы соприкасаются, чуть кивают в такт пианисту…

Второе. Вискас с деланым утрированным пафосом, который я, конечно же, пропустила мимо ушей, сообщил, что Мирон плавал в холодном озере в любую погоду, даже в дождь. Я закрыла глаза и увидела сильное красивое тело, взлёты загорелых рук над водой, острые стальные брызги, разлетающиеся от ладоней. Вот он выходит на берег, чёрные мокрые волосы струятся по шее сзади. На левом ухе, рядом с родинкой, – крупные капли. Если бы меня сейчас спросили, что я хотела бы больше всего, – да, прикоснуться губами к этой родинке, слизать каплю.

Я дёрнула головой, прогоняя наваждение.

– Машка, есть ещё кое-что, раз уж разговор зашёл.

Я с трудом вынырнула из глупых мармеладных мыслей.

– Что???

– Даже не знаю, говорить тебе или нет. Подумаешь ещё, что я сплетник, упадёт моя репутация.

Меньше всего меня интересовала репутация Вискаса. Да тоже ещё – репутация! У Вискаса-то!

– Виссариончик, ну не томи!

Он снова помучил меня, помолчав несколько долгих секунд.

– Знаешь, он странный.

Я хотела сказать: «Он не странный, он необычный, он другой, разве вы все этого не видите? Он яркий, талантливый! Он необыкновенный!»

Вискас молчал, ожидая, вероятно, как в плохих сериалах, моей реплики.

– И в чём же его странность? – выдавила я.

– Он никогда не присоединялся к нашим посиделкам.

«Посиделкам!» Я даже поморщилась. Слово из престарело-девичьего лексикона. Последний раз я слышала его от бабушки Оли.

– Нет, я к тому, – хмыкнул Вискас, – демонстративно игнорировал нас.

– И что??? – Меня взорвало возмущением. – Может, он не пьёт совсем? Вы там, небось, квасили каждую ночь на этих ваших вписках!

– Да ты что, Машка! Это же спортивные сборы! Не квасили мы. Я не то хотел сказать… Платонов высокомерный такой, вещь в себе. Я вот сразу какую-то червоточину почувствовал. Не любит он людей, вообще никого. И тренер говорил, не получится у него с кудо, не тот стержень. Там история ещё неприятная была…

– А ты, часом, не завидуешь ему? – зашипела я. – Человек, может быть, интроверт, ему физически плохо среди толпы. Сидеть с малознакомыми людьми, чесать языками, гонять пошлые анекдоты. Высокомерный??? Он просто выше всего этого. Как ты не понимаешь? Вы все любого, не похожего на вас, причисляете к ненормальным, потому что привыкли к стаду!

Я поймала себя на том, что почти ору на бедного Вискаса.

– Не надо было мне тебе говорить…

Он замолчал, мы обменялись ещё парой бесцветных фраз и сухо попрощались. Я села на подоконник и унеслась мыслями в непаханую даль. Он такой же, как я, мама! Я сердцем чувствую! Он не любит людей. Я тоже их не жалую. Будь моя воля, я бы изолировалась и спокойно прожила век, не видя никого. Кроме моей Белки, конечно. Мирона все считают странным. Так и я ведь не эталон адекватности, а для некоторых вообще «ку-ку». Так, во всяком случае, считают те, кого я подпускаю к себе ближе ружейного выстрела. Я ощущала такую близость с Мироном, что было невероятным представить, что мы совсем незнакомы. Если бы вдруг нам когда-нибудь привелось встретиться, я бы, наверное, просто подошла к нему и ткнулась лбом в плечо, как собака. И он бы понял, что я скучала, тосковала по нему, выла по ночам от того, что его нет в моей жизни. Да, мама. Иногда незнакомый человек тебе ближе и роднее многих, пришпиленных к тебе по законам родства. Нам надо было встретиться в этом мире, и мы встретились – пусть виртуально, но какая разница. Мы можем вообще в реальности не пересечься никогда, я и не хотела бы, наверное, потому что он меня никогда не выберет, но то, что такой человек в моей судьбе нашёлся, мама, – это ли не чудо?

Я просидела на подоконнике долго, пока в сыворотку белой питерской ночи не влился торопливый жиденький рассвет. Он очень скоро растёкся по крышам желтоватой пенкой, как сбежавшая из кастрюльки пшённая каша, и растормошил ещё спящий город. Где-то слышался шум одиночных автомобилей и лай сонных собак, и в Питере в это время года, конечно, не понять: это кто-то заканчивает свой день или уже начинает спозаранку новый. Глаза слипались, но одна мысль не давала мне покоя. Я схватила телефон и набрала номер Вискаса.

– Машка? Что случилось? Я сплю вообще-то.

– Извини. – Я бросила взгляд на часы. Четыре утра. – А что за история неприятная? Ты говорил про тренера.

– Да ладно, проехали.

– Нет уж, договаривай…

– Ну ты упёртая со своим Платоновым!

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

– В общем, я мало знаю. Он как-то перегнул на тренировке, чуть не убил напарника. Убил, короче, но потом того откачали. Бедняга в суд хотел подавать, но потом передумал. Тренер его выгнал из лагеря.

– Напарника?

– Платонова твоего! Ладно, Машка, давай завтра поговорим, – Вискас громко зевнул.

Я нажала «отбой».

История Вискаса вдруг повернулась совсем другой стороной. Я открыла ноутбук, страничку Мирона. Вейкборд, пикники, девушки. Нигде нет упоминания этого кудо и других единоборств. Бедный мой, родной Мирон! Представляю, что ты пережил! Это, наверное, как сбить человека на автомобиле. Мы все не застрахованы от фатальных случайностей, и найти виноватых – плёвое дело. А спорт есть спорт. Теперь, зная тайну Мирона, мне по-иному открылась грусть его серых глаз, мелкие морщинки над скулами… Был ли тогда, в этом онежском лагере, хоть один человек рядом с тобой, который бы поддержал тебя? Рассказывал ли ты кому-нибудь о несчастном случае? Выслушали тебя?

Тайна, открытая Вискасом, ещё больше приблизила меня к Мирону. Мне показалось, он сам рассказал мне о ней, и мы сидим вдвоём на диване или скамье в парке, его голос нетвёрд – о таком говорить трудно – но спасибо, что ты говоришь со мной об этом, мой родной. Я пойму. Я всегда поддержу тебя, в бедах и напастях. Ты говоришь со мной о страшном, о том, что иссушает тебя. Ты долго не решался, но заговорил со мной. Живым, настоящим голосом. Твой портрет уже нарисовался не серым грифельным карандашом, а цветной акварелью. Спасибо тебе за это. Я соприкоснулась с твоей бедой, я разделю её, только позволь мне, не гони меня!

И эти мысли заполнили моё нутро кипятком – ничуть не меньше, чем воображаемый поцелуй в мочку уха.

В ту ночь я снова задыхалась от ставшего уже частью меня сна. Дом. Я внутри. Стены тают в тусклом нехорошем свете. Дверь. За ней свет – яркая электрическая ленточка, ползущая в щель. Тяжёлая латунная дверная ручка – рядом, совсем рядом, на расстоянии меньше метра. И стоит лишь податься чуть вперёд, коснуться ручки, только коснуться, – она легко ответит, даже нажимать не надо… И дверь откроется, я выйду. А там… А там – свобода. Там жизнь. Там сияющий день. Самый счастливый мой день. Но я стою и не решаюсь даже пошевелиться. Руки налиты свинцом – каждая по сто килограммов, висят плетьми, не поднять. И страшно.

6

Несколько дней стояла невозможная жара – тягучая, вязкая, какая может быть только на стыке мая и июня и только в Петербурге. В такие дни писалось очень тяжело, я спасалась лишь мыслью о скорых выходных и о дожде. На работе было комфортнее – там кондиционеры, но в маршрутке, особенно вечером, двадцать пять моих ежедневных минут превращались в изощрённую пытку. Немного легче становилось к ночи, но и она была не в силах убить банный уличный пар. Мы распахивали окна настежь, впуская тополиный пух и аллергию, и к двум часам ночи (белой питерской ночи), наконец-то чувствовали себя полегче.

Заснуть было просто невозможно. Я садилась на подоконник, свешивала ноги вниз и наблюдала, как с балкона напротив смотрит на меня томно и равнодушно пятью парами глаз соседское многокотие. Им тоже было нестерпимо жарко. Зверьё в такие дни вообще должно, по моему разумению, одуреть до дистиллированной дурости и сорвать стоп-кран нашей галактики. Потому что когда-нибудь кто-нибудь это всё равно сделает. Коты же, маясь котёночьей дурью, пытались лапами снять меховые штаны. Я верила – смогут.

Спрыгнув с подоконника, я задёргивала штору, чтобы не видеть это психопатическое кино, и садилась писать концовку романа. К утру что-то вырисовывалось, но потом я перечитывала абзацы и удаляла весь написанный текст.

Да-да, я уже точно знала, что если что-то пишешь «кожей и кровью» – то вселенная подтягивается, события начинают сбываться. А сейчас надо было писать о страшном, и мысль о том, что я спровоцирую сдвиг в небесном слоёном пироге, приводил меня в ужас.

Белка снова уехала на выходные, и мне было досадно и одиноко. Одиноко – это понятно. Досадно – потому что она по-прежнему не говорила мне, зачем мотается в свои Сланцы каждую неделю. Я попробовала представить, что у неё появился парень, и… это оказалось сложным, даже с моей богатой фантазией. Да, Белка, конечно, по её собственному утверждению, «мужик-фри», но ведь она живое существо и не бесчувственное. А вдруг в автобусе она познакомилась с кем-нибудь? Может же она влюбиться? Или не может?

Я, в который раз за сутки, открыла на ноутбуке вкладку со страницей Мирона. Лукавый умный взгляд, полуулыбка. Пропасть на донышке зрачков, в которую падаешь и разбиваешься. Господи, как же я люблю его!

А Белка? Могла бы она полюбить такого, как он? Могла бы она полюбить Мирона, если бы не ненавидела его так сильно, что невозможно скрыть? Его, живого Мирона Платонова, а не нашего книжного злодея? Я убеждалась в Белкиной нетерпимости к реальному Мирону, когда не могла утаить собственного неравнодушия к нему. Это было видно по моим текстам. Это было видно по тому, как менялся мой голос, когда я говорила о нём, – неважно, книжном или настоящем. Это было видно по моим глазам – я всегда щурюсь, когда упоминаю что-то очень важное и личное.

Это было видно.

И Белка заметила, обозвала «куском идиётки», и тут же вылила на Мирона ушат сарказма. Я решила поговорить с ней, когда она вернётся, заготовила пламенную речь, надеялась убедить её – нет, не в том, что Мирон прекрасен, а в том, что я имею право на щепотку «прайваси» – того личного пространства, которое уже два с лишним года натянуто на личное пространство Белки. Границы размыты, замков нет.

Но Белка вернулась сумрачная, пожаловалась на духоту в автобусе и долго смотрела на меня. Так смотрят на подопытную мышь. Мне даже показалось, что Белка не мигает. Потом она завалилась спать, а у меня перед глазами всё ещё плыл её сумасшедший взгляд.

Под утро (я никак не могла заснуть) я услышала шорох в комнате и переползла к Белке, прихватив подушку и ноутбук.

– Белочка, если ты не собираешься спать, подари мне пять минут. – Я легла на диван валетом к ней, удобно положив подушку под голову, а ноутбук примостив на диванной спинке. Так мы когда-то любили болтать и засыпали, наутро со смехом вспоминая пинки коленками и затёкшие спины. Мне хотелось вернуть то утраченное время, когда мы с Белкой были особенно близки, так, что, если бы кто встал между нами, могли бы, наверное, убить.

Она молчала.

– Помнишь, как мы шептались и дрались подушками? – ласково сказала я, гладя Белкину пятку.

– Иди спать, Мань. Чего ты пришла? – Белка отвернулась к диванной спинке и накрыла голову одеялом.

– Ты такая скрытная стала. Не хочешь рассказать мне про свою поездку?

– Нет. Нечего рассказывать.

Я попыталась укрыть ей ноги, но она взбрыкнула и шикнула на меня из-под одеяла.

– Бэлл, я, собственно… Попросить тебя хотела… Не про Сланцы твои, про книгу. Давай мы сделаем Мирона немного человечнее. Для достоверности образа. А то он у нас одинаково гадкий во всех главах.

– Это как? – Белка высунула встрёпанную голову и уставилась на меня.

– Ну… Пусть он что-то любит, коллекционирует книги, или у него, например, кот есть, которого он обожает…

Белка лающе засмеялась.

– Или… – мне неожиданно пришла в голову идея, – или пусть у него где-то ребёнок будет!

Белка оборвала смех и посмотрела на меня студенистым взглядом.

– Кто?

– Ребёнок.

Белка рывком отбросила одеяло, села, свесив с дивана одну ногу, и как-то очень внимательно на меня посмотрела. Её лицо было совсем близко, и я заметила синеватые круги под уставшими глазами. Всегда белая чистая кожа сегодня была серой, тусклой. И запах! Я отчётливо уловила то, что моя Марианна Витальевна называет «остаточными явлениями», – а проще, лёгкий перегар. Если перегар можно назвать лёгким. Что там у неё в этих Сланцах происходит?

– Бэлл, ты что, пила? – осторожно спросила я.

– Какой ребёнок? – проигнорировав мой вопрос, чуть слышно произнесла Белка и тут же заорала так, что я вздрогнула, вжавшись спиной в подушку: – Какой ещё нахрен ребёнок?!

– Обыкновенный… Маленький… Для смягчения образа…

– Для смягчения чего? Какого образа? Он извращенец, маньяк! Он урод грёбаный! Насильник и садист!

Белка с остервенением потёрла ладонью затылок. Я придвинулась к ней, хотела обнять, но она рывком скинула мою руку.

– Он дерьмо, понимаешь? Он последнее дерьмо! Его матери надо было сделать аборт, выскрести это чудовище из утробы, он не должен был родиться, не должен был! Не должен! Везде, где он ступает, – там горе, человеческое горе! Он подонок, его убить мало!!!

Белку трясло. Я впервые видела её в таком состоянии. Хотя нет, нечто похожее было, когда она дубасила несчастного Лёшку. Что в ней сейчас пробудилось? Мужененавистничество? Может быть. И какими же наивными были мои домыслы о том, что у неё в Сланцах парень!

– Белочка, успокойся, пожалуйста, – выдавила я. – Ну не будем мы ему ребёнка вписывать, что ты так разволновалась?

Белка не слышала меня.

– Его надо медленно убивать, чтобы помучился, чтобы сознание ещё работало, чтобы он, сука, всё понимал и знал, что будет мёртв через несколько минут. И чтобы эти минуты были для него адом!

Её глаза загорелись зелёным огнём, на щеках выступил румянец. Мне стало немного не по себе.

– Но твои издательницы просили оставить его в живых! Для возможного продолжения серии. Ты разве не помнишь?

Белка метнула в меня молнию, но ничего не ответила. Что её так завело? Моё предложение «сделать» Мирону ребёнка?

– Ну же, успокойся! Хрен с ними, с Викой-Соней. Хочешь, убьём его? Ты, ты это напишешь, ты сможешь!

Белка схватила мой ноутбук. Я даже не успела отреагировать, а пальцы её уже порхали по клавиатуре. Я придвинулась к ней и с ужасом увидела, что открыта страничка на «Фейсбуке», и Белка поедает глазами профиль Мирона. Господи! Я ведь пришла, поговорить с ней о «прайваси», мама! О праве на своё личное неприкосновенное пространство! О моём праве на Мирона, в конце концов!

– О! – Белка истерически захохотала. – Конечно! Кто ещё у неё здесь, как ни Мирончик! Гадёныш! Убийца! Ты обещала мне больше никогда не заходить к нему! Ты меня обманула!

– Я ничего не обещала! – Я сделала попытку вырвать ноутбук у Белки, но она взлетела с ним к подоконнику и зашипела:

– Да вы тут друзья с ним!

Она уже переходила все границы.

– Бэлл, во-первых, это моё дело, а во-вторых…

– Дурочка! – Белка швырнула ноутбук на диван, и сердце моё ёкнуло: если бы она промахнулась и ноутбук бы разбился, новый компьютер мы точно бы не смогли купить.

Белка равнодушно посмотрела, как ноутбук стукнулся о полированный диванный подлокотник, потом в один прыжок подлетела ко мне и сдавила в душном объятии.

– Дурочка моя! Удались из друзей немедленно! Ты накличешь беду!

– Белка, прекрати! Ты переносишь наши фантазии на невинного человека, хорошего врача, между прочим! В чём он виноват перед тобой? В том, что мы вылепили с его лица книжного маньяка? Опомнись, Белка! Что с тобой? Ты выпила много, давай поговорим утром, ложись спать!

– Нет! – В её глазах плясали бесовские искры, а губы дрожали. – Удались!

Да, у нас был когда-то с ней разговор о том, что мы контролируем реальность и текст. И не притягиваем прототипов за уши к тем монстрам, которых наваяли. И да, я помню, как Белка запретила мне заходить на страничку Мирона. «Срисовали образ и всё. Его больше нет. Отработанный материал».

…Белка мне запретила… Я поймала себя на мысли: а ведь Белка постоянно мне что-то за-пре-ща-ет. Удачные метафоры в тексте, общение на работе, сладкое, солёное, мою прошлую и настоящую жизнь, Лёшку… Теперь вот Мирона. И самое грустное, мама, что, если это со мной происходит, – значит, меня это устраивает. Кто я? Тряпка, которую надо контролировать во всём, даже в мелочах? Иначе я съем не то, и будет болеть желудок; наткнусь на пустую чашку и задохнусь от астматического приступа; подружусь с кем-то, кто сделает меня несчастной… Что со мной происходит, мама? Я не способна прожить свою жизнь сама, без подсказок?

Мысли увели меня в сторону, и когда я вновь взглянула на Белку, то увидела бешенство в самом своём энциклопедическом великолепии.

– Удались!!! – снова заорала она.

– Но почему, бога ради?! Ты не слишком заигралась литературой? Живой человек из фейсбука не имеет к нашему маньяку никакого отношения!

Но Белка не слушала. Её трясло, это был самый настоящий припадок: зрачки глаз расширены, шея красная, губы бледные, лицо перекошено. Мне стало не по себе. Я осторожно тронула её плечо.

– Белочка…

Я сбегала на кухню, принесла ей воды, заставила выпить. Мы сели на диван. Она обмякла на моих руках, уткнулась головой мне в колени и долго лежала так, чуть икая от незнакомой мне до сегодняшнего дня сухой истерики.

– Мне иногда кажется, что я умру, – тихо проговорила Белка, и я почувствовала, как на мои колени скатилась её громоздкая слеза.

– Мы все умрём, Белочка.

– Да. – Она с хрипом вздохнула и заревела уже в голос: – Но я раньше тебя. А ты постоянно предаёшь меня, Манька. Постоянно!

Мама, что она говорит? Я её предаю? Да я жизнь за неё отдам, мама!

Меня вдруг накрыло такой жалостью и любовью к Белке, что я не смогла бы выразить словами – ни в одном своём тексте. То, что я тоже плачу, я поняла, лишь облизнув губы и ощутив солёную каплю, сползшую по щеке. Я обняла Белку, стала качать её, как маленького ребёнка, баюкать. Мы обе сидели и ревели, и наша почти высохшая близость теперь вновь вспыхнула, как если бы в умирающий костёр подбросить бумаги, – ярким языкастым пламенем. Я обнимала её и думала о том, что я последняя эгоистка, и главное в моей жизни – это Белка. Не будь Белки, я давно бы уже умерла, сдохла, сгинула. Белочка, да я на всё готова ради тебя, только не плачь, только прости меня за то, что…

– Белочка, ну, хочешь, я прямо сейчас удалюсь из его друзей?

– Хочу, – икнула Белка.

Я открыла ноутбук и сделала то, что обещала. Страничка канула в пасть вселенского компьютерного желудка. Нет больше Мирона. Нет ниточки к нему. Я ненавидела себя и в то же время гордилась собой. Я сделала это ради Белки!

– Ты пойми, Маняш, я давно чувствую: Мирон тебе мешает. Он съедает тебя, понимаешь? И чавкает при этом. Тебя сжирает – как писателя прежде всего. И как…

Она могла бы сказать «как женщину», но сказала…

– И как человека.

Я гладила и гладила её по голове, и мы сидели так до самого утра. Оставался час до моего выхода на работу. Я с досадой осознала, что поспать мне уже не удастся. Высвободившись из цепких лапок засыпающей Белки, я поплелась на кухню заваривать кофе. Опаздывать на работу было никак нельзя. Впереди меня ждал жаркий длинный день среди галдящих коллег в суете офисной центрифуги. День без Мирона. Жизнь без Мирона. Так я пообещала Белке.

Я, слабое животное, пообещала Белке. Пообещала. Пообещала.

Таких бесхребетных, бесформенных медуз, как я, в ад пускают по блатной контрамарке, и котёл для них особый. В нём варят, как, смакуя, произносит дядя Паша, «стю-ю-ю-ю-день».

* * *

Размыто. Как запотевшее стекло. Или же это гаснет зрение?

Катя осторожно нащупала большим пальцем ноги кольцо лежащих на полу ножниц. Ступня коснулась острых лезвий и впитала их бесцветный холод – единственное напоминание о реальности происходящего. Как хорошо, что она догадалась предложить Мирону поиграть. Суть игры закипающий мозг тут же стёр, но для неё нужно было развязать руки. «Потом, милый. Потом завяжешь снова». Он повёлся, разрезал верёвки на руках и ногах. Беспомощная, бесполезная девочка уже не причинит ему беспокойства. Единственное, что Катя запомнила, – в игре была качка, балансирование на грани бодрствования и забытья, обжигающие пальцы Мирона на её кровоточащих порезах, тупая боль от росчерка, оставленного его бритвой. Игра не была ни жестокой, ни убивающей. По сравнению с тем, через что Катя уже прошла, – никакой. Зато, когда она закончилась, Катя сама завязала себе руки, затянув зубами узел, какой в самый первый раз показал ей Мирон. А он лежал, положив голову ей на колени, и деланно равнодушно смотрел, как она возится с верёвкой. Это отняло у неё последние силы. Когда она закончила, он продел голову в кольцо её рук, намотал конец верёвки на ладонь и рывком затянул. «Бессмысленно, – прошептала Катя. – Я и так не смогу развязать». Но Мирон, не ответив, завязал следующий узел. Катя наклонилась к его голове и повела носом по чёрным жёстким волосам. «Ты пахнешь морем».

МОЙ УБИЙЦА ПАХНЕТ МОРЕМ.

Он остановился, повернул к ней голову. Катя заметила, что белки его глаз почти снежные, с голубоватым отсветом, но левый из-за множества красных сосудиков казался розовым. Глаза Чужого. Глаза Зверя. Мирон смотрел настороженно, как-то «собрано», будто в любой момент ожидал от Кати подвоха.

Она подумала, что, если бы у неё оставалось хоть немного сил, она бы задушила Зверя. О, какой правильный момент: он лежит на её коленях, в кольце рук, пусть и связанных. Нет позы беззащитней… Но изнеможение было так велико, что Катя лишь с хрипом вздохнула и отвернулась от этих нездешних глаз.

Она принялась тихонечко напевать ту самую песню, которая звучала в кафе во время их первой встречи. Это сыграло свою роль: Мирон забыл связать Кате ноги. Или не забыл. Может, он помнил, как отчаянно она брыкалась, когда он впервые зажал ей рот, и ждал повторения сладкого момента. Но, скорее всего, ему было очевидно: Катя слаба, измождена, ей больно даже пошевелить пальцами. Она не опасна. Отработанный материал.

– Пять минут, моя нежная, – сказал он и поцеловал Катю в исцарапанный живот. – Через пять минут ты начнёшь умирать. Медленно. Божественно красиво. А я буду слизывать твоё последнее дыхание.

Мирон перекатился с её ног на пол и прикрыл глаза.

Вот он – тот самый единственно возможный момент! Сейчас или уже никогда! Катя осторожно скосила глаз на лежащие рядом с её лодыжкой ножницы. Надо зацепить их за кольцо большим пальцем ноги, согнуть колено и подтянуть к себе. Но как сделать движение незаметным от Зверя? Любой шорох насторожит его, и всё закончится быстрее обещанных ей пяти минут.

Катя с трудом повернулась на бок и положила связанные руки на лоб Мирона, разжала занемевшие пальцы и начала гладить его, продолжая напевать. Собственный голос казался ей незнакомым, он проталкивался какими-то ошмётками из глубины гортани, напоминая ржавый скрип, – она скорее выкашливала, выхаркивала свою последнюю песню, чем пела. И Зверь замлел, ощерился, белёсые его губы прорезали косой серп на лице. Катя тёрла костяшками пальцев по ушной раковине, как можно ближе к слуховому каналу, чтобы заслонить, спрятать все посторонние звуки. Дотянуться до уха Мирона губами и залить невольный звук ползущих по полу ножниц своим голосом – да хотя бы дыханием, – было ей не под силу, и она начала тихонько свистеть в такт мелодии. Эта маленькая уловка должна непременно помочь. Только бы Мирон не распознал хитрость!

И о чудо! Он сам начал ей подпевать – подпевать чисто, объёмным ворсистым голосом. Когда поёшь, то не слышишь побочных звуков. Какая удача!

Катя выждала, когда он возьмёт очередную длинную ноту и подтянула ногу к бедру. Движение оказалось чётким, выверенным и закончилось за микросекунду до того, как Мирон сделал паузу, чтобы вздохнуть. Глаза его были по-прежнему закрыты, а ноздри раздулись, крылья носа при этом побелели, как тонкая папиросная бумага, а носогубные складки прочертились бордовым швом. Она ещё успела подумать, что он похож на космическое существо: не хватало жвал и щупалец.

Заглотив ртом воздух – столько, сколько поместилось в лёгкие, – Катя перевернулась, ухватила связанными руками ножницы и стиснула пальцы так, что ногти до синевы впились в ладонь (какая же это незаметная песчинка в море той бесконечной густой боли, через которую она уже прошла), затем сделала замах, и с криком, даже больше визгом, вонзила лезвие в левую половину груди Зверя.

Он дёрнулся, как от электрического разряда, выпучив глаза, заорал неистово и, выгнув спину, со стоном перекатился набок. Катя ощутила прилив невероятной, нездешней силы, новой для неё, такой, какую ещё не испытывала никогда. Опершись о колено, она наклонилась над Мироном и провернула ножницы в его грудине.

…Как там у Лермонтова… Воткнул и там два раза провернул…

Катя захохотала.

На излёте собственного дикого смеха, уже задыхаясь и падая без сил на пол, она подумала, что

Зверь

был

красивым.

БЫЛ.

* * *

Так. Мирона надо оставить в живых. Я обещала Белке и издателям. Сердце же справа, она пырнула не туда. Сейчас он очухается и покажет ей, почём фунт изюма.

А может быть, убить героиню? Очень хочется. Это будет неожиданно, ведь все ждут какой-никакой, пусть худосочный, но хэппи-энд. А я возьму и замочу нашу Катюху. Вот читатель удивится! Многие, конечно, разочаруются, но истинные библиогурманы оценят. Ручаюсь.

Нет, Белка не позволит.

Господи, мама, как же хочется написать свою, СВОЮ книгу. Убить или оживить того, кого желаю, отдаться на волю текста – пусть рулит, выводит меня туда, куда он сам хочет. МЕНЯ, а не НАС. Я даже не догадывалась за годы нашего единорого-драпонового творчества, какая это кабала – соавторство! Совместное авторство… Со-ревность, со-тоска, со-рабство. Со-суицид.

В детстве меня часто беспокоила одна мысль: как уловить тот исключительный атом мига, когда ты растёшь. Вот сейчас ты метр двадцать, а когда прибавится сотая доля миллиметра, и ты станешь «метр двадцать, ноль ноль один»? Почему-то мне казалось, что рост человека должен обязательно происходить толчками. Как секундная стрелка в старых механических часах. В кварцевых она может плавно течь по циферблату, у мамы на стене в кухне именно такие часы. А в механических стрелка совершает мускульное движение – посекундно, от штриха до штриха, по кругу, пока не обойдёт все деления, и тогда уже, в свою очередь, тучно дёрнется со своего насиженного места чернявая минутная стрелка. Вот так и у меня: всё происходит в жизни толчками, как в старых громко тикающих часах. И именно сейчас я чувствую, что моя секундная стрелка зависла и никак не может сделать рывок. Я не расту. Я не двигаюсь по своему белому циферблату. Но вот-вот что-то произойдёт, и, словно спохватившись, моя стрелка прыгнет на несколько делений вперёд, а я – я не успею войти в её ритм, и закрутит меня, завертит в этой качке, сбросит с циферблата. Так пуговица, брошенная на играющую виниловую пластинку, слетает со своей орбиты и катится на пол. У нас дома в Екатеринбурге сохранился бабушкин проигрыватель, и маленькая я любила заводить его и слушать один единственный сохранившийся винил: это были песни из советских кинофильмов. И игра с брошенной пуговкой – вот сейчас я представила себя именно этой пуговкой: вылетающей с чёрного винилового блина и со всего маху ударяющейся о стенку. Эта игра оставалась символом моего пугливого детства, в котором мне было неуютно, зябло, и из которого я постаралась выпрыгнуть раньше всех своих сверстников.

Но хэппи-энд, так хэппи-энд, как скажете.

Живи, Зверь.

Однако текст дальше не выстраивался. По нашей договорённости, я написала все куски, кроме эпизода спасения Кати. А сам финал должна была делать Белка. И я нутром чуяла, что финал этот будет не таким, каким мы его вместе «согласовали». Белка же теперь не расставалась с ноутбуком. Но показывать написанное мне не хотела: рано, сыро.

Я трижды нарушала данное Белке слово – залезала на страничку Мирона в «Фейсбуке» и любовалась его открытой светлой улыбкой, гордым скифским лицом и длинной шеей, с которой вниз, на сильное прекрасное тело, спускается татуированная гибкая ящерка.

К концу недели я получила письмо.

Я

ПОЛУЧИЛА

ОТ НЕГО

ПИСЬМО!

«Случайно заметил, что Вы удалили меня из друзей, прекрасная незнакомка. Быть может, я Вас чем-то обидел. Если так, то прошу простить меня».

Хотелось орать, но за стеной спала чуткая Белка.

Самое главное, говорила я себе в тот момент, – не начинать себя жалеть. Потому что если начать, то уже не остановиться. Тут вспомнишь всю свою бедовую жизнь: и детство, и школу, и тупых одноклассников, и институт, и маму с дядей Пашей, и Лёшку, конечно; и две свои свежие раны – Мирона и Белку.

К утру меня не отпускала мысль: как можно заметить, что кто-то удалился из друзей, если специально, непременно специально не отслеживаешь конкретного человека и его страничку. Ну, возможно, если друзей у тебя не больше полусотни, а когда их около трёхсот, как у Мирона? Я терялась в догадках, но запретила себе об этом думать.

И, разумеется, не выдерживала: вновь и вновь, в маршрутке и на работе – особенно на работе – думала, думала, думала. Поминутно перед глазами всплывали строки его письма, и за бездушным шрифтом я видела наклонный убористый почерк Мирона и слышала его голос.

…«Прошу простить меня»…

Это я, я, я прошу простить меня, милый, дорогой мой Мирон. За то, что проживаю скучную, не свою жизнь. За то, что предала тебя. За то, что не умею и никогда не научусь любить.

На работе жизнь текла медленно и тягомотно. Каждый новый день был днём сурка: созвоны с клиентами и секретарями клиентов, выуживание в расписании Марианны Витальевны и других директоров малых и больших дырок для совещаний, согласование встреч, отмены встреч, печать документов и бесконечные правки, правки, правки. Коллеги за месяц моей работы уже усвоили что меня «не-надо-пожалуйста-трогать», и активные зазывы проветриться-выпить-попеть-в-караоке сами собой сошли на нет.

* * *

В Петербурге ветер бесновался трое суток. Сквозь распахнутые окна, выходящие у нас на кухне на восток и в комнате на запад, ветри́на нанизывал наш дом на свой шампур, вертел, крутил, и в квартире слетело со стен и столиков всё, что не было прибито намертво. Вентиляция в туалете выдавала чистый ля-бемоль, а хорошо-то было как! Жара спа́ла, затекла в щели и трещины, уснула до времени. Хотелось забраться на крышу и, раскинув руки навстречу ветру, глотать его не жуя. И мне вспомнилось, читала где-то: индейцы навахо лечат ветром всякую хворь.

Я сидела на подоконнике, свесив ноги, подставляла щёки ветряным шлепкам и думала о Белке. Поздно вечером она вернётся из своего очередного набега в Сланцы, хмурая, усталая, выпьет свой яблочный йогурт и посмотрит на меня как-то особенно, как смотрит всегда, когда возвращается. Что у неё там происходит, в этих поездках? Отчего такая тоска в зеленющих глазах? Если всё-таки дело в мужчине, то я понимала, почему она не хочет рассказывать. Я, наверное, тоже не рассказала бы никому, кроме… да, кроме неё, Белки. Но я отношусь к ней иначе, чем она ко мне. В последний раз я заметила ссадину у неё на щеке. «А, ерунда, автобус резко затормозил». Я попыталась представить, как можно стукнуться в автобусе, чтобы не синяк, а расцарап по скуле, – и не смогла. Наверное, у того, к кому она ездит, живёт кот.

Впрочем, я не удивлюсь, если всё же это автобус, и Белка навещает родителей.

Мои размышления прервал курлык скайпа. Я подошла к монитору: там пульсировало «МАМА».

Ох, как не хотелось сейчас, именно сейчас, слушать моралитэ! Ты слишком умная, Маша. Как хорошо было, когда ты была маленькой. И в кого только ты такая, Маша. Как ты думаешь жить дальше, Маша. Ты меня не слушаешь, Маша.

Звонок смолк, я выдохнула. Я потом её наберу. Но мама тут же перезвонила снова.

– Привет, ма! – Я постаралась придать голосу нейтральную стерильность.

– Слушай, дочь, – без приветствия начала мама и тут же замолчала.

Я заметила, что она подстриглась и сделала «химию». Ужасно, но надо, наверное, похвалить.

– Тебе идёт стрижка.

– Что? А… – Мама приблизила лицо к экрану, вероятно, пытаясь меня получше рассмотреть. – Маша, ты что делаешь?

– В смысле?

– Ну, как там твоя работа?

– Нормально.

– А подруга? Поддерживает тебя?

– Ма, что случилось? У вас всё в порядке?

– Да, всё замечательно. – Мама натянула улыбку, и я заметила, что губы у неё накрашены.

Как-то непохож этот её звонок на обычный. Под сердцем нехорошо заныло.

– Мам, правда, всё хорошо? И у тебя, и у дяди Паши?

– Да-да. Дядя Паша на рыбалке. В прошлый раз он принёс столько плотвички, мы сделали уху…

Мама затараторила, как если бы боялась, что я её прерву. Дядя Паша, рыбалка, ремонт в кухне, у кошки шерсть линяет, соседи застеклили балкон, нам бы тоже надо. Господи, а ведь это то, что для тебя важно, мама! Я кивала, стараясь придать лицу выражение послушной дочери, сама же в который раз думала о том, до чего же мне не близок их с дядей Пашей фланелевый мирок.

Минут через пять мама вдруг осеклась и деланно равнодушно сказала:

– Я вот чего звоню, дочь. Евгений Самойлович умер.

– Кто? – Я клюнула в монитор.

– Евгений Самойлович. Твой отец.

Я от удивления открыла рот. Мама молчала. Надо было как-то продолжить разговор, но я и представить не могла, что сейчас сказать.

– От чего умер?

– Да, Маш, не знаю толком. Позвонила его сеструха, сказала, тромб, кажется. Как телефон-то она мой не выкинула, последний раз общались, когда тебе годик стукнул. Короче, там наследство тебе какое-то. Фирмёшка своя у него есть. Была… Комплектующие для чего-то там. Но ты особо рот не разевай, сеструха сказала, долгов полно, с налогами у него что-то не то было. Но всё-таки, наследство, да. Завещание, правда, не оглашали ещё, может и дырка от бублика. Но, спасибо сеструхе, предупредила…

– Погоди, ма. Ты же говорила, что отец – беспробудный пьяница. Какая фирма? Какие комплектующие?

– Да, говорила. Сама думала, сдох давно под забором. Ох, прости господи! – мама перекрестилась. – А он, вишь, владелец компании. Ты бы съездила на похороны, разузнала, что там с твоим наследством. Но пасть особо не разевай, у него ж молодая жена, оказывается, и двое ребятишек.

– У меня есть братья?.. Сёстры? Кто, мама?

– Да ты не о том думаешь, Машка. Папа твой помер…

Папа… Я никогда не слышала, чтобы мама произносила это слово. Она говорила про него либо «он», либо «твой биологический отец», прибавляя к последнему словосочетанию что-нибудь типа «скотина» или «мерзавец», всегда с великим раздражением. На мои детские вопросы мама отмахивалась, мол, и говорить о нём нечего, и я лишний раз не спрашивала, боялась рассердить её. Я знала, что когда-нибудь отважусь и заставлю рассказать мне про него всё, ведь он мой отец, в конце концов. Но так за свои восемнадцать лет и не отважилась.

И мама сказала: «Папа». Я вгляделась в её лицо на мониторе ноутбука, и оно показалось мне постаревшим. Я ничего не знаю об отце. А что я знаю о тебе, мама? Ведь ты любила его… Любила. Я вижу это по твоим глазам и странному неумелому макияжу, по беспокойным рукам, которые ты пытаешься прятать, но они настырно лезут в камеру, по залому носогубной складки и поджатым губам.

– Ты мне расскажешь про него? – Я произнесла эту фразу намеренно громко, но мама не отреагировала.

– Да нечего рассказывать. Поезжай на похороны, там тебе его родня всё расскажет.

– На похороны? Зачем? Наследство мне никакое не нужно. Он чужой, и мне ничего от него не надо! Ни копейки, слышишь! Даже не пытайся снова поднять эту денежную тему, ма! И что мне там делать, среди его родни, на этих похоронах? Слезу пускать?

– Маша, почему ты кричишь?

Мама права. Я повысила голос, сама не заметив. Меня захватила какая-то неуправляемая остервенелость, обида за то, что отца не было в моей жизни живым, и вот теперь он появился в ней мёртвым. Он не поздравлял меня с днём рождения и Новым годом и даже ни разу не позвонил матери, чтобы узнать, как я там, жива ли вообще. И кто он для меня? Кто??? Я о дворнике нашем, Юсуфчике, знаю больше, чем о собственном отце! Я Евгеньевна – значит, его зовут Евгений. А то, что отчество у него Самойлович, я узнала, только когда наступило время самостоятельно заполнять анкеты.

Что ещё выковырять из памяти о нём? Что он пьяница. Был. А вот теперь выясняется, что у него осталась семья, жена и детишки. И фирма какая-то. Что-то не вяжется с образом жалкого пропойцы.

Но мне было сейчас совсем не до генеалогических копаний. Его присутствие в моей жизни равнялось нулю, как помножена им на ноль была я сама, его старшая дочь. Его нет, не было в моей жизни, и теперь уж не стоит и впускать его туда. Поздно. Поздно, мама.

– Поздно, мама.

– Маш, решай сама. Ты у нас умная. Я просто не могла не сказать тебе, ты ж понимаешь. Только…

– Что?

– Ну, в общем, дочь, я тоже много что сгоряча решала в жизни. А потом жалела. И бабушка Оля тоже всегда сгоряча…

– Я учту, что генная память мне когда-нибудь тюкнет в темя, мам, но не сейчас.

– Кто тюкнет? – Мама снова поднесла лицо к экрану.

– Ладно, прости. Никто.

– Ох, Маш…

Мама помолчала, потом тяжело выдохнула.

– Как знаешь.

Мы попрощались, и я захлопнула ноутбук.

Как знаешь… А знаю ли?

* * *

Бабушка Оля, мамина мама, долго не могла понять, кто ей звонит. Маша? Какая Маша? Из жилконторы? Я почувствовала острый укол совести, что собственная бабка не распознала голос внучки. Мы общаемся раз в год, я звоню только на её день рождения в августе. На Новый год и другие праздники – никогда. Весь наш разговор сводится к нескольким фразам. Поздравляю. Здоровья. Долгих лет. У меня всё хорошо. В Петербурге нравится. Учусь, работаю. Городского телефона нет, мобильный только, звонить через восьмёрку. У мамы все новости обо мне, если что.

Бабушка Оля уже знала о смерти отца. Меня поразило, как она заохала, запричитала, будто бы потеряла кого-то близкого. Молодой ещё, пятьдесят два. Ну да, пил, а кто не пьёт! Любка по-скотски с ним поступила.

Любка – это мама.

– Ба, давай-ка ты расскажешь мне всё.

– Ох… – Бабушка Оля густо вздохнула, и я услышала тупой звук вперемешку со скрипом: она села в своё старое пружинное кресло, которое помню ещё с детства. – Да я мало что и знаю. Ну да ладно, раз уж тебе невтерпёж…

Он был красавцем, мой отец. Таким, что из-за него в самом прямом смысле слова дрались девчонки. Одной волосы подожгли за то, что на дискотеке к нему ластилась. Эта история даже попала в скандальные новости местной екатеринбургской газетёнки, и слава сердцееда закрепилась за Евгением Келдышем окончательно, уже за пределами микрорайона Химмаш. Ходили слухи, что одна тихая фабричная девчонка Ирка сиганула с крыши, оставив слезливую записку, что жизнь без Женечки смысла не имеет, но слухи те остались непроверенными. Ирку откачали, и она благополучно вышла замуж за такого же, как она сама, скромного тихого химика Вовочку, от которого родила девять детей, – тайно, конечно, мечтая о Евгении. Так, во всяком случае, эту историю подавали химмашинские сплетницы.

С работой Евгению не везло. Хотя инженерное образование кормило и неплохо, но стабильности с доходами не было. Он устраивался то на завод, то на электростанцию, а потом укатил за длинным рублём в Уренгой. Там пробыл шесть лет, денег заработал достаточно, чтобы купить двушку – пусть не в центре Екатеринбурга, но и не в Химмаше. Заработанного хватало, чтобы жить припеваючи ещё год – Евгений и не работал. Начал писать стихи, и, говорят, неплохие. Его печатали понемногу: то в журнальчике каком, то в сборнике. Но денег поэзия не приносила совсем, а вскоре уренгойские запасы закончились, и надо было куда-то устраиваться. А за окном – девяностые, заводы-фабрики тихонько загибались, все друзья подались в коммерцию. И Евгений недолго думая согласился на паях с приятелем открыть совместное предприятие. Из Китая возили технику – компьютеры и запчасти к ним. В Китай – гофрокартон и всякую нехитрую, дешёвую у нас ерундистику. Какое-то время дела у фирмы шли в гору, Евгений с партнёром даже поднялись, купили по «мерседесу». А потом на них наехали, насели, чтобы предприятие продали. Евгений принципиальный был, сказал, что насмерть стоять будет, а друг сдался после того, как его отметелили на собственной даче. Сложное время было, чумное. Евгения тоже били нешуточно, но он упрямый был, не поддавался. Тогда его немножечко убили.

Он пролежал в старом заброшенном депо двое суток, пока его случайно не нашли собачники. В больнице не верили, что выживет, а он живучий оказался. Правда, на один глаз ослеп, да и из-за шрамов от былой красоты ничего не осталось. Невеста не дождалась, когда из лежачего он станет ходячим, бросила его. И что у него оставалось теперь? Фирмы нет, семьи тоже. От бизнеса – одни долги. Мать с отцом давно скончались: говорят, в избе угорели от незакрытой печной вьюшки, когда Евгению двенадцать лет было. И любовь вот тоже испарилась… В тот год он и запил, хотя до этого и капли в рот не брал.

В общем, жизнь свою Евгений медленно и верно, день за днём сливал в помойное ведро. За пару лет он превратился в опустившегося дикаря, уже никуда не мог устроиться на работу, поменял своё некогда хорошее жильё на конуру в пригороде, проедал-пропивал деньги, вырученные от продажи квартиры, и никаких подарков от жизни не ждал. Пока в самом конце девяностых не купил что-то на рынке, а это что-то было завёрнуто в газетёнку – ту самую, в которой когда-то печатали его стихи. Развернул он её, а там – портрет молодой мамы со статьёй на два столбца об озеленении Екатеринбурга и подпись: «Любовь Веригина, волонтёр».

И что-то щёлкнуло в Евгении Келдыше. Он вырезал мамин портрет, повесил на стенку и чуть ли не молиться на него стал. Когда протрезвел окончательно (а на это ушло не меньше недели), начал снова писать стихи, посвящая далёкой незнакомой Любочке, и поклялся найти её.

А ведь и нашёл. Точнее, нашли её его стихи: знакомый журналист помнил Евгения, напечатал их в газете и от себя приписал: «Помогите найти ЛЮБОВЬ».

Мама сама его разыскала. Опять же, через газету. Никто никогда не посвящал ей стихов, а тут некто, ей незнакомый, печатает в каждом номере по рифмованному признанию в любви. Она связалась с редакцией, так мол и так, я, кажется, тот самый предмет обожания поэта Келдыша, помогите музе найти творца. В редакции ей и «сдали» адрес Евгения. Телефона у него не было: давно отключили за неуплату.

И Люба Веригина, хотя смелой никогда не была, удивляясь самой себе, как в тот день, так и многие годы позже, собралась и поехала в выходной в неспокойный спальный район. Она с трудом отыскала его пятиэтажку и занюханный подъезд, потом долго звонила в обшарпанную дверь. Когда Евгений открыл – а к этому времени в нём было уже полбутылки водки, – Люба едва сдержалась, чтобы не сказать, мол, извините, ошиблась адресом. Но не сказала. Молча, не здороваясь, прошла в комнату, стряхнула рукавом крошки со стола, вытащила из сумки пачку чая и кулёк желейных конфет и уставилась на висевший на стене собственный газетный портрет. Выцветшая на солнце типографская краска, размытые контуры лица, серое платье и кровавая клякса раздавленного комара – как бурое ожерелье вокруг шеи.

Евгений так же молча подошёл к ней, бухнулся на колени, ткнулся лбом, как собака, в Любины ноги и загудел басом что-то. Она и не разобрала, что. Осторожно погладила его по голове и тихо сказала:

– Замуж не зови, не пойду. А чаю налей.

А он и чаю налил. И замуж позвал.

Чай Люба выпила. И замуж сходила.

Бабушка Оля мелко закашляла и спохватилась:

– Ой, да по межгороду тебе дорого-то, небось?

– Ничего, бабуль, не бери в голову. Что дальше-то было?

– Что дальше… А дальше ты родилась.

– Ну а почему… – Я и не думала, что мне так сложно будет это выговорить. – Почему отец развёлся с мамой?

– Да не он с ней, а она! – В бабушкин голос влилась досада. – Хороший мужик был. Но там одна история случилась. Ох, Маш, пусть лучше мать тебе о ней расскажет.

– Да не расскажет она, из неё клещами не вытащишь! Если уж за восемнадцать лет ничего не сказала. Ну ба!

Бабушка Оля тяжело выдохнула и отрывисто начала:

– Тебе было три года. Подозревали аутизм. К врачам водили. Деньжища отдали, а всё без толку. Ты странная была, не реагировала на игрушки, на голоса. Зависнешь взглядом на какой-то точке и сидишь так, открыв рот. Глотала предметы несъедобные, мелкие и блестящие – всё, что находила. Еду человеческую выплёвывала. Не плакала совсем, разве это нормально для ребёнка? Мы рукавички на тебя надевали: ты себя расцарапывала. А вот ещё: ночь, мать проснётся, глянет на твою кроватку, а ты сидишь, смотришь куда-то в угол и качаешься. Со страху рехнуться можно. Соседки говорили – бесноватый ребёнок. Мы и крестили тебя, конечно, и в церковь носили, и к знахаркам, прости господи. Не помогало. И одна врачиха сказала матери, ничего, мол, не поделаешь, дальше будет хуже. Лучше заранее об интернате позаботиться. Ну мать психанула, вылила всё на отца, что он пьяным тебя заделал и всё это последствия алкоголя. Ой, внучушка, прости!

Бабушка Оля замолчала, из трубки послышался надрывный кашель.

– Ба. Продолжай, пожалуйста. Я взрослая.

– Уверена?

– Абсолютно.

Она закряхтела совсем по-старчески:

– О-хо-хо, царица небесная! Он ходил чёрный от тоски, вину свою не прятал – за прошлое и за больного ребёночка. В общем, и на мне грех есть, прости дуру старую. Я подначивала её. А когда Любка второй раз залетела… Ой, что я такое говорю…

– Ба! – завопила я. – Договаривай уж!

– В общем, мамка твоя сделала аборт. Зачем второго увечного?.. Ну я поддерживала, думала ж, ты у нас с приветом. А ты выправилась, и ладненькая такая, и умненькая оказалась.

Бабушка Оля снова запричитала, и я отчётливо услышала, как она всхлипывает.

– Машунюшка, ты прости меня. Я ведь люблю тебя, деточка…

– Ба, так у меня мог быть братик?

– Ну, или сестра. Но да, теперь уж не замолишь.

– А отец?

– Так ушёл. Любка запретила к дому вашему даже приближаться. Говорит, чумной, мол, ты, Евгений, от тебя одни беды. Пропади навсегда.

– Так и сказала?

– Так и сказала.

– И он послушался? – Я чувствовала, как сердце за рёбрами ходит колесом.

– А что? Я его понимаю, Машунь. Ушёл, женился второй раз. Не мог простить матери твоей аборт. А то, что носа к тебе, дочке, не казал, так, может, и к лучшему? Дядя Паша вон тебе его заменил.

– Не заменил, – процедила я, стиснув зубы.

Бабушка Оля снова заохала, поминала и бога, и беса, и жизнь несчастную. Мы попрощались холодно – ледянее, чем обычно. Я прошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало.

Я подумала, что ничего не знаю об отце. И ничего не знаю о матери, как и о бабушке Оле. Но, главное, я не знаю ничего о себе. Кто ты, Маша Келдыш? Кто? Кто? Чудом выживший полоумный ребёнок, которому грозил интернат?

Почему ты ничего не рассказывала мне, мама? О том, как мучилась со мной? И о том, как всё-таки никуда меня не сдала… О том, что ты набралась смелости и приехала в дом к человеку, который тебе посвящал стихи… О том, как ты любила отца. И о том, как так случилось, что я, твоя дочь, живу, думая о тебе как о недалёкой мещанке.

А отец? Влюбился по фотографии в маму. Загадал её, и она, мама, сбылась.

Не его ли ген во мне так ворочается? Мирон, мой дорогой Мирон, я тоже влюбилась, не зная и не видя тебя! Я не пишу стихов, но посвятила тебе свои тексты – и если они были неплохи, то только благодаря тебе. Многие бы сказали, что это сумасшествие. Многие, но только не мой отец. Он бы меня, наверное, понял.

Я набрала мамин номер.

– Маша? Почему ты звонишь не по скайпу, тратишь де…

– Мама, подожди. Я решила. Я поеду на похороны отца.

– На похороны, – не переспросила, а повторила мама – повторила медленно, пробуя слова на вкус. – Ну да, правильно. Конечно.

– Только ты не думай, я не из-за наследства, мне не нужно от них ничего. Я просто не прощу себе, если не поеду.

– Да, Маш. Можешь дальше не объяснять. Адрес тебе сейчас в скайпе напишу. И телефоны. Позвоню сестре его, она говорила: ты можешь остановиться у них.

– Почему у них? Они что, не в Екатеринбурге?

– Да нет же, ты и не слушала меня совсем.

– Мам, куда ехать?

– В Москву.

7

– Что значит «я поеду на похороны»??? – Лицо Белки было бледным, и на шее медленно расцветали малиновые пятна.

– Бэлл, ну это же отец. Попрощаться надо по-человечески.

– Попрощаться??? Да вы и не здоровались ни разу!!!

– Бэлл, не кричи, пожалуйста. Мне и без того дурно. Я решила, поеду.

– Она решила! Она решила!

Белка отшвырнула тапку, и та отлетела прямёхонько на комод, задев хозяйскую вазу. Ваза грохнулась, и по паркету затанцевали осколки синего стекла.

– Белка, остынь, посшибаешь тут всё, нас Карга Ефимовна убьёт!

– Я не понимаю, – не слушая меня, бесновалась Белка, – он тебе кто? Как ты сказала? Отец? Что-то за всё время, как мы с тобой вместе, я не припомню такого персонажа! Мать есть, бабка, этот твой грёбаный дядя Паша – и того ты поминала всуе. А теперь – нате, приехали! У нас, оказывается, отец есть!

– Был. И давай оставим эту те…

– Был, значит. Был! Прошедшее время.

Она подлетела ко мне и сжала до боли моё плечо:

– Манька, ты дура совсем? Бесхребетная дура? Этот подонок бросил тебя! Тебя и мать! Искалечил твою жизнь, а ты собираешься тащиться на похороны, пускать слезу? У тебя гордости нет?!

– Искалечил?

– Да, искалечил! Если бы не усвистал, у тебя совсем другое детство было бы! И жизнь вся! Без урода-отчима, например. А? Как тебе?

Я стряхнула её руку.

– Бэлл, прекрати. Ты сейчас наговоришь тут всего, потом жалеть будешь, не надо. Я не хочу это слышать!

– Это я не хочу слышать! – Она снова цапнула меня за плечо. – Он тебе никто. Донор биологического материала. Наличие его спермы в организме твоей матери ещё не делает его отцом! Тебе мало унижений в биографии? Хочешь, чтобы на тебя смотрели там, на поминках, тыкали пальцем, говорили: «А-а-а, это та самая дебильная дочка от первого брака? Страшненькая какая…»

Я посмотрела в злые Белкины глаза и вздрогнула. Дебильная дочка? На секунду мне показалось, что ей известна история, рассказанная бабушкой Олей, – о том, что меня считали аутисткой и ненормальным ребёнком. Но нет, Белка не может знать, я сама узнала правду пару часов назад…

И меня осенило… Дебильной девочкой считает меня сама Белка. По крайней мере, так, ей кажется, представляют меня окружающие.

Господи, мама, да что происходит? Твой всегда слишком умный ребёнок видится другим ненормальным? Почему ты никогда не говорила со мной об этом, мама?

Остановить Белку было невозможно: в её голове сорвался стоп-кран, и она уже мало отдавала себе отчёт, что вырывалось из её рта. Нам начали стучать в стенку соседи – было уже около двенадцати ночи. Белка не реагировала. Схватив рукав моей рубашки, она орала так, как не орала на меня даже из-за Лёшки и Мирона.

– Он дерьмо, твой отец! Ничтожество! Он бросил тебя! Он даже не интересовался, жива ли ты, а сейчас ты собираешься ронять слезу на его могилку? Ты тряпка, Машка!

Боль дёргалась в моих висках, я понимала, что сейчас, чтобы я ни ответила, буду себя за это ненавидеть всю жизнь. Ослушаюсь Белку – потеряю её и не прощу себе никогда. Соглашусь с ней – буду ненавидеть себя вдвойне. До конца жизни ненавидеть. Мама, почему нельзя вот так: просто не принимать никакой стороны, не отвечать, не говорить ни да, ни нет. Почему нельзя провалиться вот на этом самом месте? Ну почему?

И вдруг в области темени что-то произошло – как если бы кто дотронулся ладонью. Я вырвалась из Белкиной руки. Послышался хруст ткани: рукав рубашки остался в Белкином кулаке.

Я медленно и чётко произнесла:

– Я поеду на похороны.

– Не поедешь. Я тебе запрещаю.

Собрав все силы, я также спокойно ответила:

– Ты больше мне ничего не запретишь, Белла. Это моя жизнь. И мой отец.

Я направилась к окну, чтобы распахнуть его: показалось, что воздух в комнате был нагрет до невозможного предела, и сейчас загорится всё вокруг. Несколько шагов, что я сделала, наградили неизвестной мне до этого мига тревогой: я шла, повернувшись к Белке спиной.

Я ШЛА, ПОВЕРНУВШИСЬ К БЕЛКЕ СПИНОЙ.

Господи, о чём я думаю, мама? Я опасаюсь повернуться спиной к самому близкому мне человеку?

Но вот я уже у окна, распахиваю его… Медленно оборачиваюсь… Сажусь на подоконник…

…Белка стоит на том же месте.

Я выдохнула, и по телу разлилась тоска вместе с очередной болью: я посмела подумать совсем страшное. Совсем.

– Похороны послезавтра… – Я взглянула на часы. – Я вернусь в тот же день. Не останусь у них, в той семье, – есть ночные поезда. Недорогие, кстати, в плацкарте отосплюсь… А рано утром уже дома…

Я ещё слабо надеялась, что мой спокойный тон и перевод темы на детали отвлечёт Белку. Но глаза её снова зажглись.

– Рано утром? Ночной поезд?

– Да. Похороны в Москве. Он… Отец там жил…

И это стало для Белки новым детонатором.

– В Москве? – прохрипела она. – Ты собираешься в Москву???

Она подскочила ко мне и наотмашь ударила меня по щеке. Удар был такой силы, что в глазах потемнело. Я качнулась на подоконнике и чудом успела ухватиться за оконную раму. Именно это и удержало меня, не позволило упасть. Ужас бухнул в низ живота, я задохнулась, подавившись собственным криком. Белка схватила меня за рубашку и рывком втянула в комнату. Я упала на пол, больно ударившись коленками и лбом. В комнате курилась невозможная тишина.

Я встала, повернулась к Белке. Она смотрела настороженно, и было что-то детское в её взгляде. Так смотрит обиженный ребёнок. Вот сейчас она попросит прощения, обнимет…

Но она всё стояла и стыло смотрела на меня, как на непонятный экспонат.

Щека горела, с ней росла невероятная, ядовитая обида. Я почувствовала, что защипало в горле и задёргался глаз. Всё стало мутным. Я знала, сейчас польётся глупая предательская слеза.

Закрыв пламенеющую щеку ладонью и опустив лицо, чтобы слёз не заметила Белка, я метнулась к двери и, в чём была – в тапочках и порванной домашней рубашке, – выскочила на лестницу.

На улице мне стало чуть легче. Летняя дымчатая прохлада приятно залезла за воротник, похлопала по спине: ну будет тебе, девочка, будет, не реви. Я пошла через сквер, то убыстряя, то замедляя шаги, не соображая, куда иду. Кусты спиреи, высаженные возле парадных, зеленющие днём, теперь были однотонно серыми, с отблесками жёлтого оконного света. Я пялилась на них, и мне казалось, что по листьям пляшут какие-то буквы. Не разобрать. Петербургская белая ночь смазывала краски, споласкивала акварельную кисточку и выливала мутную водицу на дома и тротуары. Я взглянула на закатное небо. Запёкшаяся кровь сполохов вдали выковыривала душу, и так было красиво, что можно задохнуться.

Один день вместил то, что иногда не вмещает и год. Я вышагивала по асфальту, и сердце стучало: Белка, Белка, Белка. Как бутон зелёного чая расцветает в заварочном чайнике, так распускалась в душе тоска. Белкино неприятие того, что происходило в моей жизни, в очередной раз припечатало, раздавило меня, как того комара на маминой газетной фотографии. Если бы можно было не возвращаться домой, я бы не возвращалась…

Мысли с Белки соскочили на отца, и было до смерти обидно, что его совсем не осталось в моих воспоминаниях. Даже его тени. Бабушка Оля сказала: мне исполнилось три года, когда он ушёл. Вполне разумный возраст, пятнадцать лет назад. Я помню, к примеру, свои детские игрушки, и громоздкий манежик, и, урывками, кота Тимошу – а тот пропал за неделю до того, как мне исполнилось три. Я не забыла ясли, куда меня водила мама. Где-то в закоулках подсознания жива ещё старая баня из красного кирпича, стоящая рядом с нашим домом, а её снесли как раз, когда я начала ходить. Всё есть в памяти. А отца я не помню. Совсем.

Я обошла наш квартал, потом ещё и ещё раз. На меня недобро косились случайные прохожие: шастает расхристанная девица в тапках и порванной рубахе, лицо заплаканное, шарахается от звуков, не иначе – наркоманка.

Зажжённые окна многоэтажек издалека походили на пиксели какой-то огромной картинки, а сами дома – на чёрные микросхемы. Там живут люди, что-то делают сейчас – едят, занимаются сексом, скандалят, читают, смотрят сериалы. Просто живут. Я давила в душе злость на саму себя – за то, что мне некуда идти и некому позвонить. И ведь разве мы не сами виноваты в том, что собрали по кусочкам свою жизнь именно в этот пазл, не впустив в него никого, к кому возможно завалиться среди ночи, сесть в уютное кресло на кухне и, отхлёбывая ароматный чай из большой кружки, всласть прореветься. Наверное, Лёшка – единственный из всех людей, с кем такое было бы допустимо. Но к нему я точно не пойду.

Я почувствовала, что сводит ступни: удерживать на ногах тапки без задников и при этом отмахивать километры – задача для подготовленных. Я медленно зашаркала в сторону дома. На детской площадке в нашем дворе сидели бомжи. Судя по голосам, они уже изрядно надрались. Хотелось проскользнуть незаметно: серая тень в серой ночи. Я шагнула ближе к кустам, но сразу услышала сиплый женский голос:

– Эй, подруга, шкандыбай сюда!

Я остановилась.

– Тебе говорю!

Я взглянула в выпученный глаз фонаря, вытерла лицо рукавом и направилась к компании. В любом случае, дома меня ждало очередное объяснение с Белкой, и думать об этом ох как не хотелось.

– Полуночничаешь?

Я кивнула, стараясь быстро сообразить, что сказать, когда она спросит, почему хожу тут одна, да кто порвал мне рукав. Но она не спросила.

– На, выпей, если не брезгуешь.

Тонкая тёмная рука протянула мне пластиковый стаканчик, слишком белый на фоне всего мышастого.

Я поблагодарила и залпом опрокинула в себя содержимое. Электрический ток сразу ударил в затылок и виски, а в животе разлилось уютное тепло.

– Понравилось? То-то! Это не бормотуха, это портвейн. – Длинный тощий палец указал куда-то на небо.

Тут я рассмотрела её. Барышня была нестарой и даже не слишком потасканной. Её портила худоба и какой-то грязный цыганский загар, лиловатый в занимающимся после микроскопической ночи торопливом рассвете и отблеске подслеповатого фонаря. Из одежды на ней был только длинный, почти до колен, растянутый свитер такого же оттенка, что и её кожа. Скуластенькое лицо и брови вразлёт говорили о том, что ещё совсем недавно она была пикантной. Но припухшие веки и отёкшие брыли – верная метка жестокого бабьего алкоголизма – изрядно помяли былую миловидность. Шар жёстких проволочных волос как нарочно был какого-то ржавого цвета, и я подумала, что, если бы барышню помыть, причесать, она была бы даже ничего.

– Как звать? – спросила она и плеснула мне ещё вина.

– Маша.

– О! Поди ж-таки! Тёзка!

Она захохотала, откинув голову.

– Маруська, не трать на чужих пойло! – раздалось сбоку.

Из темноты нависающего дерева на меня смотрело три пары блестящих глаз.

– Мальчишки, охолонись! – цыкнула на них Маруська. – Я сегодня добрая. Гуляем!

«Мальчишки» (их было трое) придвинулись ближе к скамеечке, и я поразилась, насколько они были друг на друга похожи: лица буро-красные, на подбородках и щеках что-то среднее между отросшей щетиной и клочковатой бородой, одеты в однотипные спортивные костюмы.

Маруська легко вскочила со скамейки. Её ноги-спички с острыми коленками, торчащими из-под свитера, были трогательными, какими-то девчоночьими. Она налила друзьям из большой бутылки и, поскольку свой стаканчик отдала мне, отхлебнула из горла.

– Ревела? – кивнула она мне, утираясь рукавом.

Больше всего мне не хотелось сейчас откровенничать. И вообще разговаривать.

Я молча пожала плечами.

– Плюнь, подруга. Они, мужики, все козлы. Не стоят наших слёз.

– Ээээ, Маруська! Осторожней на выраженьица, мы ещё не отключились, всё слышим, – просипели «мальчишки».

Маруська не отреагировала.

– Хочешь, открою страшную тайну?

Я с трудом повернула к ней голову, удивляясь, что шея стала бычьей, пудовой, и мне уже мерещилось, что по ней, как винтовая лестница, ползут от ключиц к подбородку узловатые вены-канаты. Маруськино лицо плыло, сливалось со светлеющим небом у неё за спиной. Я пыталась сказать, что не хочу никакой страшной тайны, но губы не повиновались. Я молча кивнула.

– Ну, слухай…

Из того, что я запомнила, пока меня не задушили хмельные слёзы, было вполне себе объяснимое откровение. Мужики – зло. Вот на этом моменте Маруся мне до боли напомнила Белку, и я даже, наверное, пьяненько захихикала. Но без них, мужиков, по словам Маруси, жизнь – твёрдая какашка. Надо просто изначально принять в душе факт их козлиности и жить себе долго и счастливо, без сюрпризов и разочарований. Нормальных мужиков не существует в принципе. Но следует быть предельно селективной (Маруся с трудом, но не без гордости шиканула словечком) и из дерьма выбрать самое-самое лучшее (здесь «мальчишки» уважительно закивали). Потому что, как ни крути, мы, женщины, без них, как ёлочные гирлянды: светим, красоту излучаем, но ни фига не греем, так – блестючие огонёчки, мишура.

Вероятно, я что-то говорила и говорила много, потому что Маруся, всунув мне в руку сушку и заставив «закусить винишко», погладила по голове и уважительно произнесла:

– Какая ты умная, Маша!

И тут я окончательно разревелась, потому что точно такие слова и с такой же интонацией я слышала от мамы в каждый наш разговор по скайпу. И до боли захотелось домой, в Екатеринбург, домой, домой, ДОМОЙ – в тот дом, который я и домом-то не считала, к маме.

Захмелевшая, но державшаяся огурцом Маруся рукавом своего необъятного свитера пыталась утереть мне слёзы. Щека горела от Белкиной пощёчины, и я невольно дёрнулась, почувствовав боль, когда Маруся дотронулась до моего лица. От рывка вылились на землю остатки пойла из пластикового стаканчика, и я почувствовала, что сейчас задохнусь.

Вскочив, я обняла Марусю и чуть не упала, потеряв равновесие. Голова кружилась по какой-то новой орбите.

– Ты чо? Уходить собралась? – икнула Маруся.

– Нет. Да. – Я с трудом посылала слова откуда-то изнутри грудной клетки к непослушным губам. – Стакан пустой, понимаешь…

– Так мы щас исправим быстренько! – кивнула Маруся, и тут же услужливая рука одного из собутыльников плеснула мне тёмной жидкости.

– Не. Я ддддддомой пойду. На работу ссссскоро, – пробормотала я, титаническим мозговым усилием пытаясь заставить себя протрезветь.

– У тебя работа есть???

Я кивнула, решив остатки энергии направить на внутренний навигатор и безошибочно определить свою парадную из четырёх дверей на нашем доме.

– Ну, будь здорова, Машка! Заходи. Мы тут иногда пируем. Дойдёшь сама?

Я клюнула носом в воротник рубашки.

Маруся обняла меня на прощание, и я поплелась к дому, удивляясь, что иду, в общем-то, довольно прямо.

Войдя в квартиру, я замерла на пороге. Дверь в комнату была закрыта, за ней – тишина. Я не знала, спала ли Белка, но, если бы сейчас она вышла в прихожую, я, наверное, повела бы себя неадекватно. Мне хотелось одновременно и убить её, и прореветься у неё на плече.

Но она не вышла.

До звонка будильника оставалось два часа, за окном вовсю занималось скороспелое питерское утро, разбухающее из всех щелей тесной белой ночи. В кухне было уже невыносимо светло, я упала на раскладушку прямо в одежде и тут же провалилась в тяжёлый ватный сон.

Когда я проснулась, будильник уже охрип. Я с трудом разлепила глаза и попыталась поднять голову от подушки. Голова весила тонну, и было стойкое ощущение, что во рту стошнило пожилую кошку. Титаническим усилием заставив себя встать, я поплелась в ванную. Белки не было – у неё уже началась утренняя восьмичасовая йога в фитнес-центре.

Позавтракать я не смогла: одна мысль о еде вызывала рвотные рефлексы. Я наскоро приняла душ, два раза почистила зубы, оделась и вытекла из квартиры.

На работу я, разумеется, опоздала. В зеркале лифта, увидев своё опухшее лицо с подтёком ветчинного цвета на левой щеке, я пришла в ужас. Только бы не встретить Лёшку, уж он-то замучил бы меня вопросами! Мне посчастливилось, с ним я не столкнулась. Большинство моих коллег ушло на совещание, а тем, кого на сходку не допустили, было, слава богу, не до меня. Я налила большую кружку чёрного кофе, села за свой стол, сняла заколку-краб и занавесилась от постороннего мира волосами. Но минут через десять над головой раздался голос Марианны Витальевны:

– Маша, здравствуй. Мы же договаривались, что если ты опаздываешь, то предупреждаешь секретаря ресепшн. Особенно в понедельник, когда наше совещание… Господи, Маша! Что с тобой?

Я сделала большой глоток кофе, чтобы подавить икоту, и невольно всхлипнула.

– Ну-ка, голубушка, пойдём в мой кабинет!

Марианна Витальевна зацокала каблучками, и я, ссутулившись, посеменила за ней.

Она прикрыла дверь и начала меня разглядывать.

– Что с лицом?

Я туго соображала, как соврать – что упала или подралась, но губы сами выговорили:

– Марианна Витальевна, отпустите меня на один день за свой счёт. Пожалуйста. Похороны отца. В Москву надо съездить.

– Ох ты, боже! Маша! – Черты её царственного лица смягчились. – Конечно! Как это произошло? Скоропостижно или болезнь?

– Тромб оторвался.

– Соболезную…

Кто-то сунул голову в дверь, но Марианна Витальевна жестом руки махнула, чтобы закрыли.

– Бедняжка. Держись!

Я кивнула.

– Когда похороны?

– Во вторник. Завтра то есть. Я только туда и ночным назад.

– Конечно, конечно. Возьми, может, ещё пару деньков, приди в себя. Какое горе! Ты совсем юная, отец твой тоже молодым ещё должен быть.

– Пятьдесят два.

Она вздохнула.

– Тебе деньги нужны? На билеты и похороны?

Я отчаянно замотала головой:

– Нет-нет. Ничего не нужно.

– Всё же попрошу бухгалтерию выписать тебе матпомощь.

Я хотела поблагодарить, но снова побоялась икоты и просто кивнула.

– Вижу, ты проплакала всю ночь. Иди домой, соберись нормально. Поезд вечером?

Я снова кивнула. Внутри всё жгло – от похмелья, но больше от стыда, ведь ревела я не из-за смерти отца, которого совсем не знала и не могла любить. Меня раздирали на части смурные мысли, каждая кислей другой, и, вероятно, на лице всё это отражалось, потому что Марианна Витальевна подошла ближе и положила руку мне на плечо.

– Машенька, я могу как-то помочь тебе?

Я отрицательно замотала головой. По тому, как едва уловимо изменился взгляд Марианны Витальевны, я вдруг поняла: ворот моей блузки под её рукой чуть съехал, и она увидела сизо-голубоватый отпечаток лапы Белки, когда вчера та с силой схватила меня у самой ключицы. Ну и что теперь про меня можно подумать?!

На моё счастье в дверь без стука вошёл один из директоров и, не замечая меня, как если бы я была кактусом в горшке, загудел что-то о договоре с клиентом.

Я пискнула «спасибо» и попятилась к двери.

– Иди немедленно домой! – покатился мне вслед бисером голос Марианны Витальевны.

Я ещё раз поблагодарила и с несказанной радостью вышла из кабинета.

В бухгалтерии мне действительно выписали материальную помощь – шесть тысяч. Могло хватить на полтора «Сапсана» до Москвы, но я решила не шиковать и купить по интернету плацкарт на ночной поезд. Сегодня в Москву, завтра после похорон обратно. Билеты были, но паспорт остался дома.

Голова ещё раскалывалась, я съела пару таблеток из офисной аптечки и, плюнув на срочные рабочие дела, воспользовалась Марианниным щедрым подарком: отправилась домой.

Квартира встретила меня распахнутыми окнами. Видимо, Белка успела забежать домой перед очередным побегом по делам. Вытряхивая спитый кофе из кофеварки в мусорное ведро, я заметила несколько скомканных листов бумаги. И хотя у меня нет привычки копаться в помойке, я поддалась любопытству – развернула их.

Это была распечатка написанного мной последнего эпизода романа с правками на полях красной учительской ручкой. Там было много непонятных мне знаков. Непонятных – это меня удивило, потому что о всех аббревиатурах и символах при соавторской редактуре мы с ней договаривались заранее, чтобы было читабельно и ясно нам обеим. Почерк был не похож на Белкин. Я пробежала глазами по тексту. Подчёркнут абзац, описывающий, как Катя пытается достать ножницы. Жирная красная буква «У». Это может означать «Усилить». Помню такое у одного из наших единорожных редакторов. А абзац с ощущениями героини помечен «-2». Наверное, надо вдвое сократить. Что ж, согласна: не до громоздкого описания рефлексий, если по тексту идёт драйв. Были ещё и другие почеркушки. Странно, что Белка не обсуждала их со мной. С особым удовольствием я нашла абзац с тремя восклицательными знаками на полях и короткой отметкой «Оч хор». Надеюсь это означало не «очередной хоррор», а «очень хорошо». Спасибо, Белка. Мне самой этот кусок тоже кажется сильным.

От размышлений меня оторвал телефонный звонок.

Это была сестра отца, которой я успела сообщить, что приеду. Она продиктовала адрес, где пройдёт панихида. Начало в десять утра. Мой поезд должен прибыть в районе семи, так что до Николо-Архангельского кладбища добраться я успевала.

Сестра отца… Я повесила трубку и только тогда сообразила – а ведь это моя родная тётка… Тётя Тамара.

Швырнув листки в ведро и поставив вариться кофе, я открыла ящик комода, где хранились наши с Белкой документы. Сверху лежала какая-то голубая бумажка. В кучу были свалены квитанции об оплате квартиры, счета, Белкин пропуск в бассейн, договор аренды, медицинский полис, контракт с прошлым издательством. Паспорта не было.

Я снова пересмотрела бумаги. В груди недобро заныло.

Нет.

Старенький комод не хотел отдавать ящик, и я с силой дёрнула, что-то в утробе его хрюкнуло, и я повалилась на пол с круглой ручкой-скобой в руках. Встав, я взяла кухонный большой нож, подцепила им какой-то хитрый комодный зуб, вытащила, наконец, злосчастный ящик и, усевшись на холодной плитке, принялась разбирать бумаги.

Паспорта не было.

Я судорожно соображала, где в нашей крохотной квартире он мог ещё быть, но тут мне на глаза попалась та самая голубая бумажка. Я развернула её и сразу узнала Белкин почерк:

«Не ищи паспорт. В Москву ты не поедешь. Так лучше для тебя».

Я в ярости пнула ящик и сильно поранила большой палец ноги. Взвыв от боли, а вернее, от обиды, я подумала, что для меня теперь жизненно необходимо уехать в Москву. Даже не ради тебя, папа, прости. И не назло Белке. Это нужно ради меня самой.

Полки, ящики, коробки… Когда я переехала жить к Белке, в квартире был один стул, стол, диван и больше ничего. Даже шкафа не было. Карга Ефимовна считала, что за те деньги, которые она с нас берёт, можно обойтись без шкафов. Ничего, что мы девочки, а у девочек обычно водятся шмотки. За два с лишним года (и то благодаря моим усилиям) наше жилище обросло пусть примитивненькой, но мебелью. Мы даже притащили со студии одного художника шифоньер – не столько, потому что нужен был, сколько из-за названия. Белке оно очень нравилось. Эх, Белка, Белка, моя боль…

Я остервенело рылась в шкафу в поисках конфетной коробки. Раньше она жила в ящике комода, но когда там уже не осталось места, переселилась… куда, куда? Куда она подевалась, мама? Там, под пачкой новогодних открыток, должен быть мой заграничный паспорт. По нему тоже можно взять билет и уехать.

Поездка за рубеж мне не светила, поэтому и паспорт был не к чему, и я засунула коробку… куда, бога ради, я её засунула?

Наконец меня осенило: антресоли. Придвинув комод, поставив на него стул, я взгромоздилась на шаткую конструкцию и, балансируя, принялась шарить рукой в антресольной пасти. Мне попался мешок с ёлочными игрушками, старая настольная лампа, какой-то хозяйский хлам, пустые банки и даже походная электрическая плитка. «Легко положить, легко достать», – вспомнилось мне. Сейчас это играло на руку. Уколовшись обо что-то, я наконец нащупала её и потянула на себя, чуть не упав со стула.

Однако коробка была другая: красная, выцветшая до кирпичного оттенка, перевязанная капроновой ленточкой. Наверняка, там фотографии юной Карги Ефимовны. Или её любовные письма.

Положив «сокровище» на стул, я снова пошарила рукой и выудила уже свою коробку. Наконец-то!

Да, там был мой загранпаспорт! О его существовании Белка либо вообще не знала, либо забыла.

Задвинув назад лампу и банки, я нагнулась за красной коробкой и вдруг не удержалась – так захотелось посмотреть, что внутри. В конце концов, это мой дом, пусть и временный, и я имею право знать, какие у меня скелеты в шкафу. В прямом смысле слова.

Я потянула за пегую капроновую ленточку и открыла крышку. Там были вырезки из газеты и какие-то сложенные бумаги. Присев на край стула, я развернула один листок и пробежала глазами холодный канцелярский текст…

…Это был официальный отказ от материнских прав. Мальчик, вес два девятьсот, рост сорок девять, родился с микроцефалией… Дальше – три абзаца медицинских терминов. Внизу – подпись «Белла Георгиевна Закревская». Дата… семь лет назад… Завтра, двадцатого июня, ему исполнится семь…

Я с трудом сглотнула. Белка забеременела в четырнадцать лет… Родила в пятнадцать… И родила нездорового ребёночка… Моя Белка? Мать???

Точнее, не мать, отказалась ведь. Биологическая мать… Никогда, никогда Белка не рассказывала мне об этом. Мы много болтали о парнях и о сексе, и я была убеждена, что Белкин первый парень – «пингвин» из её класса, и девственность она потеряла «позорно поздно», как выразилась сама, на выпускном вечере, за пыльной кулисой актового зала. То есть, в семнадцать… Может быть, это ошибка? И женщина в документе не она?

Но лёгкий росчерк Белкиной подписи – маленькая «Б», завёрнутая в по-лисьи хвостатую «З», убедили меня, что другой такой Беллы Закревской не существует.

Я осторожно, как если бы прикасалась к чему-то пепельно-хрупкому, что может рассыпаться в пальцах, развернула другие листки. Среди медицинских рецептов лекарств от Белкиной аллергии, визиток издательств, распечатки-памятки, как заполучить американскую грин-карту, я нашла ещё два артефакта.

Первым оказалась новогодняя открытка с игрушечным мишкой, распаковывающим блестящий подарок. Крупным детским почерком было написано:

«Дорогая мама. С Новым годом. Будь счастлива. Я тебя люблю».

Подпись: Славик.

Ни одной орфографической ошибки. Вместо восклицательных знаков просто точки.

Вторым было письмо.

«Здравствуйте, Белла Георгиевна. Убедительно просим Вас не приезжать в интернат. Славик очень плохо чувствует себя после Ваших посещений. Мы с трудом справляемся с его истериками. Он отказывается есть, ломает мебель, агрессивно настроен против других детей и сегодня покалечил одну девочку. Воспитатели с ним не справляются, и нам приходится его изолировать. Мы сообщим Вам, когда его состояние стабилизируется и врач сочтёт возможным посещение».

Подпись: Попова В. И., директор неврологического интерната г. Сланцы.

Я положила открытку и письмо обратно в коробку и заторможенно-медленно завязала ленточкой. Вторя раздирающим меня чувствам, за окном с визгом затормозил чей-то автомобиль.

Я купила билет онлайн по загранпаспорту и впервые в жизни задумалась, не поставить ли мне пароль на ноутбук. Интуиция подсказывала: да, это надо было сделать ещё два года назад. Поколебавшись, я запаролила компьютер и положила его в шкаф в стопку со своими вещами.

На сборы у меня ушло ровно десять минут. Собственно, и брать-то ничего особенного не надо. Зубная щётка с пастой и шорты с майкой, чтобы спать в поезде, – хотя я сильно сомневалась, что смогу сегодня заснуть. Теперь предстояло выбрать подобающую одежду. Предполагается, что на похороны надо в чёрном. У меня были свои соображения насчёт траура, и на моих собственных похоронах мне бы хотелось, чтобы люди были одеты в разноцветные футболки.

…Люди… А кто придёт на мои похороны? Кроме мамы с дядей Пашей, конечно. Я построила свою жизнь так, что близких друзей у меня нет совсем. Только Белка… Я маленький ершистый дичок, и таков удел интровертов. Конечно, не всех. Но когда ты не впускаешь в свою жизнь практически никого, думать о том, кто захочет прийти хоронить тебя, – самообман и утопия.

Итак, в моём гардеробе не было ни одной приличной чёрной шмотки. Только если взять что-то Белкино: других цветов она не признавала. На собеседования и в первую свою рабочую неделю я ходила в её чёрной юбке и чёрных туфлях, потом купила себе светло-серый деловой костюм. Может быть, где-нибудь в закоулках подсознания у меня сидело стойкое неприятие чёрного цвета. Но сейчас было не до самокопаний. Белкину одежду я не возьму.

И тут я вспомнила про свой чёрный комбинезон. Мы считали его рабочим, и первый год обитания вместе с Белкой я драила в нём квартиру; потом он был заброшен в кучу хлама в подкроватный ящик, и я благополучно забыла о нём.

Отыскав комбинезон и убедившись, что он не рваный и не заметно грязный, я выгладила его и надела. С тёмно-зелёной футболкой он смотрелся на мне вполне сносно. Широченные штанины и огромный карман-кенгурушка на животе делали его хиппозным – наряд, скажем так, не для похорон, но другого у меня не было.

Я выпила очередную чашку кофе, чтобы прогнать наваливающуюся усталость, подумала немного – и, вытащив из мусорного ведра распечатки своего текста, изгаженного правками, сунула в рюкзачок. За стенкой выругалась соседская дрель – коротко, но громко, я закрыла квартиру и вышла на улицу. До поезда, отправляющегося почти в полночь, оставалось десять часов.

В «траурном» комбинезоне шляться по городу оказалось очень удобно. Ощущаешь себя совсем по-иному. Развязней, свободней. Я загадала: заработаю много денег и куплю комбинезоны всех возможных расцветок и на все погодные условия. К сожалению, в наш офис в таком виде не заявишься, но я ведь начала мечтать с того, что разбогатею – а значит, пошлю нашу контору к едрени-фени.

Бессонная ночь и вчерашняя попойка с Марусей давали о себе знать: через два часа мотаний по центру города меня начало сильно штормить. Я сто раз успевала съездить домой и поспать хотя бы два часа, но мысль о том, что объяснения с Белкой не избежать, совсем меня не радовала.

Нам, конечно же, необходимо было поговорить. Но не сейчас. Потом. После моего возвращения.

Я купила книгу Апдайка в попавшейся книжной лавке и зашла пообедать в кофейню на Невском. Нескучный интерьер заведения вдохновлял: можно было сидеть прямо на подоконнике, подоткнув под спину подушки, что я и сделала. Мобильный молчал. Белка должна была уже вернуться в квартиру, но вот обнаружит ли она, что я всё-таки удрала, я не знала – я ведь не забрала ни чемодан, ни одежду. Я пыталась не думать о ней, но не получалось. Существование ребёнка в её жизни ничего не меняло. Для меня. Ну да, это и есть та самая тайна, которая была с ней всегда, незримо витала вокруг неё и оседала на плечи, как мокрый снег, – мне почему-то вспомнилось, как Белка всегда передёргивала плечами, будто стряхивая что-то, когда мы делали обоюдные попытки покопаться в прошлом друг друга. Я была зла на Белку, но, засыпая на подоконнике кафе, я бесконечно её жалела. Теперь мне стали понятны её постоянные отлучки в Сланцы. Она мучается. Она казнит себя за то, что отказалась от ребёнка. Она хочет навещать его. Она мается от чувства вины – а вина её неизмерима.

Семь лет. И только сейчас в ней это проснулось, ведь раньше она никуда не ездила, и всё было спокойно…

Вопросов роилось много. Несмотря на двойной эспрессо, влитый в моё нутро, я задремала, прислонившись головой к стене. Мне привиделся Белкин сын Славик, он сидел рядом за столиком и пил молочный коктейль. А Белки не было, и я усиленно искала её глазами по всему кафе…

Из полусна-полузабытья меня вывел телефонный звонок. Лёшка!

– Привет, Маш.

– Привет.

– Что с голосом? Ты не болеешь?

– Нет.

– Зашёл к тебе в офис, хотел на обед вытянуть, а мне сказали, что тебя сегодня нет.

– Да. В Москву уезжаю. – Я вкратце рассказала Лёшке про отца.

– Сочувствую, – промычал он.

Я кивнула, с трудом просыпаясь и оглядывая кафе в поисках Славика.

– И как тебя твоя фурия одну отпустила?

Я не сразу поняла, что он говорит не о Марианне Витальевне, а о Белке.

– Не отпустила. Считай, я сбежала.

– Ну и правильно. – Он помолчал. – Хочешь, провожу тебя?

– Да что меня провожать, я сижу почти напротив вокзала, убиваю вот время. Но купила Апдайка, пойду в зал ожидания и нырну в чтение.

– Нашла, что читать! – фыркнул Лёшка. – Твой Апдайк тебе и без того голову замусорит! Лучше бы журнал дамский купила. «Космополитен» какой-нибудь, всё в дороге не тяжёлое чтение.

Мы поболтали ещё немного, и мне стало легче от того, что я поговорила с живым человеком. С ним, с Лёшкой, с живым. Мне стало в очередной раз стыдно, что я с удовольствием «мочила» его в прошлых своих текстах. Но так, наверное, надо было. Чтобы он возродился в моей жизни живым.

– Маш?

– Что?

Я вдруг отчётливо поняла, что он сейчас скажет.

– Слушай… Давай встречаться. Ну, без обязательств, конечно… Просто. Ну, ты выросла, мне интересно тебя такую всю новую…

– Трахнуть?

– Ну и это тоже.

Сколько раз я мечтала это услышать, сколько бессонных ночей когда-то фантазировала, писала диалоги к сценарию подобного разговора! У меня, кажется, было вариантов двадцать или тридцать, что я отвечу, если когда-нибудь, когда-нибудь…

– Нет, Лёш.

– Ты уверена? Ведь я знаю, у тебя никого.

– У меня есть любимый, если тебе это важно. Просто прими это. Всё, будь здоров.

Я повесила трубку и почувствовала себя невероятно лёгкой. Господи, да у меня за сутки мир перевернулся в самом настоящем цирковом кульбите. Отец… Белка… Славик… Лёшка…

В кафе витал запах яблока с корицей. Белкин запах…

Я вышла на улицу. Встречные прохожие на Невском разглядывали меня и улыбались краешками губ. Случайно заметив своё отражение в отмытой до блеска витрине ювелирного магазина, я поняла, что вызывало их улыбку: волосы мои стояли дыбом, и в комбинезоне я походила на всклоченного мультяшного героя. Кого-то из «Чип и Дейл», наверное.

* * *

На Московском вокзале было суетно и пестро. Я валилась с ног, потому что из шести часов, остававшихся до поезда, пять я фланировала по городу, от площади Восстания до Фонтанки, от Фонтанки до Крюкова канала, потом на Мойку, на Неву, на Стрелку Васильевского острова и обратно через весь Невский снова к площади Восстания и Московскому вокзалу.

До поезда оставался час, и в голове наконец-то было пусто до степени раскатистого эха. Я знала, что может вылечить мою голову: из сложных мыслей и стресса надо выходить ногами. И когда усталость будет валить с ног – вот тогда ты почувствуешь, что мозг вычищен до скрипа отмытой посуды.

Но только стоило плюхнуться на неудобный стул в зале ожидания, как тут же полезли мысли об отце. Я почувствовала такую острую несправедливость, что его не было в моей жизни, что он отсутствует даже в моих воспоминаниях, а это, наверное, самое важное – воспоминания, а я вот обижаться не могу на него, мама, ведь невозможно обижаться на того, кого совсем не знаешь… Несправедливость, да, мама, несправедливость. Моя жизнь – жизнь без него – сложилась, в общем-то, чего кривить душой, неплохо. Так, во всяком случае, хотелось думать. А какой бы она оказалась, если бы в ней было место отцу? Живому, не мёртвому…

И до нестерпимости в этот самый момент захотелось позвонить маме.

Я даже достала телефон и покрутила в руках. Ну же, Машка, сделай это! Набери маму! Я дотронулась пальцем до экрана, и тут же возник перечень исходящих и входящих вызовов за последнюю неделю. Белка. Белка. Белка.

Моя жизнь, мама, это Белка. Если бы ты знала, мама, как больно её терять.

Я попыталась представить её, четырнадцатилетнюю, беременную. Её, пятнадцатилетнюю, рожающую. Её, одинокую, преданную парнем. Её, предающую. И её, двадцатидвухлетнюю, сегодняшнюю, сожалеющую об ошибках юности, хранящую от всех свою тайну, в которую ненароком залезла я… Сердце разрывалось от жалости к ней, и так остро захотелось услышать её голос, что я готова была простить ей всё на свете.

Но набрать её я не решилась.

Я убрала телефон и вдруг кожей ощутила, что на меня кто-то смотрит. Я подняла голову и увидела прямо перед собой долговязого парня с бородкой визиря из какой-то восточной сказки. Бритая голова в капюшоне толстовки, бандана с черепушками на шее и огромный оранжевый рюкзак довершали отдалённо-знакомый образ.

– Приветы. – Он плюхнулся в кресло рядом.

– Привет. – Я напрягла мозги, усиленно пытаясь его вспомнить.

– Ты ведь Маня Келдыш? Или это псевдоним?

– Нет. Настоящее имя.

– Круто. Повезло. Хороший лейбл.

Парень достал из кармана мятные сосульки, предложил одну мне и, кинув себе в рот сразу несколько штук, принялся меня разглядывать, не стесняясь.

– Классный комбез. Ты стильная.

И я его вспомнила. Он писал рассказы, печатался в сборниках, иногда в толстых журналах, прыгал из жанра в жанр, от фэнтези и хоррора до мейнстрима, «тискал» (как сам выражался) статейки на какой-то невразумительный новостной канал и бесконечно терроризировал нашего единорожного издателя очень плохими романами, написанными якобы от лица девочки-подростка. Имени его я не помнила, фамилия была Мокрицын. В редакции его за глаза называли «Тутовый Шелкопряд», потому что в текстах у него в каждом абзаце было слово «тут». «Тут герой побежал…», «Тут героиня поняла…», «Тут у чёрного рыцаря заржал конь…» Редактор мучился с ним, вычищая эти «туты», и почему его вообще печатали, оставалось для нас с Белкой загадкой. За эти «туты» он и получил прозвище, и, на мой взгляд, было бы неплохо ему взять такой псевдоним, потому что «Мокрицын» – явно хуже.

– Слушай, Мань, а ты вообще куда исчезла?

Тутовый Шелкопряд уставился на меня и даже изобразил сочувствие на лице.

– В смысле? Я никуда не исчезала.

– Тут все пишут, а тебя давно не видно – не слышно.

– А… Мы роман с Закревской пишем. Почти закончили.

– Закревская молодец. Не знал, что вы теперь порознь. Все как-то привыкли, что вы соавторы.

– Порознь? – Я чуть не подавилась мятной сосулькой.

– Тут она, по слухам, сценарий крутой написала. Тиснула его уже «Глобусу». А ты куда запропала?

– Какой сценарий?

– Да я толком не знаю. Тут знакомый скаут из вашего бывшего издательства слил инфу. Про маньяка сценарий. А вы что, даже не общаетесь, если не знаешь?

– Постой. – Я перевела дыхание. – Как сценарий про маньяка?

– А что ты так взволновалась? Экранизация, кажется.

– Экранизация чего? Роман про маньяка мы пишем с ней вдвоём, и его будут печатать в «Пандоре».

– Ну не знаю. – Он протяжно зевнул. – Это же сценарий, не роман. Мне рассказывали, там триллер у неё про врача, который ку-ку оказался. А прикол знаешь в чём? У главного продюсера фамилия Платонов, ну а у Закревской маньяк этот тоже Платонов. Прикинь? Тут ей и ввернули, что надо бы фамилию исправить.

– И как? – Я судорожно сглотнула. – Исправила?

– Да вроде. Тут не поймёшь. Исправит на другую, а окажется, что это ещё какая-нибудь важная птица в холдинге.

Он захихикал, мелко тряся бородкой.

– А ты куда намылилась?

– В Москву, – чужим голосом произнесла я.

– А я к матери, в Белгород.

В громкоговорителе объявили посадку, Тутовый Шелкопряд сощурился и посмотрел на табло.

– Мой объявили. Ну ладно, Мань, покедова.

Я молча кивнула. Шелкопряд подхватил рюкзак-апельсин и встал с кресла, кряхтя, как древний старик.

– Ты это… Ты пиши. Не надо расслабляться. Вон, бери пример со своей Закревской. Хотя…

Он нагнулся почти к самому моему лицу и ехидно сощурился.

– Хотя… На твоём месте, Келдыш, я бы отметелил Закревскую в подъезде.

Я сглотнула. Мы молча смотрели друг другу в зрачки.

– Не получится.

– Почему? – хихикнул Шелкопряд.

– …Потому что у Закревской не подъезд, а парадная… – на одной ноте монотонно произнесла я, встала и поплелась на перрон, хотя мой поезд ещё не подали.

8

Поезд медленно тёк от станции к станции. На боковой плацкартной полке было неудобно, но хорошо, что она оказалась верхней: меня, по крайней мере, никто не задевал по пути в туалет. Я провалилась в тягучий белёсый сон и плавала в нём, точно в тёплом бульоне. Во сне, как деревья за окном, мелькали лица: Белка, Лёшка, мама, Маруся, Марианна Витальевна. Одно лицо было затемнено. «Мирон?» – позвала я. Тишина. «Папа?» – снова никто не ответил. Я шла по тёмному дому, и под ногами почему-то хрустели ветки, как в сухом лесу. Я уже знала, что будет в конце коридора – конечно, опять та самая дверь. Свет льёт из щелей. Ну же, Машка, толкни её, и ты освободишься! Увидишь родные лица! Но страх, как и прежде, связал руки, подвесил по пудовой гире к запястьям – не поднять. Господи, мама, когда же я открою дверь? КОГДА Я НАКОНЕЦ ОТКРОЮ ЕЁ???

Поезд визгнул, качнулся, и от резкого рывка я проснулась. Голова гудела, и немного мутило. Дурацкий поезд! Дал бы ещё минутку поспать, я бы открыла эту чёртову дверь!

Спрыгнув с полки и с трудом найдя кеды, я поплелась в тамбур. Стук колёс там был слышен сильнее. У окна, обняв облезлый поручень, стояла опухшая зарёванная девица примерно моего возраста и отрешённо смотрела в мелькавшие за стеклом, точно товарный штрихкод, зубочистки деревьев. Мне не хотелось вторгаться в её пространство, но возвращаться в храпящий душный вагон, пахнущий куриной лапшой быстрого приготовления, яйцами, копчёным сыром и прочими запахами, мне не хотелось.

– Не возражаешь, я постою тут немного? Спина на полке затекла.

Можно было ничего не говорить. Я ненавижу общаться с незнакомцами, тем более оправдываться. Девушка молча кивнула, поспешно утерев рукавом нос.

Мы стояли долго, в такт вагону покачиваясь и вздрагивая каждый раз, как кто-то открывал дверь в тамбур, одинаково мотая головами, когда нас спрашивали, не ждём ли мы очереди в туалет. Наконец она спросила:

– Питерская? Или москвичка?

Голос оказался приятный, велюровый.

– Ни то, ни то, – попыталась улыбнуться я. – Екатеринбург.

– А… – протянула она, словно мгновенно поняв про меня всё и от этого сразу заскучав. – Прикинь, он вот так взял и бросил меня. Просто написав: «Давай останемся друзьями». Не поговорив даже.

Она выдохнула так, как будто гасила канделябр из сорока свечей.

– Козёл! Друзьями! Какая нахрен дружба?! Я не умею дружить с мужиками! А ты?

Я подумала про Лёшку.

– Ну… Я, наверное, могу.

– Тогда ты счастливая. Представляешь, год встречались, квартиру хотели снять. А он вдруг «дружить». Взял и смахнул меня влево.

– Что? В какое лево?

– Ну, как в Тиндере. Не догоняешь?

Я не стала пояснять, что с Тиндером не знакома. Просто кивнула.

– Вот интересно… – Она пробежала пальцами по своим рёбрам, как по клавишам аккордеона, и я поняла: руки автоматически ищут сигарету. Жест был странным, ведь девчонки обычно носят курево в сумочках, но из-за него, из-за этого жеста, попутчица сделалась мне такой понятной и близкой. Лёгкий штришок к образу, а как меняется суть! Перед нами, рядом с окном, красовалась кричащая яркая наклейка «Курение в тамбуре категорически запрещено». Пальцы девушки закончили бег и зябко угомонились под мышками. – …Интересно, говорю. Для того чтобы начать встречаться, нужно решение двоих. Невозможно вступить в отношения, когда один хочет, а другой нет. А вот расстаться – запросто. Один решил расстаться, другой, может, против. А расставание – хоп! – и состоялось…

Мне пришло в голову, что было бы круто, если бы всё было наоборот. Вот ты влюбилась, и для того, чтобы закрутился роман, твоего решения достаточно. А когда надо расстаться – это должно быть решение двоих. Именно двоих. Если один из пары против, то ни о каком расставании и речи быть не может… А в реальности всё обстоит с разворотом на сто восемьдесят градусов. Как у нас с Лёшкой…

– А ты зачем в Москву? – Девушка шмыгнула носом и повернула ко мне лицо. Я заметила, что она хорошенькая.

Мне не хотелось рассказывать про похороны, и я просто ответила:

– Да так. По делам. На один день.

– Нет, ну вот какая дружба? В дружбе между парнем и девушкой кто-то всё равно хочет другого трахнуть.

– Да, соглашусь, наверное.

Я подумала, что забавно: никто никогда не предлагает другому остаться любовниками, отказывая в дружбе. А было бы занимательно. И не надо никаких подобающих случаю комментариев, мол, я ценю тебя как партнёра, но дружбы, увы, у нас не получилось, давай останемся просто любовниками… И вот ты сидишь со своим новым другом в кафешке, пьёшь какао с маршмеллоу, и в телефон стучится эсэмэска. «Кто это?» – ревниво спрашивает друг. «Да, так, – отвечаешь ты. – Любовник». «Какой ещё любовник?» – настораживается друг. «Прекрати. – Ты закатываешь глаза. – Ну да, это мой бывший друг, но сейчас между нами ничего нет. Только секс». Друг отхлёбывает какао, смотрит в окно и цедит сквозь зубы: «Не верю я в „просто секс“ между парнем и девчонкой. Особенно с бывшими. Ты лукавишь. Ты хочешь с ним дружить». И тебе нечего возразить. Ты тупо смотришь, как выпуклая капля какао тает на капризной губе друга, сердце твоё ноет, ты берёшь его нежно за руку и тихо произносишь: «С бывшим только секс. Никакой дружбы. Всё давно кончено. Клянусь тебе». И друг успокаивается, оттаивает под твоим взглядом, а у тебя на донышке подсознания теплится: «Чёрт, а ведь предложи сейчас бывший дружбу во время секса, ну… не знаю… не устояла бы».

– У тебя парень есть? – вдруг спросила девушка, рисуя пальцем на стекле петельку.

В сердце сразу запульсировал Мирон.

– Нет. Это стыдно?

Она внимательно посмотрела на меня.

– Завидую тебе. Никто не пьёт твою кровь.

Мы ещё помолчали. Не хотелось ни узнавать имени друг друга, ни копаться в подробностях любовных перипетий. Всё же я попыталась её утешить:

– Перешагни. Отпусти.

Глупые, банальные слова. Как можно перешагнуть, если любишь? Никакие утешения не действуют, если тебя бросили, но девушка вдруг повернулась ко мне всем корпусом, будто я открыла ей невероятную тайну:

– Думаешь?

Я кивнула.

– Если с тобой хочет дружить тот, с кем ты спала, то отношений уже быть не может.

Опять банальность. И снова она посмотрела на меня, как если бы ждала именно этих слов.

– Нет, ну какой идиот!

Я рассмотрела её внимательнее. Девчонка была прекрасной. Под свитером угадывалась красивая высокая грудь, а личико, пусть и заплаканное, с размазанной косметикой, всё равно оставалось красивым, точёным, породистым. Как с такой можно хотеть дружить, было загадкой. Парень, вероятно, и впрямь идиот.

– Мне сложно понять мужчин, я мало в них смыслю. – Я пыталась найти нужные слова, но, как назло, ничего подобающего случаю на ум не приходило. – У меня была такая же ситуация, как у тебя. Мне предложили дружеский секс.

– Смешно, – улыбнулась девушка.

– Смешно, – кивнула я. – А знаешь… в предательстве ведь не важно, парень или девчонка… Я хочу сказать, девчонки тоже предают друг друга. И это не менее больно.

Она не ответила. Мы снова долго молчали, и я заметила, что за окном стало неожиданно темно. Кончилась питерская мыльная белая ночь, мы были уже в московском измерении, где всё на своих местах: ночь – это ночь, в ней темно и правильно, а утро… Да вот же оно, уже занимается, там за шершавыми крышами низеньких домов, над проплывающими мимо языками узких платформ, по бегущим вдаль и вбок ртутным, сверкающим от фонарей рельсовым ниткам.

Я пожелала попутчице поскорей забыть её «дружбопредлагателя» и ушла в вагон, на свою полку. Мы были уже недалеко от Москвы, и народ начинал просыпаться, шуршал пакетами и гремел стаканами. «Не буду спать», – сказала я себе и тут же заснула крепким младенческим сном, и будили меня уже добрые вагонные соседи, когда поезд прибыл на Ленинградский вокзал, – ором в ухо и толчком в плечо.

Я с трудом разлепила глаза, схватила рюкзак, впрыгнула в кеды и вышла на кишащий людьми перрон Москвы. Города, где живёт Мирон. Сейчас я стала на шестьсот пятьдесят километров ближе к нему. Я поискала глазами свою попутчицу и, не найдя её, вдруг подумала: если бы Мирон предложил мне дружбу, я бы согласилась. Только бы не терять его совсем. Потому что тогда это смерть.

* * *

Утренняя Москва встретила меня всполошливо.

«Всполошливость» – точный признак сегодняшнего времени. Признак Москвы. Это смесь суетливости, суетности, нервозности, невозможности довести одно начатое дело до конца, как тут же ты вынужден хвататься за другое. Быстрая реакция на что-то, что требует вдумчивости и осмысления, – а оно уже не нужно, ты уже отреагировал, высказался. Fussy. Всполошливость.

Такое вот впечатление от города, в котором никогда не была. Города, который, несомненно, когда-нибудь смогу полюбить. Может быть, сегодня. Города, где живёт мой любимый человек, и ему здесь хорошо.

Было пасмурно, и мне показалось, что мой первый визит в столицу непременно должен начаться моросью – чтобы мне было легче привыкнуть к ней после Петербурга.

Семь утра. До Ново-Архангельского кладбища я успевала добраться с запасом в два часа до времени «общего сбора», как выразилась тётя Тамара, и можно было подарить себе прогулку по утренней Москве. О похоронах я старалась не думать. Накинув дождевик поверх рюкзачка, я с сожалением посмотрела на кеды, обещавшие впитать влагу, подобно губке. «Ты слишком умная, Маша». Умная, а другую обувь надеть не догадалась.

Я посмотрела в смартфоне карту и решила прогуляться пешком до Хитровки.

Москва говорила со мной щёлкающим языком, яркими вывесками, спешащими прохожими под разноцветными зонтами, рабочими в оранжевых робах, попадающимися на каждом перекрёстке, и большими расстояниями. Здесь всё «крупногабаритно», широко, основательно. Смело. Самодостаточно. Крепко. Умытые мостовые блестели и, казалось, пульсировали светофорным светом, чаще красным, чем зелёным. И так захотелось написать о Москве книгу! Не путеводитель, а современный роман, где Москва будет полноценным героем.

Только я подумала о новой книге, как заныло под ложечкой: сначала надо докончить недописанное. Снова вспомнилась Белка и наша рукопись. Дописали ли мы её? Я не знала. Я вот точно не дописала. Не было концовки – ни в мыслях, ни в тексте. У Белки, возможно, есть, а у меня нет. И нет названия.

Распечатка! В памяти вдруг всплыли найденные мною в нашем мусорном ведре листки с моей последней главой, все исчирканные красными правками. Я силилась вспомнить, пересылала ли текст Белке, и неожиданно поняла: нет, не пересылала. Я не показываю недоделанную работу, а та глава была незаконченной. Думать о плохом не хотелось, но неприятная оскомина не давала покоя. Белка. Наша книга. Будет ли она напечатана и обнаружу ли я, если не придуманную мной линию истории, то хотя бы своё имя на обложке? Хотелось надеяться, что да. Но события последних суток почему-то заставляли в этом усомниться.

Неожиданно дождь кончился. Быстро, по-московски: раз и нет. Выглянуло солнце, и я с удовольствием убрала дождевик в рюкзак. Привычная тоска по Мирону стучалась в диафрагму, я баюкала её, потом поддалась искушению и начала думать о том, что, может, он живёт где-то рядом, да хоть и на этой самой Хитровке. Или бывает здесь, пьёт кофе в кафе на Солянке, покупает овощи в лавке у усатого московского армянина, а, может, просто гуляет пешком. Мне почему-то казалось, что Мирон непременно должен любить пешие прогулки. Как я…

В моём новом романе я его непременно обелю. Так стыдно: сделала из хорошего человека жестокого маньяка-убийцу. Москва осуждающе смотрела на меня намытыми окнами витрин и качала верхушками тополей: ну как так можно, Машка? Если бы я сейчас писала новую книгу, то непременно сделала бы так, что герои встретились в Москве. В литературе ничего не должно быть случайно. Есть парень, живёт в столице, девица влюблена в него, и вот она приезжает на похороны в эту самую Москву… Если уж автор захотел, чтобы она приехала, то непременно столкнёт их лбами.

…Только реальная жизнь устроена совсем по-другому. Я в Москве на один день. Похороны, вечером поезд. Встретить Мирона невозможно, да и если бы я написала про встречу в тексте, то первый же редактор пнул бы меня: Маша Келдыш, ну где тут достоверность? Что за сентиментальное притягивание за уши и рояль в кустах? Какая, к чёрту, судьбоносная встреча? Чудес не бывает, милая авторица.

Я не заметила, как прошагала в раздумьях уже больше часа. Меня то и дело влекло посмотреть московские дворы – они все были под кодовыми замками на закрытых воротах, но в это утреннее время из подворотен вылезали сонные автомобили, и я шныряла в каменное нутро, радуясь возможности поглядеть на запретное. Деревьев во дворах не было. Редкие кусты с незрелыми зелёными ягодами – этакая ветрянка на тёмных коричневых лицах – да высаженные в крохотных клумбах петуньи напомнили мне родной екатеринбургский двор. Мама! Я повертела в руках телефон. Да, у меня мало денег, но я тебе позвоню.

Мама не ответила. Я взглянула на часы. Восемь утра.

Белка, конечно, уже не только встала, но и добралась до своего фитнес-центра.

Белка.

Белка.

Белка.

Больше всего захотелось сейчас услышать её голос. Палец завис над её именем в «Избранных», но так и не нажал вызов.

Ничего! Впереди день. Она сама позвонит. Непременно позвонит.

Я вырулила к площади. В толпе дельфиньих спин прохожих, торопящихся к метро, я вдруг отчётливо заметила паренька. Он смотрел на меня и улыбался светло и непривычно солнечно. Я инстинктивно оглянулась: наверняка он сияет так самоварно для кого-то другого. Но сзади были помятые лица пешеходов, уткнувшихся в телефоны. Я снова взглянула на парня, он уже оказался на расстоянии двух шагов от меня. На нём была футболка с зелёным логотипом «Сохраним мир», надетая поверх водолазки, и белый бейджик на груди. «Женя, волонтёр», – прочитала я.

Парень был невысокого роста, с очень короткой стрижкой, почти лысый, и его смеющиеся глаза находились прямо напротив моих. Мне понравилось, что на бейджике было написано не «Евгений», а «Женя» – от этого домашнего имени как-то сразу согрелась душа. Моего отца тоже так звали…

Женя протянул мне брошюрку. Я пожалела, что остановилась. Больше всего мне не хотелось сейчас, чтобы меня куда-нибудь агитировали.

– Я не собираюсь тебя агитировать, – словно считав мои мысли, сказал Женя.

– А макулатуру зачем суёшь? – фыркнула я.

– Да просто. Я ж не продаю ничего. Я в волонтёрском движении. Может, ты захочешь круто изменить жизнь и уехать на Камчатку.

– Куда??? – Я расхохоталась, и Женя сразу же подхватил мой смех.

Мы стояли и смеялись.

– Южно-Камчатский федеральный заказник. И Кроноцкий заповедник. Собираем нескучную команду романтиков. Работы много. Всем хватит.

– Волонтёрство – это работать бесплатно, за еду? – ехидно сощурилась я.

– Зачем? – Женя внимательно посмотрел на меня чайными глазами. – Всякий труд оплачивается. Не шибко, конечно. Не разбогатеешь. Но Камчатку посмотришь. Ты ведь хочешь на Камчатку? Я через пару недель в шестой раз поеду.

Я, сдерживая подлую зевоту, изобразила заинтересованность и пролистала брошюрку. В ней были фотографии леса, реки, медведицы с медвежатами и групповой снимок счастливых парней и девчонок на фоне флага «Сохраним мир». К обложке степлером был прикреплён маленький белый прямоугольничек с номером телефона волонтёрского штаба и именем Женя.

– И как улов? Много поймал потенциальных собратьев-волонтёров у метро?

Он снова засмеялся:

– Да не очень. Рано ещё. Девятый час. Я обычно к десяти выхожу, сегодня вот не спалось что-то. Тебя увидел и подумал: а вдруг ты захочешь.

– Не захочу, Женя, – я протянула ему брошюру, – сохрани для целевой аудитории.

– Ладно, не обижайся. А брошюру возьми. Там моя статья про Камчатку.

– Я польщена.

– Нет, правда. Не выбрасывай только, а то знаю я вас. Положи в карман, потом полистаешь.

– В карман не поместится. – Я уже повернулась, чтобы уйти, но Женя вдруг тронул меня за лямку рюкзака:

– Вот же, у тебя карман на комбинезоне. Большой, кенгуру обзавидуется.

Мы снова одновременно засмеялись. Я сунула брошюрку в комбинезон с твёрдым намерением выбросить в ближайшую урну, когда Женя исчезнет из вида.

Он прошёл со мной до подземного перехода, к удивлению, больше ничего не сказав, и уже у самых ступеней выдохнул:

– А зовут-то тебя как?

– Маша.

– Ну прощай, Маша.

И подмигнул мне, забавно сощурив левый глаз.

Я попрощалась с ним и нырнула в переход.

* * *

На кладбище я приехала ровно к назначенному времени. Народу у входа в крематорий было довольно много, но ни одного заплаканного лица, что было странно для этого места, как я его себе представляла. Я держала в руках белые гвоздики, купленные полчаса назад, и пыталась угадать, как выглядят мои новоявленные родственники. Чёрные одежды людей, платки на женщинах, чёрные зонты-трости делали всех какими-то одинаковыми, чёрными, и меня раздирало любопытство, кто из них отпочкуется от траурного племени и подойдёт ко мне.

Это оказалась строгого вида женщина лет сорока, в длинной (чёрной, естественно) юбке и сером жакете. Голова её была покрыта старомодной газовой косынкой, угольной с искрой, надетой по самые брови, отчего правильное её лицо выглядело неестественно белым.

– Маша?

– Тётя Тамара! – чуть более восторженно, чем подобало месту, воскликнула я.

Она откашлялась, посмотрела по сторонам.

– Лучше зови меня Тамарой Самойловной.

– Да, – я смутилась и пожалела о своём порыве, – конечно…

– Пойдём, познакомлю тебя с присутствующими.

Она не сказала «с родственниками». С присутствующими.

Мы вошли в вестибюль длинного, похожего на склад серого здания и направились к ряду казённых железных кресел, сиротливо жавшихся к стене.

«Присутствующих» оказалось двенадцать человек. Все они синхронно повернули к нам головы, когда мы подошли. Тётя Тамара представила меня как просто «Машу». Но все, разумеется, уже знали, что я за Маша, и осторожно разглядывали меня с нескрываемым любопытством. Их царапающие взгляды я чувствовала на затылке, на позвоночнике, на локтях, на тыльной стороне колен и совсем не понимала, как себя с ними вести.

Решила – никак.

Они вполголоса разговаривали о чём-то своём, не собираясь меня приглашать к беседе, и лишь высокий пожилой человек в коричневом плаще спросил:

– Как доехали?

– Спасибо, хорошо, – ответила я.

– Где остановились?

– Нигде. Сегодня вечером назад.

Он равнодушно кивнул и, повернувшись к девице моего возраста, принялся что-то ей напутственно говорить.

Мы стояли, как мне показалось, очень долго. Никто не разговаривал со мной, я тоже молчала. Наконец, я сообразила, что парнишка лет двенадцати, возможно, был моим сводным братом. Я шепнула тёте Тамаре:

– А этот мальчик…

Неожиданно все замолчали и повернулись ко мне.

Я почувствовала, что краска залила лицо.

– Да, это сын твоего отца.

И снова резануло ухо искусственное выражение. Не «твой брат, Маша». Сын твоего отца.

Я привыкла к неудобным паузам, но эта была невыносимой.

– Я могу узнать имя сына моего отца? – намеренно громко спросила я.

Все переглянулись, как если бы я спросила что-то неприличное.

– Константин, – ответила тётя Тамара.

Я подошла к мальчику.

– Здравствуй, Константин Евгеньевич. Я Мария Евгеньевна, твоя сводная сестра.

Мальчик не ответил, лишь покосился на стоящую рядом большую полную женщину. Только тут я сообразила, что, должно быть, это его мать, а значит, вторая жена отца.

Женщина положила лапищу на плечо мальчика, словно пытаясь защитить своего птенца. Защитить от кого? От меня?

Тут кто-то из родственников выкинул рывком вперёд руку, и все вздрогнули на этот «зиг хайль» и повернули головы туда, куда показывали пальцы. Я тоже повернулась и увидела высоко, почти под бетонным потолком зала большой экран, на котором загорались фамилии и номера залов прощания. Это напоминало табло в аэропорту и так было к месту метафорично, что я невольно поаплодировала в душе фантазии администрации крематория. Правильно, номера рейсов ТУДА. И не надо миндальничать, что, мол, цинично. Всё верно, в точку.

На «табло» светилось «Келдыш Е. С. Зал № 4».

Моя фамилия. Так странно…

Родственники засуетились, подхватили букеты и направились в конец коридора к двери с табличкой «Зал № 4». Я засеменила следом. Распорядительница в подобающем церемонии чёрном костюме пригласила войти и встать по обе стороны от гроба, уютно выстеленного невероятной белизны шёлковой простыней. Все вошли. Я была последней, пропускала всех, боялась увидеть мёртвого человека… Отца…

…Он оказался красивым. Я стояла и любовалась тонкими чертами лица и не могла поверить, что во мне половина его крови. Он был совсем не похож на покойника – к слову, мне в жизни ещё не привелось бывать на похоронах. Когда умер дед, мне было шесть и на кладбище меня не взяли. Я помню лишь урывками: обильное застолье, мать в нелепом кукольном чёрном сарафане, пьяненький дядя Паша, бабушка Оля в слезах и вереница незнакомых краснолицых людей. Я не боялась покойников, и, наверное, была единственным ребёнком в детском саду, а потом в школе, кого не пугали страшилки про гробы и мертвецов. Моя давнишняя подружка Ленка не верила мне и всё приставала с фантазийными вопросами: «А вдруг покойник придёт с кладбища и постучится ночью в твою дверь?» «Ну и что? – отвечала я. – Пусть входит, я его расспрошу про загробный мир». «А вдруг он за тобой пришёл?» – охала Ленка. «Здорово! Это же приключение!» – искренне убеждала её я. «А если он тебя с собой заберёт? На кладбище!» – не унималась подружка. «Подумаешь! – скептически фыркала я. – Ну прогуляемся на могилку, потом я от него назад домой сбегу». Я вспоминала детство, деда, плачущую бабушку Олю и не могла распознать, что сейчас творится в моём собственном сердце. Вот лежит чужой человек, незнакомый мужчина, и это мой родной отец. И кажется, он сейчас повернёт голову на шёлковой подушке, сотрёт сильной ладонью грим румянца со щеки и скажет: «Не грусти, Машка. Всё хорошо. Мы с тобой ещё наговоримся!»

Все стояли по обе стороны от гроба, казённая женщина произносила какие-то синтетические слова. Я краешком глаза наблюдала за родственниками. Лица сухие, даже скучные. Слёз нет. И задребезжал в голове простой вопрос: а моего отца любили?

Почему-то мне очень захотелось, чтобы любили. Меня не было в его жизни, а его в моей, но то тепло, которое я испытывала в этом холодном зале, распылялось во мне, отогревало душу, стирало обиду на него. Я, наверное, любила бы его больше всех на свете. Такого вот, седого, красивого. Я бы готовила ему по утрам сырники, а если бы он курил трубку, то я набивала бы её. Он бы читал мне новости из газет, возмущался, критиковал всех на свете политиков, ворчал, конечно же, а я бы кивала, пришивала ему отлетевшую пуговицу и чистила бы щёткой его драповое пальто…

Я заметила, что жена наблюдает за мной, и её студенистый взгляд выковыривает мои мысли – прямо изо лба.

– Его не отпевали? – спросила я шёпотом тётю Тамару, стоящую рядом.

– Запретил. Не верил, – ответила она и приложила палец к губам: – Тссссс.

Распорядительница пригласила всех подойти к покойному и попрощаться.

Родственники торопливо цапнули край гроба. Я сделала шаг, и тут в моём рюкзачке предательски зазвонил телефон. Я почувствовала на себе презрительные взгляды всех присутствующих, включая крематорскую даму. Рывком сорвав с плеча рюкзачок, я запустила в его нутро руку и принялась суетно шарить в нём. Где же, ну где же он! Как нарочно, телефон прятался от меня, продолжая надрывно голосить. Наконец я выудила его, мельком успела глянуть на экран – звонил Лёшка – и отключила звонок.

– Какое безобразие, – процедил кто-то из присутствующих.

Прощание продолжалось. Я заметила, что никто не касался губами ни руки, ни лба отца— я видела это в фильмах и подумала, что именно так прощаются. Но все лишь касались кончиками пальцев бортика гроба. Может быть, так в Москве принято? Брат Константин и его мать просто обошли гроб и вернулись на то место, где стояли.

Я была последней. Под взгляды родственников я шагнула к отцу и… поцеловала его в лоб. Единственная среди них всех, кто осмелился дотронуться до него, и убей меня молния, я бы не смогла ответить на вопрос, почему я это сделала.

Церемониймейстерша что-то сказала ещё, подала знак, появились как из-под земли двое работяг и ловко, отточенными движениями, закрыли крышку гроба. Траурная музыка заиграла громче, и гроб медленно опустился под пол.

В сердце забарабанил дождь, заныла душа.

Мы вышли на улицу, и я заметила, что напряжение на лицах родственников сменилось чем-то другим, тоже сумрачным. Тётя Тамара удалилась поставить какую-то печать на бумаге, и без неё удушающая атмосфера в кругу новоявленных родственников оказалась совсем невыносимой. Меня демонстративно не замечали. И, в общем-то, мне на это было наплевать, но тут одна долговязая дама, поддерживающая под локоть жену отца, как если бы та была безутешной вдовицей и собиралась грохнуться оземь в страдальческий обморок, свистящим шёпотом произнесла:

– Маленькая дрянь нарочно поцеловала его в лоб. Нате, мол, смотрите, я дочка. И ведь ни один мускул на лице не дрогнул. Что она из себя тут строит? Я, мол, лучше вас всех.

Внутри меня всё разом вспыхнуло. Может быть, эта жердь не догадывалась, что я всё слышу, хоть я и стояла немного поодаль. И ещё так отчего-то неприятно было, что женщина говорила об отце «он».

Окружающие зашушукались. Я отвернулась и задала себе вопрос: что я тут вообще делаю? Что делаю, мама? С отцом попрощалась, и давай, Машка, дуй восвояси. Эти люди тебе никто.

И – да – я не чувствую зова крови и вообще не понимаю смысла этого выражения. Ощущать себя бедной родственницей из провинции, нагрянувшей на семейный сбор, мне совсем не хотелось, и я решила дождаться из крематорской конторы тётю Тамару, попрощаться и уйти. Времени до ночного поезда – считай, целый день, можно побродить по городу, в котором никогда не была и который так манил меня.

Мужчина в плаще обернулся и махнул мне ладонью, как ковшом. Я сделала над собой усилие, чтобы подойти к их плотному кружку. Но только стоило мне приблизиться, как в голове проснулся бесёнок, и я услышала свой собственный голос, как со стороны:

– Я ничего из себя не строю. Я дочь Евгения Самойловича, хотите вы того или нет.

– А вот мне интересно, – повела острым плечом долговязая дама. – А где ты была, дочь, когда он болел? Когда мы дежурили посменно возле его больницы, а потом дома? А? Может ты…

– А где был отец, когда болела я?

Я тут же пожалела о том, что сказала. Нет, я совсем не хотела выплёскивать обиды или в чём-то обвинять отца, тем более на похоронах. С досады на себя саму я до крови прикусила зык, но, к моему облегчению, дама как будто и не услышала.

– Может быть, – продолжала она, – ты расскажешь нам всем, зачем весь этот спектакль?

– Какой спектакль? – искренне удивилась я.

– Посмотрите, какое у неё неподъёмное горе, можно подумать!

– Девочки, не ссорьтесь, – приторно оскалился мужчина в плаще.

Но тётка не слушала и его:

– А как засветило наследство, так она тут как тут!

Братец Константин зыркнул на меня мелкими глазёнками и отвернулся.

– Леся, не перегибай, – подала голос отцова жена. – Девочка, может, с чистыми намерениями.

– Нет, сестрица, ты из неё ангела-то не делай! Странно, что одна прикатила, без своей горластой мамаши. Так вот, мил-моя, обломись. Всё отписано Костеньке!

– Не надо… – Я попятилась и чуть не упала, зацепившись ногой за какой-то выступ. – Не надо мне никакого наследства!

Мужчина в плаще, подхвативший меня за локоть и не давший упасть, шепнул:

– Не слушайте её, Маша. Леся выпила, и все мы немножко на нервах сегодня.

Я рывком выдернула руку.

– Подавитесь своими деньгами! Я не к вам приехала, а к отцу! К отцу, слышите! И ваше мнение мне совсем неинтересно!

Я резко повернулась и быстро зашагала по дорожке к воротам.

– Маша! – окликнула появившаяся из здания крематория тётя Тамара.

Я не обернулась. В голове сучил ножками в тяжёлых ортопедических ботинках обиженный карлик-ребёнок, задевал подошвами лобные кости, и становилось просто невыносимо. Так невыносимо, мама, что хотелось кричать в голос. Я чувствовала, что слёзы катятся по обеим щекам, а селезёнка бьётся и пульсирует, как если бы я пробежала марафон.

За воротами я остановилась и перевела дыхание. Телефон в рюкзачке надрывался. Наверняка, это звонила тётя Тамара. Я решила не снимать трубку.

– Поплачь, милая! Слеза горюшко баюкает! – услышала я тихий голос старухи, прислонившейся к бетонной опоре ворот.

Я задрала голову, чтобы, и правда, не разреветься, и увидела на сизом лице неба маленькую родинку самолёта.

– Там твой покойничек, на небушке, – пропела старуха, протягивая ко мне сухую пятнистую руку.

Я нащупала в карманчике рюкзака мелочь и положила в её вогнутую чашечкой бурую ладонь. Старуха запричитала, на одной ноте заунывно выпевая благодарственный речитатив, я же метнулась от ворот прочь. Хотелось закрыть руками уши, чтобы не слышать её, но мозг, как губка, впитал её протяжные липучие слова, и даже спустившись в метро я всё ещё слышала их, и никак, никак было не вытравить её механический голос. Он смешивался с голосом, объявлявшим в вагоне станции, и с гомоном пассажиров, и я чувствовала, что схожу с ума от этой патефонной пестроты.

Я вышла в центре и долго бродила по старым московским улочкам, с потоком и против потока, заглядывала в окна и витрины, слушала звуки города, читала рекламу. Слоняться бездумно, без маршрута, оказавшись впервые в Москве, было непозволительной роскошью. Я подошла к тумбе со светящейся картой и, с радостью обнаружив, что нахожусь недалеко от Кремля, зашагала к Красной площади.

Да, там было всё так, как я и воображала себе по кино и фотографиям. Только масштабы оказались другими: в реальности Красная площадь больше. И Мавзолей больше. И расстояние от Воскресенских Ворот до собора Василия Блаженного тоже намного больше. Или же это специальная демоверсия для туристов – чтобы ахнули, присвистнули и разъехались по своим провинциям «продавать» Москву как огромный такой агрегат, ни с чем не сравнимый. Столица. Headquarters. А ты – маленький термит, и в твоей картине мира всё по-другому.

Промерив ногами Красную площадь по всему доступному периметру (чтобы запомнить), я направилась в Китай-город. Запищал телефон – я посмотрела на экран: снова Лёшка. Не тётя Тамара.

И не Белка.

Я сбросила звонок, не хотелось сейчас говорить, да и архаичное понятие дороговизны роуминга не давало наслаждения от пустой болтовни. Возможно, тарифы сейчас другие, я отстала от информации. Но привыкла считать копейки, а телефон последнее время съедал очень много.

Мне стало досадно, что я думаю о деньгах. Мысли про деньги токсичны. Вот, казалось бы, впустишь в мозг одну хворую мыслишку про экономию и подумаешь всего-то секундочку, а осадок чуть ли не на весь день. И потом злишься на себя и не знаешь, как вытравить послевкусие. А никак.

Только если потратить деньги на что-нибудь хорошее. Клин клином.

И, увидев вывеску магазина детских игрушек, я бодро толкнула дверь.

В чебуречной улыбчивая девушка-официантка с розовыми волосами принесла мне волшебство: полумесяц дымящегося чебурека и вкуснейший кофе. Бирюзовый плюшевый дельфинчик смотрел на меня чёрными пластмассовыми глазками, лёжа на столике, и напоминал мне меня саму. Непонятного нереального цвета, странной – слишком горбатой – формы, с серебряным тряпочным плавником, больше похожим на дешёвую принцессину корону, и выпуклым лбом с белым пятном витилиго, плохо прошитым по краям.

Я купила его для Славика. Вернусь в Питер, поеду в Сланцы, в детский дом, попрошу нянечку передать. Без объяснения, от кого. Просто от девушки, похожей на этого лобастого дельфина.

С мыслями о Славике в душу влезло что-то несветлое. Я засунула дельфина в рюкзачок и попыталась прогнать мысли прочь, но попробуй тут не думать, как говорится, о жёлтой обезьяне. Извилины силились нарисовать, какой он, что любит, какие каракульки выводит фломастером на тетрадном листе, какой принт на его футболочке, какие сказки обожает. Какие, какое, какая… Какой он сам, отпрыск моей Белки?

Розоволосая официантка споткнулась обо что-то рядом с моим столиком, и гора тарелок с её подноса полетела на пол. Единственная чашка, сидевшая на тарелках как вишенка на торте, разбилась вдребезги, и я мысленно поблагодарила её за это. Не хватало мне ещё панической атаки!

Девушка обречённо вздохнула, как если бы ожидала, что уронит поднос, и наклонилась подобрать осколки. Я встала и принялась ей помогать, чем вызвала её немалое удивление. То есть, разбить тарелки – обычное дело, а чтобы кто-то помог – не сходится пазл в её розовой голове.

– Да я сама… Ой, спасибо!.. – затараторила она. – Второй год работаю здесь, бью посуду, судьба такая, криворукая я, но посетители ни разу не помогали, ты первая. Наверное, ты светлая?

Она подмигнула мне.

– Второй год изводить посуду и умудриться не быть уволенной? Да это ты светлая!

Мы обе засмеялись и тут же осеклись под колючим взглядом менеджера, вышедшего в зал на звук. Девушка засуетилась и упорхнула, держа осторожно поднос двумя руками, хотя логики в этом не было никакой.

Я снова вспомнила Белку, её лёгкость и смех. Стало тошно. Я прошлась по Солянке и вышла к Хитровке. Казалось, с момента утренней встречи с Женей прошла вечность. Не меньше, мама.

Близилось к шести вечера. До ночного поезда оставалась ещё прорва времени. Ноги гудели, силы были на исходе. Я присела на краешек уличной скамейки и поняла, что уплываю – за последние двое суток я спала всего несколько часов. Скамейка забирала тепло, было зябко и неуютно, я сделала над собой неимоверное усилие – встала, похлопала себя по щекам, как в плохом кино, и потрясла головой, надеясь прогнать сонный морок. Надо вернуться к метро, доехать до вокзала и, если повезёт, упасть в кресло в зале ожидания (если он, конечно, существует) и подремать хотя бы пять минут.

У знакомого перехода, где утром стоял Женя, я открыла рюкзачок, запустила в его нутро руку и…

…И окончательно проснулась.

Присела на отполированный гранитный выступ, не обращая внимание на толпу, которую всасывало равнодушное к часу пик метро… и замерла. Сердце тоже замерло.

Кошелька не было.

И не было телефона.

Я вытряхнула из рюкзачка содержимое: косметичка, зубная щётка, дождевик, шорты и майка для ночёвки в поезде, книга Апдайка, распечатка черновика текста, плюшевый дельфинчик… Всё.

Я рванула по только что пройденному маршруту, хотя и со стерильной ясностью понимала, что это бесполезно. Вот та самая скамейка. Сейчас на ней примостилась компания встрёпанных парней с банками пива. Может быть, я всё-таки заснула и не заметила, как кто-то присел рядом и вытащил телефон с кошельком? Только этого не хватало!

– Чо вылупилась? – хрюкнул один из пивохлёбов.

Я повернулась и, ускоряя шаг, направилась к чебуречной.

– Что ищешь? – спросила меня всё та же розоволосая официантка, заглянув вместе со мной под столик, за которым я недавно сидела.

– Я потеряла кошелёк. И телефон, – с трудом выдавила я.

– Нам не передавали. – Она сочувственно посмотрела на меня. – Может, в транспорте подрезали?

Я покачала головой – голова весила центнер, наверное, и то, что в ней сейчас тикало, казалось, было слышно девушке. Что делать? Что же делать, мама? Билет на поезд был в кошельке. Стоило положить его отдельно, да хоть в карман комбинезона. Это мы ещё с Лёшкой когда-то разрабатывали план на случай внезапного грабежа: кошелёк отдельно от телефона, паспорт – отдельно от всего остального, лучше – во внутреннем…

Паспорт! Я рывком открыла рюкзак и снова перерыла весь свой нехитрый скарб. Зачем-то заглянула даже в косметичку. Паспорта не было.

– Хреново, – скривила гримасу девушка.

Её тут же позвали отнести за другой столик заказ, и она упорхнула. Когда появилась снова, в её руке была дымящаяся чашка с кофе.

– На, выпей. От заведения.

Я хлебнула. Обожглась.

– Осторожнее! Горячий! – Она подала салфетку. – Как тебя зовут?

– Маша.

– Меня Аня. – Она показала на хромовый прямоугольничек с именем, криво прицепленный к форменному переднику. – Когда я в Москву приехала, у меня в первый день тоже телефон вытащили. Обидно было. Я на него копила долго…

Я почувствовала, что стало жарко, – может, от кофе, а может от нервов.

– В полицию надо. Хотя не найдут. Смешно надеяться.

– Смешно, – кивнула я.

– Паспорт, может, подкинут куда. Но вряд ли.

Я устало пожала плечами и отвернулась.

– Школьница? Студентка?

Я возмущённо мотнула головой, отреагировав на «школьницу» и закашляла, подавившись глотком кофе.

Аня похлопала меня по спине.

– Я дам тебе карточку, там осталась пара поездок. Не хнычь. Всякое бывает. Особенно в Москве.

– Спасибо тебе, Ань. Но я не москвичка. Я из Питера. Билет тоже свистнули, он в кошельке был.

Её окликнул парень у стойки, Аня махнула розовой чёлкой и скорчила ему гримаску – мол, подожди.

– На, позвони своим. – Она протянула мне телефон с ярким брелоком-кроссовкой.

За соседними столиками, как нарочно, раздалась многоголосая трель рингтонов, посетители синхронно полезли в карманы.

Я с надеждой схватила телефон и тут же нервно засмеялась.

– Слушай… А я и не знаю ни одного номера…

Это была правда. Мы так ускорились вслед за летящей на всех оборотах планетой, что не успели продумать важную штуку: что делать, если у тебя исчез телефон? Что делать-то???

Ни одного номера, даже самых близких людей, не вспомнить, не выкорчевать из забитой ненужным мусором башки, ни одной цифры после восьмёрки и девятки…

– Совсем ни одного?

Я помнила только свой номер. Набрала его: абонент недоступен.

У Белки номер был запоминающийся, она сама хвасталась. Но нет… Девять два один… А что дальше? Я даже не потрудилась запомнить название её фитнес-центра, ведь что может быть проще – позвонить, попросить телефон тренера по йоге Закревской.

И, о господи! Да разве я позвоню ей? После всего, что произошло?

Мама? Нет, память не держит цифр.

Я отхлебнула кофе.

Бабушка! У неё нет мобильного, только городской. Я с надеждой посмотрела на экран смартфона и положила телефон на стол. Нет. Кроме кода Екатеринбурга, ничего не всплывало в памяти. Да и что я скажу ей? Вышли, мол, денег на билет? Куда вышли? Да и есть ли у неё деньги? Для начала надо будет снова долго пояснять, какая Маша звонит. Да и бабушка Оля до того боится мошенников разного сорта, особенно телефонных, что надеяться на продолжение разговора бессмысленно. Единственный вариант – попросить у неё мамин телефон. Но, опять же, бабушкиного номера-то я не помню…

– А в Москве у тебя кто-нибудь есть?

Я вспомнила тётю Тамару с новоявленной роднёй и слабо улыбнулась:

– Никого.

– Ну зачем-то ты приезжала?

Я посмотрела на Аню. Ей лет двадцать-двадцать два. Белкина ровесница. Прие́зжая, шустренькая, вертится в этой Москве как может. Наверняка экономит каждый рубль. Работает в этой чебуречной, а днём, скорее всего, учится. Своих забот, небось, полная котомка.

– А если объяснить начальнику поезда, что билет был куплен, но…

– Не прокатит, – Аня усмехнулась и посмотрела на меня, как на неразумного ребёнка, – без паспорта даже разговаривать не станут. Иди в полицию.

Я так отчаянно замотала головой, что Аня взглянула на меня с подозрением, но вопросов задавать не стала.

– Тогда давай, вспоминай, кому можно позвонить.

Про полицию она была права. Я не понимала, почему так отчаянно не хочу идти в отделение: ведь я не преступница, не наркоманка, не проститутка. Просто подсознательно чувствовала, что бесполезно. Да и что они сделают? Выдадут справку и купят билет на поезд? Смешно.

Я не очень переживала из-за потери загранпаспорта – у него срок заканчивался в следующем месяце. Телефон было жалко, но он старенький, мозги глючат. Кошелёк? На карточке оставалось четыреста рублей, наличными – около тысячи. Не бог весть какое богатство. Билет жалко.

Только бы добраться до Питера!

– Я дам тебе немного денег, сколько есть, но ночевать позвать не могу, я с тёткой троюродной живу. Она такая стервь… Слушай, а может, в институт твой позвонить. Где ты учишься?

– Работа! – с надеждой выкрикнула я. – Работа! Надо погуглить! «Дельта Лайф»!

Анины пальчики забегали по экрану смартфона, и через несколько секунд она показала мне телефон моей конторы. Я надеялась застать Марианну Витальевну. Как же я сразу не догадалась позвонить в офис!

Но ни Марианны Витальевны, ни вообще кого-то другого я, к своему нескрываемому разочарованию, не застала. Сладкий голос нашего автоответчика промурлыкал:

– Здравствуйте! Вы дозвонились в страховую компанию «Дельта Лайф». Мы работаем с девяти до восемнадцати…

Я нажала на отбой и взглянула на часы, висевшие на стене напротив. Без двадцати восемь. Застать кого-то из коллег было нереально. Даже если кто и остался в офисе, то трубку за секретаря ресепшн точно не снимет.

Давай, Машка, думай, ты же умная!

Лёшкина работа. Как там у них фирма называется? Какой-то мост… Чёрт!

– Ань, погугли, пожалуйста, финансовую фирму с названием «что-то там мост».

Аня нырнула в телефон и присвистнула:

– Да у вас в Питере «мостов», как блох на Шарике.

Я взглянула на выведенные ею на экран перечень компаний и, пробежавшись по названиям, увидела «Финансовая компания “Петербургский Мост”».

– Точно! Она! Там должны работать до ночи, Лёшка часто задерживается.

– Лёшка – твой парень?

– Друг. Но он поможет. Если, конечно, мы дозвонимся.

Я набрала номер. Началась тягомотина с колл-центром:

– …если вы знаете номер абонента, нажмите его в тоновом режиме;

– …если у вас такой-то вопрос, нажмите два;

– …если сякой-то… три;

Нервы были на пределе, когда наконец-то я услышала живой уставший голос оператора.

Но и здесь меня ждало разочарование. Девушка несколько раз переключала меня по Лёшкиному добавочному, но он не отвечал, и звонок возвращался ей. Я никак не могла убедить её дать мне его мобильный. Аня наконец вырвала у меня трубку и начала наезжать на ни в чём не повинную операторшу:

– Да поймите же вы! Тут его подруга. Родственница, считай. В Москве! Обокрали её! Ну не будь жлобиной, дай его мобилу, ну очень надо! Что ты, не человек?

Девушка-оператор стояла насмерть. Аня с досадой нажала на «отбой», и мне почудилось, что она сейчас швырнёт телефон куда-нибудь в стену или окно.

– Не… Она, конечно, права. Ну прикинь, Маш, каждому, кто попросит, раздавать личные номера сотрудников. Он кто там у тебя? Финансист? Во-во. Я б на его месте убила эту секретутку, если б мой телефон кому дала.

Аня посмотрела на меня, и внезапно пришедшая мысль зажгла её глаза. Она снова набрала телефон Лёшкиной фирмы.

– Девушка, давайте сделаем так. У вас же должен быть телефон Алексея Матвеева? Вы позвоните ему, дайте этот номер, пусть срочно на него перезвонит.

По Аниной белозубой улыбке я поняла, что операторша – не сразу – но согласилась.

Аня вспорхнула, принесла мне ещё чашку кофе и понеслась разносить заказы посетителям, которых, впрочем, было мало, несмотря на самый прайм-тайм и удачную локацию их чебуречной.

Минут через десять она подлетела ко мне и скорчила кислую гримасу.

– Никто не перезванивает. Странно… А вы не ссорились?

– Нет… – Я пожала плечами.

Аня снова набрала номер «Петербургского моста».

На этот раз нам ответил только робот, предложив набрать добавочный искомого абонента. На оператора переключения не было…

– Ушла домой, сучка! – Аня посмотрела на меня с жалостью.

– Ладно, Ань. Спасибо тебе. Светлый ты человечек. – Я встала из-за стола.

– Ты куда?

– В полицию пойду.

Я соврала. Ни в какую полицию я идти не собиралась. Просто было невозможно дальше мучить своими проблемами ни в чём не повинную девчонку с розовой чёлкой. И так сделала для меня, что могла.

– Точно? – подозрительно покосилась на меня Аня.

Я кивнула, пожелала ей скорейшего окончания смены без битых тарелок и направилась к двери.

– Стой!

Я обернулась.

– А в соцсетях ты есть?

Мой профиль на «Фейсбуке» она нашла очень быстро. Что ни говори, не так много девиц с фамилией Келдыш в Петербурге. Но и здесь нас ждало разочарование. Список моих друзей был закрыт. Я и не помнила, что поставила все ограничения, какие только возможны. Пароля от своего аккаунта я, как ни силилась, вспомнить не смогла.

Какая ты, к чёрту, умная, Маша Келдыш? Что толку, что ты знаешь наизусть стихи Китса в оригинале, помнишь порядок глав в макиавеллиевском «Государе», формулу гексабромбензола и можешь по смутной картинке отличить любого из четырнадцати видов мелких богомолов семейства Amelidae? Ты полный ноль, Маша Келдыш, потому что простой комбинации из букв и цифр, которыми твой мозг вундеркинда нафаршировал пароль к соцсетям, ты вспомнить не в состоянии.

– Не, этот тоже не подходит. – Аня разочарованно пялилась на меня, ожидая, что меня посетит озарение. – Точно там слово «архилохус»? Что хоть это за хрень такая?

– Птичка из семейства колибри…

Аня посмотрела на меня с недоверием.

– Бесполезно. Раз двадцать уже пробовали. Почему бы тебе было не запаролить воробья?

Действительно, почему? У меня не было ответа на этот вопрос.

Я снова повернулась к двери:

– Пока, Ань. Ещё раз, спасибо тебе.

Я вышла на улицу. Куда мне было идти, я не представляла. Московское небо висело низко, чуть накренившись, и подсвечивало само себя – нет, не звёздами – отсветом большого города. Окна в домах напротив горели перепелиными яичными желтками – маленькие меточки-одуванчики на тёмных фасадах. За этими окнами сейчас готовят ужин, читают детям сказки, занимаются сексом, строят планы на завтра. А я стою здесь, и у меня нет ужина, сказок, секса и планов на завтра. Мне хочется сказать себе: «Машка, не хнычь. Всё будет хорошо», но я сама настолько не верила, что всё будет хорошо, что даже солгать убедительно самой себе не смогла.

Дверь чебуречной позади меня распахнулась, и я снова услышала Анин голос:

– Давай твоего друга найдём на фейсбуке? Хотя… Матвеевых, конечно, как грязи…

Я не сразу поняла, что внутри во мне что-то вспыхнуло.

– Мирон Платонов… Можешь найти Мирона Платонова? Он питерский, но живёт в Москве.

Сердце заходило ходуном. Я понимала, что если и было что-то более абсурдное в сегодняшнем дне, так это то, что Аня сейчас искала Мирона. Моего Мирона.

– О! Не вот этот?

Аня показала мне экран. Мирон с фотографии улыбался тепло и солнечно. Я кивнула.

– Профиль открыт. Вот умница. И симпомпон такой. Секси. Сразу надо было на него выходить. Ну что, пишем ему или звоним?

– В смысле «звоним»? – не поняла я.

– А ты что, не знаешь, что по фейсбуку можно звонить? Или до вас в Питере цивилизация не дошла? Фейсбучина – такой же мессенджер, как и все другие.

Я не успела переварить Анины слова, как услышала гудки, поставленные на громкую связь.

В горле у меня пересохло.

– Да? – вдруг раздался голос.

ЕГО ГОЛОС.

9

Мирон стоял в полуметре от меня и кивал в такт шустрому Аниному щебетанию. Я смотрела на него и медленно уплывала куда-то в заповедную даль – туда, где «море волнуется раз», прозрачное бирюзовое море, которое я не видела никогда, и вельветовые спины дюн, и золотисто-лиловые цветы у самых ног. И корабль с крыльями-парусами вдали.

Мир был нереальным, набросок к фэнтези, а вот Мирон – до невозможности настоящий. Я тонула в его серых глазах, как в проруби, и всё пыталась понять: неужели он живой человек, а не плод моего творческого заскока. Выпуклые скулы, угольно-чёрные, чуть вьющиеся волосы, родинка на левом ухе, приталенная рубашка, хвост татуированной ящерки выползает из-под ворота. Он такой, каким я его срисовала из виртуальной вселенной, и он сам – моя вселенная. Вот, протяни руку, и можно дотронуться до него, реального, тёплого, живого. Я и не думала, что это так просто: взять и позвонить тому, кого любишь. И все проблемы станут мизерными, не больше соринки, да и какие проблемы – подумаешь, обокрали! Я готова была расцеловать вора за то, что сделал возможной нашу встречу, что свёл в один узел миллионы запутанных нитей, что столкнул наши орбиты, раскрутил, развернул и заставил их течь по одному желобу. У меня даже закружилась голова от трезвой хрустальной очевидности этого момента.

– Ну и правильно, что позвонили. – Мирон подмигнул мне, и в животе у меня зашевелился горячий кактус. – Мы своих в беде не бросаем.

От этого «своих» мне стало уютно и спокойно, и сердце, колотящееся так громко, что его слышала вся Хитровка, наконец-то начало успокаиваться. Я почувствовала, что могу внятно выражать мысли.

– Мирон… – Нет, поторопилась, осмысленно не очень могу. – Мирон… Идея позвонить вам была безумна, но в Москве у меня…

– Да-да, я уже выучил, – он улыбнулся и кивнул Ане, – никого в Москве. Не печальтесь, решим уж как-нибудь вашу проблему. Да и не проблема это, на мой взгляд. А в полицию, и правда, бессмысленно. Ну что, пойдём?

– Куда? – Я по-идиотски хлопнула ресницами.

Ну не дура ли ты, Машка? Какая тебе разница, куда, если позвал ОН? «Слишком умная», разрази тебя!..

– Довезу, посажу на поезд. У меня знакомый работает проводником, устроит и без паспорта.

Он сказал это Ане, как если бы я была маленькой, а он просил у неё разрешения. Аня кивнула и подала мне рюкзачок.

Господи, мама, так я и есть маленькая.

Сейчас Мирон возьмёт меня за руку и поведёт… куда? Да куда угодно!

Но за руку он меня не взял, лишь помахал Ане и направился к серебристому «Хёндаю», нагловато раскорячившемуся на тротуаре (парковочных мест вокруг чебуречной не оказалось). Я смотрела на его спину и даже не удивлялась: вот он идёт, не рядом, а чуть впереди, а я семеню сзади, как восточная жена. И он уверен в том, что семеню, отстаю лишь на шажок.

Как всё оказалось просто. Даже немного не по себе от такой простоты.

В машине было жарко. Меня чуть мутило от пафоса метафор, втиснувшихся в голову за последние пятнадцать минут. Его глаза… Как там? Лучистые? Я, наверное, никудышный писатель, потому что в жизни думаю штампами и банальностями. Орбиты столкнулись… Ужас! Напиши я так в тексте, саму бы стошнило.

Я не понимала, почему в голову лезет всякая чушь. Это ведь так недостоверно: Машка, Машка, ты сидишь в машине с парнем своей мечты, шансы встретить которого в реальной жизни чуток приподнялись над абсолютным нулём, и перекатываешь в голове всякую хрень. Ты нормальная, Машка? Ответ: нет.

Но о чём думают в этот момент НОРМАЛЬНЫЕ ЛЮДИ, я совсем не представляла. Как несправедливо, что мы тупеем в самые главные моменты жизни!

Вдруг вспомнилось, что не попрощалась с Аней, даже телефона её не спросила. Я поклялась себе, что найду её в «Фейсбуке», напишу. А то и выгуглю адрес этой чебуречной и пришлю ей в подарок что-нибудь питерское: магнитик с поребриком, футболку с принтом разведённых мостов, чашку с худыми орущими котами; а на бланке в графе «Адресат» так и напишу: Ане, девушке с розовой чёлкой. И номер ей свой оставлю, и она непременно перезвонит, а потом сядет в ночной поезд, прикатит в Питер, а я покажу ей город. Так покажу, как не показывает ни один гид. И расскажу ей всё-всё: и как выдумывала Мирона, как писала ему, как он столкнул нас с Белкой лбами, и как я влюбилась в него. Всё-всё ей расскажу… И как мы поцеловались у вагона поезда… И потом… Потом?..

– Ну что, грустноглазая? Печалишься о розоволосой подруге? – сказал Мирон впервые за то время, пока мы выруливали на какой-то большой проспект.

– Вы телепат, – выдавила я.

– Давай на «ты»?

Я кивнула и не смогла скрыть улыбки. Он посмотрел на меня с лукавым прищуром.

– А я помню тебя. Ты была в моих друзьях на фейсбуке, потом удалила меня. Видно, чем-то провинился перед тобой.

– Да нет! Вы… Ты…

– Не надо. Не оправдывайся.

Он вытащил сигарету и открыл окно.

– Не возражаешь?

Я замотала головой, хотя курево не выносила. Дым его сигареты, заползающий в салон, пока мы стояли на светофоре, оказался сладковато-тошнотворным, я не удержалась и закашляла. Этот запах был из какого-то другого текста, не моего. Не его, не Мирона, запах.

– Ну всё, всё. Извини. – Мирон затушил сигарету и придавил окурок в пепельнице-черепе, прикреплённой на торпеде.

Эта черепушка тоже никак не укладывалась в тот образ Мирона, который жил в моей голове. И как же мысленно я себя отругала – за то, что цепляюсь за выдуманную химеру, а он, Мирон, сидит рядом – живой, родной. И у него, живого, есть дурацкая пепельница-череп в машине, и он курит, и, возможно, сегодня был не самый удачный его день, но открытое сердце не позволило остаться равнодушным к беде чужой девчонки.

– Так мы с тобой, выходит, земляки?

– Выходит.

– Тебя встречают в Питере?

– Нет. Никто и не побеспокоится, если я не приеду этим поездом. Разве что, завтра надо быть на работе.

– А кем ты работаешь?

– Да так. Никем. Секретарём. Но вообще-то я писатель…

Я немного подавилась словом «писатель». Мирон с интересом посмотрел на меня.

– Ну-ка, ну-ка, поведай, что ты пишешь?

Московские вечерние пробки – благодарное время для рассказа о ненаписанных книгах.

Я говорила и говорила, и не могла остановиться. И про книги о единорогах, и про работу, и про неоконченный роман. А вот про Белку язык не повернулся рассказать.

– Так что? Тебя правда никто не ждёт?

Мне вспомнилось, что когда-то я вывела формулу абсолютного одиночества: это если, допустим, ты летишь на самолёте, и тот вдруг разбивается, и вот проходит три дня, а твой труп так никто и не востребовал. Мама? Она узнает позже. Мы же не созваниваемся каждый день. Ей в голову не придёт волноваться, приземлилась ли я, да и новости по телевизору она не смотрит. Марианна Витальевна? Ну пару раз позвонит на отключённый мобильный, подождёт недельку, а потом даст распоряжение отделу кадров уволить меня за прогул и нанять другого секретаря. Белка?.. Теперь мы совсем чужие. Я с отчаянной горечью подумала о том, что и Белка не востребует мой труп, хотя о катастрофе, возможно, узнает первая – просто по закону жанра. На кой ей сдался он, мой труп? Что с ним делать? А хоронят Маню Келдыш пускай родственники…

– Не может быть, – Мирон повернулся ко мне, и от его взгляда задёргалась моя измотанная душа, – не может быть, чтобы о тебе совсем никто не беспокоился.

– Клянусь!

– Для такой юной особы, как ты, Машенька… Можно, я буду звать тебя не Машей, а Машенькой? Тебе так подходит это имя.

Я кивнула, но внутри меня сжалась пружина: ни мама, ни отчим, ни бабушка никогда меня так не называли. Лёшка тоже. Никто. Никогда. Возможно, меня так звал отец, ведь что-то откликается во мне на «Машеньку». Но отца уже не спросишь.

– Так вот, – продолжил Мирон, – для такой юной особы одиночество просто органически противопоказано.

– Ну… А ты… – Я не нашла слов спросить, одинок ли он. Вот сейчас он скажет, что его ждёт девушка.

Я вспомнила ту девицу из сети с ником Парашютистка, и мне стало жарко.

– Одиночество, Машенька, это когда тебе звонит банк, а ты звонишь на шлагбаум. И больше входящих и исходящих вызов нет. Я утрированно говорю, конечно. Но ты поняла. Ты же писатель.

Я поняла. И от этих его слов совсем зашлось, затрепыхалось моё сердце. Если бы я жила в девятнадцатом веке, я бы заломила руки и ответила бы ему, непременно начиная каждую фразу с «О»: «О, как я вас понимаю!», «О, как мне близко то, что вы сказали!» «О, как же я вас люблю!».

– Понимаю, – как можно более бесцветно сказала я.

Мы встали в хвост вереницы машин на подъезде к Площади трёх вокзалов. Ещё немного, и моя сказка закончится. Мирон посадит меня на поезд, помашет рукой, как в сентиментальном кино, и я уеду. А потом буду выдумывать тысячи поводов отблагодарить его… И придумаю, конечно, – не сомневаюсь. Но как же мне пережить расставание с ним – не книжное расставание, а настоящее?

– А о чём ты пишешь сейчас?

Я задумалась. Мы с Белкой, когда начали работать над романом, условились никому не говорить о сюжете до момента его окончания. Мы суеверны. Были. Но ведь Белка сама нарушила табу, послав издателям синопсис… и… возможно, сама роман и дописала. Без меня.

– Не хочешь, не говори, – сказал Мирон и снова закурил. – Не доверяешь мне?

– Нет-нет! Просто… У нас, писателей… – Я снова подавилась словом «писатель». – У авторов… Примета такая: финал незаконченной книги не рассказывать никому.

– Что за глупое суеверие? Ты язычница?

– Нет, но… Так уж повелось… Это не я, это ещё классики придумали.

– Как в поговорке: «дураку и начальнику полработы не показывают». Так я же не дурак и не начальник, Машенька.

– Но книга ещё не завершена, не допридумана…

– Так вот сейчас и завершим, допридумаем. А?

Он посмотрел на меня, и от серых его глаз завыло в сердце. Я набрала полную грудь воздуха и предала нашу книгу.

Пересказывать оказалось довольно просто, ведь я месяцами жила в романе, не выныривая на поверхность. Я знала каждый поворот, каждый затык, каждую сюжетную линию и каждое слабое место. Я говорила и осознавала, как же я соскучилась по нашему тексту, как бесконечно давно не писала, как я истосковалась по нему. Я слышала собственный голос и знала – она, книга, мне этого не простит. Но, словно скальпелем по живому, я резала дальше – убивала, расчленяла свой текст, а с ним и себя.

– Как вы назвали героя??? – Смех Мирона меня вернул в реальность.

– Ну… А как ты думаешь, мы с тобой познакомились?

Честнее было бы сказать: «как я с тобой познакомилась». Мирон-то, по сути, к знакомству со мной отнюдь не стремился.

– Так-так… Значит, вы с соавторшей из меня сделали убивца? Ну, девчонки, даёте! И чем всё кончилось?

– Пока ничем. Мы конец не дописали.

– А сама как думаешь?

– Не знаю. – Я пожала плечами.

– Расскажи ещё. Мне интересно.

Я вдруг вспомнила, что захватила с собой черновик ключевого эпизода – того самого, с правками красной ручкой.

– Я могу тебе почитать, – почти выкрикнула я, не в силах сдержать радость.

– Давай.

И кто это сказал, что недописанные книги любят тишину? Совсем нет. Вот он, мой самый первый и дорогой читатель, и как же можно удержаться и не прочесть ему? Облаченный в голос, услышанный дорогим человеком, текст станет живым, обретёт дыхание, раскроет душу. Разве нет?

Я взяла с заднего сиденья рюкзачок и вытащила изрядно помятые листки.

– Ух, ты! Сколько у тебя пометок! Да, творчество – дело нелёгкое.

Он сказал это просто и тепло, и я пожалела о том, что у меня был с собой только небольшой фрагмент.

За время моей читки Мирон не проронил ни слова. Напряжённо смотрел на дорогу, внимательно слушая. Я украдкой поглядывала на него, пытаясь угадать, нравится текст или нет. Не успела я дойти до эпизода с ножницами, как Мирон резко перебил меня:

– Почему ты назвала героиню Катериной?

Я ожидала какого угодно вопроса, только не этого.

– Ну… Просто так.

Мирон взглянул на меня холодно и остро.

– Меня же вы не выдумали. Нашли в сети. Её тоже нашли?

Я молчала, тупо глядя на пепельницу-черепок.

– Нашли?

– Да нет. Она как-то сразу придумалась. А Катерина – имя распространённое. Мы и хотели, чтобы героиня была обычной девчонкой.

– Обычной девчонкой? – Мирон сделал резкий манёвр и затормозил у площади, включив «аварийку»; помолчав несколько секунд, он повернулся ко мне и ласково произнёс: – Надо же, я впервые познакомился с настоящим писателем.

– Ну… Настоящим – это сильно сказано.

– Я имею в виду – живым.

И дотронулся до моей руки. Кожу сразу обожгло, я разжала сомкнутые пальцы – так, чтобы коснуться ими пальцев Мирона. Он чуть наклонился со своего сидения и плечом прислонился к моему плечу. В его глазах плясали бесы.

– Ты очень талантлива, Машенька. Ты сейчас читала с листа, и это было так здо́рово. Я отныне твой самый верный читатель. Ты ведь подаришь мне книгу с автографом?

Он ещё немного приблизился, и меня охватил ужас предвкушения – вот сейчас он меня поцелует. Ещё доля секунды, и я, мало соображая, прикрыла веки.

Но поцелуя не было. Глупее почувствовать себя, наверное, невозможно.

Я моргнула и сделала вид, что в глаз попала соринка. Мирон продолжал лукаво смотреть на меня, но, в его взгляде появилось нечто новое. Ни холодное, ни тёплое – новое.

И я поняла: он с любопытством меня изучает.

– Мы здесь припаркуемся? – спросила я, чтобы как-то уйти от неловкого момента.

– Нет, здесь же знак висит «Солянка заборщена». – Мирон засмеялся и начал медленно выруливать. – Вспомнил. Сегодня же чётное число. Вот беда! Мой приятель-проводник работает по нечётным числам.

«Как в парикмахерской», – подумала я.

– Ты голодная?

– Нет, я в чебуречной поела.

– Я голоден. Поехали питаться.

Он резко нажал на газ, подрезав нервный уазик, и нас окатили крякающим матом клаксона.

– Что же делать с билетом? – тихо спросила я.

Мирон не отвечал, сосредоточенно прорываясь в крайний левый ряд и цедя смешные проклятья тем, кто не хотел пускать. А я и не хотела услышать ответ.

Мы угнездились в маленьком грузинском ресторанчике неподалёку. Мирон предложил взять мне вина, но я честно отказалась, объяснив это тем, что одна не пью, а он за рулём. Дымились манты на тарелке, и золотистые ломти хачапури пахли так невероятно, что я вдруг ощутила себя солнечно-счастливой. Это ведь так неподъёмно тяжело, мама: когда тебе постоянно недостаёт счастья. Вроде бы есть оно, а вот не-до-ста-ёт, и мир от этого неполон: какой-то тусклый, шершавый, заусенчатый.

Мирон говорил о Москве, о том, что скучает по Петербургу, вспоминал Фонтанку и Чернышёв мост, рядом с которым когда-то жил, и мне было так хорошо от его голоса, что я плавилась и по забытой детской привычке загадывала: вот если сейчас из дверей появится официант и у него будет поднос в левой руке, у нас с Мироном всё случится…

– Сколько тебе лет, Машенька? Ты выглядишь такой юной.

До боли не хотелось по тысячному разу пересказывать историю, что мне восемнадцать, но я вундеркинд, и школу закончила в пятнадцать, сейчас учусь во втором по счёту институте, и не надо, пожалуйста, на меня смотреть, как на ребёнка.

– Уже всё можно, – заговорщицким шёпотом произнесла я, и мы оба засмеялись.

Мне хотелось сказать: «Как я люблю твой смех, люблю давно!»

Подошёл носатый официант с подносом в правой (не левой!) руке и поставил перед нами блюдце с пахлавой.

И именно в этот момент мне почему-то вспомнилось, что сегодня нечётное число.

Значит, друг-проводник на работе. Но объявить об этом Мирону означало убить нашу сказку, так и не дав ей свершиться. В голове было пьяно-пьяно и без вина, и я, взглянув в серо-серебристые глаза Мирона, догадалась: он сам не хочет, чтобы я уезжала. Спросить, что мы будем делать дальше, не поворачивался язык.

Мирон взял салфетку, вынул ручку и написал: «Что мы будем делать дальше?». Потом пододвинул салфетку ко мне и подмигнул. Я взяла ручку и вывела: «Не знаю». Посмотрела на него и приписала: «Придумай что-нибудь». Он улыбнулся, пододвинул к себе салфетку, и когда вернул мне, там было написано: «Мы с тобой придумаем вместе».

Мы с тобой!!!

Я пожала плечами, светясь от счастья так, что, казалось, на нас оборачиваются едоки за соседними столиками и щурят глаза. Но рот мой предательски выпалил:

– Может быть, погуляем по Москве, а наутро уже будет нужное число, и ты посадишь меня на правильный поезд?

– У меня идея получше. Поехали за город! Постоим на берегу Клязьмы, подышим простором. У меня ключ от дачи друзей. – Он помедлил и осторожно добавил: – Там шесть комнат, выберешь себе любую.

Я заворожённо молчала.

– Или боишься меня?

– Ничуть! – поспешно выдохнула я. – Поехали!

Даже дыхание остановилось – так было хорошо. Настолько, что захотелось сию минуту услышать Белкин голос.

Белочка, родная моя, я не сержусь. Я люблю тебя. Моя жизнь за три последних часа повернулась на сто восемьдесят градусов. Напротив меня сидит любимый человек, и я ему нравлюсь. Мы едем на дачу, и, чёрт возьми, я не упущу этот шанс, несмотря на то, что опыта с мужчинами у меня с гулькин нос. Не упущу! Не упущу!

…Я разговаривала с Белкой в своей голове, как по привычке с мамой, и простила её, и просила сама у неё прощения. И господи, что бы я только не отдала, чтобы услышать её голос: «Машка, с тобой всё в порядке?»

Всё в порядке, Белочка. Когда я вернусь, счастливая, в Питер, мы сядем, обнимемся, и расскажем друг другу всё-всё. Я – как была с самым лучшим на свете мужчиной (и да, ты будешь ругать меня за то, что нарушила принятое нами табу, втянула персонажа в свою реальную жизнь); а ты поведаешь мне о своём сыночке, и мы вместе съездим навестить его, я вот дельфина ему купила…

– Ау, Машенька, ты здесь? – тихонько тронул меня за локоть Мирон. – Или уплыла за облака?

Чужеродное, но тактильное «Машенька» мигом вернуло меня на землю.

– Мирон, можно, я позвоню с твоего телефона?

– Кому? – Он ревниво посмотрел на меня. – Парню? Ты же говорила, что не помнишь ни одного номера.

– Надо погуглить в сети, открой, пожалуйста, интернет.

Мирон не спешил давать мне телефон.

– Знаешь, я ведь тоже никому не говорю, что хочу сбежать на природу. Давай, это останется нашим секретом?

– Тогда я никуда не поеду, – бросила я лживую фразу. – Мне нужно найти контакты детского дома.

Мирон округлил глаза, но больше ничего не сказал, лишь сделал жест официанту, чтобы принёс счёт. Потом помедлил и вытащил телефон.

– Говори, что нужно найти.

– Детский неврологический интернат в Сланцах.

Мирон долго смотрел на меня, потом начал водить пальцем по экрану.

– Да, есть такой. Два номера: общий и бухгалтерия.

– Можно? – Я протянула руку и, взяв у него телефон, вышла в холл ресторана. На часах было десять. Застать кого-нибудь в сланцевском интернате казалось маловероятным. Но это была единственная ниточка к Белке.

На моё удивление, трубку сняли после первого гудка.

– Здравствуйте… – пробормотала я, сожалея, что не подготовилась к разговору. – Это интернат?

– Да, – ответил усталый женский голос.

– Простите, мне очень надо поговорить с кем-нибудь, у кого есть телефоны родителей ваших детей.

– Вы можете поговорить со мной, я директор.

В трубке тяжело выдохнули. Я вспомнила, что письмо, которое я нашла в Белкиной коробке, было подписано „Попова В. И.“».

– Простите, – снова глупо промямлила я, – ваша фамилия Попова?

– Да. Валентина Игоревна. А вы по какому вопросу?

– Валентина Игоревна, меня зовут Мария Келдыш. Моя просьба покажется вам странной, но мне очень нужен телефон мамы одного мальчика, Славика Закревского. Её зовут Белла. Белла Георгиевна Закревская. Я понимаю, что уже поздно, но…

– Мария, мне очень жаль, но мы не сообщаем телефоны родителей. Вы должны это понимать.

– Я понимаю, – обречённо сказала я. – Но клянусь, я не журналистка и не мошенница. Я… Я очень близкий Белле человек, можно сказать, сестра-близнец. Мы живём в одной квартире. Я сейчас в Москве, мой телефон украли, а мне срочно надо связаться с ней. Я звоню вам, потому что вас я смогла найти в сети. Поверьте, Валентина Игоревна, у меня нет никакого злого умысла, мне очень нужен номер Закревской. Ну как мне доказать вам? Я знаю Славика, я ему игрушку купила, дельфинчика, мы вместе с Беллой очень скоро навестим его, может быть на этих выходных…

– Славика нет с нами уже год.

– Его усыновили? – выдавила я, предчувствуя ледяную беду.

– Нет. Он умер. Если вы его знали, вы понимаете, какой букет болезней у него был.

Я ошарашенно молчала.

– Мне очень жаль, Мария. Я ничем не могу помочь. Всего доброго.

Я привалилась к стене, опустив руку и чуть не выронив телефон. Вздохнула глубоко, чтобы унять бешеный пульс в голове, и увидела Мирона, стоящего рядом и сканирующего меня взглядом.

– Говорил же тебе, грустноглазая, не надо звонить никому. От звонков одна неприятность. Ну что, пошли?

Я молча кивнула и направилась за ним к выходу.

* * *

Мы долго прорывались к выезду из города, Мирон тактично молчал, вероятно, понимая, что мне необходима тишина. Был момент, когда я даже не знала, как нарушить затянувшуюся паузу, что сказать ему. Он курил в приоткрытое окно, размышлял о чём-то, и мне с грустью подумалось, что о своих мыслях он не расскажет мне никогда. От его дыхания меня немного замутило, я часто задышала носом, что всегда помогало.

– Что-то не так?

– Нет-нет. Всё отлично.

Попросить его не курить было выше моих сил. Я гнала мысль, что мне надо будет как-то пересилить себя во время поцелуя. А то, что мы будем целоваться, – много и долго, – было очевидным. Я не маленькая девочка, я прекрасно понимала, зачем мы едем на чью-то дачу. От предчувствия момента, когда мы окажемся наедине, кружилась голова.

– Я хочу, чтобы ты прочитала мне ещё. – Мирон потушил сигарету и тут же достал новую.

– Но я прочла всё, что было в распечатке.

– Прочти второй раз. Ты хорошо пишешь.

Я снова прочитала свой эпизод, по ходу чтения замечая, как много ещё надо править в тексте, вычищать, сокращать.

– Ножницы? Почему она убивает его, меня, то есть, ножницами? Это как-то уж больно по-голливудски.

Мы оба засмеялись. Мирон включил музыку – еле слышно, я лишь разобрала что-то классическое.

– Слушай, а как он стал маньяком?

Я задумалась.

– Мы не прописывали так глубоко его биографию…

– Как же так? – Мирон с удивлением посмотрел на меня. – Ведь это самое важное!

– В черновиках, конечно, было… – Я осеклась.

– Ну же, смелей, Машенька. Я не посторонний. Я твой герой. Могу я как герой узнать, как я дошёл до жизни такой и что там задумано в самом-самом конце? На последней странице?

Мы выехали на пригородное шоссе. Синим сполохом промелькнул над головой дорожный указатель, но я успела заметить, что мы направляемся в сторону Долгопрудного, до которого, судя по километражу, было ещё пилить и пилить. Мирон напряжённо крутил головой, всматриваясь в знаки, чтобы не пропустить поворот, и трёхпалая татуированная ящерка шевелила хвостом на его шее. Наконец мы повернули в нужном направлении, и он чуть прибавил скорость.

– Ну так как? Он у нас с рождения псих?

– Нет… Почему же… Он нормальный был. До определённого момента. Катерина повернула ручку детонатора, понимаешь, рассказала ему о его сущности, и это стало триггером.

– Получается, жил-жил парень, а потом – бац, тумблер в голове повернулся и, как вы, девчонки, любите говорить, «упс»?

– Ну… Мы ж не с потолка это взяли. Белка… Белла, мой соавтор, консультировалась с практикующим психиатром…

– Понятно. Но скажу тебе как врач: ты должна быть очень осторожна с описаниями. Вот представь, попадёт ваша книга в руки настоящему больному. А?

Я засмеялась:

– И что, он возьмёт и сделает так же? Влюбит в себя, обманет и зарежет?

– Зря смеёшься, – ответил Мирон и подмигнул мне: – Расскажи-ка поподробнее, как он её пытал.

Я в деталях, какие помнила, начала рассказывать. Говорила я с вдохновением – именно так, наверное, и нужно, если хочешь кого-нибудь влюбить в текст, который пишешь. Остановилась я только тогда, когда дошла до самой последней написанной мною сцены – сцены с ножницами.

– Давай подумаем вместе, как могла бы закончиться книга? – осторожно предложила я Мирону.

– Тебе надо описать со всеми анатомическими нюансами, как она его искромсала. Меня, то есть…

Я взглянула на него. Лицо сосредоточенное, смотрит на дорогу…

– Мы с Белкой спорили, убить героя или оставить в живых.

– Зачем ему жить? Или вы задумали продолжение?

– Издатели настаивали, но если по сердцу, то надо мочить. История должна быть закруглённой, понимаешь? Написали – выдохнули – никакого продолжения. Нас и так эти бесконечные сюжеты с единорогами измучили. Один рыцарь перетекал из книги в книгу, пока мы его не убили и не выдохнули с облегчением.

Я взглянула на Мирона, полагая, что реплика про единорогов вызовет у него улыбку, но он был напряжён.

– Знаешь, давай мой язык передохнёт. А ты расскажи мне про свою работу.

– Что тебе рассказать?

– Ну… что ты делаешь, чем заполнен твой день?

– Это не так интересно, как твоё писательство.

– Всё равно! Ну пожалуйста! Я потом добавлю в книгу!

Он посмотрел на меня – долго-долго, и я испугалась, что мы врежемся в автомобиль, притормозивший впереди нас. Я охнула, Мирон резко нажал на педаль тормоза.

– Извини… Залюбовался тобой.

Он начал рассказывать про какую-то Людмилу, которая командует всеми в медицинском центре, и про старичков, называл их имена, процедуры – какие кому помогают, и, если не помогают, в чём причина. Рассказ его, несмотря на обилие ненужных деталей, был, тем не менее, очень интересен, и я подумала, что Мирон мог бы, наверное, неплохо писать.

– Ты хороший рассказчик.

– Да. Мне все говорят. А вот ты взяла бы меня в соавторы?

– В соавторы??? Да ты и так уже мой соавтор! Хотя бы потому, что ты – часть моей истории!

Мирон захохотал и продолжил рассказ про свою работу.

Я слушала и осторожно разглядывала его. Хвост линялой, полустёртой от неудачного выведения ящерицы вился по ключице, и я заметила, что шея Мирона красная, особенно в сочетании с кожей лица. Мирон продолжал говорить, а я пыталась представить, как у нас с ним всё случится…

…Вот мы приезжаем на эту дачу. Шесть комнат, он сказал. Допустим. Выбирай, Машенька. Выбираю. Выбрала. Второй этаж. Его комната рядом. Только мы оба – и я, и он – знаем, что утро встретим вместе. Знаем, но пока не признаёмся друг другу. Мы долго сидим на кухне, потягиваем красное вино и смеёмся. Обязательно смеёмся. Если ты ни разу не посмеялся с человеком, то у тебя с ним не любовь, а механические манипуляции по обоюдному сговору. Посмеяться для хорошего секса, в общем-то, тоже необходимо – я со своим скудным опытом до этого додумалась сама. И вот Мирон осторожно проводит пальцами по моему виску, заправляет прядь волос за ухо, потом его ладонь спускается к скуле, к шее, и я медленно таю. «Что ты замолчала? Продолжай», – полушёпотом произносит он. А я уже теряю мысль… «Иди ко мне». Он притягивает меня за руку и сажает на колени, а губы его касаются моей кожи, обжигают её. Я задираю голову и вижу, как танцует на потолке зелёный – обязательно зелёный – абажур. И вот уже Мирон подхватывает меня на руки и поднимается по лестнице. В чью комнату? Мою? Свою? Или не поднимается, а прямо на кухне? Там же, на этой даче, должен быть диван в гостиной… Где, где всё произойдёт? Ну не на столе же? О, нет, только не на столе – если б я попыталась описать это в книге, то банальней выдумать бы, наверное, нельзя. Дамская проза, бабизм.

Сразу полезли в голову смурные мысли: ну какие «на ручки», Машка? Для «ручек» неплохо бы пеньюар надеть и тапочки на каблучках и с помпонами – и так, чтобы одна тапочка изящно соскочила с глянцевой ножки и упала на лестницу, когда тебя несут в спальню. Ну, теперь посмотри на себя: черный комбинезон с кенгурушным карманом, мятая зелёная футболка, в которой ты проходила почти двое суток, под футболкой спортивный лифчик нулевого размера, могла бы и без этой сбруи в Москву поехать, сисек всё равно нет, хоть с бельём, хоть без. Нафантазировала она тут шикарное предсексие из дешёвого романчика!

– За тобой так интересно наблюдать, – прервал поток моего сознания Мирон. – У тебя всё отражается на лице.

– Что «всё»? – испугалась я.

– Сначала были какие-то лёгкие мысли, а потом ты споткнулась, и по челу пробежала тень…

Он улыбнулся и снова лукаво подмигнул.

– Ну да… О важное споткнулась, – тоже попыталась улыбнуться я.

Прошёл, наверное, час, может больше. Мы свернули с шоссе на боковую дорогу и ещё долго ехали, пока возле указателя с каким-то огородным названием, которое тут же выскочило из моей головы, не выросла шеренга круглобоких серых амбаров, похожих на теплицы. За ними были ещё длинные приплюснутые монстры архитектуры, и, как нелогичное завершение ряда, – кричаще-жёлтый среди всех унылых бараков магазин хозтоваров и строительного «разновсячия», как любит говорить бабушка Оля. Неожиданно Мирон притормозил и припарковался рядом с этим незатейливым сельпо.

– Какова наша цель? – задорно спросила я.

– У самурая нет цели. У самурая есть путь, – отчеканил Мирон. – Сиди здесь. Там, за строймагом, круглосуточный продуктовый. Есть-то нам что-то надо.

Он вернулся очень быстро, держа в руках два огромных белых пакета. Такое ощущение, что мы ехали на дачу не на одну ночь, а минимум на несколько дней. Я не стала ни о чём спрашивать, лишь улыбнулась про себя. Было удивительно хорошо, и внутри, где-то под рёбрами, пела канарейка.

Мы ехали ещё минут двадцать и свернули на грунтовку. Мирон скорость не снижал, и машина тряслась, как на стиральной доске. Такие дороги, я помню, были в садоводстве в Рощино, куда мы с Белкой однажды ездили отмечать чей-то день рождения. Надо же, и в Подмосковье есть своё Рощино. Фонари горели не все, Мирон устало вглядывался в названия улочек на белых дощечках. Я пригляделась: 4-я линия, 5-я линия, 6-я… Точно в Петербурге на Васильевском острове.

– Как называется это дивное место?

– О, никогда не мог запомнить… Да и какая разница? Давай придумаем ему название сами?

– Давай! – Я с радостью подхватила идею. – Пусть будет «Наше место».

– Отличная идея!

Он сказал это, но как-то холодновато, и я мысленно отругала себя за свою непуганую наивность. Ну какое, к чертям, «наше место»? Нашего пока ничего нет. Может быть, я всё себе выдумала – романтический вечер, ах, свечей только не хватает, поцелуи, «те самые» слова. А на деле всё окажется банальней. Иди спать, маленькая девочка, в свою комнату, завтра тебя отвезут к поезду. Тут сразу же подумалось: если бы он хотел секса со мной, зачем ехать так далеко? Можно было бы и в его московской квартире… Или там жена-подруга? А если он окажется маньяком, как я накаркала, то убить меня, изнасиловать и сожрать можно было тоже гораздо ближе, сразу за МКАДом.

– Приехали.

Мирон показал на силуэт дома с плоской крышей. Вокруг темнел сад, и к крыльцу вилась узкая тропинка от калитки. Чёрные гибкие деревья махали нам руками, и от этих их жестов становилось жутковато. И, похоже, не только мне. Мирон не спешил выходить из машины. Наклонившись к лобовому стеклу, он разглядывал дом издали, будто видел его впервые. Я тоже пригнулась. В тишине автомобильного салона, без включённого двигателя, мне показалось, что я слышу, как шуршит от лёгкого ветерка трава.

Мысль о том, что Мирон тоже может волноваться перед нашей первой ночью, сделала его ещё более родным, и мне невероятно захотелось коснуться его.

– Ты говорил, здесь Клязьма течёт.

Я осторожно дотронулась до его руки. Мирон вздрогнул: я вынула его откуда-то из глубокого колодца.

– Клязьма? Ах, да. Совсем рядом. В конце улочки направо.

– Сходим посмотреть?

Он кивнул.

На крохотном бережку-отмели мы долго сидели на поваленном брёвнышке, взявшись за руки, смотрели на металлическую чешую реки, на сколиозный позвоночник её изгиба у пирса, на противоположный берег, в лунном свете напоминавший шахматную доску с высокими фигурами-деревьями. Всполохи отдалённых фонарей за рекой, перламутровый отблеск песка у ног, блики на часах и пуговицах рубашки Мирона – весь ночной пейзаж, казалось, был снят сверхширокоугольной камерой – настолько нереальным было то, что видел глаз. Я подумала, что, наверное, это и есть самый главный миг моей жизни. Если бы Мирон поцеловал меня именно в этот момент, я бы точно умерла от невозможного, совершенного, законченного, закруглённого счастья. Счастья, какое не испытывала, наверное, никогда в жизни, мама.

– Знаешь, я всегда хотела быть птицей, – сказала я, крепче сжимая его руку. – Только не смейся. Я слизала с Чехова, да. Но это правда. Мне так хорошо сейчас, что, наверное, взлететь над рекой, покружить и рвануть до того берега было бы так естественно, да?

– Наверное, ты любишь всех этих Куинджи… Или кто там реки писал?

– Нет. Я люблю Сальвадора Дали.

– А какой птицей ты хочешь быть? – спросил он так серьёзно, как будто был волшебником и собирался исполнить моё желание.

– Ну, конечно, белой лебедью. Чтобы крылья огромные, взмахнула, вытянула шею и уже на том берегу. Я о крыльях мечтала с самого детства. Больших, белых, пушистых. И о полётах мечтала. Дурочка, да?

Я засмеялась. Но Мирон, хоть всё ещё и держал меня за руку, был мрачен.

– Извини. Очень устал. Пошли в дом. Его ещё надо суметь открыть.

– Если не откроем, можно вернуться сюда и заночевать здесь.

Он посмотрел на меня, но ничего не ответил.

У крыльца, немного обшарпанного, но крепкого, он долго искал ключ, засунув пальцы в щель между боковым косяком двери и стеной. Я подсвечивала ему его же телефоном.

– Чёрт! Занозу, кажется, посадил!

Мирон вытащил руку, будто ошпарившись.

– Давай я попробую, у меня пальцы тоньше!

Я осторожно засунула ладонь в щель. Стало немного жутковато: там могли жить насекомые и всякая хтонь, как выражается Белка. Дерево было шершавым, я двигалась с осторожностью минёра, наощупь, тоже боялась пораниться, сантиметр за сантиметром – и, наконец, мои пальцы нащупали прохладный металл. Я аккуратно подцепила ногтём бороздку и вытащила ключ. Он оказался старым, похожим на амбарный, каким открывают сундуки в сказках, и на душе моей сделалось весело и светло: а это и есть сказка – то, что происходит сейчас!

Мирон вставил ключ в проржавевшую замочную скважину, дверь кашлянула и со скрипом поддалась.

– Ну что, грустноглазая? Заходи.

Я ступала по стареньким половицам, и дом разговаривал со мной тихим шершавым голосом, покряхивал, вздыхал. Пряно пахло намокшим деревом, сырой шерстью, сладковатым обойным клеем, горчичным порошком и чем-то… будто резиновым или каучуковым.

Мирон нащупал на стене выключатель на витом шнуре. Слабое электричество добавило дому мутновато-тёплые тона, будто укутало в горчичный байковый халат.

– Сейчас проветрим и протопим немного, чтобы сырость убрать. – Мирон присел возле огромного кирпичного камина, рыже-красного, со сколами на углах.

Я разглядывала комнату. Она была обычной, какие, наверное, бывают на нестарых, но старомодных дачах.

– Да, тут не вилла Боргезе, – кивнул Мирон. – Но зато место шикарное. Рыбалка, клёв.

Я шагнула в коридор, но Мирон меня окликнул.

– Сядь на диван, не ходи туда. Потом вместе прогуляемся, покажу тебе второй этаж. И чердак. Там столько диковин!

Я задумалась: а где может быть чердак? Дом с плоской крышей, два этажа. Но не успела я спросить, Мирон поднялся и махнул мне. Я подошла к камину и залюбовалась огнём. Пламя не дёргалось, а пластично двигалось, повинуясь воздушному шевелению: чуть вправо, чуть влево. Рядом с каминным зевом стоял банный ушат, доверху наполненный дровами. Мирон взял пару поленьев, подбросил в огненную пасть, и камин начал жадно пережёвывать их.

Я прислушалась: треск дров и тихий посвист одинокой птицы где-то за тёмным окном придавали моменту особую торжественность. Захотелось ткнуться лбом в плечо Мирона, но как же было страшно это сделать. Страшно – потому что вдруг спугну очарование этого мига.

– Подожди минутку, – сказал он, направляясь к двери. – Сейчас принесу из машины пакеты с едой. И закатим пир.

Я вышла в коридор – если узкий простенок между двумя огромными шкафами в сенях можно назвать коридором. Справа зиял вытянутый прямоугольный проём, занавешенный самодельным жалюзи: маленькие бочонки-жёлуди на верёвочках. Я коснулась их рукой, и они сухо зашуршали, добавляя в потрескивание полений в камине особую уютную деревенскую ноту. За ними была плотно прикрытая почему-то железная дверь. Вероятно, её поставили намного позже, чем повесили жалюзи, иначе зачем они были бы нужны. Дверь оказалась не заперта. Я потянула её на себя, открыла, нащупала выключатель. Яркий – слишком яркий для этого дома – свет залил комнату. Это была кухня. Старая газовая плита на ножках, вся в чёрных крапинах съеденной эмали, немного походила на далматинца; к ней были подсоединены толстыми шлангами два баллона: красная краска на их боках сильно облупилась, и они напоминали проржавевшие бочонки; подвесные полки, деревянный стол с ящиками, покрытый цветастой – вырви глаз – клеёнкой, и… Большой верстак, уставленный какими-то колбами и склянками. И запах… Едва живой, но… Чем пахнет кухня в деревенском доме? Если в ней живут люди – то хлебом, едой, варёной картошкой, соленьями. Если дом пустой – то кухня всё равно хранит пищевой дух, пусть даже не особо приятный. Здесь же пахло чем-то неуловимо медицинским, с примесью затхлости, как если бы кто намочил бинты и оставил гнить. Я подошла ближе, втянула ноздрями невнятную тревожную смесь. Запах камфорного масла, гвоздики и ксероформа – если усилить раз в десять, то так пахнет в зубном кабинете. И ещё что-то знакомое… Как будто жжёная материя…

– Что ты здесь делаешь? – Мирон появился в проёме, лицо его было напряжено.

– Что здесь хранится? Почему в этой кухне… – начала была я, но он резко перебил меня:

– Я сказал тебе никуда не выходить из комнаты!

– Мирон… Чей это дом???

Он подошёл ко мне, взял за руку, лицо его смягчилось:

– Что тебя так напугало, Машенька? Не бойся, никакой Синей Бороды здесь нет. Это дом моих друзей, не надо ходить одной – это нехорошо по отношению к их гостеприимству. Вдруг ты что-то разобьёшь? Мне будет перед ними неловко. Они же не думают, что я сюда девушек вожу.

Он сжал мою ладонь и повёл за собой обратно, в комнату с камином.

– Расслабься, что ты так напряжена?

Мирон протянул мне пластиковый стаканчик с вином. В отблесках пламени оно играло рубиновой искрой и было завораживающе ароматным.

Я ещё не забыла тяжёлого опьянения после Марусиного угощения и решила сделать всего несколько глотков. Объяснять же Мирону, что практически не пью, я не стала – он, похоже, и так считал меня малолеткой.

Вино оказалось удивительно вкусным. Мне представлялось, что именно такое оно и должно быть, когда говорят об изысканном королевском букете. Правда, обычно имеется в виду бутылка ценой более тысячи евро, с винтажной этикеткой, на которой отпечатан урожай какого-нибудь давнего года и название местности типа долины Граса. А у нас был белый квадратный пакет с фиолетовой гроздью на картинке и крупной надписью «Изабелла».

Вкусное вино из пакета. У меня все шансы когда-нибудь стать алкоголиком, мама.

– Чему ты улыбаешься? – спросил Мирон и положил мне в рот кусочек сыра.

В голове кружилось что-то умное, но больше всего меня тянуло сказать ему, что хочу, наконец… как я там воображала – на руки и на лестницу. И чтобы тапка шлёпнулась, обязательно со звуком.

– А где здесь лестница?

– Не достроена ещё.

– Как же тогда попадают на второй этаж?

– По приставной. Стоит в коридоре.

Я хихикнула. На руках по лестнице – отпадает. Значит, сразу на диван – вон он, бордовый, в углу. Даже не продавленный.

– Ну… Раз лестницы нет… – Тут я всерьёз испугалась, что выражаю мысли вслух, сразу замолкла, потом заговорщицки прошипела: – А ну как мы пьяные ночью захотим в туалет и кукукнемся с лестницы?

– Хм. Верное замечание. Значит, будем спать на первом этаже. Туалет здесь цивильный, не деревянный домик во дворе. Душ тоже имеется.

Мирон плеснул мне ещё вина.

– Ты часто сюда приезжаешь? – Я чувствовала необычно быстрое опьянение.

– Да нет. Хозяева тоже редко наведываются. Только если Москва совсем осточертеет.

Он достал из пакета нарезку ветчины и разорвал целлофан. Мы сидели на полу, на расстеленном ватном одеяле, и моё колено было в сантиметре от его бедра.

– Слушай, а ты смелая малышка.

– Я?

– Ты. Поехать с незнакомым мужиком, много старше тебя, в неизвестном направлении, в домишко на отшибе. Без копейки денег, а главное, без телефона. Отчаянный поступок. А не боишься, вдруг я окажусь взаправду маньяком?

– Не боюсь. – Сделав серьёзное лицо, я постаралась как можно трезвее это произнести. – Если бы ты был маньяком, то удушил бы меня гораздо раньше, да, к тому же, не кормил бы на убой – в грузинском ресторане и сейчас. Смысла в этом не вижу.

– Думаешь?

– Ага. Разве что ты не намерен подвесить меня ногами вверх в клетке и откармливать на фуа-гра.

– Долго же кормить придётся. Ты вон какая тощая.

– И я про то. И потом, я про маньяков всё знаю. Не забывай, мы книгу написали. Почти написали… Но по ходу работы с кем только не консультировались. И с психиатрами, и с криминалистами… Ты не похож ни на один типаж. В книге-то мы из тебя монстра вылепили, но книга – это выдумка.

– А с самими маньяками? Не пробовали у них расспросить?

– Да где ж мы их найдём? Кто нас пустит в тюрьму или психбольницу?

– А и правда. Никто не пустит.

Он нежно коснулся пальцами моего запястья, и я почувствовала кипяток под диафрагмой.

– Машенька…

От звука собственного имени меня обожгло ещё больше.

– Расскажи мне ещё раз, что у тебя там про дом, Катерину и ножницы? Я её ласкал… Так. А потом…

– Не ты! – с жаром бросила я. – А он. Герой.

– Признайся, а писатель влюбляется в своего героя, когда пишет?

Мирон придвинулся ближе. Я чувствовала его дыхание и боролась с головокружением.

– Да… Если влюбляешься… То текст получается достоверней…

Он погладил меня по волосам.

– Почитай.

– Распечатка в рюкзачке в сенях. – Я дёрнулась, чтобы встать, но Мирон удержал меня.

– Не надо, не ходи. Расскажи. Последнюю сцену. По памяти.

Он наклонился к самому моему уху и прошептал:

– Пожалуйста.

Я не ожидала, что могу говорить долго и хорошо, достаточно опьянев. В смысле – почти по написанному самой же тексту. Мирон слушал внимательно, я моделировала по ходу, огорчаясь, что нет компьютера под рукой: собственные фразы, произнесённые вслух, казались отточено-верными, талантливыми, даже гениальными. Я ощущала прилив какой-то восторженной эйфории и упивалась своим рассказом.

… Единственное, что Катя запомнила в игре, – была качка, балансирование на грани бодрствования и забытья, обжигающие пальцы Мирона на её кровоточащих порезах, тупая боль от росчерка, оставленного его бритвой. Игра не была ни жестокой, ни убивающей. По сравнению с тем, через что Катя уже прошла, – никакой. Зато, когда она закончилась, Катя сама завязала себе руки, затянув зубами узел, какой в самый первый раз показал ей Мирон. А он лежал, положив голову ей на колени, и деланно равнодушно смотрел, как она возится с верёвкой. Это отняло у неё последние силы. Когда она закончила, он продел голову в кольцо её рук, намотал конец верёвки на ладонь и рывком затянул. «Бессмысленно, – прошептала Катя. – Я и так не смогу развязать». Но Мирон, не ответив, завязал следующий узел. Катя наклонилась к его голове и повела носом по чёрным жёстким волосам. «Ты пахнешь морем».

МОЙ УБИЙЦА ПАХНЕТ МОРЕМ…

Мирон осторожно водил пальцами по моей шее, по ключицам, растянув ворот футболки. Я замолчала, потому что уже плохо соображала, а остатки мыслей сконцентрировались целиком на нём.

– Дальше. – Его шёпот возле самого моего уха полностью лишил меня возможности говорить.

– Я не помню…

Невозможно читать по памяти текст, пусть даже ты автор и знаешь его наизусть, если в этот момент к тебе прикасается парень, в которого ты влюблена.

– Не останавливайся. Продолжай.

– Не могу. – Я сказала это так тихо, что он, наверное, не услышал.

Я молчала. Мирон снова дотронулся до меня, и какая-то удушливая волна поднялась от груди к шее – так было однажды со мной в раннем детстве, когда я тонула. От камина шёл жар, но его пальцы были ледяными, я чувствовала их на шее и, заворожённая, не могла пошевелиться. Чувство хирургического инструмента на коже усиливались каким-то железистым привкусом во рту. Лишь когда ощущения стали непереносимыми, я попыталась дёрнуться.

– Ну же, Машенька. Тебе же не больно? Что ты!

Он улыбнулся так ласково и нежно, как ещё не улыбался за этот вечер, и металл его рук перестал холодить, согрелся от тепла моего тела.

– Как ты там сказала, Машенька? Он сделал вот так?

Мирон приспустил лямку моего комбинезона, я услышала треск ткани и поняла, что сейчас рвётся на спине моя футболка. Я попыталась отклониться, но сильное головокружение заставило меня повалиться на бок.

– Где, ты говоришь, я сделал надрез?

Я смотрела на него не отрываясь и лишь краем глаза заметила, что одна моя грудь уже обнажена.

– Не ты… Он… О… н… – Слова выплывали из моего рта, как в старых кинолентах вековой давности, с комичным несовпадением артикуляции: первые звуки запаздывали, а губы уже вытягивались для следующих.

Вино! Зачем я пила? Что-то точно было с этим вином не так, ведь от пары глотков не пьянеют настолько, что комната начинает плясать и кувыркаться перед глазами, а язык превращается в полужидкое состояние, растекается по всему рту, и можно, наверное, легко проглотить его, как лимонное желе.

«Зачем всё это? – как-то спокойно подумала я. – Ведь это я, я, я его хочу. И я сама, сама, сама…»

– В стакане… снотворное?.. – собрав всю силу в кулак, на выдохе произнесла я.

– Какие глупости, – поморщился Мирон, осторожно, как диковинное насекомое, вынимая заколку из моих волос и запуская в них растопыренные пальцы. – Не снотворное, нет. Обезболивающее.

Он рывком встал, подтянул меня к себе за подмышки, как тряпичную куклу, и легко поднял на руки. На руки, мама! Как я и мечтала.

Моя голова упала на его плечо, нос ткнулся в жёсткие чёрные космы. Я почувствовала запах моря и заледенела.

МОЙ УБИЙЦА ПАХНЕТ МОРЕМ.

10

Катя попыталась подняться, но тело не слушалось. Голова мёртвого Мирона – недвижимая, невероятно тяжёлая, лежала у неё на животе. Нос, упиравшийся в её нижнее ребро, был заточенно-острым, как птичий клюв, да и сам он походил на подстреленную птицу, упавшую на Катю с большой высоты. Ей казалось, что, если она пошевелится, проволочные пряди его жёстких волос оцарапают ей кожу в кровь. Катя сделала над собой усилие и перекатилась на бок. Голова Мирона с глухим звуком ударилась о кафельный пол. Сейчас надо собрать все силы и доползти до выхода. Дверь не заперта: убийца не ожидал подвоха.

Подниматься в полный рост Катя побоялась – слишком уж кружилась голова, можно было упасть. Она осторожно встала на четвереньки. Развязанные колени сразу отозвались кусачей болью, заставили вновь лечь на бок и отдышаться. Сердце билось с прерывистым ритмом – то быстро, то медленно. Торопиться уже не имело никакого смысла, но и оставаться в этой стерильно белой комнате лишнюю минуту было невозможно. Спасения не будет. От собственной беспомощности – и именно в тот миг, когда всё самое леденяще-страшное осталось позади, – Катя беззвучно заплакала. Слёзы текли по щекам, Катя ощущала их влагу и солоноватый вкус на губах, и тихая радость где-то на периферии сознания: она ещё способна на чувство осязания, такое живое, такое человеческое, – придала ей силу. Повернувшись и снова встав на колени, она осторожно поползла к двери.

Шаг.

Ещё шаг.

Адская боль в позвоночнике. Перетерпеть. Всё закончилось.

Всё.

Закончилось.

Катя сделала ещё один крохотный шаг и обернулась. Мёртвое тело, лежащее на полу, – тело ненавистного Зверя было… прекрасно. Неподвижность всегда придаёт человеческой плоти особую красоту. В холодноватом белёсом освещении Мирон был подобен статуе Бернини или Микеланджело – совершенный, не имеющий ни одного телесного изъяна. Она взглянула на своего бога последний раз. Жизнь без него. Теперь начнётся жизнь без него – иная, счастливая, чистая. В ней не будет боли. Свобода во всех её многоликих сущностях – особенно свобода от боли – самое дорогое сокровище, какое даётся не каждому.

Катя сделала ещё один шаг к двери и вытянула вперёд руку, чтобы толкнуть её. Надо всего лишь толкнуть дверь. Толкнуть дверь. Толкнуть…

…И в этот миг она почувствовала, что холодная тяжёлая рука схватила её за щиколотку, вонзила ногти в кожу, и за спиной раздался знакомый утробный рык её врага.

* * *

Боль проснулась раньше, чем проснулась я сама. Может быть, именно она и пробудила меня, вынула из вязкой трясины наркоза. Мозг подсказывал, что, скорее всего, меня проткнули в нескольких местах чем-то острым. Не открывая глаз, я сжала пальцы. Противное ощущение собственных липких ладоней начало постепенно возвращать меня к жизни. Ещё балансируя на грани сознания, я уловила знакомый запах – запах ЕГО крепких сигарет.

Я осторожно разлепила веки. Свет сразу затёк под них, и это тоже оказалось пыткой. Моргнув несколько раз, я открыла глаза. Поплыли тёмные нефтяные круги, сквозь которые, близко-близко, я увидела лицо Мирона. Сахарный блеск лампы дневного света раскачивал тошноту в животе.

Мирон потянул меня за руку и придал моему непослушному телу сидячее положение, подоткнув под спину что-то жёсткое.

– Какая ты у меня слабенькая, Машенька. Дал-то тебе мышкину дозу, а ты отключилась, маленькая девочка.

– Что… Что ты делал со мной? – Я услышала свой голос будто со стороны, хриплый, чужой.

– Ничего. Ничего я с тобой не делал. – Он наклонился к моему уху и тихо добавил: – Пока.

Я попыталась закричать и с каким-то обречённым спокойствием обнаружила, что звука во мне нет.

Я пошевелила рукой, провела ей по телу. Футболка и комбинезон были всё ещё на мне. Я взглянула на ладонь – на ней кровилась рваная клякса. Вот откуда ощущение липкости.

– Да, ты сопротивлялась, смелая малышка. Поэтому поранила руку.

– Дай мне воды…

И снова я не узнала свой голос. Было ощущение, что говорит старая прокуренная тётка.

Мирон взял стоящую рядом на деревянной тумбе жестяную кружку, окунул в неё большой палец и провёл по моим губам. Я жадно всосала капли воды, но они лишь распалили жгучую жажду.

– Я дам тебе напиться досыта, Машенька. Только сначала ты кое-что мне расскажешь.

– Что?

– Ну, например… Как ты додумалась до всего этого?

Его лицо было совсем близко, тяжёлые зрачки казались лакричной пастилой – солоновато-сладкой, то сужались, то расширялись, я даже чуяла камфорно-анисовый их дух. Серой радужки, которой я любовалась раньше, не было видно совсем.

– Додумалась… до чего?

Он с силой схватил меня за горло, и я поняла, где был исток моей боли: шейные позвонки. Оттуда боль спускалась по спине ниже. Меня охватил ужас.

– Откуда ты узнала про Катерину? – заорал Мирон, и бисер его слюны колко осел на моём лбу.

– Узнала… про Катерину? Мы… Мы… выдумали её…

Он захохотал, отодвинулся от меня, рывком встал и зашагал по комнате. Где мы находились, я не представляла. Кафельно-белые стены, шкафы со стеклом, какие бывают в медкабинетах, гора тряпок в углу, старая железная кровать с высокими спинками. Сквозь узкое длинное окно под потолком сочился белёсый свет – вероятно, был день. Яркие длинные люминесцентные лампы-рельсы вдоль стен добавляли ощущение белой беды.

«Как банально», – медленно проявилась в голове мысль, как проявляются чёрно-белые фотографии – из небытия выплавляясь в предельно чёткую форму.

Как банально, мама. Любимый человек оказался болен. Я сглазила его. Я написала о нём книгу.

Мирон снова подошёл ко мне, присел на краешек кровати и провёл рукой по моему животу.

– Не бойся, Машенька. Ты хотела играть. Мы поиграем.

Я инстинктивно дёрнулась и больно ударилась затылком о стену.

– Кто ты???

– Я? – Он хмыкнул и придвинулся ближе. – Твой соавтор. Разве ты забыла?

Я чувствовала, как капелька пота ползёт по позвоночнику, и порезы на спине начинают зудеть сильнее.

– Скажи мне, ведь ты не девственница, нет? Просто, если я буду твоим первым мужчиной, мне надо особым образом подготовиться, но сейчас в восемнадцать лет трудно найти…

Он говорил длинными литературными фразами, а я думала лишь об одном: раз он спросил про девственность, значит, ещё не трогал меня.

Боль в позвоночнике ответила эхом: всё-таки трогал.

– Катрин была дурочкой. Всё надеялась обмануть меня. А это невозможно. Ты сама знаешь, ты книгу обо мне написала. Дурочка, дурочка. А ты другая, Машенька, ты совсем другая. Ты сама меня нашла… Умная девочка.

«Ты слишком умная, Маша», – звучал в голове мамин голос.

Я сглотнула, чтобы смочить горло и тихо спросила:

– Ты будешь мучить меня, как Катерину?

Его зрачки расширились ещё больше.

– Ну что ты! Я БУДУ МУЧИТЬ ТЕБЯ ИНАЧЕ.

* * *

Я слушала, как щёлкают замки двери – один, второй. Зачем такая предосторожность? Разве я могу убежать из этой камеры? Третий щелчок… И льдистый ужас в возникшем в голове вопросе: а для кого предназначалась эта комната?

Для кого, мама???

Ведь она была оборудована раньше, чем мы с Мироном встретились… Зачем такой яркий слепящий свет, и почему явственно пахнет чем-то медицинским? В углу – проём без двери (её сняли с петель с мясом, оставив выкорчеванными петли). За ним – маленькая каморка, там стоит унитаз, раковина и огромная ванна.

Эта ванна пугала меня больше всего.

Ещё там оказался встроенный в стену шкаф, неаккуратно выкрашенный белой краской – с засохшими подтёками и прилипшей щетиной от кисточки. Шкаф был закрыт на ключ. Ручка отсутствовала. Я оторвала скобу от дверной петли и попробовала подцепить замок, но задача оказалась мне не под силу.

Я сидела на кровати, держала в ладонях кружку, которую оставил мне Мирон, и пила по глоточку. Жажда мучила, но надо было остановиться вовремя и не допить до конца – иначе задохнусь. Господи, ещё и эта напасть с моим заскоком! К моему незавидному положению не хватает только панической атаки!

Что теперь будет? Что будет со мной, мама? Каковы его планы на меня?

Я стала вспоминать вчерашний день. В какой момент я совершила ошибку? Что стало триггером для него? Ведь он же честно ехал к Ленинградскому вокзалу, собирался парковаться на платной парковке, а потом – раз – и рванул с площади в обратном направлении. Какие слова он услышал от меня в тот момент? Что заставило его передумать?

Стоп. А с чего я взяла, что всё произошло вчера? Я даже не знала, какое было число и сколько времени я проспала.

И… боже… Зачем он дал мне обезболивающий наркотик? Что он со мной делал???

Зеркала не было ни в комнате, ни в ванной, но над унитазом висел большой новый бак, сиявший хромовым блеском. Я осторожно встала на стульчак. Бак показал мне моё искажённое, как в комнате смеха, лицо, и даже в этом комичном отражении – с квадратной челюстью боксёра и пятачком свиньи, я заметила у себя под глазами огромные тёмные мешки. Стянув себя влажную от пота футболку, привстав на цыпочки и повернувшись спиной, я начала пристально себя разглядывать. Источник боли был в районе правой лопатки. Так и есть: бордовые линии, вспухшая кожа. Я потрогала спину, пальцы нащупали толстые шрамы – словно под кожей жил огромный червь. Я снова присмотрелась к отражению…

Татуировка. Ящерица. И ещё что-то…

Насколько хватало гибкости, я скользнула рукой от лопатки к позвоночнику и наткнулась на толстое кольцо. И ещё одно… От неожиданности я не смогла сдержать равновесие и упала на кафельный пол, разбив скулу о косяк раковины.

Послышался звук отпираемых замков, и через пару мгновений на пороге ванной возник Мирон.

– Что ты тут делаешь? – грубо бросил он.

– Что делают в ванной? Хотела привести себя в порядок. – Я постаралась придать голосу как можно больше спокойствия, но дрожь во всём теле выдала меня.

Мирон молча смотрел, как я натягиваю футболку и заправляю её в комбинезон.

– Какое сегодня число? – вяло спросила я.

– Машенька, Машенька! Ну зачем тебе это знать? Не всё ли равно?

Я прошла в комнату и села на кровать. Мирон опустился рядом и положил руку на мою лодыжку.

– Я принёс тебе чипсы и колу. Ужин принесу позже.

«Ужин»! Значит, прошёл, как минимум, один день.

– Меня будут искать, – уверенно произнесла я.

– Не будут. Ты забыла, моя хорошая, что ты – натуральный продукт, искренняя и чистая девочка. И ты всё мне рассказала. Ты никому не нужна.

– Я соврала тебе.

– Нет. Ты не соврала.

Он направился к двери.

– Если тебе что-нибудь понадобится до момента, как мне понадобишься ты, позвони в колокольчик.

Он ехидно кивнул на треугольный бумажный кулёк, из которого, как телепень, торчала белая пластиковая ложка.

– Постой!

Мирон обернулся.

– Что-нибудь ещё, милая?

– Я хочу знать правила игры.

– Какие правила?

– Кольца, вшитые в мою спину. Татуировка. Эта комната…

– Придёт время, и ты всё узнаешь.

Дверь за ним захлопнулась, и я засмеялась в голос.

Когда-то мы с Белкой вычищали из текста подобные клише. «Придёт время, и ты всё узнаешь». Мы ненавидели эту фразу за её стандартную серость, отдающую бульварным чтивом и бесталанностью автора, описывающего маньяка. «Так не бывает в жизни, – распалялась Белка. – ОНИ так не говорят».

Они. Маньяки. Так не говорят.

В жизни. Что мы знаем о ней? Мы смоделировали гомункулуса, вдохнули в его литературную плоть живительную силу, отточили ему реплики, сделали достоверным. Так нам казалось.

Мирон, может, я сплю? Это же я придумала тебя, дала имя и биографию. Влюбилась в тебя, дышала тобой и даже в самых заветных фантазиях не могла вообразить, что когда-нибудь увижу тебя в реальности.

Или мы, авторы, подобны богам? Выдираем из всемирной паутины человека и вылепливаем ему судьбу? Придумываем каждый его прожитый день, фразы, любовь, секс, отношения с обществом и с самим собой. Крутим, вертим, колдуем, играем в напёрстки с запретным. Даже если и так, то хватит ли у меня хтонической силы завершить историю и самой остаться в живых?

Ответа у меня не было.

Я придвинула тумбочку к стене, встала на неё и дотянулась до окна. Мне был виден краешек сада – вероятно, с задней стороны этого странного дома. Высокий забор, щербатая плитка узкой дорожки, кривенькие яблони, заброшенный колодец и небольшая пристройка, шахматным конём примыкающая к стене. С ракурса полуподвального этажа некошеная трава казалась огромной, её сочный голубовато-зелёный цвет в сумерках напоминал Белкины глаза.

Оконце не открывалось: стекло было просто вставлено в толстую раму, а конструкция не предполагала даже ручки, как на обычной форточке. Снаружи стояла внушительная чугунная решётка, так что шансы выбраться равнялись нулю.

На всякий случай, подёргав раму и убедившись в абсолютной утопичности сковырнуть этот монолит, я вернула тумбу на прежнее место и досконально исследовала дверь. Как я и предполагала, если в этом стареньком доме и было что-то монолитно-основательное, так это замки и сама дверь – она оказалась металлической.

Я минут пять колотила в неё и орала во всю глотку. Просто для того, чтобы успокоить себя: я это сделала. Никто не отозвался.

Лежать на спине оказалось невозможно из-за вшитых колец. Каждое движение отзывалось тикающей болью. Сколько прошло времени, я совсем не представляла. Неизвестность пугала, парализовывала. Наркоз всё ещё продолжал отходить, меня мутило, и я даже не заметила, как снова провалилась в липкий сон.

Когда я открыла глаза, на табуретке рядом с кроватью стоял нехитрый ужин: остывший кусок пиццы и пакет яблочного сока. Есть мне совсем не хотелось, но я заставила себя проглотить резиновую пиццу, чтобы унять тошноту. За окном была темень. Спина зудела, и на ум лезли всякие паскудные мысли о заражении крови, гнойной гангрене и мучительной смерти от сепсиса. Ехидный внутренний голос выдавал чернушный юмор: не успеешь, помрёшь раньше совсем от другого.

За окном что-то стрекотало. Насекомое или ночная птица. Я свернулась калачиком и пыталась согреться под тонюсеньким байковым одеялом – почти тряпочкой.

Белка, Белочка, ты же ведь всегда считывала мои мысли на расстоянии. Мы с тобой как близнецы – не можем друг без друга. Ты должна понять, что со мной случилась беда, ты всегда понимала, если что-то не так. Помнишь, ты не дала мне уехать в Екатеринбург, потому что почувствовала, что у меня температура. На расстоянии почувствовала, по телефону. Заставила сдать билет. И оказалась права: через пару часов у меня началась лихорадка. Ты отменила все дела и выхаживала меня.

Господи, Белка! Да ты же и в Москву меня не пускала.

Но я же не могла не поехать на похороны. К отцу!

Я начала фантазировать, что бы сделала Белка. Что? Вот я не возвращаюсь ни на второй, ни на третий, ни на четвёртый день. Телефон мой не отвечает. Ты позвонишь в полицию, Белка? Ты ведь позвонишь? Отправишь их на поиски?

Незримое присутствие Белки помогало не сойти с ума. Надежды на маму было мало. Да, она, конечно, будет мне звонить на выключенный мобильный, чтобы узнать про похороны и наследство. Не дозвонится, но тревогу не поднимет: сколько раз было, что я не успевала заплатить за телефон, или он разрядился, и мы не разговаривали неделями.

Марианна Витальевна тоже не побеспокоится. Она сама же настаивала, чтобы я взяла дни на «прийти в себя». В общем-то, на её месте я бы тоже не дергала человека как минимум неделю.

Мои мысли прервал звук открывающихся замков. Я вся сжалась, превратившись в пружину. Дверь застонала и вошёл он. МОЙ ЛЮБИМЫЙ.

* * *

Я не понимаю, как я прожила ещё несколько дней. Засыпала, просыпалась, ела остывшую пиццу, запивала соком. Когда я разомкнула в очередной раз глаза, на моей спине появилось ещё два кольца – теперь на левой лопатке, а вена на руке была плотно перевязана белым бинтом. Когда Мирон появился вновь, я заорала:

– Поговори со мной!!!

Он отрицательно покачал головой и ушёл. Я дубасила кулаками в дверь, пока не сбила их в кровь. Мирон не реагировал.

Я постоянно в мыслях разговаривала с Белкой и боялась сойти с ума. Не от пыток, а от обжигающей неизвестности. К ней нельзя было приспособиться. Она мутировала в многоротого монстра и выжирала меня изнутри.

Чтобы окончательно не свихнуться, я стала писать книгу. В голове. Медленно, абзац за абзацем, выстраивался сюжет – в нём были я, моя болезненная любовь, Мирон, все прожитые мной события. Мной, а не Катериной.

В какой-то миг меня посетила тривиальная мысль: если описываешь события от первого лица, то читатель понимает: главная героиня останется жить. Как бы ни изощрялся антагонист, сложно саму себя убить и описать свою смерть достоверно. Хотя, конечно, можно попробовать, но вряд ли читатель будет переживать. «Я» в литературе – определённый спойлер. «Я» обязано выжить по закону жанра. Правда, если вывернуть в романе, что это, мол, оказался дневник погибшей, который кто-то нашёл и напечатал, а сама героиня давно кормит червей… У Агаты Кристи такое было. И ещё у кого-то.

…Мысли о новой книге прерывались мыслями о книге незаконченной. О нашей с Белкой книге. У неё не было яркого конца. И названия тоже не было.

Чтобы отвлечь себя от мрачных мыслей, я попыталась придумать название, но ничего стоящего не приходило на ум. Я чётко представляла себе обложку, фон, шрифт, каким будут напечатаны наши с Белкой имена, но надпись под картинкой не видела совсем.

В одно утро я заметила в ванной, в простенке между шкафом и стенкой, что-то серое. Подцепив ногтем, я вытащила тонкую тетрадь. На обложке была приклеена открытка с котёнком, а внизу, у самого края, надпись фломастером: «Дневник кошки».

Я осторожно открыла и начала листать.

То, что я прочла, ужаснуло меня.

«Я смотрю, как он плачет, и у меня нет ни жалости к нему, ни сострадания…»

«Твой позвоночник выгибается, и я всаживаю иглу между четвёртым и пятым позвонком».

«Я сделаю надрез. Математически точно. Не бойся, не ошибусь, не собьюсь».

«Начинай считать. Подряд. Я буду давать тебе передышку от боли, если в счёте не будет нечётных цифр…»

В тетради не было дат, лишь короткие зарисовки. Было похоже на мои черновики к книге. Я тоже пишу обрывочно, так проще, – голая мысль, которую потом развернёшь в тексте.

Я вгляделась в записи. Буквы плыли перед глазами. Кто автор? Что за «кошка»?

«Не будет пощады, я знаю, ты знаешь. Лучше помолись своему богу. Как умеешь. Я исполняю задуманное им».

Почерк слишком ровный. Я засунула руку в задний карман комбинезона – так и есть! Салфетка с нашей перепиской из ресторана. Я сохранила её! «Мы с тобой придумаем вместе», – написал Мирон. Почерк совершенно другой.

И меня осенило: это дневник заложника! Заложницы! Она просто записывала слова убийцы. Только зачем? Надеялась, что дневник найдут, и он станет свидетельством преступления? Или же проводила какой-то свой эксперимент?

Я снова пролистала тетрадь. Очень много непонятного… Упоминание цифр и чисел… может быть, вот именно так по-настоящему сходят с ума?

Записи были только от первого лица и в настоящем времени, так что пол автора был неясен. Я постаралась включить интуицию на полную мощность. Нет, всё-таки не Мирон. Это его жертва. И открытка с котёнком на обложке…

Я представила несчастную девушку, сидящую в этой комнате. Зачем она записывает слова маньяка? Тайно записывает или пишет под диктовку? Может, у неё галлюцинации? Или… больное воображение, спрессованное долгими днями заточения в этой конуре, подталкивает её к фантазиям, и она сочиняет, что сама хотела бы сделать со своим мучителем? Я угадала, кошка?

Держать дневник в руках стало невыносимо. Я осторожно засунула его обратно в простенок и, вернувшись в комнату, приказала себе не думать об этой тетрадке. Но, конечно, думала.

* * *

Ничего не происходило. Я сбилась со счёта, сколько одинаковых дней провела в своей камере. День сурка стал моим персональным адом.

Я пробовала отказываться от еды, но Мирон, войдя в мою конуру, сказал:

– Поверь мне, как врачу, ты голодовкой просто сделаешь свой финал особенно болезненным.

– Разве не это твоя цель? – устало прошептала я.

– Нет, Машенька. Это моя роль – отнимать у тебя силы постепенно. Когда ты будешь готова.

Я до крови прикусила губу – чтобы мой предательский рот не выпалил: «Я готова» – только бы закончился бесконечный страх перед неизвестностью.

* * *

В то утро я проснулась от журчания воды, текущей из крана. Глаза открывать не хотелось. Я так и лежала, вслушиваясь в звуки и шорохи, пока ледяная ладонь не тронула меня за щиколотку. Я вздрогнула и мигом села, поджав колени и часто моргая.

Мирон щупал мою ногу, глядя при этом в сторону ванной. Потом он посмотрел на меня и улыбнулся – одними губами, глаза оставались холодно-равнодушными. Я взглянула в глубину его зрачков и поняла, что всё, описываемое в книге, – там, где про глаза Зверя, – было всего лишь неумелыми писульками. Настоящие глаза Зверя сейчас были передо мной, и мне не удалось бы найти точных слов, чтобы описать их. В них жила моя смерть.

– Ты должна принять ванну, Машенька. А потом надеть вот это.

На спинке кровати лежало вязаное белое платье, узкое, как чехол.

– Ажурный рисунок, открытая до самого копчика спина. Ты будешь в нём очень соблазнительна.

Он встал, прошёл в ванную и выключил кран.

– Чёрт! Вода слишком горячая для твоей нежной кожи. Я не планировал варить тебя в кипятке. Пусть остынет немного.

Он снова присел на кровать и положил лапищу мне на коленку. Его прикосновение было мне настолько неприятным, что я сама себе удивилась: ещё совсем недавно я, засыпая, только и мечтала об этом; представляла, насколько позволяла фантазия, как Мирон – мой любимый Мирон – дотрагивается до меня, легонько, и как же было восхитительно, до мурашек, до гусиной кожи, до сладостного нытья внизу живота и… И вот теперь полярность поменялась. С точностью до наоборот.

– Ну, грустноглазая, ты успела влюбиться в меня? – Он принялся массировать мне голень, и я боролась с желанием с силой дать ногой ему в лицо.

К чему бы это привело? Я бы взбесила его, и боль бы моя удесятерилась. Парень, мужчина, вдвое тяжелее тебя, выше на две головы, больной человек… Что выдаст его мозг, если оказать сопротивление?

– Стокгольмский синдром, – продолжал он с медовой улыбкой и всё теми же равнодушными глазами. – Ты просто обязана была влюбиться в меня.

Ну же, девочка. Признайся.

Как же всё-таки забавно. Если бы я была стерильна от любви к нему, то, кто знает, может быть и подхватила бы этот стокгольмский синдром, как насморк. Психологи уверяют, что, мол, в человеческой природе вполне естественно влюбляться в своего мучителя. Но я уже любила его, любила, любила! В этом случае мне стоит ожидать обратной реакции.

Я взглянула ему в глаза. Может быть, всё ещё люблю его?

– Ну же, Машенька. Надо, надо влюбиться в меня. Таковы правила.

– Какие правила?

– Ты всё тут билась об стену, хотела поговорить. Давай. Пока вода остывает.

– Что ты задумал? – Мой голос выдавал сип, и я закашляла, но тут же смолкла, потому что Мирон потянулся постучать мне по спине. Я вжалась в стену и как можно ласковей продолжала: – Расскажи мне о себе.

– Ты всё и так знаешь. Вы же со своей соавторшей с грызуньим именем нагуглили даже то, что я сам о себе не знаю.

– Значит, не всё…

– Так спрашивай, душа моя.

«Душа моя». От этой его тёплой старомодной фразы стало ещё паскуднее.

– Давай так: как в сказках – три вопроса и пойдём купаться.

Я покосилась на платье. Его существование хотя бы предполагало, что в ванной он меня не утопит. Хотя… вдруг он некрофил?

– Ну так как?

Я кивнула. Спорить сейчас было бы совсем неразумно.

– Хорошо. Зачем ты исполосовал мою спину и вшил в кожу кольца?

Мирон поморщился.

– Исполосовал… Как грубо.

– Мы договорились, что ты ответишь. Это первый вопрос.

– Машенька, я исполняю желания. Ты хотела стать птичкой, ты ей станешь. Кольца – для крепежа крыльев. Я уже заказал их в одном интернет-магазинчике. Сегодня доставят. Настоящие крылья, из перьев, тебе понравятся. Крепятся ремнями за кольца.

Я в оцепенении молчала.

– Не бойся, маленькая моя. Мы полетим вместе. Ты ведь так мечтала об этом, правда? Чтобы полететь… И вдвоём со мной. А?

Если б он знал, как был прав. Да, я мечтала летать с ним. Вдвоём.

Как давно это было, мама, как давно!

– А татуировка… – продолжал Мирон. – Так, набросочек. Руку разминал. Я ведь впервые делаю это. Главный рисунок будет не на спине, а спереди. У тебя очень красивые соски. Рисунок мандалы так украсит их. Бриллианты должны быть в правильной огранке.

Внутри меня всё похолодело.

– Ну, второй вопрос? – Он заправил мне локон за ухо, как когда-то делал Лёшка. – Живее.

Я набрала воздуха в грудь.

– Я умру?

– Ну… Не знаю. Я же сказал, у меня это впервые.

– Ты хочешь сказать, что я твоя первая…

Я подавилась на слове «жертва», едва не произнеся его.

– Ну да. Но когда-то ведь надо начинать. Я всё думал, когда. А тут ты. Прямо подсунули мне тебя на блюдечке. Знаешь, вот если бы я был писателем и описывал человека с моими… хм… скажем, желаниями, то появление в тексте тебя было бы как рояль в кустах. Потому что автору так надо. Теплились во мне игривые причуды, спали до времени, а тут ты, которая всё обо мне знает. Читатель бы не поверил в такие совпадения. Как думаешь, грустноглазая?

Он говорил моими, моими, моими словами! Это я совсем недавно думала, что, если бы написала свою настоящую историю, в которой реальный Мирон оказался бы вдруг маньяком, уважающий редактор вычеркнул бы всё жирным красным фломастером.

Но жизнь бывает куда как фантазийнее. А для достоверности в книге надо привирать, иначе, если описать всё, как было, никто и не поверит.

Я начала вспоминать всё, что мы с Белкой вычитали про маньяков по ходу работы над романом. Кажется, первое, что надо делать – понять, где его слабое место. Оно обязательно должно быть. Если Мирон не соврал, а у меня было ощущение, что он не врёт, то жил он себе тихо и спокойно, болезнь спала в нём, проявляясь иногда в жестокости, как, например, тот случай на сборах, о котором рассказывал Вискас. И так бы всё и было дальше. А тут я нарисовалась и запустила маховик его психоза, стала триггером…

– Ты меня слушаешь? – спросил он так громко, что я вздрогнула. – Давай, у тебя последний вопрос. Только чтобы коротко.

– Что мне надо сделать, чтобы ты отпустил меня?

Он резко дёрнулся и схватил меня за волосы.

– Вопрос неправильный. Считаю до пяти, чтобы ты успела задать правильный – и последний, третий вопрос. Раз…

Его зрачки, как два чёрных головастика, дёрнулись, и мне показалось – сейчас уплывут куда-то за веки. Я со свистом втянула воздух. Уже было «пять» в его счёте.

– Ты когда-нибудь, – быстро выпалила я, – кого-нибудь любил? По-настоящему?

Мирон отпустил мои волосы и пробуравил меня едким взглядом.

– Вопрос маленькой глупой девочки. Конечно, любил. У меня был волнистый попугайчик в детстве.

– Я серьёзно. – Я закричала ему в лицо и скинула его ладонь со своей коленки.

– Я тоже. Почему ты считаешь, что животные недостойны серьёзной любви? Поверь мне, они заслужили её гораздо больше человеческих тварей.

– А женщина? Ты когда-нибудь умирал от любви к женщине?

Это был уже четвёртый вопрос, но Мирон не обратил внимание. Его лицо вмиг стало серым.

– Умирал ли я от любви? Нет, Машенька. Но были те, которые умирали от любви ко мне.

Он придвинулся ближе, и от его дыхания, хранящего смесь сигаретного дыма, кофе и каких-то лекарств, мне сделалось панически тревожно.

– Расскажи мне, – тихо произнесла я.

Он вдруг наклонился к моей шее и ноздрями втянул мой запах.

– Вот так же сладко пахла она… Моя Катерина. Вы, женщины, – колдуньи все. И ты тоже. Вы можете сводить мужчин с ума одним лишь едва уловимым запахом ванильного мыла на молодой здоровой коже.

Он слегка коснулся языком моей шеи, у меня сразу пошли мурашки, и я испугалась, что он это заметит.

– Я встретил её случайно, на вокзале. Было лето, и у неё отвалился каблук на босоножке. Бедная девочка: вселенское горе, хромает и плачет, волоча за собой чемодан на колёсиках. Ну как было не помочь? Я посадил её в машину, мы поехали кататься по городу. Она тут же поменяла все планы, какие у неё были в Москве.

Он подмигнул мне.

– И, в общем, я влюбился сразу. Такое ощущение, что мы были знакомы с ней сто лет, из которых девяносто девять – женаты. Мы даже успели крупно поссориться через три часа после знакомства. Настолько крупно, что она начала меня дубасить прямо в машине. В итоге я не справился с управлением, и тачка сорвалась с набережной. Мы выплыли, да. Успели. Эта встряска нас сблизила, а Катерине вообще голову снесло: хотела отдаться мне прямо у парапета, на глазах у толпы. Приятно, конечно. А там народ, скорая подъехала, ей вкололи успокоительное, и она стала такой лапушкой. Катя, Котёночек… Потом, через пару часов, мы стояли, обнявшись, и смотрели, как выуживают мою машину. Погрузили на эвакуатор, Катерина потребовала, чтобы вернули её вещи, устроила скандал. Полицейские вскрыли багажник (ключ мой не работал, электроника ж сдохла), мы взяли её чемодан и так бродили с ним по ночному городу. Романтика!

– А твои вещи?

– Какие вещи? Не было вещей.

– Ну ты же сказал, что был на вокзале. Приехал или уезжал? Без чемодана?

– Я никуда не уезжал и ни откуда не приезжал, – хмыкнул Мирон.

– Что же ты делал на вокзале? Провожал кого-то?

– Вот пытливая! Я в тот месяц просто наведывался на вокзал, смотрел на толпу приезжающих. Просто смотрел, понимаешь?

– Нет.

– Ну ты ж умная…

«Ты слишком умная», – затикало в голове.

– Вспомни «Мастера и Маргариту». Наверняка ведь мусолила книгу вдоль и поперёк. Помнишь, там Маргарита специально брала с собой букетик, чтобы ОН её узнал в толпе. Она ждала СВОЕГО человека, который узнает её. Вот и я вроде твоей Маргариты. Всё ждал, высматривал, а вдруг появится моя ОНА.

Я не ожидала от Мирона подобной сентиментальности.

– Ты тоже был с букетиком?

– В петличке.

Он расхохотался, и я с каким-то странным облегчением выдохнула: он врал, не было «булгаковского» букетика.

– Вокзал – место суетное. Там каждый в своём коконе, никто не смотрит тебе в глаза, только скользит по лицам встречающих, выискивая своего. В вокзальной толпе можно затеряться, встать в сторонке и наблюдать за homo sapience. Это, скажу я тебе, очень занимательное дельце. Там все типажи, все персонажи, все эмоции.

– Ты просто стоял и наблюдал?

– Хм. Не просто. Я искал. Только не спрашивай, чего или кого. Сам не знаю.

Я не поверила. Чтобы такой человек, как Мирон, терял время на вокзалах, в поисках чего-то, чего не знал сам?.. Он далеко не экзальтированная барышня.

– Не веришь? – сощурился Мирон. – В общем, правильно делаешь. Я искал совершенно определённую вещь. Девушку. Или парня. Как получится.

Он сказал «вещь» о живых людях и даже не заметил этого.

– Зачем?

– Проверить, получится ли у меня. Я не о сексе. Хотя и о нём тоже. Какого-то чёткого плана у меня не было. Я хотел посмотреть, до какого предела смогу дойти. Я думал, что сам персонаж мне подскажет. Как подсказала ты. Интуитивно подсказала.

Он снова ткнулся носом в мою шею, и я чуть не до хруста позвонков вжалась в стену.

– Мне никто не попадался. Один раз я увидел женщину, похожую на мою покойную мать. Я подошёл к ней, помог с сумками. Она сказала, что сын должен был встретить, но не встретил. Я понял, что это удача! Сразу в голове начал возникать план и сюжет. Вот у вас, писателей, наверное, так же?

Мирон даже не представлял, насколько был прав. У нас, пишущих людей, всё точно так. Мы встречаем интересного персонажа – на улице, в магазине, в метро – и тут же в голове, как на ткацком станке, начинает выплетаться история, запускается кино. И автор вводит в книгу этот типаж, хотя и не планировал, а потом типаж подвигает других героев локтями, становится равноправным действующим лицом.

– И какой сюжет у тебя возник с этой женщиной?

– Смерть, конечно.

– …Потому что она похожа на мать?

– Да. И поэтому тоже. Брюнетка с короткой стрижкой, зелёные глаза, чёрный брючный костюм… Отдалённая копия матери… План был идеален: предложить подвезти, мол, по пути – она не откажется. Такие тётки не отказываются.

Он замолчал, задумался, разглядывая потолок и что-то вспоминая. По его лицу я поняла: воспоминания были неприятными.

– А потом?.. – осторожно спросила я.

– Я хотел посмотреть, как такие, как она, цепляются за свою никчёмную тусклую жизнь. Хватило бы малого: просто поднести огонь к её лицу, чуть опалить ресницы, и курица заверещит, затрепыхается, будет умолять пощадить её. Это прекрасно, когда тебя умоляют.

Я сглотнула.

– Дурочка. Твой страх так примитивен. Ты, в сущности, ничем не отличаешься от той тётки. Разве что пахнешь лучше.

Он встал, походил по комнате и снова опустился рядом со мной.

– Когда делаешь надрез и видишь тоненькую красную линию крови, в тебе просыпается Бог. Я планировал потренироваться на той вокзальной женщине, только потренироваться. Чтобы, когда наступит момент и появится моя птичка, не дрогнула бы рука. Но план сорвался – её всё-таки встретил припоздавший сын. Он так сердечно благодарил меня за помощь матери, что мне захотелось убить его первым. Это мне напомнило детство. Знаешь, Машенька, у всех детство счастливое…

– Не у всех.

– Возможно. У меня не было детства. Отец нас бросил, и мать сразу выскочила за отчима. Тебе не понять…

Я хотела сказать, что это-то как раз хорошо понимаю…

– Я каждый год просил Деда Мороза, чтобы отчим умер, но он почему-то не умирал. Видимо, письма не доходили. Тогда мне пришлось убить его самому. Мне было четырнадцать. Я долго готовился, выбирал, как понадёжнее. Но он мне сам помог. Сердечник был. С аллергией на нитроглицерин. Как ты думаешь, что я сделал? Правильно. Умница. Догадливая девочка. Но я не считаю это настоящим убийством, потому что за тебя всё делает химия, а ты просто её подмастерье. Не то. Не то. Не те ощущения.

Я молчала. Его откровенность пугала ничуть не меньше, чем ожидание будущей пытки. В кино часто показывают, что преступник откровенничает с жертвой лишь тогда, когда полностью уверен, что она, жертва, уже никому никогда его гадкую историю не расскажет. Я, мол, тебя очень скоро убью, и правда моя умрёт вместе с тобой, так что напоследок послушай.

От выводов, которые напрашивались сами собой, цепенела душа. Он не рассчитывает, что я когда-либо выйду отсюда. Я непроизвольно прикусила губу, но, почувствовав солоноватый привкус крови, тут же отругала себя: ещё неизвестно, как вид крови подействует на бешеного стервятника.

Однако же Мирон ничего не заметил и продолжал:

– Но мать предала меня дважды. Я думал, теперь мы будем только вдвоём, она и я. Но я для неё ничего не значил. Узнав о смерти отчима, она выбросилась из окна. Жизнь без него была ей не нужна. Она лежала на асфальте и была ещё жива, когда прибежали соседи. Последние её слова были: «Позаботьтесь о…» Думаешь, она хотела сказать: «Позаботьтесь о сыне»? Нет. Обо мне она даже не вспомнила. Это было: «Позаботьтесь, о том, чтобы ему в гроб положили его любимые шахматы». Отчим был шахматистом.

Мирон замолчал и бесцветно добавил:

– Я сейчас понимаю, что на самом деле, если кто и любил меня, так это как раз отчим.

Мы сидели с минуту молча. Потом он продолжил:

– Я искал женщину, похожую и не похожую на мать. У меня были любовницы, много, но я не причинял им боли. Разве что бросал их. Некоторым было больно, да. А в тот год у меня было много девчонок. Случалось, каждый день новая. Я не испытывал к ним ничего. Я думал, вообще никогда не влюблюсь. Но тут появилась Катерина…

Он снова замолчал.

– И что с Катериной? – Я боялась встретиться с ним взглядом.

– Ты сама знаешь. Ты же написала о нас.

– Да не может такого быть, чтобы мы попали и в имя, и в саму историю. Ты хочешь сказать, что… ты издева… – я запнулась, – ты проделывал с ней всё то, что я сочинила?

– Ты почти угадала, Машенька. Будем считать, что угадала. Только ошиблась в одном.

– В чём?

– Не я проделывал всё это, как ты выразилась, с ней. А она со мной.

Он взял меня за подбородок и коснулся губами моего уха.

– Ты ошиблась в объекте. И за это я тебя накажу.

Я тянула время как могла. Мирон скупо, обрывистыми предложениями, обрисовывал то, что с ним произошло.

Катерина оказалась клинически больной садисткой. Он задел её чем-то – чем, он так и не мог докрутить, хоть думал о том случае постоянно. Он сам позвал её в этот дом, и в комнате, где сейчас находились мы, она его чем-то напоила, связала и едва не порезала на тряпочки.

Мирон расстегнул рубашку, и я ахнула: всё его тело было исполосовано.

– Ты думаешь, что татушка ящерицы у меня для красоты и понтов? Нет, милая, здесь, – он провёл пальцем по шее, – уродливые шрамы. И чтобы меня не задалбливали ненужными вопросами, я наколол эту тварь. Ты даже и не заметила.

Я пригляделась: и правда, рисунок кожи ящерицы был немного выпуклый – будто шею резали рваными линиями наискосок.

– А закончилось всё печально. – Мирон начал застёгивать пуговицы. – Для неё. Катя, она за сердечко-то взяла, ох как взяла, мне было очень трудно после её смерти.

Он погладил рукой татуировку и поднял ворот рубашки.

– Тебе удалось спастись?

– Я занимался раньше кудо, это борьба такая. Когда она в очередной раз подошла ко мне со скальпелем, я ударил её ногами – да так, что она упала и потеряла сознание. Вот у тебя в книге классно описан эпизод, как твоя героиня пальцами ног подтягивает ножницы, которыми потом тыкает Зверя – меня то есть. – Мирон хмыкнул и сложил губы в поцелуе. – И я так же, невероятными усилиями, подтянул выпавший из её рук скальпель, разрезал верёвки и освободился.

Он замолчал, ожидая моей реакции.

– А потом? – спросила я, не в силах выдержать его молчания.

– А потом нашли тело утопленницы на берегу. Там, где мы с тобой стояли. Ах-ах, пошла купаться, наверное, ногу свело, ударилась о камень. Я рыдал очень натурально. У полицейских, правда, были вопросы, откуда у меня порезы на шее, но я сказал, что сорвалась электропила в руках. Хоронили Катерину пышно. Я сам оплатил похороны. Её папаша сказал мне: «Крепись, сынок. Нам всем трудно». Сынок! Вместо цветов я ей в гроб положил шахматы. Просто мне так захотелось. А знаешь, я до сих пор общаюсь с её семьёй. Судя по всему, о заскоке Катерины не знал никто. Тихая милая девочка. Была. Вот как ты. Ангел.

Я не шевелилась. Услышанное только что было большим, просто огромным, с трудом помещалось в голове, било хвостом о лобные кости.

– Хватит трепаться! – Мирон резко встал и потянул меня за локоть. – Вода уже остыла. Пора искупаться.

Он потащил меня в ванную.

– Ну вот, едва тёплая. – Мирон потрогал воду.

Я же замерла на пороге: вода была какой-то ржаво-бурой. Было ощущение, что ванна наполнена кровью.

– Что это???

– Не бойся, Машенька. Это хвойный экстракт. Выдохся, правда, поэтому запаха почти нет. Я хочу, чтобы ты расслабилась. Полезай в лоханку.

Я сидела голая в ванной, наполненной коричневатой непонятной жидкостью, поджав ноги к груди и опустив голову на колени. Мирон, наклонившись, мыл мою спину, заботливо обходя нарывающую татуировку и кольца. Он рассказывал о своей ненавистной работе, о предателях, которые окружали его на протяжении всей жизни, – от матери до Катерины – и о том, как хорошо, что я ему позвонила: я сделаю его немножечко счастливее на короткий промежуток времени. Я тихо плакала, надеясь, что вода скроет слёзы, не дав Зверю заметить их, и понимала, что мои часы тикают всё быстрее, а я ничего, ну ничего не могу с этим поделать, мама! Мой нежный враг, силой заставивший меня раздеться и залезть в ванну, не совершит ошибки: он знает, чего хочет, и предусмотрел любые непредвиденные повороты сюжета. Я ощущала, что примостилась в левом уголочке какого-то простого линейного уравнения, где после «равно» стоит звенящая пустота.

– Ты будешь прекрасна в белых крыльях. Ангел! Ты так хотела быть птичкой! И мечтала о крыльях, всю жизнь мечтала, ведь правда?

Меня била дрожь. Вода почти остыла, но я не решалась сказать об этом Мирону: неизвестно, как отреагирует на это его больной мозг. Может, он плеснёт кипятка и отбланширует меня, как парниковую помидорину. А может, он «смилостивится» и прекратит эти пыточные водные процедуры. И неизвестно ещё, что ждёт меня после них, – не исключено, что нечто пострашнее.

Он вдруг резко развернул меня к себе и разжал мои колени-руки, как створки раковины какой-нибудь мидии.

– Твои грудки такие маленькие, аккуратненькие, как у куклы. Я восхищён.

Я закрыла глаза и почувствовала, как жёсткая мочалка коснулась моего живота и заскользила ниже к промежности.

– Нет! – заорала я и вцепилась в его руку. – Пожалуйста!

– Хочешь сама?

Я быстро закивала.

Мирон выдержал паузу, длившуюся вечность, потом повесил мочалку на моё плечо.

– Ну давай.

Он сел на пол и принялся наблюдать, как я скребу своё измученное тело. Я приказала себе думать о чём-то светлом и думала о моей Белке. Если бы она знала, что со мной сейчас происходит, если бы только знала! Мысли о ней немного согрели меня, совсем чуть-чуть, но уже и от этого мне стало легче.

– Ладно. – Мирон встал, размял руки, неприятно хрустнув пальцами, и кивнул мне: – Домывайся, грустноглазая. Потом переодевайся и жди меня. Я пойду приготовлю нам романтический ужин.

Он вышел, я тут же выползла из ванны на ледяной пол. Взгляд упал на щель между шкафом и стеной. Дневник кошки! Его серый краешек был виден чуть-чуть…Дневник Катерины? Господи, ну конечно! Катя-кошка! Это дневник той самой Катерины!

Подцепив ногтем корешок, я вытащила серую тетрадь.

«Я смотрю, как он плачет, и у меня нет ни жалости к нему, ни сострадания…»

«Его позвоночник выгибается, и я всаживаю иглу между четвёртым и пятым позвонком».

«Я сделаю надрез. Математически точно». «Трёхзначные числа с нечётными цифрами…»

«Начинай считать. Подряд. Я буду давать тебе передышку от боли, если в счёте не будет нечётных цифр…»

Это не дневник жертвы, не запись действий, совершённых маньяком, обитающим в соседней комнате, не оголённые фантазии измученного, исстрадавшегося, свихнувшегося от боли человека, а холодная расчётливая хроника запланированного убийства. Убийства, написанного рукой убийцы.

Теперь слова, которые я читала, заиграли другими смыслами. Порвать, порвать тетрадь, не прикасаться к ней, она чумная, заразная!

Но было там, в этой тетради, что-то ещё… Что-то знакомое… «…Если в счёте не будет нечётных цифр…»

…И словно факирским огненным плевком вспыхнула в памяти задачка из школьной городской олимпиады по математике: «Найти максимальное количество последовательных трёхзначных чисел, в записи каждого из которых есть хотя бы одна нечётная цифра»… Девочка, сидящая рядом… Это была единственная олимпиада, где все сидели по двое за столами, а не по одиночке, как обычно: не хватало мест. Моя удивительная соседка! Огромные глаза, заколка с кошачьей мордой, тонкая белая кожа, синий свитер. Чудо-ребёнок, вундеркинд, нашедший решение молниеносно, так же, как и я, – без объяснений, без логики. Через пять секунд после того, как перед нами положили листы с задачами, даже, кажется, не успев прочитать задание до конца, мы синхронно написали «111».

– Ты уже знаешь эту задачу? – шёпотом спросила девочка.

Я отрицательно покачала головой, наши глаза встретились, и от соприкосновения тайны – той тайны, которая нас на миг соединила, мы улыбнулись друг другу. Так улыбаются посвящённые – те, кого допустили за священный полог сокровенного обряда. Обряда, недоступного простым смертным. Ритуального. Страшного.

Мы ответили на все вопросы теста за двадцать минут, сдали листы и вышли в коридор. И уже там расхохотались в голос, как будто обманули их всех.

– Как ты это делаешь? – спросила я.

Она пожала плечами.

– Вундеркинд?

– Типа того…

Я готова была броситься и обнять её, как сестру, с которой разлучили в детстве. Но она сухо попрощалась и побежала по лестнице: её ждали мрачного вида родители, недоверчиво зыркнувшие на меня. Больше я эту чудо-девочку не видела.

Я отодрала с тетрадной обложки открытку и увидела подпись «К. В.». Рядом с инициалами расплывался маленький смайлик с кошачьим оскалом.

Катя Верещагина. Девочка моего биовида.

Меня колотило, но подняться с пола не было сил.

Катя, Катя, что с тобой произошло? Что стало триггером, заставившим тебя съехать с катушек? Или это удел всех вундеркиндов? Может быть, это и мой удел? И я тоже сумасшедшая? Математические задачи на теле живого человека… Ты предлагаешь мне отгадки или путаешь меня, ведьма?

Я встряхнула головой, захлопнула тетрадь и засунула её обратно в простенок. Руки и ноги не слушались, я с усилием поднялась с пола, набросила на себя полотенце. Краем глаза я видела, что тело моё немного окрасилось в цвет загара, и на белом полотенце тоже остались следы, как от краски. Я быстрыми движениями начала вытирать волосы… и вдруг почувствовала холод у щиколоток. Как будто ветерок подул. Я оглянулась. Осмотрелась. Вышла в комнату, втайне надеясь, что Мирон забыл закрыть дверь. Но нет, не забыл.

Я вернулась в ванную и снова ощутила небольшой сквознячок. Сомнений быть не могло, тянуло из щели в дверце шкафа. Я толкнула створки, хотя уже и безуспешно пробовала открыть их несколько дней назад.

Шкаф не поддался. Я опустилась на колени и приложила щёку к щели: дуло именно оттуда.

Это был не шкаф! Это была дверь!

11

– Почему ты не надела платье!!! – Он сказал это шёпотом, но как будто заорал. – Я же приготовил его специально для тебя!

Я сидела на кровати в своей зелёной футболке и чёрном комбинезоне. Вязаное белое платье так и лежало нетронутое.

– Я тоже хочу поиграть. Ведь ты не против? Ты сам говорил.

Зверь поставил поднос с ужином на тумбочку, сел на единственный табурет. «Хорошо, хоть не на кровать», – подумала я. Каждый сантиметр его близости ко мне приносил отвращение и ужас.

За то время пока Мирона не было, я успела немного раскачать петли двери-шкафа: они были старыми, ржавыми и, в сравнении с двойным замком входной двери в мою каморку, конечно, более хилыми. Недоставало инструмента – любого, даже плохенького, и я отодрала ручку вентиля от котла, поранив ладонь в кровь о резьбу. Ручка была изогнута буквой «Г», и это помогло подцепить одну из дверных петель. Я старалась работать бесшумно, насколько это было возможно. Помогала громко включённая музыка где-то в глубине дома, и теплилась надежда, что Мирон ничего не услышит.

Мне не хватило совсем чуть-чуть времени, чтобы поддеть петлю. Совсем чуть-чуть.

– Ну, и в чём суть твой игры? – Он вытащил телефон и положил на поднос.

Я сжала пальцы в кулак, чтобы он не заметил рану на ладони. Никакую игру я не успела придумать, просто на уровне интуиции понимала, что, скажи я так, – и получится немного отвлечь Мирона, увести его в сторону, переключить внимание с платья на хотя бы минутный разговор и тем самым оттянуть начало пытки и собственную смерть. К тому же, я цепенела от мысли, что это платье могло принадлежать той самой Катерине, которая умудрилась из просто нездорового человека сделать абсолютного инвалида.

– Погоди, не торопи, – я постаралась загадочно улыбнуться, хотя улыбка наверняка получилась вымученной, – всему своё время.

Он принял игру. Ощерился. Придвинул табурет ближе к кровати и сел. Я взглянула на поднос. На нём стояла тарелка с ломтями копчёной курицы и греческим салатом и открытая бутылка красного вина. Рядом лежала какая-то жёлтая коробка типа бутербродницы и пластиковые приборы. Две старые, со сколом, чашки, вероятно, должны были сыграть роль бокалов. Я схватила бутылку и мгновенно налила в чашки вина – только, чтобы закрыть их донышко. Мирон молча наблюдал за мной.

Взглянув на курицу, я почувствовала зверский аппетит. Почему бы, и правда, не поесть…

– Напоследок… – докончил мою мысль Зверь.

Он взял телефон, выбрал плейлист и включил музыку. Послышалась оркестровая увертюра.

– Гайдн. – Мирон прикрыл глаза. – В его музыке есть божественная геометрия. Я всегда в особые дни включаю этот диск. А сегодня особый день, Машенька.

Когда тарелка опустела, кончилась и музыка, оценить красоту которой в подобных обстоятельствах я так и не смогла. Мирон снова включил ту же симфонию.

– Кода. Ты должна понять коду Гайдна. Тогда ты поймёшь меня.

Но я не понимала, не слышала эту коду.

Мирон почти не пил, лишь настаивал, чтобы пила я. Но мне было важно оставаться трезвой, я лишь чуть пригубила из чашки.

– Пей, – властно сказал Мирон. – Вино – дополнительная анестезия.

Дополнительная анестезия… Значит, боль будет такой, что едва ли её можно выдержать. И вообще выжить.

Выжить.

Выжить.

Я не такая смелая, как Белка. Она бы выждала момент, когда Мирон откроет дверь, набросилась бы, вцепилась ногтями ему в лицо, вырвалась бы!

– Расскажи-ка мне, а вот ты сама, – Мирон вытащил сигарету и закурил, выдыхая дым мне прямо в лицо, – ты кого-нибудь любила? Ведь любила же, у вас, писательниц, особенно юных, любовь как допинг, обязательно нужна. Ты ведь не целка, надеюсь? Могу поспорить, девственность ты отдала прыщавому юнцу из класса. Этот не считается. Потом был кто-то старше, сделавший из тебя маленькую женщину. Но и этот в прошлом. А следом на его смену пришёл третий, который подчинил тебя себе, и твоя любовь вызрела, и сама ты налилась уже другим, взрослым соком. Куда он делся?

– Он никуда не делся.

– Ты же сказала, тебя никто не ждёт.

– Я любила тебя. Этот третий – ты.

Мирон никак не отреагировал, лишь пожал плечами. Я осторожно, маленькими стежками начала плести историю своей любви, в которой правдой было всё, за исключением глагольных времён. Моя love story рассказывалась в прошедшем времени, а сам её герой был ещё в настоящем. И я спросила себя: Машка, вот он сидит перед тобой, твой убийца. Ты его ещё любишь?

Ответ: нет.

Зверь слушал равнодушно, даже вяло, но не перебивал. Что бы сделала Белка на моём месте? «Сядь к нему на колени, Машка, обмани, вытащи нож, он у него в правом кармане, и убей Зверя!»

– Так ты ещё любишь меня? – спросил он, когда мысль о том, что я могу убить человеческое существо, заставила меня остановиться в своём рассказе. – Молчишь? Или ты всё придумала, чтобы меня разжалобить?

– Я не придумала. Я любила тебя.

Сесть на колени к убийце. Как страшно. Особенно, если он отвратителен уже на физическом уровне.

Я поднялась с кровати и осторожно на негнущихся ногах приблизилась к Зверю. Он смотрел на меня снизу вверх со своей табуретки, держа в одной руке чашку с вином. Смотрел с ехидством. Я чувствовала, что не выдержу спектакль. Никудышная из меня актриса, и никогда я не умела соблазнять мужчин, но и не думала, что это могло бы пригодиться вот так.

Я опустилась к нему на колени. Сердце стучало так громко, что, казалось, заглушало играющего на телефоне Гайдна. Мирон не обнял меня, даже не дотронулся, что было бы, наверное, логично, если вспомнить, как он лапал мои ноги. Я прикоснулась пальцами к его плечу, почувствовала, как напряжены мускулы. Осторожно, как по минному полю, мои пальцы скользнули с плеча к груди. Меня мутило от запаха сигарет и дыхания Мирона, но я приказала себе не останавливаться. Мирон молчал, наблюдал за мной.

Ну же, Машка, смелее! Белка, Белочка, помоги мне, родная!

Моя рука дошла до кармана рубашки, нащупала пуговицу и тонкий предмет, даже сквозь ткань передававший пальцам холод металла. Складной японский нож, я видела его у Мирона раньше. Лезвие было хирургически острым, и я догадывалась – именно им Зверь уродовал мою спину. Если бы я умела замедлять время для Мирона и ускорять для себя, я бы успела вынуть нож, открыть его и вонзить ему в сердце. Я бы смогла. Смогла. Смогла. Но время не захочет двигаться по написанным мной нотам, а пространство не станет вязким для Зверя, а для меня жидким.

Вдруг звуки музыки прервались телефонным рингтоном – настолько громким, что я вздрогнула. На экране смартфона Мирона высветилось «Парашютистка». Он резким движением нажал «Отбой» и схватил мою руку, вывернув запястье, и я закричала от боли.

– Что ты задумала, маленькая дрянь?

Я дёрнулась, толкнула его, и рубиновое пятно от пролившегося из чашки вина расползлось по рубашке. Мирон с силой оттолкнул меня, и я упала на пол.

Он оглядел пятно, морщась и делая кислую гримасу:

– Ты соврала мне! Ты не придумала игру!

Взгляд стальных глаз был кислотным. Мирон опустился на пол рядом со мной и схватил меня за волосы.

– Ты – статуя с сюрпризами. Такая, как у Сальвадора Дали: с маленькими ящичками по всему телу. Открываешь, а там что-то лежит. Машенька, Машенька! Со мной нельзя играть в непридуманные игры. Дали ведь твой любимый художник? Ты говорила. Да-да. Хочешь стать похожей на его творение?

– Что… ты имеешь в виду? – с ужасом спросила я.

Он засмеялся – мягко, уютно, так непривычно для всего, что происходило. Лицо его осветилось теплом. У меня было ощущение, что я смотрю плохой фильм, где озвучка не совпадает с игрой актёров.

– Я вырежу на твоём нежном теле ящички. Я же врач, ты забыла? Я знаю, где какой орган расположен. Представляешь, как здорово: открываешь один ящичек, а там селезёнка. Открываешь другой, а там печень. Ящички. Как у Сальвадора Дали. Классная идея, правда?

– Так как же ты хочешь полететь со мной с обрыва? – выпалила я. – С ящичками я помру раньше нужного тебе времени.

– Да. Это плохо. – Он вытащил из кармана рубашки нож и открыл его. – Если ты умрёшь раньше времени, ты испортишь себе всё удовольствие. И мне тоже.

Одним движением Мирон вспорол штанину моего комбинезона, задев краем лезвия кожу, и, не успела я опомниться, как он достал из «бутербродницы» короткий шприц и всадил мне в бедро по самую «рукоятку». Я закричала.

– Ну вот. Тихо, девочка. Теперь ты станешь более сговорчивой.

Я забилась, как бабочка, пойманная в сачок. Сейчас мне оторвут крылья, всего лишь ради банального опыта.

– Да. Крылья… – Мирон вновь прочёл мои мысли. – Их вот-вот должны подвезти. Я закреплю их на твоей прекрасной узкой спине.

Мысли задёргались в голове: кто-то привезёт бутафорские крылья… Этот кто-то в сговоре с ним? Или это простой курьер из интернет-магазина? Если я закричу, он меня услышит? Поймёт, что нужна помощь?

– Можешь кричать, сколько угодно, – сказал Мирон, снова сканировав мой мозг. – Никто не услышит. Курьер остановится на углу улицы, такова договорённость.

Он улыбнулся и поднёс нож к моему уху.

– Ты почти идеал, Машенька. Тебе не хватает лишь малого, чтобы стать совершенством.

– Что… ты… мне… вколол?!

– Фентанил. Эту штуку колют сами себе раненые солдаты в бедро, чтобы не потерять сознание от боли и доползти, куда там им надо. Ну, и я доработал её немножко, добавил кое-какую газированную водичку. Для удовольствия. Надо бы запатентовать… Не трусь, мультики посмотришь, если повезёт.

Я начала колотить его, била руками и ногами, стараясь расцарапать кожу. Страх, что сейчас силы мои угаснут, и я превращусь в безвольный овощ, придавал мне отчаянную отвагу. Мирон уворачивался, посмеиваясь, когда же я задела его, схватил одной рукой меня за шею и с силой сжал. В другой руке был нож, и он легонько провёл лезвием по моей скуле. Я почувствовала, как потекла кровь, и замолчала, затихла под железной хваткой Зверя.

– То-то же. Сидеть смирно! – Он убрал руки, спрятал нож.

Я провела ладонью по щеке. Крови было немного, царапина неглубокая. Ерунда. Главное – не вырубиться и сохранить рассудок.

– В чём, скажи, в чём цель твоих пыток? – Я говорила, одновременно слушая свой голос: как он звучит, не засыпаю ли я от вколотой дури. – Мирон, ты ведь не получаешь от них удовольствие, это я вижу по твоим глазам. Ты ставишь на мне опыты, как на лабораторной мыши, но сам не видишь особого смысла в причинении мне боли. Ты не маньяк. Ты просто… обижен. Тебя надо выслушать.

– Ты ошибаешься, моя грустноглазая. Я получаю несказанное удовольствие. Скоро и ты получишь его. Ты ведь хотела этого, разве нет? Ты описала всё в своём романе очень точно. Мы разыграем все твои сцены. Разве что… Ножницы я тебе не дам. Сама понимаешь почему. А за инъекцию не волнуйся: она безобидная. Как заморозка у стоматолога, просто не даст тебе вырубиться раньше времени. И я открою тебе истинную красоту боли, её божественную суть. Не сразу, постепенно, – он замолчал и тихо добавил: – Ожидание боли – самая изощрённая пытка.

Я выпрямилась, села по-русалочьи на холодном полу и выдохнула:

– В боли нет божественной сути. Ты наслаждаешься моей беспомощностью, но велика ли честь: у тебя нож, и ты вдвое больше и тяжелее меня. Ты подавляешь меня, потому что ты мужчина и ты мощнее. А что ты можешь без ножа и грубой силы? Покажи мне свою власть, не закрывая дверь на два засова, не выкручивая руки и не махая ножом! Не можешь? Ты ничего не можешь без декораций и бутафории!

– Не могу?! – Он заорал и отпрянул от меня. – Не могу? Глупая маленькая сучка! Я всё могу!

Мирон вскочил, отворил дверь настежь и в два прыжка вернулся ко мне.

– Открыто! Иди! – В его глазах пламенела какая-то особая тяжёлая злость.

Он схватил чашку, выплеснул из неё вино и поднёс к моему лицу.

Я почувствовала спазм в животе и тихо завыла.

Пустая чашка – мой кошмар, моя вечная пытка!

Приступ панической атаки тут же накрыл меня волной, я сжалась в комок и сквозь густую волокнистую пелену слышала, как хохочет Мирон.

– Что? Нехорошо тебе? Вот видишь, выходит, могу, могу делать с тобой, что хочу и без ножа.

Послышалась трель рингтона, Мирон ответил. По его репликам я поняла, что приехал курьер.

– Ждите на углу. Я сейчас подойду. – Он повернулся ко мне: – Ну вот, прибыли твои крылышки. Ты ведь посидишь тут смирно минут пятнадцать? Надо всё проверить, чтобы не было брака.

Он уже пошёл к двери, но, взглянув на меня, вернулся.

– Ты так умело спровоцировала меня, теперь пеняй на себя. Хотела пытку без скальпеля и крови? Получай!

Он вытащил ремень из брюк и быстро, за пару секунд, не успела я сделать и пару вдохов, привязал меня за запястья к спинке кровати.

– Так-то лучше. Сидеть тихо. Ждать хозяина.

И поставил мне на колени эту чёртову пустую чашку.

Сознание дрожало, превратившись во что-то дырчатое, рваное. Я задыхалась.

Тот, кто живёт с паническими атаками, знает: ты сидишь в тёмной яме, и тебя закидывают сверху землёй. У тебя не остаётся воздуха, и всё, о чём ты мечтаешь – это чтобы выдержала грудная клетка и сердце не выпрыгнуло наружу.

Откуда Зверь узнал о моей фобии? Откуда??? Я не говорила ему. О моей боязни пустых чашек знают всего несколько человек. Или же я сказала ему об этом, когда была в отключке? О, нет! Я не могла, не могла, не могла!

Я рвалась из последних сил, стараясь выдернуть связанную ремнём руку. Что это чудовище сделало со мной?

Меня вдруг охватила такая бешеная, отчаянная злость. Я не позволю убить себя!

Я!

Не позволю!

В чернильной пустоте проступило белёсое пятно. Я увидела сквозь мутную сетку свои колени и чашку, глубоко вздохнула и плюнула в неё. И ещё, и ещё.

И тихо-тихо, на цыпочках, стал возвращаться мой мир. Я увидела очертания комнаты, дверь, окно. Дышалось легче. От испарины щипало глаза, но я была счастлива: я могу дышать, я живу.

И ощутила небывалый приток сил.

Дёрнув ремень, вытащила одну руку. Поцарапана, но ерунда, ерунда!

Снова рывок – и обе руки свободны.

Я вытерла кровь на запястье краешком платья, висящего на кроватной спинке. Скорее отсюда! Бежать!

Я вскочила и подлетела к двери: заперта! Зверь не стал доверять ни ремням, ни моему заскоку.

Я рванула в ванную, к «шкафу». Вытащив из кармана ручку от вентиля, я осторожно поддела дверную петлю, надавила со всей силы, – и – чудо! – ржаво пискнув, она отлетела, звонко ударившись о бак. Я принялась выковыривать вторую петлю. Только бы успеть!

Сколько прошло времени? Зверь сказал, что вернётся через пятнадцать минут…

Вторая петля не поддавалась. Я раскачивала её, стараясь, чтобы выскочил штырёк. Оставалось совсем немного, но я не заметила саморез, накрепко державший скобу, – его мне без инструмента не отвинтить!

В отчаянии я присела на бортик ванной и вдруг… услышала звук за «шкафом». Как будто кто-то скребётся снаружи.

Я прислушалась…

Скрипнула петля…

Створки двери чуть шевельнулись… Дёрнулись, выплюнув саморез…

…Кто-то осторожно открывал её…

Эти несколько секунд, пока двигался ключ в замке, я сидела, замерев и чувствуя, как сковало, парализовало тело. Не в силах двинуться с места, я вцепилась пальцами в бортик ванны и отчаянно старалась отогнать мысль, что проиграла.

Проиграла этот гейм, мама.

Дверь запела, выдав жалобные ноты, и отворилась. На пороге стояла Белка.

* * *

Взгляд. У моей Белки раньше не было такого взгляда. Если бы можно было дать ему вкус и цвет, то я назвала бы его горько-солёным и лимонно-жёлтым.

Мы смотрели друг на друга несколько бесконечно-долгих секунд. В этих секундах вмиг промелькнула вся наша с ней жизнь. «Как перед смертью», – вдруг подумалось мне. И ей, возможно, тоже.

Я сидела на бортике ванны и не дышала. Другая я, оставшаяся в иной жизни, которая закончилась, как только я села в машину к Зверю, – та, неимоверно другая я, лучшая я кинулась бы Белке на шею, обняла бы, закричала бы, что всегда верила: она, Белка, найдёт меня. Другая я стала бы вмиг сильнее от одного её присутствия здесь, в этом страшном доме. Другая я в мгновение умерла бы от любви к этому существу, от невозможности выразить, насколько завишу от неё.

Сегодняшняя, измученная я смотрела на Белку и не могла пошевелиться. И лишь стук входной двери где-то в глубине дома и глухие приближающиеся шаги заставили меня опомниться и завопить:

– Белка, беги!

Она не пошевелилась.

– Беги, Белка!!! Он в доме! Он вернулся! Прячься!

Она не отреагировала. Лишь взгляд стал более дымчатым.

– Беги… – уже не кричала, а шептала я.

Зверь тихо подошёл к Белке сзади, положил руку на талию. Она гибко выгнулась, обернулась и прильнула к нему. Их поцелуй был долгим, бесконечным.

Мирон оторвал губы от жадного Белкиного рта и, не глядя на меня, произнёс:

– Дам тебе поговорить с ней. Но недолго. Мне нужна твоя помощь.

Она кивнула, и Мирон исчез в темноте коридора.

Белка вошла и присела на бортик ванны рядом со мной. Знакомый запах зелёного яблока с корицей – такой родной Белкин запах, её маленькие ладошки, непослушные волосы, прозрачные раковины фарфоровых ушей… Мне на секунду показалось, что ничего и не произошло и мы, как обычно, сидим в нашей квартире в Рыбацком.

– Ты не должна была касаться ЕГО! – Белкин голос был чуть хрипловат. – Ты сама виновата во всём!

Я смотрела на неё и не понимала, что происходит с нами. Это ли эффект той дряни, которую Мирон вколол мне? У меня начались галлюцинации?

Я встряхнула головой. Нет, я не в бреду. Вот рядом со мной сидит моя Белка. Она нашла меня. Сейчас возьмёт за руку, и мы убежим из этого страшного логова. Почему она медлит?

– Манька, ты приблизилась к нему слишком близко, понимаешь?

Я не понимала.

– Я запрещала тебе писать ему. Ты обещала. Но как ты посмела встретиться с ним? КАК ТЫ ПОСМЕЛА?

Я набрала в грудь воздуха. Слова мне давались с трудом.

– Белка, он садист! Убийца! Он убьёт нас!

– Тебя. Не меня. Прости.

– Что ты такое говоришь? ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ?

– Я сама не ожидала, что так обернётся. Но давно знала: ты вышла из-под контроля. – Она помолчала и, потерев виски, продолжила: – Попова из интерната позвонила, сказала, что некая Келдыш интересовалась моим сыном. Вот это был сюрприз, Манька. Ну да бог с этим. Как только ты не вернулась из Москвы, я просто нутром почуяла, что ты с Мироном. С МОИМ Мироном. Он МОЙ. Я вот разуметь не могу, неужели ты так и не поняла, что залезла на мою территорию?

– Белка, ты ничего мне не говорила! Ты понимаешь, что он преступник? Всё, что мы о нём сочинили, оказалось правдой! Он маньяк!

– Не сочинили, а сочинила. Если помнишь, изначально это была моя идея.

– Господи, Белочка! Опомнись! – Я снова перешла на шёпот, потому что сил едва хватало шевелить губами.

– Ты стала невозможной, Манька. Я многое тебе прощала, но…

– Это ты сказала ему про пустые чашки?

Она молчала.

– Что теперь будет, Парашютистка?

– Ничего. Лишь эффектная концовка.

– Ты позволишь ему убить меня???

– У меня нет выбора, Мань. Он так хочет.

– Но он больной человек! А ты не думаешь, что он и тебя убьёт?

– Нет. – Белка резко встала. – Потому что он любит меня. Прости. Значит, так надо было. Я сделаю всё, как он хочет.

Она наклонилась и, зависнув надо мной, поцеловала меня в губы.

Шкаф-дверь закрылся, звук поворота ключа слился с гулом в моей голове.

«В этот роман уже не ввести Белку», – вспомнила я собственные мысли.

Получается, что ввести…

Стены покачивались и плыли: наверное, дурь начала действовать – странно, что только сейчас. Я добрела до кровати и без сил повалилась на неё. Голова кружилась, но сонливости не было. Хотя в моём положении лучше было бы заснуть и проснуться, когда всё закончится.

Только обязательно проснуться!.. И только бы всё закончилось!

Но снова лязг замка – ненавистный звук, как птенец, пробился сквозь скорлупу тугой тишины. В комнату вошёл Мирон, держа перед собой два огромных белоснежных крыла.

– Посмотри, какое чудо! Ангельские крылышки!

Он положил их на кровать. Крылья, и правда, были великолепны: сделанные из настоящих перьев, гусиных или лебединых, они напоминали облака. К каждому из них были прикреплены несколько кожаных ремешков и широкая пряжка-застёжка. Мирон наверняка отдал за эту забаву немалые деньги.

Я повернула голову и увидела Белку, стоящую рядом с кроватью. Чёрные джинсы, чёрная футболка, коротко стриженые чёрные волосы… Зелёные глаза… Она должна была напоминать Мирону мать – во всяком случае, так он мне её описал, когда рассказывал про ту женщину на вокзале.

– Ты всё сделала? – не отрывая взгляда от крыльев и поглаживая их ладонью, спросил Зверь.

– Да.

– Мне нужна ещё одна твоя услуга. Возьми скотч или верёвку, они лежат в гостиной, сходи на берег, огороди там всё, чтобы зевак не было. Напиши табличку, что ли… Камеру возьми, установи на штатив. И жди нас.

Белка молча вышла и через полминуты появилась в дверном проёме со штативом и какой-то доисторической громоздкой кинокамерой.

– Мирон… – В её голосе звучала непривычная мне нежность. – Жду тебя на нашем месте. Всё сделаю. Ты… недолго тут с ней, ладно? И не забудь про газ, я поставила разогревать банку в кастрюле.

– Дверь в кухню плотно закрой, воняет.

Она кивнула и исчезла. В комнату, действительно, вполз запах скипидара и какой-то медицинской дряни.

– Что ты собираешься делать? – Мой голос звучал безучастно-равнодушно, будто я забыла, что «делать» относилось и ко мне.

– Краска нужная засохла. Я попросил Беллу поставить на водяную баню, чтобы размягчить.

Краска… По крайней мере, не зелье и не очередная наркота!

– Зачем?

– Ну как зачем? Ты же лебедью хотела быть, разве нет? Белое платье, белые крылья. Но морда-то у них в центре чёрная. И клюв красный.

Он вынул из кармана помаду, снял колпачок. Яркий вульгарно-алый цвет. Самый мой нелюбимый, тревожный.

– Чёрным мы подправим твоё ангельское личико. Чуть-чуть.

Я не решилась спросить, не собирается ли он расплющить кувалдой мои ступни, чтобы они стали похожи на перепончатые лапы, и удлинить мне шею каким-нибудь изуверским способом.

– Когда вы с Белкой…

– Сошлись? Ну, смелее, называй всё своими именами. Не помню. Месяца два назад. Она сделала первый шаг, написала. Умница. Влюбилась. Ездила ко мне каждые выходные. Я не прогонял. У меня свои на неё виды. Ты отодвинула мои планы. Но ненадолго.

Я опустила голову. Так вот куда Белка гонялась еженедельно! Никакие это не Сланцы! Мысли с трудом ворочались в голове, я села на кровати и поняла: мы на корабле, и началась качка. Давай же, Машка! Я схватила бутылку, стоящую на подносе, – в ней оставалось ещё вино, – и сделала несколько жадных глотков.

Мирон зло посмотрел на меня.

– Остановись. Ты должна быть трезвой во время съёмок. Я не позволю тебе запороть кадр.

– Ты будешь меня снимать?

– Мы снимемся вместе. А потом я сниму твою смерть.

Его лицо двоилось. Наркотик действовал всё сильнее. Я проговаривала в мозгу каждое слово, прежде чем произнести его.

– Тебя найдут. И посадят.

– Отчего ж ещё не нашли? – Он загоготал так, что резануло по ушам. – Таких, как я, бессчётное множество. Девочка моя, ты никому не нужна. Белла была твоей единственной соломинкой. Но Белла тебе не поможет, она сделает всё, что я велю. – Он наклонился к моему уху. – Я скажу тебе главное. Человеческое существо – сгусток подлости. Отвердевшая жидкая грязь, дерьмо. У жижи нет шансов на спасение. Человек низок, он плодит ложь и предательство. Всегда. Разве ваша с Беллой дружба не доказательство тому? В мире нет ничего, во что можно верить.

Он вдруг замолчал и неожиданно продолжил:

– Только любовь. Высшая материя.

Если бы я имела силы удивляться, я бы удивилась его словам. Мирон провёл ладонью по моим волосам.

Я сделала ещё один глоток из бутылки. Как ни странно, вино помогало не уплыть в марево, соединяло раздвоенные картинки. Я запрокинула голову и начала жадно пить.

Мирон вырвал у меня бутылку, поставил на табурет.

– Хватит!

Я заметила в его руке нож – не тот, какой был раньше, а новый, с длинным лезвием и загнутым немного вверх акульим рыльцем, как наваха.

– Зачем это?..

– Для драматургии, грустноглазая. Ты ведь писатель, должна понимать. Переодевайся. Живо!

Он взял висящее на спинке белое платье и увидел на нём пятно крови.

– Что это??? Ты испортила платье, дрянь?!

Зверь хлестнул меня им по щекам.

– Ты испортила платье!

Это была уже пощёчина наотмашь. Застёжка попала мне по брови. Я вскрикнула и повалилась боком на кровать.

Он резко подтянул меня к себе за лямку комбинезона, перевернул на живот, оседлал меня и вздёрнул мою футболку на голову.

– Не хочешь платье, будешь голой.

Я ощутила боль у позвоночника и поняла: он прикрепляет мне крылья за вшитые в кожу кольца. Грош цена его анестетикам – моё тело не потеряло чувствительность, оно лишь понимало команды не сразу.

– Вот так! – Щелчок застёжки-карабина, скрежет новых ремешков.

Он поднял меня за плечи, повернул к себе, как безвольную марионетку и опустил футболку на шею. Я увидела его горящие глаза.

– А ты лакомый кусочек! Такая нежная, упругая кожа… Маленькая чистая девочка! Я не хотел трогать тебя до съёмок, но ты так вкусно пахнешь! И ты сама виновата: ты обещала мне игру, но так её и не придумала.

Он схватил меня одной рукой за горло, а другой начал быстро расстёгивать ширинку джинсов. Я завизжала, дёрнулась, и Зверь вдавил мою голову в железные прутья кроватной спинки, совсем не заботясь о том, что может запросто повредить крылья. Адская боль в спине взорвала мой мозг. Я заколотила руками по его плечам, голове – по всему, до чего могла дотянуться. Он был во много раз сильнее меня и, если бы захотел, просто бы задушил меня одной рукой.

И, наверное, именно сейчас он этого и хотел. Его серые глаза были так близко – злые, чудовищные. Их количество множилось, двигалось по кругу, они были то больше, то меньше… Морок настигал меня и душил сильнее, чем пальцы Зверя на моей шее.

И вдруг раздался сильный грохот за дверью. Мирон повернул голову и чуть ослабил хватку. Миг – и моя ладонь коснулась крыла…

Я рывком выдернула жёсткое длинное перо, сжала его в кулаке и, когда Зверь снова повернулся ко мне, с силой воткнула ему в глаз.

…В один из четырёх глаз, плывущих перед лицом в моей нечёткой картинке мира…

В воздухе вспорхнуло и затанцевало несколько мелких лёгких пёрышек.

…Мне всё, наверное, снится, мама, и это наша бабушка Оля просто выбивает подушки…

Мирон взвыл от боли, прижав ладонь к лицу, и в его зверином крике я услышала, наконец, коду Гайдна. «Поймёшь коду, поймёшь и меня». Не пойму, любимый. Никогда.

Я не заметила, что его рука сжимала нож.

Взмах – и острое акулье рыльце воткнулось мне в живот, туда, где был кенгурушный карман… и…

…И я ничего не почувствовала. Лишь удар под ребро. Меня убили, мама? Так умирают? Вот так???

Мирон орал, держась уже двумя руками за раненый глаз, а я с какой-то блаженной отстранённостью смотрела, как качались в моём теле засаженные в меня два… три ножа…

Я с силой встряхнула головой, чтобы вернулся фокус зрения и схватила тот из ножей, что был посередине. Два других задрожали, как дрожит нагретый солнцем асфальт на горизонте шоссе, три моих руки медленно сошлись в одну. Рывок, и, выдернув с мясом клок материи с кармана комбинезона, нож-акула взлетел, зажатый моей рукой.

Господи, мама… Где у него сердце… Я забыла… Где у человека сердце? Слева? А у Зверя? Справа? Где, мама… Моя героиня Катерина тоже ошиблась.

Справа или слева?

Справа или слева? Мама?!

И мамин голос шепнул: «Справа, детка. У него сердце справа. Но бей посередине».

Я глубоко вздохнула, замахнулась – насколько хватило длины моих рук и всадила нож ровно посередине его груди. Словно крыльями махнула – своими, не бутафорскими.

Нож вошёл в грудь Зверя легко, словно и был предназначен не для моего – для его тела.

Всё произошло так быстро, что мне показалось – пёрышки не успели приземлиться на пол.

Зверь лишь дёрнулся и с хрипом грохнулся на пол. Я закричала так, как не кричала, наверное, никогда.

…Сделать несколько шагов до коридора, потом повернуться – направо или налево – там должна быть дверь на улицу… Направо или налево, мама?

Мне казалось, что я бегу, долго бегу вон из этой ненавистной комнаты, а дверь всё отодвигалась и отодвигалась. Меня качало из стороны в сторону, как на палубе корабля, и лишь запах газа и гари отрезвляли.

Наконец я оказалась в коридоре. Дом издавал стон и треск, удвоенный и утроенный в моей голове.

Что происходит, Маша? Ты же умная, давай, соображай! Куда ползти? Направо или налево? Ведь дом горит, он умирает так же, как только что умирала ты.

Мысль о том, что дом загорелся от взрыва банки краски, а, что ещё вероятнее, – от взрыва газового баллона, придала мне сил. Надо поскорей убираться отсюда. На кухне могут быть ещё баллоны, а взлететь на воздух после всего, что уже произошло со мной, было бы совсем неправильно.

Держась за стену, я наощупь продвигалась к выходу. Сознание снова играло со мной, подкидывая пляшущие образы, и Гайдн в моей голове играл слишком громко.

Передо мной выросли три двери. И все три – железные, с забранными за крюк желудями-жалюзи. Какая из них моя?

Но что же ты, Маша? Не помнишь свой сон? Тот самый сон-наваждение, который снится тебе всю жизнь? Ты просыпаешься всегда на одном и том же моменте: надо толкнуть дверь, за ней свет, за ней спасение. А ты медлишь и никогда тебе не удаётся её открыть. Никогда! Может быть, сейчас тот самый момент, когда ты должна сделать это? Ну же, протяни руку. Ведь сейчас не сон. Открой дверь! Это же так просто! Давай же, Машка!

Раскалённый прямоугольник манил, притягивал. Открой дверь, Маша! За ней воля, свобода. За ней нет маньяков и предательства. За ней нет никого, кто бы тебя обидел. Всю жизнь ты хотела открыть её. Давай же, Машка!!!

Три двери слились в одну. Я сделала к ней шаг и остановилась. Сознание вдруг стало кристально-ясным. В книге непременно бывает так, что если у героя не получается на протяжении всей истории открыть дверь, то в конце он непременно её откроет. Таков закон логики в книжном мире. Форма «рондо», как у Гайдна. Именно этого и ожидает читатель. Тот читатель, который наблюдал за действием всё это время. Он жаждет финала. Давай, Машка, открой дверь!

Я застыла.

И именно потому, что мой гипотетический читатель ждал от меня, что я открою дверь, я… сделала шаг назад.

Потому что это не книга.

Это НЕ КНИГА!

Это ЖИЗНЬ!

Моя жизнь.

Белка вбежала откуда-то справа и, едва бросив на меня взгляд, подлетела к железной двери.

– Мирон!!!

Её крик с хрустом зажевал треск и грохот рушащегося мира.

– Мирон!!!

Она взялась за ручку…

…И я услышала собственный голос:

– Не открывай!!!

Белка рванула дверь на себя, и апельсиновый язык пламени лизнул её по встрёпанным волосам. Второй, третий, четвёртый… Мягкая лапа огня обняла её тонкую фигурку и прижала к огромному полыхающему телу. Белка задёргалась, заплясала, вскидывая руки, как марионетка, и исчезла в пылающей пасти. Дверь качнулась и захлопнулась.

Рядом со мной упала балка, и я почувствовала, что задыхаюсь от гари. Глаза защипало, в горло заполз чадящий смрад. Ноги подкашивались. Ещё миг, и я навсегда останусь в этом логове. Не здесь ли главный поворот игры? Той игры, которую я всё-таки придумала?

Я пошла вправо – туда, откуда минуту назад в дом ворвалась моя Белка.

Входная дверь была распахнута настежь, я летела на свет, как бабочка, не чувствуя, что касаюсь пола, и только когда оказалась в саду, смогла сделать глубокий вдох.

Трава почудилась мне снегом – белым, прохладным, настоящим. Я шла от полыхающего ненавистного дома прочь, босиком по этому чистому снегу, и за мной волочились обуглившиеся по краям крылья.

12

Я стояла на холмике и смотрела на Клязьму. В вечерних сумерках её гибкая спина искрилась и отливала начищенным серебром. Я закрыла глаза и прислушалась к звукам, обволакивающим меня со всех сторон и, наверное, таким непривычным для этих благословенных мест. Полыхал, догорая, старый дом, давший приют злу, и говор пожара – его треск и шелест – играл свою коду. Чёрное крыло с рыжим подкрылком махнуло мне и свалило крышу набок, оставив лишь печную трубу. Как в военных фильмах.

Моя война окончена.

Огромная луна подсвечивала деревья, бревно, на котором наверняка любят сидеть парочки и на котором так давно, в прошлой жизни, сидели мы с Мироном. Рядом стоял похожий на тонконого богомола штатив, и голова-камера тёмным глазом смотрела на меня, воскрешая в близкой памяти мгновения, которые я хотела забыть, но не забуду уже никогда.

В сожранном пожаром доме догорала моя лягушачья шкурка, и мне предстоит жить дальше без неё. Как и без моей Белки. Она была моим альтер-эго, моим Тайлером из «Бойцовского клуба» – той стороной меня, казавшейся мне лучшей, моей сестрой-близнецом.

Там, в этом доме, умерла часть меня. И то, что я сейчас жива, мне придётся ещё доказать самой себе.

Я потрогала место на животе, куда Зверь всадил нож. Палец вошёл в рваную дырку на комбинезоне и наткнулся на что-то твёрдое. Я запустила руку в кенгурушный карман и вытащила оттуда смятую глянцевую брошюру с фотографией сопки и надписью «Камчатка». К обложке толстой скобкой была пришпилена визитка движения «Сохраним мир». На ней ровным почерком выведено: «Волонтёр Женя». И телефон.

Знал бы ты, милый волонтёр Женя, что спас мне жизнь.

Я взглянула на чернокожее лицо неба со звёздочкой-слезинкой под припухшим лунным глазом. Я позвоню тебе завтра, Женя. Я полечу с тобой в Кроноцкий заповедник, на сопки. Вечерами я буду разговаривать с тобой и слушать уютную тишину: там едва уловимое потрескивание обоев, рассыхающихся от печного тепла, и хруст снега за окном, и лай собаки, и тихое урчание кота, которого у меня никогда не было. У меня будет новая жизнь. И новая книга. И новая любовь.

Я повернулась и начала спускаться по тропинке к дороге. В воздухе витали уже иные звуки – пожарная сирена, крики людей. Я шла медленно, думая о нашей с Белкой книге. Я допишу её сама: ведь концовку я только что прожила, а, значит, знаю, чем всё в романе закончится. Я издам её. Наши с Белкой имена будут стоять рядом. Мы – равноправные герои собственной книги. Мы – в каждом её абзаце, в каждом слове. Мы втроём: Мирон, Белка и я. Мы – соавторы.

Я подходила всё ближе и ближе к дому. Рядом с забором стояло несколько машин, в их числе две полицейские и одна «скорая». Людей было много – наверняка, весь посёлок сбежался на пожар.

– Смотрите, ангел идёт, – закричала старая женщина в мужской ветровке, накинутой поверх длинной ночной рубахи.

– Обгоревший ангел, – попыталась пошутить я.

От толпы отделилась фигура.

– Мария!!! Вы Мария?

Седой мужчина в белом халате подбежал, накинул на меня одеяло, и тут же вокруг меня столпились люди. Живые люди!!! Я кивком ответила на какие-то вопросы и не сдержалась – разревелась, ткнувшись в плечо доктора.

В скорой меня напоили чем-то горячим из большого блестящего термоса, смазали зудящие раны. Врач отстегнул крылья и перебинтовал мне спину. Похожий на дядю Пашу следователь, сидевший рядом, протянул мне свой мобильный телефон:

– Обещал вашему другу сразу позвонить, когда найдём вас. Он-то и сообщил нам о похищении.

– Машка!!! – услышала я в трубке Лёшкин голос. – Жива!!!

– Как ты узнал? – прошептала я.

– Да Полина, наша секретарь с ресепшн, позвонила тем вечером, сказала, что некая Аня оставила телефон и просила срочно связаться. Я перезвонил, Аня рассказала, что тебя обокрали, но, мол, всё в порядке, тебя увёз друг. Машка, «всё в порядке» – это, думаю, точно не про тебя. И какой такой друг в Москве? Если друг, то зачем меня срочно вызванивать? Ну а потом, когда ты не появилась на работе ни на следующий, ни на другой день, я понял, что случилась беда. Мы с Марианной, – он кашлянул, – Витальевной приехали к тебе на квартиру, ждали у парадной до ночи, но ни ты, ни твоя подруга так и не появились. Я снова позвонил этой Ане, и она уже подключила полицию. Они по дорожным камерам машину отследили, вычислили, сложили пазл. Всем миром тебя искали, волонтёров вовлекли! Слушай, ты нас всех так напугала!

Лёшка говорил и говорил, а я пыталась сдержать слёзы и не смогла. Такое тёплое «ты нас всех напугала» разрывало сердце на мелкие мозаичные части.

– Если хотите поговорить с мамой, наберу её, – сказал следователь. – С ней мы, конечно, тоже на связи.

– Хочу, – выдохнула я. – Очень хочу поговорить с мамой.

Мы приближались к Москве. Водитель скорой включил сирену, и автомобили в привычной для столицы полуночной пробке пугливо прижались к обочине. Подъехав к большому зданию, оказавшемуся больницей, седой врач открыл дверь машины и подал мне руку. Только сейчас я заметила, что сжимаю в ладонях чашку от термоса.

Чашка была пуста.

Чашка была пуста, мама! И я не задыхалась и не умирала!

Я легко спрыгнула на асфальт и улыбнулась санитарам, подбежавшим с носилками:

– Спасибо. Я сама. Я здорова.

Я здорова, мама!

Я буду жить.

И да. Я теперь точно знаю, как назвать нашу книгу.

Об авторе

Прозаик, переводчик, сценарист, член Союза писателей России. Живет и работает в Санкт-Петербурге. Автор романов «Голова рукотворная» (Лимбус Пресс, 2021), «В Петропавловске-Камчатском полночь» (Нигма, 2022), сборника «Джентельмены и снеговики» (Детлит, 2017), ставшего лауреатом премии им. Сергея Михалкова.

Первый изданный роман  «Подсказок больше нет» (ACT, 2015) получил национальную литературную премию «Рукопись года» и вышел в финалисты конкурса Книгуру-2015.

Рассказы и повести также вошли в сборники ACT и других издательств.

Обладатель пяти премий «Русский Гофман» в номинации «Проза», лауреат и дипломант премий «Данко», Куприна, Гоголя, Твардовского, Короленко и конкурса Русский Stil. Золотой лауреат Корнейчуковской премии за лучшее произведение для подростков (2018) и др.

Произведения Светланы Волковой переведены на английский, немецкий, итальянский, турецкий, китайский и корейский языки.

Content

Светлана Волкова
Соавторы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Об авторе