Лябиба Ихсанова

В лагере Робинзонов

Семь дней под землей

Художник С. М. Кульбака

ДЛЯ МЛАДШЕГО ШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА

© перевод с татарского. Татарское книжное издательство, 1977.

Ихсанова Лябиба Фаизовна

В ЛАГЕРЕ РОБИНЗОНОВ

Повести

Перевод Андрея Некрасова

Редактор М. Е. Скороходов

Художественный редактор Г.Е.Трифонов Технический редактор В.Н.Галкина Корректор В.П.Лащенова

Сдано в набор 27/VI-1977 г. Подписано в печать 19/VIII-1977 г. Бумага типографская Ко 1, 84Х108’/з2. Учетн. — изд. л. 5,95. Усл. печ. л. 6,72. Тираж 200 000. Заказ В-565. Цена 20 коп.

ИБ № 901

Татарское книжное издательство. Казань, ул. Баумана, 19.

Полиграфический комбинат им. Камиля Якуба Управления по делам издательств, полиграфии и книжной торговли Совета Министров ТАССР. Казань, ул. Баумана, 19

Глава 1

БЕСЕДА

Гульшат сидела на берегу озера и ждала мальчиков.

«Придут ли? — думала она. — А если придут, получится ли разговор?»

Ей казалось, что от этого первого разговора многое будет зависеть, поэтому тщательно подготовилась к встрече. И место выбрала хорошее, подальше от лагеря, в редкой тени одинокой березы…

Красивая береза. Вернее, была красивой. На прошлой неделе в нее ударила молния, и самый большой сук на кудрявой вершине обломился.

А на том берегу, на горе — целая роща. Пятна теней от зеленых крон причудливым узором лежат на воде. От этого вода кажется глубокой, темной, таинственной.

Туда бы ударила молния — все равно не потеряла бы роща своей красоты. Никто бы и не заметил изъяна. Да вот обходят молнии рощу. Бьют по одиночкам…

«А вдруг и я останусь здесь одна? — подумала Гульшат. — Как эта береза?»

Она глянула на часы. Не идут мальчики.

Гульшат сама написала и вывесила объявление. На большом листе красиво вывела: «Беседа о вреде курения». Потом следила — читают ли мальчишки? И видела: не осталось ни одного, кто бы не подошел, не поинтересовался, не прочитал.

Прочитать прочитали, а прийти не пришли. Вот так-то!

Вспомнился разговор с начальником лагеря, когда она пришла к нему с направлением от комитета комсомола.

Начальник лагеря Гарифулла посмотрел тогда на нее, внимательно прочитал направление и спросил:

— Справишься ли, сестренка? Мальчишки-то у нас будут трудные, такие, которые от рук отбились. Силенки-то хватит?

Вспомнились и сомнения, которые поднялись в душе во время того разговора.

Знала она, знала, что идет работать с ребятами, с которыми и опытные учителя не могли сладить. Поняла и то, что начальника смутил ее рост. Не вышла она ростом. Сама-то она понимает, что не в росте дело. А людям как объяснишь? Гарифулла, наверное, подумал тогда: «Девчонка, ребенок, а у нас парни есть с меня ростом… Трудно ей будет».

Но отступать не хотелось. Да если подумать, какой же она ребенок? Через год кончает медицинскую школу, получит диплом фельдшера. Со стариками придется работать, не то что с мальчишками.

— Справлюсь, — сказала она тогда. — И силенок хватит. Вы не смотрите, что я ростом маленькая.

— Бывает, и маленькая, а удаленькая, — согласился тогда Гарифулла. — Ну, давай, сестренка, если что — поможем…

Тут в лагере помочь, конечно, есть кому. Один Гарифулла чего стоит — директор дома пионеров. Опыта ему не занимать, не первый десяток лет работает с ребятами. А тетя Магинур, повариха из заводской столовой… Ее ни ростом, ни голосом бог не обидел. Подбоченится да как гаркнет— мальчишки бегом бегут за водой, за дровами, картошку чистить.

Вот и ей бы так… Да только нет у нее ни двойного подбородка, ни здоровенных кулаков, ни зычного голоса. Ивот, не пришли мальчишки…

Сидеть здесь одной? Признать первое поражение?

Гульшат посмотрела на озеро. По гладкой, как стекло, воде спешили куда-то водомерки, тут и там поднимались со дна большие пузыри. Из прибрежной осоки выполз уж и отправился на охоту. Нет, смотри не смотри — не выйдут из воды «тридцать три богатыря». Придется самой искать их.

Гульшат сломала прутик, который держала в руках, бросила его в воду, вскочила и, не придумав еще, что будет делать дальше, побежала к лагерю. И вдруг остановилась как вкопанная. Мальчики, которых она ждала под березой, лежали в неглубокой ложбинке, растянувшись на горячем песке, и все курили.

Гульшат сразу догадалась, что они давно наблюдали за ней, и курят все, как один, специально для того, чтобы она увидела это. А сами делают вид, будто и не замечают ее.

Только когда она подошла поближе и остановилась, ребята, как чайки, сидящие на песке, стали поднимать головы.

Гульшат поняла, что «война объявлена». Но сдержалась, сказала спокойно:

— Вот вы где, оказывается? Правильно, здесь даже лучше. А я вас там ждала, у березы.

Мальчишки растерялись. Они ожидали, что Гульшат рассердится, станет ругать их. Вот тогда бы они ей показали! А так и сказать нечего.

Помолчали. Потом один рослый парень сдвинул назад кепку, закрывавшую от солнца глаза, сел, отогнал лежавшего рядом щупленького мальчишку и жестом пригласил Гульшат сесть на его место.

— Садитесь, доктор, с нами. Закурить не хотите? Пигалица, угости доктора.

Щупленький мальчишка, сунув руку в карман выгоревшей ковбойки, достал пачку «Прибоя» и протянул девушке.

Гульшат чуть не расплакалась от обиды. Но тут же поняла, что именно этого и хотели мальчишки. Как ни в чем не бывало, она села на предложенное место, взяла пачку, повертела ее в руках, делая вид, что разглядывает, достала одну папиросу, понюхала ее, снова сунула в пачку и, подняв ее над головой, спросила:

— Выбросить?

— Нет, нет! — испуганно воскликнул Пигалица.

— Ну, держи тогда, — сказала Гульшат и вернула папиросы хозяину.

Гульшат отряхнула ладони и сказала, ни к кому не обращаясь:

— Братишка мой тоже курил, да бросил.

— Так наши-то сестры не доктора. Лекций нам не читают. Вот мы и курим. И будем курить, — сказал рослый парень и снова закрыл глаза кепкой.

— А я, между прочим, не доктор, а фельдшер, — поправила Гульшат. — И лекций я братишке не читала. Он сам бросил и слово отцу дал, что никогда курить не будет.

— Наверно, отец ремнем проучил, — сказал Пигалица. — А Жердь и отца не боится.

— Никто моего братишку не бил и не ругал, — возразила Гульшат. — Заметил отец как-то, что братишка курит, привел его домой, сел рядом. Потом вынул из карманов папиросы, спички, положил на стол. «Вот, — говорит, — сынок, всю жизнь я курил, а пользы от этого дела не видел. Давно собирался бросать. И сейчас даю слово: с сегодняшнего дня и в рот папиросу нс возьму. Папиросы в печке сожгу. Но только и ты мне дай слово, что с этим делом покончишь». Братишка обрадовался, что его не бьют, не ругают, и дал слово…

Гульшат увлеклась рассказом. Так увлеклась, что не замечала презрительных усмешек на лицах ребят, и только когда Жердь, нарочно зевнув пошире, потянулся и встал, она поняла, что весь ее заряд пошел впустую.

— Приветик, — сказал Жердь и зашагал к лагерю.

Сразу, как по команде, ребята вскочили и пошли следом, как стадо за вожаком.

Гульшат печально смотрела им вслед. Идут, руки в карманах, шагают лениво, цепляя носками песок.

Пройдя немного, Жердь обернулся и крикнул:

— Ты нас, фельдшер, не агитируй. Мы и не таких, как ты, слышали. Курили и будем курить. Понятно? А станешь нам лекции читать о вреде куренья, мы и дня тут больше не проживем. Приветик!

Гульшат задумалась. Не получилась у нее первая беседа. А сколько она готовилась к этой встрече, сколько надежд на нее возлагала. Не поняли ее ребята. Они и знать ее не хотят. И она их не поняла. Не знает даже, как их зовут. Ведь если их послушать — у них не имена, а клички: Кот, Карась, Пигалица, Жердь… Жердь у них главарь. Вон они на него как смотрят, глаз не сводят. Если бы на нее так смотрели…

Почувствовав себя слабее этого дерзкого мальчишки, Гульшат снова чуть не расплакалась от обиды.

«Эх! Не то я им говорила, — подумала она, — тут другие слова нужны, другой язык… Какой? Не знаю пока. На каком языке говорят Жердь с Карасем? А ведь говорят и понимают друг друга и я должна их понять и они меня. А без этого ничего у меня не выйдет!»

Глава 2

МАЛЬЧИШКИ

Были, конечно, у всех этих мальчишек настоящие человеческие имена. И в паспортах родителей они были записаны, и в классных журналах, и в протоколах детской комнаты милиции… В лагере тоже был список. Гульшат заглянула туда.

Оказалось, что Жердь — Альфред Махмудов. Так назвал его отец по совету мастера цеха. Назвать-то назвал, а выговорить это немецкое имя язык не поворачивался. Сперва отец, потом мать стали звать любимого единственного сына Альфаритом. Баловали родители Альфарита, ни в чем ему не отказывали. Радовались, что растет мальчик стройным, высоким, сильным. А что учился не очень прилежно, так это, думали они, не беда. Не всем же хорошо учиться. В четвертом классе остался Альфарит на второй год. Его даже не поругали. Пожалели только. Он и в пятом остался. А в шестой и вовсе не пошел. С утра до ночи стал пропадать на улице, сделался первым хулиганом в районе. Тут, на улице, и кличка к нему привязалась — Жердь. Вот так и получилось: по документам — Альфред, для родителей — Альфарит, для друзей — Жердь.

А Пигалица — тот и дома и в школе — везде Пигалица. Он привык, не обижается. Если кто назовет его настоящим именем, не сразу и откликнется. А имя у него красивое — Алмаз. Его толстый дружок — Трактор. Так прозвали его за медлительность, за неповоротливость. А настоящее имя у него неплохое — Александр, Саша Солдатов…

В списке нашла Гульшат и Ахмета, и Бари, и Витю, и Ваню. В списке найти не трудно. А вот в душу заглянуть каждому— это потруднее.

«Впрочем, — утешала себя Гульшат, — за три дня много ли узнаешь? Лето долгое. Еще узнаем друг друга, подружимся… А если нет? Если так до конца лета и будут ребята давить на меня угрозой побега? Тогда лучше убежать самой. Признаться в своем бессилье и убежать…»

С такими мыслями Гульшат пошла к Гарифулле.

Начальник сидел на пеньке возле своей палатки. Рядом с ним, присев на корточки, пристроился незнакомый загорелый парень с открытым веселым лицом.

— Вот это наша Гульшат, — сказал начальник, когда девушка подошла поближе. — Наш фельдшер. Знакомьтесь.

— А я Сафар, — сказал парень, поднявшись.

— Старший пионервожатый, — добавил Гарифулла. — Главный командир над нашей вольницей.

— Командир есть, команды только нет, — вздохнула Гульшат.

— Будет, будет и команда. Сафар с ними разговаривать умеет.

— Попробовала я с ними разговаривать…

— Не получилось?

Гульшат горько усмехнулась и махнула рукой. Раз уж зашел разговор, она решила тут же и сказать о том, что хочет уехать. Но не успела. В разговор вмешался Сафар.

— Не огорчайтесь, — сказал он, — с первой беседы и не могло ничего получиться. Поладить с ними нелегко. Ребята-то трудные! Вот приглядимся к ним, узнаем, кто чем дышит, а там и ключик подберем к каждому.

А в кустах возле палатки начальника шел другой разговор. Ребята узнали, что в лагерь приехал старший вожатый. И вот теперь, надежно укрывшись в густой зелени кустов, они разглядывали его и шепотом делились впечатлениями.

— А вроде ничего мужик, правильный, — сказал Саша Солдатов. — Плечи-то как у грузчика. Где он загореть успел?

— Ничего ты, Трактор, не знаешь. В экспедиции он загорел. Ясно? Оттого и в лагерь опоздал, что в экспедиции был, — сплюнув сквозь выбитый зуб, сказал Альфред.

— В какой экспедиции?

— А я знаю? Он студент, географ.

— Вот бы нас взял в экспедицию…

— Куда тебе в экспедицию? Ты два шага шагнешь, а на третьем растаешь. Вон жиру-то накопил. Ты на него посмотри: одни мускулы. Жиру лишнего грамма нет.

— А он на зайца похож, — неожиданно сказал Алмаз.

— Ну ты скажешь, Пигалица! Какой же он заяц? Грудь колесом. А ноги? А руки? Тигр — туда-сюда, а то — заяц… Сам ты заяц.

Алмаз не обиделся. Он снова посмотрел на вожатого и улыбнулся. В детском садике он любил лепить зайцев из пластилина. Скатает большой шар, потом шарик поменьше. Склеит их, приделает ушки, хвостик — и все. Готов заяц. И у нового вожатого уши торчат на коротко подстриженной голове, как у пластилинового зайца. Поменьше немножко, но все равно торчат.

— Слушай, Жердь, а откуда ты знаешь, что он студент? Будет нам лекции читать, как эта фельдшерица? — спросил Саша.

— Мне тетя Магинур сказала.

— А мне она сказала, что вожатый галстуки нам привез, — вставил Карась.

— Галстуки? — удивился Альфред. — Ну уж нет! Если галстук заставят носить, сразу уеду.

— И я уеду, — поддержал его Кот.

— А я, пожалуй, останусь, — заявил Алмаз. — Здесь озеро, лес… А в городе что хорошего?

Ничего хорошего для Алмаза в городе и правда не было. Дома не весело. Отчим не любит Алмаза. Придет, бросит недобрый взгляд на мальчика и молчит. И Алмаз его не любит. Когда отчим приходит домой, Алмаз старается улизнуть на улицу. Мать давно приметила это. Она потихоньку давала сыну мелочь на кино, и Алмаз честно высиживал в душных залах по два сеанса за день. А потом как-то само собой получилось, что пристал мальчишка к компании Альфреда и вовсе, как говорится, от рук отбился. В кино ходить перестал. Целыми вечерами шатался по пыльным улицам с такими же, как и сам, бездельниками и на Альфреда глядел как на бога. Любое его слово стало для Алмаза законом, любое его приказание он выполнял беспрекословно. Во всем стремился подражать Альфреду, а в душе завидовал ему острой мальчишеской завистью. «Жерди-то хорошо, — думал он, — отец в нем души не чает, и мать тоже. Жердь что не попросит, ему, наверно, ни в чем отказа нет…»

— Не поеду я в город. Здесь лучше, — повторил Алмаз.

— И я не поеду, — откликнулся Саша. — В городе сейчас жара, терпеть невозможно. А здесь хоть ветерок продувает.

Он смахнул пухлой ладонью горошины пота, выступившие на белом, не поддающемся загару лбу, вытер лицо подолом, ковбойки.

— Подумаешь, галстук… — продолжал Саша, — ну и пусть галстук, а зато здесь попрохладнее.

— Вот заставят работать, будет тебе прохладно, — со злостью сказал Альфред.

— Как работать? — удивился Саша.

— А так. Как люди работают. Забыл, что начальник говорил?

В самом деле, когда они приехали сюда, Гарифулла собрал их и сказал:

— В лагере вы сами будете хозяевами. Все будем делать своими руками, как Робинзон.

Говорить-то говорил, а вот они уже пятый день живут здесь и едят и пьют, а работы пока не видно. Обед тетя Магинур готовит. Ну, бывает, дров принесут для плиты, воды принесут, картошку почистят. Но это так, добровольно, кто хочет. А заставлять еще никого не заставляли…

— Мало ли что он говорил, — сказал Саша. — Какие мы Робинзоны? Робинзон на необитаемом острове жил, а у нас тут и палатки, и кухня, и посуда, все есть… Пошли купаться? — неожиданно предложил он.

— Айда! — скомандовал Альфред.

Ребята дружной стайкой выпорхнули из кустов и помчались к озеру, на ходу скидывая одежду. Только Саша, обливаясь потом, неторопливо шагал позади, по пути собирая рубашки, майки и брюки, брошенные товарищами. Когда нагруженный, как верблюд, он спустился к озеру и сбросил на песок свою ношу, остальные ребята уже барахтались в воде.

Озеро называлось Глубоким. Но там, где купались ребята, было мелко. Лучшего места для купания трудно было придумать. Чистое песчаное дно. На берегу — мелкий горячий песочек. А впереди широкий голубой простор и там, за водной гладью, — зеленая стена березовой рощи.

К роще ребята еще не решались плавать. Ходили разговоры, что там страшная глубина, да и далековато до того берега. Даже Альфред, который ничего на свете не боялся, дважды направлялся в ту сторону, но оба раза, не доплыв и до середины, возвращался обратно.

Впрочем, ребята и не стремились на тот берег. Им и здесь было хорошо. Кто умел плавать, забредал поглубже, а те, которые не умели, передвигались по безопасному мелководью, упираясь руками в дно и что есть силы били ногами по воде, поднимая тучи брызг. Когда губы у ребят синели от холода и кожа покрывалась пупырышками — к их услугам был горячий песок. Они зарывались в него по самую шею, рыли глубокие колодцы, строили города и замки или просто лежали на песке, подставив животы и спины горячим лучам летнего солнца. Здесь у озера всегда было весело, время летело незаметно.

Сидя у самой воды на влажном песке, Саша строил город-порт. Он насыпал мол, вырыл ковш, построил причалы и улицы и теперь возводил маячную башню. Ему хотелось сделать башню повыше, но мокрый песок плохо слушался рук строителя. Башня расползалась, грозя засыпать улицы города. И Саше надоело возводить ее вновь и вновь. Одним движением босой ноги он превратил город в развалины и стал мечтать.

Ему представилось, что он в далекой экспедиции, на пустынном берегу океана открыл развалины неизвестного города и вот теперь ждет корабль, который должен привезти людей и машины для раскопок…

Саша глянул вперед, обшаривая глазами спокойную гладь воды, и вдруг увидел, что там, на самой середине озера, что-то движется.

— Ребята, смотрите, чего это? — крикнул он.

Все взоры разом обратились туда. Кто-то плыл прямо к ним, уверенно взмахивая руками, и белые бурунчики, порождаемые его движением, нестерпимым блеском вспыхивали в лучах солнца. Вот стала видна голова, широкие плечи, загорелые мускулистые руки, взлетающие над водой. Вот пловец встал на дно и двинулся к берегу. С каждым шагом все выше поднималось над водой его стройное, похожее на бронзовую статую тело.

Ребята сразу узнали его. Это был Сафар, их новый вожатый. Молчали, ожидая, что будет дальше. А дальше все было очень просто. Стерев с лица капли воды, Сафар улыбнулся доброй улыбкой и сказал приветливо:

— Здравствуйте, ребята. Вы из этого лагеря?

— Из этого. Ну и что? — за всех ответил Альфред.

— Ничего, давайте знакомится. Я Сафар, ваш пионервожатый.

— А мы знаем, — сказал Саша.

— Ну, тем лучше, — Сафар прошелся взад-вперед по берегу, неспеша поднимая и разводя в стороны сильные руки. Потом сел на песок, оглядел ребят и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Устал… всю весну по горам лазил, отвык от воды. Второй раз за лето купаюсь.

— А мы здесь с утра до ночи из воды не вылезаем, — похвалился Алмаз.

— Ну, значит, плавать здорово научились? Все плаваете?

— Да нет, не все, — сказал Саша.

— Не беда, научитесь. А чемпион кто же у вас?

— Жердь! Жердь! — раздалось сразу несколько голосов. — Он, знаете, как плавает! Лучше вас, наверное.

Альфред недобрым взглядом окинул товарищей, и они разом замолчали. Кто-кто, а уж сам-то Альфред сразу понял, что ни силой, ни умением ему не тягаться с Сафаром. Но понимал он и другое: если сейчас он открыто признает свою слабость — его положению признанного вожака будет нанесен жестокий удар. Поэтому и молчал.

А Сафар, как нарочно, подсел поближе к Альфреду, оценивающим взглядом окинул его долговязую фигуру и сказал добродушно:

— Ну что, чемпион, проводишь меня на ту сторону? А обратно по бережку вместе придем?

Альфред помедлил с ответом. Он был действительно смелым мальчишкой. Мог, не раздумывая, броситься скулаками на сильнейшего противника. Мог повести своих верных дружков в налет на колхозный сад. Но, совершая эти «подвиги», он всегда знал, что за его спиной стоит не меньше дюжины преданных ему ребят, готовых принять на себя и самые тяжелые тумаки, и самые суровые обвинения дежурного по детской комнате милиции. А здесь, если он поплывет, никто не придет к нему на помощь в трудную минуту. Здесь только на себя он может рассчитывать. И отказаться нельзя. Откажешься, и сразу, пусть не у всех, но хоть у одного мелькнет мысль: «Струсил!». А тогда конец его атаманству, конец его власти, конец обожанию ребят, к которому он привык и которым гордился. Быстро взвесив все эти обстоятельства, Альфред понял, что отступать ему некуда.

Они поплыли. Сафар — не спеша, бесшумным медленным брассом, рассекая воду подбородком низко опущенной головы. Альфред — широкими саженками, высоковскидывая руки и с каждым ударом чуть не на полкорпуса выскакивая из воды.

Симпатии ребят, провожавших их взглядами с берега, были, конечно, на стороне Альфреда.

— Молодец, Жердь, молодец, жми! Покажи ему, как плавать нужно. Поднажми еще! Мо-ло-дец! Мо-ло-дец!

Подбодренный восторженными криками ребят, Альфред «поднажал». Руки быстрее замелькали над водой. Крики ребят постепенно затихали за спиной.

Уверенный в том, что он далеко опередил вожатого, Альфред обернулся и тут же увидел Сафара. Он плыл следом, в полутора метрах, все так же неторопливо работая руками и так же уверенно раздвигая подбородком воду. Не меняя темпа, Сафар подмигнул Альфреду и показал ему большой палец.

Альфред понял: ему не о том надо думать, чтобы доплыть до берега первым, а о том, как бы не отстать.

Почувствовав усталость, Альфред снизил скорость. Он думал, что вот теперь-то Сафар и обойдет его, но тот, видимо, не собирался этого делать. Те же полтора метра по-прежнему разделяли пловцов, и Сафар снова показал Альфреду большой палец.

«Не лучше ли вернуться», — мелькнула мысль. Но больше половины пути позади, и теперь одна дорога — вперед.

С каждым взмахом рук плыть становилось труднее. Альфред уже не выскакивал из воды. Руки, с трудом поднявшись над головой, как плети, падали на воду, поднимая тучи брызг. Но он все-таки плыл вперед, испасительный берег медленно приближался. По берегу к месту финиша бежали ребята. Толстый Саша, как всегда, плелся позади.

Усилием воли заставив себя собраться, Альфред прибавил темп и вдруг почувствовал, как бешено забилось сердце. Ему показалось, что не в груди оно бьется, а где-то в горле. Горячим комком зажало глотку. Дышать стало нечем, в глазах потемнело. Руки беспорядочно забили по воде. Он хотел крикнуть, но сразу захлебнулся. И тут теплая рука Сафара подхватила его, спокойный голос произнес прямо над ухом:

— Спокойно, парень, без паники. Все в порядке. Выше голову, дыши ровнее…

Оказавшись на берегу, Альфред лег лицом вниз на мокрый песок, раскинул в сторону руки и начал судорожно хватать воздух широко раскрытым ртом. Но Сафар тут же поднял его за плечи, поставил на ноги и приказал:

— Походи минутки три, не торопясь, дыши носом, руки поднимай в такт дыханию. Вот так, — и он показал, как нужно восстанавливать дыхание.

Потом они сели рядом, ребята окружили их.

— Ну что же, чемпион, силенка у тебя есть, — сказал Сафар. — Только беречь ее нужно, силенку-то.

— Нечего смеяться, — огрызнулся Альфред.

— А я не смеюсь. Техники нет у тебя, дыхание никуда не годится, а силенка есть. Уж ты мне поверь, я мастер спорта по плаванию. Хочешь, и тебя хорошим пловцом сделаю?

— И меня! — крикнул Алмаз.

— А меня? — спросил Саша.

— Тебя в первую очередь, — улыбнулся Сафар. — Ты у меня как поплавок будешь плавать.

Ребята посмотрели на Сашу, мокрого от пота, и дружно рассмеялись.

Глава 3

ОПЕРАЦИЯ «ЗАМОК»

Нравится Вите березовый лес… Стволы у берез тонкие, стройные и как будто до самой верхушки покрашены белой краской. Листья круглые, как монетки, а крона словно легкая кружевная занавеска. Потянет ветерок, всколыхнет крону, листики затрепещут, — только что не звенят, — и тогда, пробившись между листвой, разбегаются по всему лесу веселые солнечные лучики.

А трава какая в березняке! А ягоды какие! Идешь по дороге — хоть вправо, хоть влево — куда ни повернись, непременно попадет на глаза ягода. Душистая, сладкая, сама в рот просится. Устанешь нагибаться за ними, думаешь: «Ладно, пусть себе растут, а с меня хватит». Только так подумаешь, а тут бросится в глаза самая сладкая, самая крупная, самая душистая. Как мимо такой пройти?

Бывает, за одной ягодой нагибаются сразу двое, трое, а то и четверо мальчишек. И тут непременно начинается веселая свалка. Каждому хочется первому схватить спелую ягоду, каждому хочется помешать другому, но так всегда получается, что не то что ягоды, стебелька потом не найдешь на вытоптанной траве.

Вот и в тот раз мальчишки, отправившись на свекловичное поле, пошли по лесной дороге.

Витя сначала шагал вместе со всеми, но потом незаметно свернул влево, на какую-то дорогу, которая вывела его на поляну, сплошь покрытую красивыми цветами. Между цветами в высокой сочной траве виднелись разноцветные майки ребят.

«Ягоды собирают», — решил Витя и с минуту любовался веселой полянкой. Потом решительно сунул два пальца в рот, и такой оглушительный свист пронесся над мирной полянкой, что малыши все, как один, вздрогнули, выпрямились и с тревогой уставились на нарушителя спокойствия. А один и вовсе бросил баночку с ягодами, завизжал и со всех ног побежал в сторону деревни.

Скорее всего Витя не стал бы его преследовать. Он бы свистнул еще разок и пошел бы догонять далеко ушедших товарищей. Но противный визг беглеца, его круглая голова, как будто вдавленная в сутулые плечи, и вся фигура его показались Вите знакомыми, и он бросился вдогонку.

Быстро настигая малыша, он тут же и вспомнил его: это был Муха, старый знакомый, бывший приятель… Конечно, он заслужил хорошей трепки, но так красива была эта полянка, таким солнечным было утро, что зла на Муху в душе у Вити не было. Он просто хотел попугать мальчишку.

— Муха! — беззлобно крикнул он на бегу. — Вот ты где! Держись, Муха! Сейчас догоню… Все равно не убежишь, поймаю…

Муха, визжа все громче, не разбирая дороги, мчался вперед. Вдруг под ногу ему попала небольшая муравьиная куча. Муха споткнулся, упал и угодил в другую такую же кучу, только чуть побольше.

Черные хозяева разрушенного города сразу со всех сторон набросились на несчастного мальчишку. Он, забыв о погоне, принялся сбрасывать свирепых муравьев с лица, с шеи, с ушей и теперь пленить его не представляло для Вити никакого труда. Он подошел не спеша, протянул руку, но тут же почувствовал, что его самого крепко схватили сразу несколько рук.

Витя обернулся. Ребятишки, такие же, как и Муха, в разноцветных майках висели на нем, как лилипуты на Гулливере. Витя передернул плечами, пытаясь стряхнуть ребят, но они держались крепко, и он понял, что дело приобретает неважный оборот. Его уже щипали, дергали за уши, за нос и, перебивая друг друга, требовали, чтобы он оставил Муху в покое.

— Не трогай нашего гостя! Слышишь, не трогай нашего гостя, дай слово, что не будешь трогать…

Вите пришлось бы туго, но тут один из мальчишек, стоявший чуть поодаль, пронзительно завопил:

— Бегите, ребята, бегите, к нему подмога идет! И дяденька с ними…

Ребят, облепивших Витю, как ветром сдуло. Он обернулся и увидел, теперь уже совсем близко, ребят из лагеря и Гарифуллу. Только начальник лагеря тщетно старался остановить ребят, которые рвались вперед, криками подбадривая друг друга.

Так, галдящим на все голоса табуном, они, все вместе, влетели на улицу деревни, но тут преследование сразу прекратилось: деревенские малыши, добежав до своих дворов, быстро закрыли ворота на засовы.

Витя и его товарищи уселись рядком на длинном бревне, лежавшем у дороги. Никто не интересовался причиной неожиданного столкновения. По мнению ребят, ничего удивительного в такой стычке не было.

А Витя остывал, сидя на бревне, и вспоминал далекое уже начало всей этой истории…

Когда кончились занятия в школе, Витины родители уехали в отпуск. Он остался один с бабушкой. Товарищи тоже поразъехались — кто в лагерь, кто в деревню, к родным. Остался один Мансур, которого ребята называли Мухой, Витин сосед Джамиль, да еще одна девчонка — ябеда Назия.

Как-то раз, скучая от безделья, ребята обсуждали поступки взрослых.

— Нас учат, — сказал кто-то, — а сами друг другу на грош не верят. Вон, даже почтовые ящики на замки запирают. Разве так годится?

— Конечно не годится, — поддержали остальные.

— Значит проучить их нужно.

— Правильно!

— Должны мы бороться с пережитками старого?

— Должны! А как?

— А очень просто, — предложил тогда Витя, — посшибаем все замки на почтовых ящиках и все тут.

Вот с этого и началось. В тот же вечер ребята подробно обсудили операцию «Замок», как они назвали свою затею. Витю дружно выбрали командиром, привлекли еще двоих ребят из соседнего двора, дали друг другу клятву в верности и в неразглашении тайны. Задумались, что делать с Назией. Сначала хотели совсем отстранить ее от операции, но Назия пригрозила, что напишет родителям. И пришлось взять девчонку. Недаром ее прозвали Ябедой — она и в самом деле могла написать. А чтобы не проболталась, потребовали от нее, цтобы слова клятвы она повторила три раза.

На другой день, ровно в полночь, ребята тихонько вышли на улицы, а утром жители района с удивлением обнаружили пропажу замков на почтовых ящиках.

Пришлось повесить новые замки, но в следующую ночь и они были сняты. В дело вмешалась милиция, забегали дружинники. Но ребятам сначала везло.

А потом как-то ночью ребят все-таки поймали, но они уже успели выбросить «добычу» в канализационный колодец и улик не было. Как их ни допрашивали и по-хорошему, и с угрозами — никто не признался. Не признались ребята в своей проделке и утром, когда за ними пришли вызванные родители. Вите тогда досталось от бабушки, но он и внимания не обратил на ее ворчание. Он свою бабушку знал: поругает, поругает, а потом потреплет по спине и угостит чем-нибудь вкусным. А к тому времени, когда приедет отец, — все это дело забудется…

Джамилю пришлось похуже. Он в тот раз отведал отцовского ремня, но и клятву сдержал.

Опасались ребята, что Назия проболтается, несмотря на тройную клятву, но и она не выдала тайны. И только Мансур — Муха не выдержал, рассказал отцу правду. Досталось тогда и Мансуру, досталось и остальным. Да так досталось, что не только рассказывать об этом, но и вспоминать всю эту «операцию» Вите не хотелось. И очень обидно было, что не удалось «проучить» болтливого Мансура. Тогда он как-то неожиданно исчез из города. Стоило бы, конечно, сегодня отлупить его как следует. Но, во-первых, и времени прошло немало, гнев уже остыл, а, во-вторых, в такое утро драться не хотелось, и хорошо, что не состоялась расправа…

— Ну что, отдохнули? — спросил Альфред, поглядев на ребят. — Пошли тогда.

— Пошли, — согласились остальные.

И ребята зашагали назад к дороге, по пути обрывая сочные ягоды.

У поворота к свекловичному полю их встретил Сафар.

— Ну как, с победой? — спросил он, улыбаясь.

— С какой победой? — Альфред сделал удивленное лицо.

— Так вы же в атаку ринулись? Или прогнали вас?

— Как же, прогонят… Они во дворах заперлись.

— А что же вы их упустили?

— Бегают больно здорово.

— Правильно, — сказал Сафар, — колхозные ребята едят хорошо, сил много, вот и бегают здорово.

— И мы тоже будем побольше есть.

— А что вы, интересно, будете есть? Пока ведь еще ничего не заработали.

И верно, из-за этой истории первый трудовой день у ребят прошел как-то неудачно. С утра они пошли на прополку свеклы. А вот уже и полдень наступает, а они еще и не начали работу. Об этом и напомнил Сафар, ребята прекрасно поняли его.

Положение в лагере сложилось невеселое: продукты, привезенные из города, подходили к концу. А что касается аппетита, то его ребятам занимать не приходилось. Здоровый лесной воздух, движение — все это крутило жернова «мельниц», которые у мальчишек и без того работают неплохо. Поэтому Гарифулла договорился с колхозом: ребята обработают свекловичное поле и получат свежие продукты.

Не очень хотелось ребятам жариться на солнце, полоть свеклу, когда можно бы и побездельничать, но Сафар взял с них слово, что работать будут все. А слово не сдержать нельзя, ведь Сафар тоже дал слово — научить их плавать.

Глава 4

ПАМЯТЬ

В тот день, когда все ребята ушли на прополку свеклы в колхоз «Авангард», Алмаз с Сашей остались дежурить по лагерю. К приходу товарищей они должны были сварить обед. Не одни, конечно, тетя Магинур была тут же, готовить будет она, а они ей помогут.

Узнав на утренней линейке, что их оставляют дежурными, ребята обрадовались. Особенно Саша. Идти в дальний путь под жгучими лучами солнца ему совсем не хотелось, гнуть спину в поле — тем более. А здесь, подумаешь, обед приготовить… Пусть суп варится, можно посидеть в тени палатки, никуда не спешить, ничего не делать.

Но тетя Магинур скучать им не дала. Прежде всего она погнала их за водой, на родник, и пока они не натаскали полный бак, стоявший тут же, возле очага, она покрикивала на них, как на ишаков. Потом тетя Магинур вручила Алмазу топор, перед Сашей поставила большую корзинку с картошкой, ведро с водой, а сама собралась к озеру — мыть крупу.

— К моему приходу вода чтобы кипела и картошка была почищена. Ясно, мальчики? — тетя Магинур подхватила большую кастрюлю с пшеном и заспешила к озеру.

Ох уж эта тетя Магинур! Знала она, кому какая работа придется по душе. Вот только одного она не знала: Саша никогда в жизни не чистил картошку и как это делается — не имел ни малейшего представления. Зато Алмаз умело взялся за работу: наколол дров, разжег огонь и теперь, сидя у очага, с удовольствием смотрел, как корчатся в огне сухие ветки и сучья, как покрываются розовым пеплом толстые головешки и как пляшут в воде веселые пузыри. Ему не впервой была такая работа. Дома его не очень-то баловали: приходилось другой раз и обед готовить на всю семью, и полы мыть, и братишек нянчить…

А Саша сначала отдохнул в тени, понежился в прохладных струях ветерка, гулявшего между палатками, потом выбрал самую большую картофелину, взял ее в левую руку и принялся строгать острым ножом, как мальчишки строгают колышки. Обстрогал с одной стороны, обстрогал с другой, то, что осталось, бросил в ведро с водой и полез в корзину за новой картофелиной.

В общем, работа пошла. Картошка в корзине быстро убывала, гора очисток под ногами у Саши росла, вот только «готовой продукции» в ведре прибавлялось не очень заметно. Впрочем, Сашу это мало беспокоило.

А вот тетя Магинур расшумелась. Она и так была не в духе. Возвращаясь с озера, на всю округу громким голосом честила Гарифуллу:

— Начальник! Разве хороший начальник такую крупу возьмет? Не крупа, а мусор один… Ему-то хорошо: с утра ушел с ребятами и поминай как звали. А мне детей кормить. Из сил выбилась, пока этот мусор отмыла. Ну, что тут у вас, — спросила она, подойдя к очагу. — Кипит вода? Хорошо, молодец. А у тебя как дела? Эй, как тебя? Почистил картошку? Неси сюда, запустим в котел. Молодцы вы у меня…

Но стоило тете Магинур заглянуть в ведерко, принесенное Сашей, ее как будто подменили.

— Эй, слушай, как тебя? Саша, что ли? А где же картошка? Господи, что ты с ней сделал? Целая корзина была, а осталось курам на смех. Эх, работнички… Что же теперь делать-то? Обещал начальник сегодня привезти продукты, да ведь это когда еще привезут. Ага, вот что мы сделаем: бегите скорее в лес за щавелем. Сварим щавелевый суп — еще вкуснее получится. Ну, что стоите как истуканы? Вот вам мешки и живо— одна нога здесь, другая там…

Ослушаться было невозможно. Подхватив мешки, ребята побежали к лесу.

Щавеля на опушке было сколько угодно, но мальчики сразу углубились в прохладную тень леса. Алмаз, как шустрый зверек, бегал между кустами и деревьями, а Саша с первых же шагов исцарапался, измазался в смоле и, конечно, вспотел так, словно он не щавель собирал, а колол дрова тяжелым колуном.

Мешки у ребят быстро наполнялись. Сообразив, что тутне то что на один суп, а на целую неделю щавеля хватит, Саша стал уговаривать Алмаза вернуться.

— Идем, хватит уже, — жалобно просил он.

НоАлмазу так не хотелось идти назад к жаркому очагу, так нравилось здесь в прохладном лесу, что он каждый раз отвечал Саше:

— Успеем. Пособираем еще, а то второй раз придется идти.

Он все глубже и глубже забирался в лес и голос его звучал с каждым разом невнятнее. Наконец он совсем замолчал, и Сашу со всех сторон обступила лесная тишина.

Какая-то птица резко свистнула в кустах и тут же замолчала. Зашептались о чем-то лепестки берез над головой. Застрекотал кузнечик на полянке, ярко освещенной солнцем…

Сначала Саше понравилась эта тишина. А потом он вдруг испугался. Ему показалось, что его тут бросили одного, навсегда, что ему уже не выбраться из этой лесной чащи. И голосом, полным отчаяния, он громко, на весь лес жалобно крикнул:

— Алма-аа-з!

Алмаз откликнулся сразу. И не откуда-нибудь издалека, а из-за серебристых кустов орешника, стоявшего совсем рядом. Саша бросился к товарищу.

Алмаз сидел на корточках и старательно выдергивал траву вокруг большого черного камня.

— Что это? — спросил Саша, склоняясь над камнем.

— Не видишь, что ли? Партизанская могила, вот что!

— Могила?

— Ну да. Читай. Чай, грамотный?

И Саша прочитал…

На камне, заросшем зеленым мохом, чья-то рука давным-давно вывела четкие, но уже кое-где стертые временем буквы:

Г. Габдуллин

И. Иванов

Пали в бою за Советскую власть.

Дата была неразборчива.

— Слушай, Алмаз, здесь, наверное, бой был, — сказал Саша почему-то шепотом.

— Конечно.

— А кроме нас знает кто-нибудь об этой могиле?

— Если бы знали, приходили бы сюда. А ты видишь, тут все травой заросло. И мохом.

— Давай очистим.

— Давай.

Мальчики принялись выдергивать траву вокруг могилы и так увлеклись этим делом, что забыли, зачем они пришли в лес. И неизвестно, сколько времени еще пробыли бы они здесь, если бы громкий, как труба, голос тети Магинур не вернул их к действительности.

— Эй, ребята! — кричала она. — Несите скорее щавель. Я вас не гулять послала…

Мальчики покорно подняли мешки и поплелись к очагу, размышляя о своей необыкновенной находке.

— А у них, наверное, родственники остались? — спросил Алмаз.

— Может быть. Хорошо бы найти их.

— Где их найдешь? Здесь же ничего не написано. Одни фамилии.

— Да ведь не одни же они в отряде были. Может быть, еще жив кто-нибудь, кто их знал?

Глава 5

СОСЕДИ

Ребята в колхозе «Авангард» жили дружно. Но бывало все-таки, что и они ссорились из-за какою-нибудь пустяка. Чаще всего затевал ссоры Шамиль. Сегодня он вместе с Ринатом отправился судочками на речку, увязался с ними и младший братишка Рината — Самит.

Речка небольшая, но на берегу всем хватает места. Так нет, Шамиль и здесь нашел причину для ссоры.

— Эй вы, зачем наше место заняли, — крикнул он еще издали, заметив Гарафи и Мансура, с утра расположившихся возле старой ветлы. — А ну, сматывайте удочки, да живо!

— А ты что, купил это место, что ли? — откликнулся Гарафи. — Вставай пораньше и рыбачь где хочешь. Никто тебе слова не скажет.

— Уходите, это наше место. Сюда наша улица выходит, значит и место наше, — ввязался в спор маленький Самит и ухватился ручонками за удилище Гарафи.

Тот тихонько оттолкнул мальчишку и прикрикнул строго:

— А ты не суйся, когда старшие спорят, а главное, рукам волю не давай. А то, смотри, достанется…

А Самит и без того уже ревел. Он помчался домой, грозясь на бегу:

— Вот скажу маме, что ты дерешься, она тебя так нашлепает.

Но тут Ринат вмешался в ссору. Другой бы на его месте может быть и полез бы в драку, а Ринат в два прыжка догнал братишку, нашлепал его и отругал:

— Попробуй только поябедничать, не так еще достанется. Сам первый лезешь, а потом сам и ревешь…

Если бы Гарафи был один, может быть Шамиль с Ринатом и еще бы попетушились, может быть и прогнали бы его из-под ветлы. Но вместе с Гарафи был гость из города, маленький Мансур. Он, наверное, первый раз в жизни рыбачил настоящей удочкой, и ребята решили не портить ему удовольствия. Да по правде сказать, и место это ничем не лучше других. Если клюет рыба, то по всему берегу, а уж если нет клева, тогда, где ни стой, все равно ничего не поймаешь. Словом, Ринат и Шамиль смирились и пошли к мосту.

У самого моста их догнал какой-то не деревенский человек.

— Эй, ребята, — окликнул он мальчиков, — школа ваша далеко отсюда?

— А вы что, наш новый учитель?

— Нет, ребята, я начальник соседнего лагеря, — ответил незнакомец.

— Школа-то недалеко, — сказал Шамиль, разматывая леску, — только там никого нет. Заперта она.

— А вожатый ваш далеко живет?

— Вожатая в Казань уехала. Она у нас заочница.

— Так, ни вожатой, ни учителей… Ну а пионеры есть у вас в деревне?

Он положил на траву соломенную шляпу, снял рубашку, положил ее сверху на шляпу и стал смотреть на речку.

— Пионеры-то есть? — переспросил начальник лагеря.

— И пионеров немного осталось, — ответил Шамиль. — Кто в лагере, кто в гости уехал.

— Десяток наберется во всей деревне?

— Больше наберется.

— Двадцать человек наверняка наберется, — подумав, сказал Ринат.

— Значит, целый отряд можно набрать?

— Можно, — уверенно ответил Шамиль, все еще не понимая, куда клонит начальник. — А зачем вам отряд?

— Наш лагерь с вами по соседству. В нем отдыхают дети из города.

— Знаем, уже слышали, самые отъявленные хулиганы собраны в вашем лагере!

— Вот и помогите им стать такими же хорошими, как вы сами, — лукаво сказал незнакомец.

Ребята не уловили иронии. Шамиль сказал:

— Да, им поможешь, а они нам шею намылят. На днях уже прибегали к нам в деревню драться!

— А вы что же, боитесь наших ребят? — подзадорил незнакомец. — Не похоже, чтобы такие боевые ребята спасовали перед городскими. А я так надеялся на вашу помощь. Есть у нас в лагере группа ребят, которые не хотят работать, не любят труд. Одних родители избаловали, у некоторых ребят в семьях нелады, они и от дома отбились и от школы, им просто помочь надо в беде.

— Как же мы им помочь-то можем? — удивился Ринат.

Шамиль усмехнулся:

— Изобьют они нас, вот и вся помощь.

— Да что ты заладил, изобьют, изобьют. Так мы им и дадимся! — вдруг обозлился Ринат.

Начальник лагеря улыбнулся:

— Вот это мужской разговор. Наши ребята не такие уж законченные злодеи. Мы их приняли в лагерь, чтобы увлечь работой. Девиз лагеря: «Кто работает, тот и ест». На том участке, что нам выделил колхоз, сейчас идет прополка свеклы. Большинство ребят уже хорошо работает. И только несколько человек, ваших сверстников, артачится. Их надо взять на буксир, как-то расшевелить, подзадорить, чтобы им самим захотелось работать.

Тут уж и Шамиль с интересом стал слушать. Да так заслушался, что прозевал момент, когда клюнула рыба.

— Тащи, тащи, Шамиль! — что есть мочи завопил Ринат.

Шамиль ловко выдернул удочку, и маленькая серебристая рыбешка, блеснув чешуей на солнце, легла на ладонь рыбака, вспотевшую от волнения.

— Ого! — одобрительно воскликнул начальник лагеря.

Шамиль просиял. Ему сразу захотелось помочь этому симпатичному человеку.

— Что-нибудь обязательно придумаем! — весело сказал он.

— Ну спасибо, ребята, я знал, что вы мне поможете…

На другой день компания Альфарита получила первый вызов. Устроившись в тени, друзья неторопливо грызли капустные кочерыжки, добытые на кухне. Вдруг рядом с ними шлепнулся в траву камешек с привязанной к нему бумажкой. Мальчишки кинулись к таинственному посланию, развернули бумажку. На ней — рисунок. А если говорить точнее — карикатура. Художник изобразил свеклу, а тянет ее не дед, а мальчишка с тоненькими, как прутики, руками, за него ухватился второй такой же, потом третий. Последняя — собачка, хвост крючком. Лает. А крепкий мальчишка смотрит на них, подбоченясь, широко расставив ноги, и смеется. Под карикатурой стихотворная подпись:

«Не путай свеклу с сорняком

И будешь передовиком!»

Авангардовцы.

Альфарит подскочил как ужаленный. Поднялся страшный гвалт.

— Вы посмотрите, какие умники нашлись. Как-будто мы не можем работать лучше, чем они!

— Хвалятся, что все лучше нас знают. Все это вранье! Мы в школе изучали, чем свекла от сорняков отличается. Дураками нас выставляют! А работы здесь всего на один день, если взяться за нее как следует.

— Только пусть нас попросят! — зло сказал Альфарит.

— Да, так и жди! Кто нас просить-то будет? — возразил Алмаз. — Остальных кормят как на убой, вот они отряд перед отрядом и стараются. Жареная рыба — это тебе не капустная кочерыжка.

При упоминании о жареной рыбе у всех потекли слюнки. Бездельникам уже несколько дней давали консервированный рассольник, и втайне друг от друга каждый из них с завистью смотрел вслед уходящим на прополку отрядам. Только амбиция и ложно понятое чувство товарищества не позволяли им выйти из компании бездельников. Записка подоспела вовремя.

Саша вздохнул:

— Если мы и дальше сачковать будем, нас вообще домой отправят. — Домой ему не хотелось.

— Не бойся, не отправят, не имеют права! — сказал Витя. И чтобы угодить Альфариту, дурашливо добавил — Пусть нас воспитывают, доклады нам читают, организуют встречи с передовиками, может, мы и станем лучше работать. Правда, Альфаритик?

Альфарит разозлился:

— Да хорош подлизываться! Иди лучше к Сафару, скажи ему, что мы выходим на прополку.

Все оживились.

Отведенный им участок свеклы упирался прямо вкартофельное поле авангардовцев и хорошо просматривался с их стороны. Густо заросший сорняками, он резко отличался от соседних, тщательно выполотых полосок, где каждый росток сидел отдельно, поблескивая сочными, темно-зелеными листьями.

Пока ребята раскачались и вышли в поле, солнце чуть не до зенита поднялось и палило немилосердно. Ребята остановились на краю полосы, но за работу приниматься не торопились. Они улеглись рядком на зеленой траве возле самого леса.

Хорошо здесь! Если приложить ухо к земле, можно услышать, как бьется твое сердце. А земля колышется. Кажется, будто и ты качаешься вместе с ней. Как будто летишь в зеленой колыбели.

Ахмет лежал, закрыв лицо тюбетейкой. К нему подошел Саша и сел рядом. Протащив между пальцами травинку с кисточкой, он отвел руку за спину и спросил:

— Ахмет, петух или курица?

Ахмет вскочил точно ужаленный.

— Я покажу тебе петуха! — погрозил он Саше кулаком.

У Ахмета было прозвище «Петух» и он подумал, что Саша дразнит его.

— Ты что? — попятился от него Саша. — Это же игра такая. Вот, смотри. Если вот так — курица, а если хвостик останется — петух.

Ахмет успокоился. Он сорвал травинку и тоже протянул ее между пальцами. Получился петух.

— Надо угадать три раза. Тому, кто три раза ошибется, дается наказание — прополоть вот этот ряд.

— Ого-го!

— А что? Мало?

— Ничего себе, мало! Да если это прополоть…

В это время перед ними шлепнулся еще один камень с привязанной запиской. Ребята развернули записку:

«Если сейчас же не приметесь за работу,

возьмем вас на буксир.

Авангардовцы».

Мальчики посмотрели в ту сторону, откуда прилетел камешек. Там, над плетнем, торчало штук двадцать голов в панамках и тюбетейках.

Увидев их, Альфарит присвистнул:

— Что будем делать, ребята?

— Что делать? Прогоним!

— Их же много. Не одолеть.

— А ну их! Пускай работают, если им охота.

— А что скажут в лагере? Что дадут на обед? Опять рассольник? Спасибо!

— Лучше всего сделать вид, что мы не заметили их записку, и приняться за работу.

— Конечно. Они поглядят, поглядят и уйдут.

Мальчики подошли к краю участка, выстроились в ряд и начали пропалывать свеклу. Там, где в одном гнезде было по три-четыре ростка, прореживали ее. Они уже знали, как это надо делать. На днях мастер-свекловод из колхоза «Авангард» объяснил им это.

Ахмет с Альфаритом оказались рядом. У Альфарита руки длинные, он так и загребает ими вокруг. Если товарищ начинает отставать и ему помогает. Ахмет и сам старается не подкачать. Ведь за оградой притаились авангардовские мальчишки. Вон, поблескивают глазами. А вчера кто-то из них прокричал:

— Вы там в городе едите только белый хлеб, поэтому у вас меньше сил, чем у девчонок даже. Вот если бы вы, как мы, наворачивали ржаной хлеб с маслом да вареную картошку с солью, не тащились бы в хвосте…

Спешит Ахмет, спешит, но дело движется плохо. Все чаще в руки ему попадают не сорняки, а свекольная ботва.

За Альфаритом тянется ряд широких свекольных листьев, а за Ахметом торчат только сорняки. Альфарит оглянулся, заметил непорядок и больно ткнул Ахмета в бок.

— Ты что? — вскрикнул Ахмет.

— А ты что? Оглянись-ка назад. Полюбуйся!

— Что же, из-за этого драться надо?

— А ну-ка, выдергивай сейчас же сорняки!

— Тебе надо, ты и выдергивай!

На шум обернулись остальные. Раздались возмущенные возгласы:

— Ты что, забыл о записке, которую нам бросили утром?

— Хочешь, чтобы они при всем лагере смеялись над нами?

— Выдергивай сорняки по-хорошему!

— Пусть только попробует не выдернуть, — зловеще улыбаясь, сказал Альфарит. — Я свяжу ему руки-ноги и отнесу авангардовцам, пусть делают с ним что хотят.

— Авангардовцы, авангардовцы… Очень я их испугался, — пробормотал Ахмет, но все-таки стал выдирать сорняки. А товарищи пошли полоть дальше. Они довольно долго работали, не поднимая головы. Уже и солнце перестало так сильно палить. Со стороны леса тихонько повеяло прохладным ветерком. Альфарит обернулся назад. Обернулся и… остолбенел! Ахмета и след простыл. На земле кучками лежали повыдерганные им свекольные листья.

Глава 6

КТО ЖЕ ГАБДУЛЛИН?

Когда ребята возвратились в лагерь, суп уже сварился. На длинном столе в тени деревьев уже была расставлена посуда, разложен нарезанный хлеб. Аппетит у ребят разыгрался волчий. Альфарит отдал Сафару рапорт о проделанной работе, остальные с криками «ура» побежали, размахивая руками, к реке. Зайдя в палатку за полотенцем, Бари увидел Ахмета, лежащего на койке вниз лицом. Позвал товарищей:

— Вот он где, беглец.

— Смотри-ка ты, как он блаженствует!

— А что ему не блаженствовать, ведь за него мы работаем!

— Я не слуга, чтобы работать за него. Я работаю за себя.

— Если не работал, пусть и обедать не торопится, воздухом пусть питается!

Ребята еще в поле разозлились на Ахмета. Теперь, увидев, что он беспечно спит, как дитя, почувствовали себя оскорбленными. Кто-то должен работать до мозолей на ладонях, а другие в это время дрыхнут. А за столом все работают одинаково, не отстают друг от друга. Где справедливость? Кто-то из особенно проворных прикрепил к толстому стволу возле обеденного стола бумажку со словами: «Кто не работает, тот не ест!»

Ахмет проснулся от шума, встал, беспечно потянулся, как маленький, потер кулаками глаза. Не говоря никому ни слова, раздвинул ребят, стоящих у входа в палатку, и вышел на улицу. Прищурившись, посмотрел на солнце, которое уже склонялось к западу. Жадно втянул ноздрями вкусный запах супа, заспешил к столу. И тут увидел на стволе бумажку. Прочитал надпись, и беззаботная улыбка на лице, которую он старательно изображал, погасла, а щеки и уши вспыхнули. И все же ему очень хотелось показать, что ему ни до кого нет дела и все нипочем. Сделав вид, что к столу он подошел просто так, а обедать вовсе и не собирался, Ахмет обошел вокруг деревьев, вернулся в палатку и молча снова лег на постель.

Тетя Магинур заметила появление и уход Ахмета, все поняла и, усадив всю команду за стол, пошла в палатку к Ахмету, молча поставила перед ним тарелку с супом, рядом положила кусок хлеба.

— Ешь скорее, — шепотом сказала она.

Ахмет даже не посмотрел в ее сторону. И после того, как повариха ушла, не притронулся к еде. До самого ужина он молча в полном одиночестве пролежал в палатке. Никто к нему даже не зашел!

Отдыхать разбрелись кто куда. Со спортивной площадки доносились судейские свистки. Там шла игра в волейбол. Кто-то, сидя на пне, неумело пиликал на гармошке. Однообразные немелодичные звуки действовали на нервы ребятам, сидящим вокруг другого пня за игрой в шахматы.

К группе ребят подошел Сафар.

— Ну что, наелись, ребята? — спросил он, подсаживаясь к Саше.

— Наелись, Сафар, пузо теперь как барабан.

— Тогда собирайтесь. Пойдем на озеро.

— Будем учиться плавать, да?

— Придет время, будем учиться. А сейчас надо поговорить.

— Ну, опять разговоры, — недовольно проворчал Альфарит.

— Другие отряды отдыхают, а нам все работа да собрания, — вмешался в разговор Бари.

— Вы же во всем отстаете от других, — поддразнивая их, возразил Сафар. — Другие отряды уже сорганизовались, у каждого есть название, выбраны советы отрядов. Вас все называют «мальчиками из первой группы», а эти мальчики вон какие лбы, самые здоровые в лагере. Ходите везде, как стадо, и горниста еще не выбрали. Вот обо всем этом я и хочу с вами говорить, прийги к какому-то решению. Если быстро договоримся, то и поплавать успеем.

Ребята, спустившись к берегу озера, расселись на зеленой траве. Долго не могли угомониться, подталкивали друг друга, ссорились из-за места, перепрыгивали друг через друга, кувыркались. Сафар терпеливо ждал, когда они успокоятся.

— Ну что будем делать, ребята? — спросил он, когда все наконец утихомирились. — Организуем отряд, в котором будет порядок?

— Придется организовать, — буркнул Альфарит.

— Ходим, правда, как стадо баранов. Спросят, кто вы такие и ответить нечего, — сказал вдруг Бари, поглядывая раскосыми глазами то на одного, то на другого.

— А ведь и верно, — поддержал его Саша, проведя руками по вспотевшему лбу.

— Долго говорить не о чем. Прежде всего надо придумать имя отряду, — продолжил разговор Сафар, — Назвать отряд можно любым именем, только…

Но ребята не дали ему договорить, со всех сторон посыпались предложения:

— Имени Гагарина!

— А почему не Титова?

— Николаева! Отряд имени Николаева! Разве плохо?

— Мусы Джалиля!

— Проснулся! Его именем назван второй отряд.

— Тогда имени Саши Чекалина!

— Ну да, чтобы наш Саша хвастался, что это его Именем назван отряд.

— А как вам нравится отряд «Орел?»

— Тогда уж лучше «Орлята».

— Орлята? А в честь чего? Намек на вашу храбрость?

— Ну конечно, вот представьте себе: кто-то вошел в палатку, а там Ахмет спит, сбежавший с работы. Нас и спросят: «Это из какого отряда герой?» Из отряда «Орлята». Так, что ли?

— Ну, если так рассуждать, то наш отряд вообще нельзя называть никаким знаменитым именем.

В спор вмешался Сафар.

— Присвоить отряду имя не так просто, как вам кажется. Прежде всего, конечно, надо заслужить право носить чье-то имя.

— Как это, заслужить? Каким образом?

— Скажем, захотим мы назвать отряд именем какого-то героя. Сначала надо изучить его жизнь, деятельность, героические поступки. Если герой этот жив, хорошо бы списаться с ним, рассказать ему о наших делах, попросить разрешения носить его имя.

— А если его нет в живых?

— Тогда надо отыскать его товарищей, родных, одноклассников или однополчан.

— Э, да тут, оказывается, много хлопот.

— В этом-то и весь интерес, Альфарит.

— Пока мы все разыщем, там, глядишь, и в город пора.

— Ну и что же? В городе ведь можно сохранить отряд и жить так же дружно, как в лагере.

— Да, конечно, мы и в городе можем не расставаться, найдем интересные дела. Вот заслужим право носить имя какого-нибудь героя, и этот день будем считать днем рождения отряда.

После этих слов Сафара фантазия мальчиков заработала с новой силой:

— Я придумал! Я придумал! — закричал Алмаз. — Сказать?

— Ну, давай, выкладывай.

— Давайте назовем отряд или именем Габдуллина или именем Иванова.

Услышав такие обыкновенные фамилии, ребята прыснули. Витя покрутил пальцем возле виска Алмаза:

— Спятил, что ли?

На выручку Алмазу поспешил Саша:

— Мы нашли в лесу камень. Там похоронены герои Габдуллин и Иванов. Погибли в бою за Советскую власть.

— Какой еще камень? Где он?

— Здесь, недалеко. Идемте посмотрим, если хотите, — предложил Алмаз.

Мальчики вскочили.

Идти пришлось довольно долго, потому что Алмаз заблудился. Пришлось вернуться назад и только тогда Алмаз нашел дорогу, которой шел утром.

— Мы повернули сюда, потом пошли так, вот здесь постояли…

Подошли к камню. Некоторое время мальчики стояли молча, разглядывая неразборчивую надпись на почерневшем от времени камне. Молчание нарушил Альфарит:

— А мы найдем кого-нибудь, кто знал этих людей?

Ребята опять заспорили.

— По-моему, надо назвать отряд именем, которое известно всем, — сказал Альфарит.

— Конечно, современным именем! — поддержал его кто-то.

— А по-моему, было бы хорошо, если бы отряд был назван именами вот этих героев, — вмешался в спор Сафар. — Во-первых, именно мы сделаем эти имена известными народу. Во-вторых, мы сможем собрать воспоминания участников гражданской войны, изучить ее историю. Это дело гораздо интереснее, чем взять все готовое, известное всей стране. Но, конечно, это и труднее, зато интереснее. Правда, трудностей вы боитесь, и я чувствую, за это дело браться не намерены.

— Почему вы так говорите, Сафар?

— Думаю, что у вас не хватит настойчивости.

— Мы что, хуже людей? Не справимся с тем, что делают другие?

— Тут придется делать больше, чем другие. Ведь могила эта давно забытая, неизвестная. Очень нелегко будет разыскать хоть каких-то свидетелей давних событий. Придется побывать во многих местах, поговорить со многими людьми. Здесь нам придется быть не только путешественниками, но и историками. Такого хлопотливого дела вы, пожалуй, не выдержите. Вам все надо быстро, без усилий. Свеклу вместо сорняка выдернул — прополка готова!

Эти слова Сафара ребят как кипятком ошпарили. Сафар не пилил их, не называл хулиганами, к чему они уже давно привыкли, а задел их за живое. Теперь они готовы были головой стену прошибить, в любое пекло отправиться, чтобы только доказать, что они не трусы, не мямли, что могут справиться с любым самым трудным делом не хуже других.

Глава 7

ОПЯТЬ ЭТИ АВАНГАРДОВЦЫ

— Альфарит, Ахмет! Вас вызывают в штаб…

Палатку скрасной звездой над входом, в которой жил начальник лагеря, ребята в шутку называли штабом. Она действительно похожа на штаб: в ней проходят важные совещания, решаются серьезные вопросы.

Когда подошли Альфарит и Ахмет, Сафар о чем-то горячо спорил с Гульшат. Вскоре мальчики поняли, что речь идет о Саше.

— Я не отпущу его, в таком состоянии я его не отпущу, — не терпящим возражений тоном сказала Гульшат.

— Он будет отличным туристом, ты подумай об этом!

— И думать не хочу. Он ведь и двух километров пройти не может, ты знаешь это?

— Нет, Гульшат, нехорошо оставлять его одного. Япоговорю еще с начальником лагеря.

— Делай что хочешь. А я его не отпущу.

Саша вчера перегрелся, побыл лишнего на солнце. Прохворал всю ночь. В палатке никто толком не спал. Среди ночи разбудили Гульшат. Девушка дала ему порошок, смазала одеколоном сгоревшие на солнце спину и плечи, приложила ко лбу холодную тряпку.

Уснули все только на рассвете. Теперь Саше лучше. Он уже не стонет, как ночью. А все-таки температура еще держится. Пока отряд собирается в дорогу, дня два пройдет. За это время Саша встанет на ноги. И что это Гульшат так артачится? Даже Сафара слушать не хочет. Высказала все, что хотела. Сказала, как отрезала, и ушла. А Сафар остался, глядя ей вслед. Хотел что-то сказать, да махнул рукой:

— А, ладно, пусть Саша поправится, потом поговорим, зачем сейчас затевать пустые споры.

Он подозвал к себе мальчишек.

— Джигиты, звонили авангардовцы. Надо привезти продукты. В колхозе дадут лошадь. Сейчас оба идите туда.

Им нравилось, что вожатый всегда так уважительно называл их джигитами. Вот такого человека и слушаться можно. Да и на лошади ехать — одно удовольствие! Им еще ни разу в жизни не приходилось ездить на лошади. И машин каких только ни повидали, и поезда видели, и пароходы, и такси, и трамваи. Альфарит даже на самолете летал. А вот к лошади и близко не подходил. В этом отношении авангардовские мальчишки счастливцы, конечно.

Альфарит и Ахмет, обрадованные тем, что и на их долю выпало такое счастье, не медля ни минуты побежали в колхоз. Едва прибыли в «Авангард», как им встретился Самит, загонявший гусей в переулок. Альфариту и его друзьям эти деревенские мальчишки были уже хорошо знакомы. Он по-приятельски крутанул легонько Самита за ухо. Но, видно, крутанул лишнего: Самит замахнулся на них кнутом, Ахмет вырвал из рук мальчика кнут и огрел им шипевшего на них гусака. Гусак с еще большим шипением накинулся на Ахмета. А гусята побежали к плетню. Один гусенок застрял в ветках. Замахав своими крылышками, он пытался вытащить из плетня голову. Увидев это, Самит, жалея гусенка, заплакал. Побежал домой, чтобы пожаловаться старшему брату. Добежав до переулка, обернулся и увидел, что мальчики, обнявшись, уходят. Остановился. В это время и гусенок вырвался из капкана. Самит осмелел.

— Я все скажу Ринату! Скажу, что гусей дразнили! Вот придите еще сюда! — Ребята оглянулись. Альфарит кинул в Самита кусочек сухой земли. Не со зла, а просто так.

А Самит, вот глупый мальчишка, принял это всерьез. Спрятался за стену углового дома и, высунув из-за него голову, продолжал кричать:

— Вот увидите. Ринат и его друзья все равно вас победят! Вы плавать не умеете, и они победят вас в соревновании!

В каком соревновании? Уж не собираются ли авангардовские мальчишки состязаться с ними в плавании? От них всего можно ожидать. С того дня, как ребята поставили в лесу палатки, пристали и все! Если Самит не выдумывает, ясно как день, что Альфарит с друзьями станут посмешищем всего лагеря. Сафар тоже хорош, с каких пор морочит: научу, научу плавать! А сам тянет и тянет время. То ребята на работу не вышли, то не послушались Гульшат, то проспали подъем. Причина у него всегда находится. Просто не хочет учить их плаванию. А вот авангардовцы каждый день приходят на озеро. И не одни. С ними вместе приходит один парень. Сначала Альфарит с друзьями думали, что мальчишки приходят просто так, купаться, а парня берут с собой для защиты от них, лагерных. Но через несколько дней они разузнали, что этот парень — старший брат Гарафи, оказывается, он вернулся со службы в Морфлоте и теперь работает на тракторе. А на озеро он ходит с мальчишками, чтобы учить их плавать.

Все так и оказалось: Гарафи с товарищами действительно собирались вызвать Альфарита и его друзей на соревнование. Но до поры они решили хранить это в тайне, и если бы не дырявый рот Самита, лагерные ни очем бы не догадались.

А началось все с Шамиля. Был вечер. Отец все еще не возвращался из правления колхоза. Шамиль вдвоем с матерью пили чай. В одной руке он держал пиалу, в другой — книжку. Эта привычка мальчика очень не нравилась матери.

— Ешь ка ты по-человечески, потом почитаешь. Сразу двумя лодками не управляют! — сердито сказала она.

А Шамилю эту интересную книжку Ринат дал только на один вечер. Завтра за ней зайдет Гарафи. Как тут оторваться от чтения. Вошел отец Шамиля. Он все слышал через окно. Подойдя к столу, взял книгу из рук сына:

— Раз мать говорит, надо слушаться.

Мальчик надулся.

— Вон, такие же, как ты, мальчишки трудятся в поте лица, а ты с утра до ночи собак гоняешь на улице, — сказал отец.

— Ты это про лагерных мальчишек?

— А про кого же? За неделю они пропололи, проредили, вычистили десять гектаров свеклы. А вы — лентяи, ни на что не пригодны, хоть бы вместе с ними выходили на работу.

— Они драчуны! — с обидой сказал Шамиль. Его задело то, что отец хвалил лагерных мальчишек. И стал думать, как бы их проучить. Может быть, вызвать их на соревнование по футболу? Нет, так только опозоришься. Городские мальчишки каждый день видят настоящую игру, да и сами они играют в футбол по всем правилам, как завзятые футболисты. Нет, с футболом ничего не выйдет… Как ни ломал Шамиль голову, ничего придумать так и не смог.

На следующий день, собравшись все вместе и посоветовавшись, ребята решили вызвать соседей на состязание по плаванию. Выросшие на Мучерме мальчишки славились как неутомимые пловцы на весь район. Тут и сомневаться нечего. И все-таки им хотелось плавать еще лучше. За помощью они обратились к брату Гарафи, и он согласился потренировать их.

— Всему научу, будете плавать, как рыбы, только слушайтесь меня, — сказал он.

Ну как тут не послушаться. Что он ни скажет — тут же бегут исполнять. Но для тренировок Мучерма оказалась мелка. Брат Гарафи стал водить ребят на глубокое озеро, что возле лагеря.

Альфарит и Ахмет вернулись в лагерь сразу с двумя радостями. Во-первых, в лагерь они въехали, громыхая телегой, на рыжей лошади. Эту лошадь с телегой им дали в колхозе и сказали, что до отъезда могут возить дрова, воду, продукты для лагеря.

Ребят проводили до леса, научили управлять лошадью, держать вожжи и отправили дальше одних.

Во-вторых, нежданно-негаданно они узнали тайну авангардовских мальчишек. Пусть теперь попробует Сафар оттягивать тренировки. Ему самому будет стыдно, если авангардовцы победят в соревновании.

Глава 8

ОТРЯД СЛЕДОПЫТОВ

Альфарит с Ахметом поделились услышанной от Самита новостью с товарищами и вожатым. Но у Сафара были свои планы:

— Не беспокойтесь, джигиты, пока мы сами не научимся плавать, мы не примем их вызова на соревнование. Сначала мы доведем до конца то, что задумали. Маршрут нашего похода пройдет по берегам Мучермы. Там можно проводить и тренировки. А сейчас давайте собираться в поход.

Как речь заходит о походе, Сафар ничего не видит и не слышит. Недаром, видно, и назвали его Сафаром, что означает — путешественник. Все помыслы у него только о походах. После разговора на лесной поляне он посоветовался с начальником лагеря. Потом этот вопрос поставили и обсудили на совете лагеря. Там тоже решили, что надо отправить первый отряд в поход. Но Ахмета с Витей, входящих в строительную бригаду, решили оставить в лагере. Гульшат тоже настояла на своем. Хотя Саше было значительно лучше, она все-таки не отпустила его. Какие хитрости ни придумывали мальчишки, ничего у них не вышло. А, впрочем, Саша не очень-то и рвался в этот поход.

Наконец, ребята первого отряда вышли в путь. Во главе отряда — Сафар, его помощник— Альфарит. Хотя он только помощник, ему приходится выполнять все. Сафар только советует. Альфарит очень рад этому. И все же старается не подавать вида. Дескать, заранее все было известно, что так и будет. Кого же выбирать, как не Альфарита? Алмаза? Бари? Нет, они слишком малы для этого. Единственное, что его беспокоит — вопрос о галстуке. Если организуют настоящий отряд и присвоят ему имя, тогда понадобятся и совет отряда, и знаменосец, и барабанщик. Что будешь делать, если выберут председателем совета отряда? Ведь он в день приезда в лагерь заявил во всеуслышание: если даже выгонят из лагеря, галстука он носить не будет. Вот и сейчас, вспомнив об этом, он сказал:

— Возглавить отряд я возглавлю, но галстук не надену — и не мечтайте!

— Не спеши, брат! — ответил Сафар. — Сначала надо заслужить право носить красный галстук. Давай вот сначала закончим наше дело, расскажем о нем тем, кто остался в лагере. А потом видно будет, кому из вас следует повязать галстук, а кому нет.

Такой ответ немного обидел мальчика, но увлекшись интересной дорогой, он скоро забыл об этом.

Колхоз, в который они направлялись, находился в верхнем течении реки Мучермы, в пятнадцати километрах от лагеря.

Деревню, где жили Ринат и его друзья, они миновали без шума. Оглядывались, конечно, по сторонам, не встретится ли кто-нибудь на улице, но никого не было видно. Интересно, куда они все подевались с самого утра? Впрочем, хорошо, что не встретились, а то пришлось бы выяснять отношения, попусту терять время. Во второй деревне отряд задержался подольше. Эта неожиданная остановка пошла на пользу мальчикам. У дороги, в том месте, где стекающий с гор родник размыл глину, беспомощно стояла машина. В тени кузова в растерянности сидел перемазавшийся, выбившийся из сил шофер, ожидая, не покажется ли машина. Ребята вызвались помочь ему. Шофер насмешливо оглядел их с ног до головы. Но потом все же, ни слова не говоря, сел в машину и запустил мотор. Мальчики все вместе схватились за кузов. Чихнув раза два, машина загудела и выкатилась на шоссе.

— Ур-ра! — закричали мальчишки, побежав вслед за машиной.

После этого шофер посадил их в кузов и с ветерком провез километров семь до ближайшей деревни. Это была еще не та деревня, куда направлялись ребята, но они захотели остановиться здесь, отдохнуть и перекусить. Тем более, что шофер рассказал им, что в этой деревне живет старик, который во времена гражданской войны был партизаном.

Ребята решили разыскать его.

Остановились они у небольшого дома возле клуба. Солнце стояло высоко и сильно припекало. Мальчики расселись в тени, около забора. Альфарит с Сафаром вошли во двор через открытую калитку. Постучав в боковое окошко, заглянули в избу. В боковушке горел очаг, из окна поднимался пар, но в доме было пусто. Только под навесом, пристроенном к чулану, кто-то стучал топором. Там, в глубине, маленькая старушка в пестром платье, неловко держа топор, колола чурки для самовара. Когда ребята поздоровались, она обернулась и, прикрывая рот подолом фартука, направилась к ним.

Ребята попросили пить. Она вынесла ведро воды и ковшик и поставила перед ребятами. Утолив жажду, мальчишки стали брызгаться. Старушка хотела отобрать у них ведро, но Сафар упросил ее:

— Не сердись, бабушка. Мальчишки ведь. Не могут они не пошалить. Давай лучше ведра, мы натаскаем тебе воды.

— Что ты, что ты, как это можно, чтобы джигиты таскали воду? — сказала бабушка.

И ушла в чулан, хлопнув сердито дверью.

— Ну, ребята, испортили все дело, — забеспокоился Сафар, — теперь она ничего не скажет, если спросим про старика.

— Сафар, давай наколем бабушке чурок, тогда она смягчится немножко, — предложил Алмаз.

— Что ж, давай, хоть немного поможем ей, — согласился вожатый. — Я все же зайду попрошу разрешения.

Неизвестно, что сказал Сафар, как умаслил бабушку, но когда они вышли из избы, лица у обоих были веселыми. Старушка показала дрова, предназначенные для чурок.

— Совсем нет времени у дедушки, — сказала она. — День и ночь на пасеке. Председатель говорил уж: Газизжан, пусть молодежь работает, тебе на отдых пора. И пенсию хорошую обещает. Так нет, если на пасеку не сходит, своих пчел не проведает, ему и кусок в горло не лезет. Вот и дрова эти, сто лет ему говорю: распили, сложи, а ему и дела нет до них.

Холодная вода и тень под навесом придали силы ребятам, они решили не только заготовить чурки, но и приготовить дров для очага. Самым умелым в пилке дров оказался Сафар. Алмаз тянул пилу на себя, повисая на ее конце.

Альфарит взялся было очень азартно, но пила стала извиваться, как змея, и выскочила из распила. Бари, оказывается, прилично пилит, легко водит пилой, но быстро бросает, бережет свои силы. Таким образом, на одном конце пилы был Сафар, а другой поочередно тянули мальчишки. Ну и сила у Сафара, даже передохнуть никому не дает. Пока хозяйка дома ходила туда и обратно между домом и навесом, ребята распилили и накололи много дров.

Вскоре бабушка пригласила их к чаю. Оказывается, она накрыла стол, на столе шумел самовар, стоял влажный горшок с холодным молоком. Прижав к груди пшеничный каравай, бабушка нарезала хлеб толстыми ломтями. Мальчики начали было раскладывать на столе захваченную в дорогу провизию, но бабушка не позволила.

— Не вынимайте, не вынимайте, на столе еды хватит, слава богу, живем сытно.

Сначала мальчики стеснялись, но постепенно освоились и, уступив уговорам бабушки, как следует закусили. Нарезанного хлеба не хватило и был начат новый каравай, опустел и горшок с молоком.

Думали, пока поедят и Газизжан вернется. Бабушка и сама ждала его к обеду, но он не появлялся.

— Ждали долго, подождем еще немного, — решили ребята и вышли под навес отдохнуть. Устав сидеть без дела, опять начали шалить, толкать друг друга. Увидев это, Сафар опять решил занять ребят делом. Взявшись за топор, он начал колоть дрова. Мальчики, сначала один, потом другой, принялись складывать дрова. Через некоторое время все снова работали. Ребята приноровились, пила забегала веселее, топор застучал бойчее. В конце концов они так увлеклись работой, что даже не увидели, как в калитку вошел Газизжан. Вошел и остановился, удивленно глядя, как кипит работа под навесом. Дед снял с плеча полевую сумку, повесил ее в чулане на гвоздь и, подойдя к ребятам, кашлянул:

— Помочь, что ли?

Тут и бабушка подошла:

— Старик, они тебя давно ждут. Из города приехали.

— Здравствуйте, Газизжан-абы, — сказал Сафар. — Вот пока ждали вас, напилили вам дровец.

— Слава богу, слава богу! — воскликнул дед, все еще не понимая толком, в чем дело. — Заходите в дом.

Глава 9

КУМ ДЕДУШКИ ГАЗИЗЖАНА

Газизжан словно бы помолодел, вспоминая годы, когда он воевал против белых. Он рассказывал разные случаи, вспоминал многих знакомых, друзей, называл их. Но среди них он ни разу не упомянул фамилии, интересовавшие ребят. Когда ребята прямо спросили об Иванове и Габдуллине, старик долго думал, пытался что-то вспомнить, но так и не вспомнил.

— Мы вот что сделаем, ребята, — сказал он, наконец. — В селе Кучерле живет мой кум. Вот он партизан так партизан. Самый отчаянный! Может, вы к нему сходите. В свое время он и в волисполкоме работал. Если кто-нибудь и знает что-то, так это он.

Хотя село Кучерле и лежало довольно далеко в стороне от намеченного маршрута, следопыты решили направиться туда.

Провожая ребят до околицы, Газизжан рассказал, что кум у него не настоящий. Просто в годы гражданской войны молодые в то время партизаны обещали друг другу, что если останутся в живых, то породнятся. Но случилось так, что единственная дочь Газизжана прожила на свете недолго, а сыновья друга, все трое, как только началась Отечественная война, ушли на фронт и домой не вернулись. Но зародившаяся в годы гражданской войны дружба сохранилась на всю жизнь, и старики до сих пор называют один другого кумом.

На прощание Газизжан пожелал ребятам удачи и просил передать куму большой привет.

В нужную деревню ребята вошли только под вечер. Очень быстро по описанию Газизжана нашли избу его кума. Внутри изба была полутемной. Окна в ней были закрыты. Все было охвачено печальной тишиной, грустью. Увидев неподвижно лежавшего на кровати в глубине комнаты седобородого старика, ребята, даже не решаясь поздороваться, растерянно остановились у двери.

Чтобы дать о себе знать, вожатый кашлянул. Старик продолжал лежать, глядя в потолок. Из темного угла донесся только его слабый голос:

— Кто там? Каримэ, это ты?

Сафар подошел к старику:

— Хакимзян-абы, мы принесли тебе большой привет от Газизжана, твоего кума.

Потом Сафар подробно рассказал, кто они такие, откуда, по какому делу пришли.

Старик оживился, приподнялся, как бы желая сесть, подозвал детей к себе поближе:

— Вы, детки, найдите сами себе место и садитесь. Вот сюда, поближе.

Пока дети размещались кто где, старик лежал молча. Потом точно бы про себя произнес:

— Расхворался вот.

Алмаз, взяв табуретку, сел у изголовья старика. Вдруг слабая рука хозяина коснулась жестких волос мальчика, погладила их. Мальчику стало очень приятно. Даже мать не ласкала его так, боясь отчима. Смутившись, он покраснел, опустил голову.

Гости расселись. Только разговор еще не завязывался. Хакимзян сам начал беседу:

— Были боевые времена, правильно сказал кум Газизжан.

Сразу было видно, что, лежа целыми днями один, старик стосковался по человеческой речи и очень рад тому, что может досыта поговорить и что у него есть слушатели. Дети приподняли повыше его подушку, он теперь полусидел и ровным голосом начал рассказывать:

— Смолоду Газизжан и сам был отчаянным. Однажды мы с ним отправились отбирать хлеб у кулаков. Ипо-хорошему говорили, и проверяли, обыскивали. Нет хлеба. Показывают какие-то остатки муки, говорят, сами голодные сидим, детей кормить нечем, все большевики забрали. Но мы-то знали, что запрятали они свой хлеб и так просто не отдадут. Решили мы сходить за подмогой.

— Постой-ка, кум, говорит мне Газизжан. Почему треснуло на воротах вон то место, где был забит гвоздь? Посмотрел я туда тоже. На первый взгляд ничего подозрительного нет, и все-таки видно, что гвоздь забили недавно. На разбухшей побуревшей доске видна была свежая светлая трещина. «Принеси-ка, — говорит он, — лестницу и топор». Тут же ему и лестницу приносят и топор вручают. Он моментально взобрался наверх, отодрал доску, и — брат ты мой! Мы прямо-таки ошалели. Под крышей протянувшихся от конца до конца двора русских ворот аккуратно уложены мешки с белой крупчаткой. Пока собравшийся народ удивлялся, кто-то из толпы выкрикнул:

— Пора, братцы!

И вот вокруг нас стало сжиматься кольцо. Смотрим, все красномордые, глаза злобные, в руках — дубинки. А в то время не раз бывали случаи, когда кулаки убивали продотрядчиков. Нам до этого случая вплотную встречаться со смертью не приходилось. Как на зло, у нас на двоих был один наган, да и тот без единого патрона. Я сделал куму знак глазами. Он меня понял, быстро выхватил наган.

— Стреляю, не подходите! — крикнул он.

Кольцо кулаков замерло. А тут как раз подоспели к нам на помощь узнавшие о происходящем бедняки деревни. К вечеру в город было отправлено десять возов муки…

Слушая воспоминания деда Хакимзяна, дети не заметили, как стемнело. В это время в дверь вошла женщина с горшком молока в руках.

— Хакимзян-абы, у тебя, оказывается, гости, почему же вы сидите в потемках? — она поставила горшок на стол и включила свет. — Смотри-ка ты на них! Даже рюкзаки не сняли. На ночь глядя куда вы пойдете? Переночуете на сеновале. Только, чур, не курить и огня не зажигать.

— Да мы и не курим вовсе, — сказал Альфарит.

— То-то!

— Я их только словами угощал, — перебил разговор Хакимзян. — Каримэ, поухаживай, пожалуйста, за гостями сама.

— Я велела зайти Хамиту, где же негодный мальчишка? — Сын Каримэ Хамит оказался упитанным мальчиком, вроде Саши, но только очень живым, подвижным. Не успела мать выйти за ним, как он тотчас же прибежал.

Ребята заночевали на сеновале. К Хамиту пришло несколько товарищей. Они долго лежали, не засыпая. Разговаривали. Только Алмаз лежал молча. Он лежал на спине, подложив под голову руки, а перед глазами у него стоял дедушка Хакимзян. Как много он видел, как много пережил. В тридцатые годы, когда организовали колхоз, раненный кулаками, он потерял руку. Став первым председателем колхоза, до конца войны был на этой работе. Когда пять лет тому назад умерла его старуха, и он остался совершенно один, жившая на Урале старшая сноха пригласила его к себе. Но Хакимзян не захотел бросать родную деревню. И односельчане не отпустили его, говоря: сами будем за тобой ухаживать, в обиду не дадим. Старик сыт, одет. Только одиночество невыносимо. В последние годы стал он плохо видеть и поэтому не может выходить, целыми днями лежит, мучается, не слыша человеческой речи. Только соседка Каримэ заходит к нему утром и вечером, ухаживает за дедушкой, сколько может. Но у нее своя семья, подолгу сидеть и всласть разговаривать ей некогда.

Стараюсь отделаться от этих печальных мыслей, Алмаз прислушался к словам товарищей.

— Во время гражданской войны командир полка подарил дедушке кинжал. Мы сами читали надпись на его рукоятке.

— Правда?

— Завтра сходим в школьный музей, посмотрите. Хакимзян подарил кинжал нашему школьному музею, — сказал Хамит.

— Послушай, Хамит, а почему вы не возьмете шефство над дедушкой? — спросил Алмаз.

— Как тимуровцы? За ним же колхоз ухаживает!

Под разговоры детей Сафар начал было засыпать, но, услышав такие слова, встрепенулся:

— Вы, наверное, уже много раз слушали воспоминания дедушки. Он ведь бывал у вас на пионерских сборах?

— Конечно!

— Вот то-то и оно. Когда нам что-то от человека надо, мы все к нему идем. А если он сам нуждается в нашей помощи? Да, конечно, колхоз ухаживает за ним, он сыт, одет. Изредка, оказывается, и заходят к нему. Только ведь целыми днями и долгими ночами он один-одинешенек лежит. Подумайте, как это должно быть тяжело для человека, который всю жизнь провел среди людей, отдал людям все свое здоровье.

Сафар словно бы подслушал мысли Алмаза, только так бы складно мальчик их высказать не умел.

Хамиту и товарищам нечего было ответить на справедливые слова. Они что-то пробурчали под нос…

Глава 10

ДУРНАЯ ИГРА НЕ ДОВОДИТ ДО ДОБРА

У воды солнце жарче. Поверхность озера отражает все солнечные лучи и как бы удваивает их силу. Хорошо Ахмету, он смуглый, и от солнца его кожа только темнеет. А каково Вите? В лагере один раз у него уже сходила кожа. Так горело тело, всю ночь спать не мог. Правда, от Гульшат он это скрыл, не раскис как Саша. А вот удастся ли скрыть сегодня? Плечи у Вити покраснели, горят как огонь. Если бы работать в рубашке, может, и не заметили бы его сожженных плеч, да разве отстанешь от других, когда ребята работают в одних трусиках.

Гарифулла достал где-то и установил на Глубоком озере насос. Не один, конечно, устанавливал, вместе с ребятами. И трубы проложили. Теперь не приходится таскать воду ведрами. А раньше, бывало, полить цветы и то было трудным делом, все руки отмотаешь, пока польешь.

И для Магинур хорошо. Не приходится то и дело напоминать, что в бочке не осталось воды. Словом, хорошая получилась штука. А сегодня они строят будку для этого насоса.

Смолоду Гарифулла сам был плотником. Потом, окончив институт, стал работать учителем. Вот уже два года, как его перевели работать директором районного Дома пионеров. Говорят, то, чему учился смолоду, не забывается. И правда! Хотя он уже столько лет не брал топор в руки, старое еще не забыто. Топор словно ожил в его руках, так и играет. Сразу же после приезда в лагерь он отобрал десять мальчиков и организовал строительную бригаду. За полторы недели они сделали множество дел. Пока Альфарит с друзьями были в походе, ребята соорудили решетчатую ограду вокруг партизанской могилы. Очистив камень от земли и мха, обновили надпись. Только закончили ту работу — пришли сюда. Гарифулла заранее предупредил:

— Долго, ребята, возиться не придется. Из колхоза поступил заказ — построить стойла для телят. Как только построим будку, отправимся туда.

Мальчикам было интересно трудиться наравне с колхозниками, поэтому они и сами торопились в «Авангард». На линейке ребята дали слово достроить сегодня будку. Поэтому особенно в воде не побарахтаешься. Дело идет к концу. Осталось только поставить крышу, набить боковые доски, насадить дверь, протянуть настил к берегу. Разве это много для джигитов?

После обеда начальник лагеря уехал в город. Старшим оставил Ахмета.

«Что мне за ними следить? — подумал Ахмет. — Каждый сам знает свое дело». Но получилось все по-другому. То ли все отяжелели после обеда, то ли солнце их разморило, только работа пошла вяло, щепки стали сыпаться реже. Не считаясь с замечаниями Ахмета, три мальчика из второго отряда ушли купаться и не вылезают из воды. Витя взобрался на непокрытую крышу будки, уселся, свесив ноги, и, изображая руками бинокль, стал воображать, будто он впередсмотрящий на корабле и что-то высматривает вдали. Пытался Ахмет образумить ребят, но потом, убедившись в собственном бессилии, сам поднялся на будку и сел рядом с Витей. Не работать же ему одному за всех.

Вот, оказывается, где благодать. Он с самого утра строгал доски на берегу. А здесь, на будке, и ветерком так приятно обдувает и видно все, что вокруг делается. Недаром Витю отсюда согнать невозможно. Вон за прибрежными кустарниками тянется по опушке леса дорога, ведущая к деревне Рината. Вон правее свекольное поле и сейчас там никого не должно быть. Позавчера на нем закончили работу. Но что это? Откуда-то вдруг появилась большая группа мальчишек. Ахмет пригляделся. Мальчишки приближались. Направляются сюда. Вот несколько мальчишек, отделившись от группы, побежали к воде. Остальные — за ними.

Авангардовские мальчишки купались на той стороне озера, плавая наперегонки, топя друг друга, крича и взвизгивая.

— Смотри, смотри! — толкнул Ахмет Витю. — Давай проучим их!

— Как?

— Зароем в песок чью-нибудь одежду. Пусть поищут.

— Давай.

Ахмет и Витя спрыгнули с будки и, прячась за кустами, прижимаясь к земле как коты, вышедшие на охоту за воробьями, поползли к тому месту, где разделись Ринат и его друзья. Так они добрались до кустов ивняка. Все купальщики были довольно далеко от берега. Витю с Ахметом никто не видел. Авангардовские ребята так увлеклись купанием, что все предосторожности были напрасными. Можно было, не прячась, подойти к одежде и зарыть в песок хоть всю ее. А потом прячься за кусты и наблюдай, как будут искать авангардовцы свои трусы и сандалии. Но какой же интерес делать все так просто. Витя поставил Ахмета вести наблюдение за пловцами, а сам направился к одежде. Оттащив в сторонку лежавший с краю ботинок, Витя зарыл его, заровнял песок, чтобы ничего не было заметно, и отметил место сучком. Потом вместе с Ахметом они отошли обратно к будке.

Мальчики долго еще купались. Немного охладив распалившиеся на солнцепеке тела, они решили плавать наперегонки. Пловцы по трое встали на берегу, а брат Гарафи пошел за часами, которые оставил в ботинке. Не найдя ни ботинка, ни часов, он перетряхнул всю одежду мальчиков, отойдя немного в сторону, посмотрел со стороны и, все равно ничего не увидев, позвал ждавших его на берегу мальчишек. Авангардовцы дружно бросились на поиски. Вот пошла суматоха, вот начался шум. Весь берег пришел в движение. Мальчишки обошли кусты, где незадолго до этого скрывались Ахмет с Витей, но, ничего не найдя и здесь, послали в лагерь Шамиля и Гарафи. Ринат с двумя ребятами подошел к будке.

— Смотри, не проболтайся! Пусть поищут, — предостерег Ахмета Витя.

Ахмету не очень нравилось, что его товарищ командует. Обидевшись, он сердито оборвал:

— Не учи, без тебя знаю!

Деревенские мальчишки остановились около барахтавшихся в воде ребят из строительной бригады. Они поговорили о чем-то и после того, как те показали рукой на будку, побежали к Ахмету с Витей.

Они еще не успели подойти, не успели и слова сказать, а Витя, не подумав, выкрикнул:

— Они нарочно говорят, вы им не верьте!

Ахмет поддержал товарища:

— Мы ничего не видели, ничего не знаем.

Ринат, сообразив, что плотники опростоволосились, сказал:

— Откуда же вы знаете, зачем мы пришли?

— Сорока на хвосте принесла, — растерянно пошутил Ахмет.

Они поняли, что сболтнули лишнего. Ахмет озадаченно посмотрел на Витю, Витя на Ахмета, и оба фыркнули.

Но деревенским мальчикам было не до смеха. Они сегодня с трудом уговорили прийти на озеро брата Гарафи, и он пришел только на время обеденного перерыва. А теперь ему уже пора на работу. В общем, и не покупались как следует и не потренировались. Они гневно погрозили мальчикам снизу кулаками:

— Лучше скажите сразу, куда спрятали ботинок, а то придем все вместе и разнесем вашу будку.

— А вот попробуйте, разнесите! — смело отпарировал сверху Ахмет.

Авангардовцы стали просить мальчиков по-хорошему: мол, хватит озоровать, ребята, лучше скажите сразу, куда спрятали ботинок, все равно ведь мы его найдем. И Ахмет с Витей решили уступить.

Они сползли со своего насеста и отправились туда, где спрятали ботинок. Но песок на берегу был уже перепахан. Авангардовцы, перерыв тут все, и пропажу не нашли, и метку уничтожили.

В сопровождении только что вернувшегося из города начальника лагеря к берегу спустились и Шамиль с товарищами. Но сколько ни искали, ни ботинок, ни часов не нашли. Брат Гарафи не мог больше ждать, он опаздывал на работу.

— Они же сами перемешали весь песок, — попытался свалить свою вину на авангардовцев Витя.

— Мы же просто пошутили, — оправдывался Ахмет.

— Дурная игра не доводит до добра, — сердито произнес начальник лагеря.

Мансур вдруг заявил:

— Я знаю, почему они не могут найти, они взяли часы себе!

Слова Мансура привели Витю в ярость. Ведь они только хотели разыграть пловцов. Зачем им нужен ботинок сорок третьего размера. И кто мог знать, что в этом ботинке лежат часы? А потом, кто бы говорил об этом. Потому и думает на всех нехорошее, что сам воровал замки!

Начальник лагеря отправил авангардовцев домой и вызвал к себе в палатку Ахмета с Витей.

— Ну, ребята, теперь мы здесь одни. Выкладывайте всю правду.

— Клянемся, что мы ничего не брали! — снова начал оправдываться Ахмет. — Если не верите, обыщите нас.

— Я верю, что вы не брали, но вот ребята думают на вас.

— А мы сейчас пойдем и отыщем ботинок, — сказал Ахмет. — Никуда он не мог деваться. Нет же у него ног.

— Ну попробуйте, поищите, может быть и найдете, — сказал начальник лагеря и вышел из палатки.

Ахмет чувствовал: на душе у Гарифуллы нехороший осадок. Если они не найдут часов, дело раздуют на весь лагерь, более того, даже до родителей дойдет. Если бы раньше знать, что все так плохо кончится.

— Надо было как следует отметить место, чтобы легко можно было найти, — сказал он.

— Я отметил. Положил сверху сучок. Да ведь все перерыли.

— Давай еще раз поищем. Найдутся!

— Давай!

Глава 11

ВОТ ТЕБЕ И НА!

Ахмет и Витя в который раз перерыли весь песок. Надежда найти ботинок у них пропала. Им не хотелось показываться на глаза товарищам, стыдно было идти к Гарифулле. Сидели расстроенные, надутые.

Вдруг кто-то повис на шее у того и у другого. Ахмет и Витя повалились на песок. Подумав, что это авангардовские мальчишки, Витя рванулся что есть силы и подмял под себя повиснувшего на нем человека. Но противник тоже не сдавался и снова опрокинул Витю на песок. Так они и докатились до самого края озера. Витина нога коснулась воды. Он закричал:

— Уйди, говорю, а то сейчас столкну в воду!

Только после этого, весело захохотав, мальчишка отпустил Витю.

— Альфар! — радостно удивился Витя. Злость у него сразу улетучилась. Сжав по-боксерски кулаки, они легонько потолкали друг друга.

Противником Ахмета оказался Бари. Он сел верхом на живот Ахмета и даже пошевелиться ему не давал. Ахмет сразу его узнал. Пораженный его неожиданным появлением, радостно крикнул:

— Бари-и-и! Жи-раф!

За время жизни в лагере мальчики уже стали забывать свои прозвища. Поэтому Бари обиделся:

— Жираф, да? А ну, кричи петухом! Не отпущу, пока не крикнешь! — Он схватил Ахмета за уши и потянул в разные стороны.

Но Ахмета не задело старое прозвище. Махая руками и ногами, он, давясь от смеха, старался избавиться от Бари и продолжал его дразнить. Когда они отряхнулись от песка, подошли и остальные путешественники.

— Что вы тут ищете? Потеряли что-нибудь? — спросил Сафар.

— Да нет, не потеряли, просто так ходим, — солгал Витя.

Ему не хотелось говорить правду в первые же минуты встречи. Но он заметил, что у Сафара что-то слишком лукавый взгляд, рот вот-вот до ушей растянется. И ребята подозрительно фыркают, прячась за его широкой спиной.

— А нам у моста встретились какие-то часы и ботинок, — сказал вожатый. — Мы думали, не вас ли они ищут.

— Значит, успели уже наябедничать, — пробормотал Витя.

— Никто не ябедничал, наоборот, авангардовцы просили вам передать, чтобы вы не искали напрасно, не мучались, — серьезно сказал Сафар.

Оказывается, перед возвращением в деревню Шамиль поотстал немного от товарищей. Возле кустов он заметил торчавший из песка носок ботинка, в ботинке были часы. Не показывая товарищам свои находки, он сам отнес их брату Гарафи. Там он встретил Рината. Обычно спокойный и уравновешенный, Ринат возмутился:

— Зачем ты это сделал? Они наверно измучились, разыскивая ботинок.

— Ну и пусть ищут! Так им и надо. Нас ведь тоже мучили.

— Сейчас же пойди к ним и скажи.

— Не пойду!

— Пойдешь!

— А если не пойду, что ты со мной сделаешь?

В это время по улице проходил отряд Сафара. Услышав шум, ребята остановились у ворот Гарафи.

Сафар подошел к мальчикам, обнял их за плечи и выяснил причину спора.

— Ладно! — сказал Сафар, стараясь помирить их. — Не надо идти на ночь глядя. Мы им сами передадим, что Шамиль просит их извинить его.

Вернувшиеся в лагерь путешественники выглядели хорошо. За неделю они побывали в пяти деревнях. Кого только не видели, что только не слышали. Хотя им и не удалось узнать историю погибших героев, они узнали столько интересного, точно прочитали занимательную книгу из жизни мучерминских партизан в годы гражданской войны. Два раза встречались они и с фамилией Габдуллин. Фотографию одного, сделанную в годы коллективизации, они видели в школьном музее, организованном самими школьниками. Но этот человек погиб в Отечественную войну, а братьев у него не было. Второй Габдуллин, оказывается, жив до сих пор. Путешественники не сумели с ним встретиться, он живет в соседнем районе, у своих детей. В молодости он был очень мужественным человеком, перед которым дрожали все кулаки. Говорят, что и теперь он еще крепкий старик. Может быть, это он брат того, погибшего Габдуллина. Кто знает, может быть и Габдуллин с Ивановым, которых ищут Альфарит с товарищами, если бы остались живыми, тоже бы где-нибудь спокойно жили и никто не знал бы, что они были смелыми партизанами, громили беляков. Никто из героев не кричит, что он герой, не хвастается. Да, следопытам не удалось узнать судьбу людей, которых искали, зато они познакомились с жизнью сотен героев и решили назвать свой отряд именем «Красного партизана».

Они собирались рассказать обо всем этом завтра утром, отдохнув и выспавшись. Но разве мальчишки дотерпят до утра? Как только путешественники вернулись, все сбежались и засыпали их вопросами. Следопытам ничего не оставалось, как подробно рассказать про все, что они увидели и узнали. Вначале они только отвечали на вопросы, которые им задавали, потом и сами увлеклись. Решили, не дожидаясь утра, показать и альбом с фотографиями, который им дал Хамит с товарищами.

— Бари может и мешок свой показать, — сказал Альфарит, и Бари тут же вынес свой дорожный мешок, который уже успел затащить в палатку. Положил его на землю и начал вытаскивать из него по одной все вещи. Вот из мешка появился толстый вязаный свитер. Показалось скомканное полотенце вместе с завернутым в него мылом. Перешла в руки мальчиков какая-то книга с потрепанной обложкой. Альбом он положил на самое дно, то ли нарочно решил достать последним, чтобы подразнить товарищей. Он начал было доставать из дорожного мешка еще что-то, но тут к ногам мальчишек упала какая-то блестящая вещь. Это был кинжал с серебряной рукояткой. Бари побледнел.

Вернувшиеся из похода ребята изумленно смотрели то на Бари, то на лежащий у его ног кинжал. Все притихли, ожидая, что будет.

— Это же кинжал старика Хакимзяна! — воскликнул Алмаз. — Ты украл его в музее!

Сафар махнул рукой и даже отошел в сторону:

— Эх, опозорил ты нас, парень!

Помрачневшие ребята разбрелись в разные стороны. Алмаз постоял-постоял с кинжалом в руке, бросил его к ногам Бари и ушел в палатку. Вскоре около провинившегося мальчика, стоящего с опущенной головой, остался только Витя.

Глава 12

ПОСЛАННИКИ

Мальчикам вдруг стало очень грустно. Так бывает, когда в доме тяжелобольной. Хочется пошалить, да нельзя! Ходишь на цыпочках, разговариваешь шепотом. Что-то похожее было и в отряде Альфарита.

Кажется, все на них показывают пальцами: отряд воров! Правда, Витя не особенно подавал виду, что расстраивается. Он даже посмеивался, мол, ладно уж, всякое бывало и не только у них. Но большая часть отряда стыдилась этого случая. Ребята обсудили происшедшее и предложили Бари написать письмо в школьный музей, прося прощения. Альфарит с Алмазом особенно нажимали на Бари, и ругать пробовали, и стыдить, и уговаривать, однако не смогли убедить товарища. То ли он поверил защищавшему его Вите, то ли действительно очень стыдился — ничего он не говорил, но письма все же не написал. Ничего от него не добившись, ребята решили написать сами.

В это невеселое время авангардовцы вдруг вызвали лагерных мальчишек на состязание. Вызов был неожиданным. Если бы не случай с ботинком, лагерные и сами не торопились бы, но с того самого дня брат Гарафи перестал возиться с ними. Мальчики вынуждены были тренироваться самостоятельно. А у лагерных есть Сафар. И глубокое озеро рядом. Если дальше тянуть, они смогут отлично подготовиться. Так рассудили авангардовцы и решили ковать железо, пока горячо. Дело было к вечеру. Сафар увел свой отряд в лес. В лагере осталось совсем мало людей. Дежурные поливали цветы около палаток, да Ахмет с Алмазом из неугомонной строительной бригады выравнивали волейбольную площадку. Одуревшая за день от шума, суеты, от жары очага и солнца, Магинур растянулась в тени под деревом. Никто не заметил приехавших на велосипедах авангардовских мальчишек с красными повязками на руках, Они специально приехали так, чтобы подчеркнуть торжественность момента: вызов на соревнование!

Но получилось совсем не так, как они ожидали. Въехав в лагерь, они вообще никого не встретили. Только проехав весь лагерь, увидели у палаток, возле кустов мальчишек, поливавших цветы.

В закатанных до колен штанах, мальчишкам, занятым делом, некогда было разговаривать. Они усердно доставали воду из бака, сами все вымокли, размочили все дорожки. На ходу, поливая цветы, они сказали, что отряд ушел в лес.

— А зачем вам отряд?

Но авангардовцы не хотели открывать тайну перед кем попало.

— Да так. А как их найти?

— Посадите нас на велосипеды. Мы съездим и покажем.

— Ну, поехали!

Оставив лейки посреди дорожек, один дежурный сел на раму велосипеда перед Ринатом, другой перед Гарафи. Они надеялись, что найдут отряд по голосам. Но это оказалось не так просто. Они довольно долго плутали в лесу, но, так и не встретив ребят с Сафаром, вернулись. Иногда они останавливались и кричали, но лес молчал.

В ответ они слышали только собственное эхо. Гарафи предложил было возвратиться обратно в лагерь и там подождать ребят, но неожиданно послышались голоса. Ребята поспешили в том направлении и вскоре увидели лужайку, заросшую цветами. На ней в окружении ребят сидел Сафар и читал книгу. Увидев прибывших, он только на минутку прервал чтение и указал на место рядом с собой. Но авангардовцам было некогда. Их давно ожидают в деревне. Участники соревнования велели получить ответ и тут же возвращаться.

Ринат, глава парламентеров, приехавший на первом велосипеде, достал из кармана большую бумагу, размером с газетный лист, и начал читать письмо авангардовцев лагерным мальчишкам. Авангардовцы вызывали Альфарита с друзьями на состязание по плаванию. В письме было оговорено, что в каждой команде должно быть по двадцать человек. Ну и хитрецы, эти авангардовцы! Им ничего не стоит из такой большой деревни отобрать двадцать человек. А вот в отряде Альфарита всего двадцать человек. Что же, выходит, все они должны участвовать в соревновании? А ведь среди них есть и такие, вроде Саши, которые никогда в жизни не плавали. Если деревенские ребята отобрали лучших пловцов, то и со стороны лагерных должны участвовать сильнейшие спортсмены. Этот вспыхнувший в самом начале спор закончился не в пользу авангардовцев. Правда, они пытались возражать:

— В деревне все умеют плавать, и если надо, мы выставим две команды!

Сафар рассудил по справедливости:

— Вот как мы сделаем, ребята. Пока мы и из лагеря и из деревни возьмем только лучших пловцов, организуем из них сборные команды. И дадим слово, что осенью в состязании будут участвовать все ребята из отряда. И Саша хочет научиться плавать. Правда, Саша?

Парламентерам возразить было нечего. Они решили возвратиться в деревню, посоветоваться с товарищами и особо обговорить, на какой день назначить состязание.

Глава 13

КУДА ДЕВАЛАСЬ ГУЛЬШАТ?

Отряд Сафара выделил для состязания Альфарита, Ахмета, Алмаза и Витю. Эти не подкачают! Потренируются немного и всех оставят позади. Из других отрядов тоже подобрались довольно сильные пловцы.

Загорелые ребята выстроились. Альфарит оказался самым высоким не только в отряде, но и во всем лагере. Он мог посостязаться с самим братом Гарафи, вернувшимся с флота. Но и все остальные ребята после приезда парламентеров усиленно тренировались. Посмотреть хоть на самого маленького ростом Алмаза. Как он плавает! Недаром дразнят его Килькой.

В последнее время и настроение у ребят улучшилось. Написав письмо о злополучном кинжале, ребята боялись, что Хамит и его товарищи рассердятся и не приедут на день рождения отряда. Но вчера получили ответ. О кинжале в письме толком ничего не говорилось. Ребята почувствовали: разговор, наверное, будет при встрече. А вот приехать на лагерный праздник обещают. И особенно обрадовало ребят в этом письме сообщение о том, что Хамит с товарищами организовали тимуровский отряд и первым делом взяли шефство над дедушкой Хакимзяном.

— Им бы самим это в голову не пришло, если бы мы не подсказали, — обрадовался Альфарит. — Вот пишут, что и дедушка Гарифзян похвалил нас. Не вечно же нас ругать.

Ребята призадумались.

Члены отряда так распределили между собой обязанности, что те четыре мальчика, которые должны участвовать в состязаниях, целые дни проводили в годе. Не краснеть же перед авангардовцами!

Наконец день, которого ожидали с радостью и волнением, наступил. Сегодня, после тихого часа, предстоят состязания двух команд по плаванию. Позавтракав, ребята пошли на работу. В лагере остались только дежурные и участники состязания. Им велели хорошо отдохнуть и подготовиться.

Но Гульшат, надоевшая мальчикам своими лекарствами и советами, чуть не испортила все дело. Прежде всего она решила проверить здоровье участников состязаний. Ребята против этого не возражали. Им и самим было интересно пройти комиссию, как парням, уходящим в армию. Ребята думали, что Гульшат заставит открыть рот, послушает легкие — и дело на этом кончится. Но осмотр оказался сущей бедой для мальчишек. Все началось с Альфарита:

— У тебя в легких хрипит, — заявила Гульшат. — Стеснено дыхание. Сердце слишком часто бьется, плавать нельзя.

Так же привязалась она и к некоторым другим участникам заплыва. У Алмаза обмякли колени. Неужели и его Гульшат сочтет непригодным? Ведь он тоже курит. «Если на этот раз сойдет, — загадал он, — брошу я это дело». Тем, кто не курит, и горя нет. Витю она и не осматривала толком, сказала, что здоров. Алмазу очень хотелось участвовать в этих состязаниях. И вот эта голубоглазая девушка стала прослушивать его грудь. Стук сердца мальчика был слышен не только Гульшат, но и окружавшим его товарищам. Они притихли, открыв рты, будто тоже считали пульс Алмаза. Гульшат похлопала мальчика по спине:

— Тебе можно! Можешь плыть.

В команде осталось двенадцать человек.

Что же теперь делать? Мальчишек в лагере, конечно, хватает. Если начнут отбирать, то, как говорят авангардовцы, можно набрать еще две-три команды. Но тем, что были отобраны с самого начала, самим хотелось участвовать в состязании. К тому же другим мальчишкам и потренироваться не удалось. Пробовали упрашивать Гульшат. Деревенские, говорили они, не станут показываться врачу, а ведь среди них, наверное, каких только нет. Но куда там! Девушка и слышать ничего не хочет. Не хочу, говорит, за вас отвечать, и все. И как будто назло начинает защищать авангардовцев. Они, говорит, не дымят папиросами, как вы, растут, вдыхая свежий воздух, какая у них может быть хворь. Сразу видно, придирается к курению. С одной стороны, Алмаз очень обрадовался, что попал в команду, но, с другол стороны, его беспокоила неудача друзей.

— Давайте, ребята, попросим Сафара уговорить Гульшат, — предложил он.

— Да, уговоришь ее, как же, не помнишь разве, как он спорил с ней из-за Саши? Как только ни доказывал, она не уступила.

— Да, ее не уломаешь!

— Она ни за что не передумает.

— Да, надежды мало…

— Ребята, а я придумал, придумал! — крикнул Витя. — Надо, чтобы Гульшат до окончания состязаний не увиделась с вожатым, тогда он ничего и не узнает.

Говорят, что в школе Витя неважно учится. Интересно получается. Начнет он что-нибудь придумывать, изобретать, башковитее никого нет, откуда что берется.

Но это его предложение никто не поддержал. Ведь кроме Сафара есть еще начальник лагеря. Только что, проходя мимо Гульшат, он сказал:

— Хорошенько смотри, сестренка, как бы чего не вышло.

Неужели нет в этом лагере сил, которые могут помешать встретиться Гульшат с начальником лагеря или Сафаром?.. Эх, достать бы им шапку-невидимку! Но чудеса бывают только в сказках.

Правда, удивительные случаи могут произойти и в жизни. В то время, как мальчишки ходили сами не свои, Гульшат вдруг исчезла. Ребята этого бы и не заметили, но перед обедом Гарифулла велел ее разыскать. Оказывается, в лагерь надо привезти бинты, вату, порошки. И надо приготовить кое-что, необходимое для предстоящего завтра открытия лагеря.

— Скажи Гульшат, пусть приготовится, сейчас поедут в город, — сказал дежурный Саше.

Саша обежал весь лагерь, всех спрашивал о Гульшат, но ее нигде не было. Он сказал об этом Гарифулле, который уже вывел на дорогу мотоцикл и поджидал Гульшат.

— Ну что это такое, она же знает, что мы едем в город. Ты уж не поленись, Сашок, поищи ее на озере.

Саша уже всюду побывал, но вынужден был пойти снова. По дороге ему встретились возвращающиеся с поля ребята. Они тоже не видели Гульшат.

Сначала Альфарит не обратил внимания на эти поиски. Но когда они оказались безрезультатными, когда Гарифулла вынужден был один отправиться в город, Альфарит обрадовался. Может быть, кто-нибудь из лагерных мальчишек действительно владеет волшебством. Как может пропасть человек среди бела дня? Наверно, это проделка того же Вити. Если это так, дела мальчишек могут наладиться. Гарифулла уехал, Сафар ничего не знает. Если Гульшат не вернется до начала состязания, они победят деревенских.

Обрадованный Альфарит пошел искать своих товарищей.

Когда весь лагерь отдыхал после обеда, от авангардовцев пришли три мальчика. Надо приготовить место для предстоящих состязаний, обозначить расстояние, протянуть ленты и еще кое-что сделать. Деревенские ребята, оказывается, любят все делать основательно.

«Робинзоны» не стали возражать. Выбрали троих мальчишек, отправили их готовить место для состязаний.

Глава 14

В ПЛЕНУ

Гульшат знала, что ей надо ехать в город. Окончив осмотр участников состязаний, она собрала свои инструменты, бинты, лекарства, заперла все это в свой сундучок и, отдав распоряжения, пошла переодеваться. Вскоре она была готова к отъезду и пошла разыскивать Гарифуллу. В это время со стороны леса прибежал запыхавшийся Витя.

— Гульшат, скорее, скорее! Беда! — кричал он. — Там, в вагончике, Бари прищемил ногу!

Гульшат поняла одно: нужна ее помощь! Не раздумывая, она вошла в палатку, взяла свою сумку скорой помощи и побежала за ожидавшим ее Витей.

— Далеко это? Мы вернемся через час?

— Вернемся, вернемся! Это совсем близко.

Заброшенный тракторный вагон стоял в километре от опушки леса на краю свекольного поля.

«Ох, эти мне мальчишки! — с беспокойством подумала Гульшат. — Всюду их носит. Хорошо, если ногу не сломал».

Они вошли в давно заброшенный тракторный вагон, там никого не было. Что это значит? Где же Бари? Может быть, он просто ушиб ногу и, отдышавшись, ушел? Девушка прошла в глубь вагона, чтобы положить на стол сумку, и обернулась к вошедшему следом за ней Вите:

— Где же он, этот Бари? — спросила она.

— Сейчас, — сказал мальчик, спрыгнул на землю и, захлопнув дверь вагона, запер ее приготовленным заранее замком.

Ни то, что закрыли дверь, ни то, что ее заперли, не обеспокоило Гульшат. «Наверно, случайно запер, не зная, что делает, от волнения», — подумала она.

— Витя, ты же запер дверь, открой-ка! — крикнула она.

Ей никто не ответил.

— Витя, открой же, говорю, дверь!

По-прежнему никто не отвечал. Тогда она посмотрела через щель в стене. Что это? Может ей только мерещится? Совершенно здоровый Бари стоял рядом с Витей. Тут же стояли еще два мальчика из третьего отряда. Значит, они заманили ее сюда хитростью? Но зачем?

— Не балуйте, ребята, мне надо ехать в город, меня ждет начальник лагеря.

Мальчики не ответили. Очевидно, чтобы не расхохотаться, зажимают руками рты. Это же настоящее издевательство! Гульшат страшно разозлилась и принялась обеими руками барабанить в дверь.

— Выпустите меня сейчас же! А то я сломаю дверь. Знаете, что вам за это будет?

Конечно, сломать дверь вагона было ей не под силу. Ребята были довольны. Немного беспокоила их только угроза девушки. Когда они сговаривались обманным путем привести сюда Гульшат и запереть в этом вагоне, никто не подумал о том, чем кончится вся эта затея. Да, за это по головке не погладят. Если дело примет серьезный оборот, могут и выгнать из лагеря. Сиди потом, слушай ругань и назидания родителей. Это бы еще ничего. Мальчики уже давно привыкли к этому. Но ведь теперь не хочется уезжать из лагеря. То ли привязались друг к другу, то ли здешняя жизнь интереснее, чем безделье в городе, — мальчикам уже не хотелось возвращаться к каменным домам и раскаленному асфальту.

Но что сделано, то сделано. Выпусти ее сейчас, она все равно спасибо не скажет, обо всем доложит начальнику лагеря или вожатым и добьется наказания. А так она, по крайней мере, не помешает состязаниям по плаванию. Семь бед — один ответ!

— Гульшат, посидите уж тут немного. Мы приедем за вами, когда кончатся состязания, — сказал Витя.

Ах вот в чем дело! Значит, Альфарит и другие, не считаясь с ней, примут участие в состязании? А что если при этом что-нибудь случится? О состоянии их здоровья никто не знает. И начальнику лагеря она ведь не успела ничего сказать. Как дурочку провели ее эти мальчишки. Позор!

Гульшат яростно колотила в дверь, но ребята и не думали выпускать ее:

— Гульшат, мы положили на полочку хлеб с молоком. И ваша книжка, которую вы начали читать вчера, там же. Отдыхайте в свое удовольствие, вечером мы вас заберем, освободим…

Девушка, прижавшись головой к стене, смотрела в щель вслед ребятам. Потом принялась с новой яростью колотить в дверь. Стучала беспрерывно. Выбившись из сил, села у двери. Не зная, что делать, обвела взглядом вагон. Действительно, на полочке возле единственного окошка вагона— сверток, ее недочитанная книжка, бутылка молока. Значит, ребята заранее подготовились к этому. Может быть, и окошко это они забили досками вдоль и поперек заранее. Неужели ей придется провести весь день в этой клетке?

Мальчики уже ушли. На прохожих тоже рассчитывать не приходится, вагон стоит в стороне от дороги, в глубине поля. И все-таки надо стучать, может быть, кто-нибудь и забредет еще сюда…

Гульшат не хотела сдаваться. Еще раз подергала дверь. Нет, не в ее силах одолеть эти преграды. Обидно, что она слабая девушка. Если бы она с малых лет увлекалась спортом, у нее и рост был бы, возможно, как у людей. И эти чертенята не относились бы к ней, как к ребенку, не смогли бы обвести вокруг пальца. И почему она не увлекалась спортом? Ей больше нравилось читать книжки. И здесь книга. Глупые мальчишки, разве в таком состоянии будешь читать? Ведь она сама не своя от гнева. Но что же делать? Как освободиться?

Она стала ходить взад-вперед. Вдруг почувствовала, что проголодалась. Достала с полочки сверток. Развернула — хлеб с маслом. Села, опершись спиной о стенку, и поела. Затем, глядя на дорогу через щель, стала поджидать прохожих. Когда надоело, невольно раскрыла книгу. Сначала неохотно, чтобы только успокоиться, стала водить глазами по строчкам, но постепенно увлеклась. Читала и читала, не замечая времени. Только когда защипало глаза, подняла голову и посмотрела на часы. Оказывается, уже почти пять часов вечера! Как же она могла так просидеть, забыв обо всем на свете? Она снова стала искать пути к избавлению. На полу доски не отодрать. А потолок? Гульшат взяла лежащую в углу щетку и попробовала потолкать доски на потолке. Одна доска, кажется, поддается. Приложив усилие, она отодрала ее. Этот небольшой успех прибавил девушке сил. Вскоре на крыше вагона образовалось отверстие, в которое она могла пролезть. Гульшат поставила на стол табуретку и, вскарабкавшись на это шаткое сооружение, выбралась на крышу вагона.

Глава 15

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ КУРЕНИЯ

Говорят, что накличешь, то и будет. Ребята не посчитались с запретом Гульшат, но вышло так, как она говорила: они потерпели поражение. Когда Витя с товарищами, вернувшись, обрадовал ребят рассказом о том, что они заперли Гульшат в полевом вагоне, мальчики сочли себя победителями. Но торжество оказалось преждевременным. Да еще придется за все отвечать…

Правда, их вожатый Сафар, который все же снял с соревнования лучших пловцов (успела-таки Гульшат навредить!), говорит, что не надо отчаиваться. Это, говорит, только подготовка к состязаниям, настоящие наши состязания впереди. Но ведь трудно перенести сегодняшний позор. Витя обогнал товарищей. Пришел к финишу на целый корпус впереди авангардовцев. Еще пятеро ребят из других отрядов тоже не подкачали, но все же авангардовские пловцы оказались сильнее. Может, не напрасно Гульшат привязывалась к курению. Алмаз, возможно, и забыл бы данное себе слово, но, потерпев поражение, решил осуществить свое решение на деле:

— Вы как хотите, ребята, а я бросаю курить!

Ахмет тоже подумывал об этом. А отстраненные пловцы стояли на берегу и смотрели, как их противники приходят первыми.

— Давайте разведем костер и сожжем все курево, которое мы привезли, — поддержал Алмаза Ахмет.

Ребята встретили это неожиданное предложение без особого энтузиазма. Что-то буркнули в ответ. Очередь дошла до вожатого:

— Помните, джигиты, вы с самого начала не поладили с Гульшат из-за курева. Ну, кто оказался прав? Вот теперь вы сами убедились. Ну чем лучше вас авангардовские мальчишки? И ростом вы выше, и мускулов таких, как у Альфарита, ни у кого из них нет. Силы хоть отбавляй. А легкие, сердце никуда не годятся. Да и на других курильщиков взгляните. Надо же менять свежий воздух на вонючий дым!

Вожатый еще никогда не говорил так горячо, с таким жаром и злостью. Когда и он поддержал предложение Алмаза, то сначала Альфарит, а потом и другие мальчики начали по одному присоединяться к Алмазу. На берегу сложили костер. Алмаз достал из своего чемодана и принес в подоле майки весь свой запас папирос и бросил их на груду дров.

— У меня все, — сказал он. — Кто следующий?

Альфарит с Ахметом вытрясли свои мешки. К ним присоединился и Бари. Принесли курево и из других отрядов. Гора папирос все росла и росла.

Вот бы Гульшат увидела, как они жгут папиросы! Может быть и простила бы их. Но Гульшат не было, она даже на соревнованиях не была, так обиделась. Алмаз пошел ее разыскивать.

Сафар вынес из кухни горящую головешку.

— А ну, ребята, кто подожжет?

— Пусть подожжет Альфарит. Больше всего папирос было у него.

— На, Альфарит, что было, то было, поджигай…

Прикрывая рот и нос краем платка, ругаясь, из палатки вышла Магинур.

— Что вы делаете, что за вонь на весь мир вы тут развели? — Задыхаясь от кашля, она поспешила скрыться между деревьями. Ей встретилась Гульшат.

— Ба, Гульшат, где ты пропадала? Ох и искал же тебя Гарифулла, ох и искал.

— Потом расскажу, — сказала девушка и закашлялась. — Что это еще за дым?

— Мальчишки папиросы жгут. От дыма я и убегаю.

— Папиросы?

Гульшат, не дожидаясь ответа, забыв обиду, побежала к мальчишкам.

Первым ее заметил Ахмет и толкнул в бок Витю:

— Гульшат идет!

Витя застыл на миг, раскинув руки, как птица крылья, потом быстро нырнул в толпу товарищей. Успели ребята убрать с глаз и Бари. Они стояли в растерянности, чувствуя себя виноватыми, не зная, как начать разговор.

— Где Алмаз? — спросила Гульшат.

— Пошел вас искать.

— Я его не встретила. — Она вроде не сердилась, ребята вздохнули с облегчением.

Вскоре возвратился Алмаз, но не один. По пути он встретил Газизжана и Хамита с товарищами, приехали все вместе. На машине.

Глава 16

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ОТРЯДА

Сегодня большой праздник. День открытия лагеря. День, когда присваивается имя первому отряду — отряду Альфарита, состоящему из самых старших мальчиков. На праздник приедут родители, друзья, ребята из колхоза «Авангард», еще гости будут. Хлопот предстоит много. Размышляя об этом, Сафар с вечера долго не мог уснуть, зато утром заспался. Когда солнечные лучи через дверь палатки упали ему на лицо, он вскочил как ужаленный. Быстро оделся. В его сандалии лежала белая, свернутая вчетверо бумажка. Вожатый торопливо развернул ее и начал читать.

Альфарит тоже все время вертелся в постели, поминутно просыпался, провел ночь неспокойно. Увидев, что вожатый читает какую-то бумажку, не вытерпел, подполз к нему и тоже стал читать.

«Сафар! Пока дедушка Газизжан с ребятами не уедет из лагеря, нас здесь не будет. Причину знаете. Не ищите нас, не найдете. У нас только одна просьба: если приедут родители, скажите, что послали нас по делу.

Бари, Витя».

Эх, Бари, Бари! Заговорила совесть. Проступок совершил он, а расхлебывать придется товарищам. Да, каждый день новый фокус, новая загадка. В других отрядах ребята помоложе, там работать немного полегче. Там уж и отряды созданы и советы отрядов. Все ходят в галстуках. А у старших ребят до сих пор не отряд, а вольница. Галстуки никто не носит, советом отряда и не пахнет, да и отряда нет. Вроде бы и любят его ребята и слушаются, а вот со старыми привычками расстаются с большим трудом.

— Вот видишь? — прошептал Сафар Альфариту, когда тот прочел записку.

И вдруг Альфарит спросил:

— Сафар, вы мне дадите галстук?

— Вот соберемся после завтрака, там все сами и решите. И совет отряда выберете.

Он хотел еще что-то сказать, но тут по всему озеру зазвучал утренний горн. Из палаток начали выскакивать ребята. Начатая таким образом суматоха тянулась весь день. Магинур беспокоилась, что ей не удастся увидеть праздничное торжество, что ей все время придется возиться у пылающего очага. Спасибо, Гарифулла назначил много дежурных. Ведь сколько гостей понаехало. Придется накрывать много столов. Все дружно взялись за дело, и работа быстро закончилась. Когда Магинур, надев свое нарядное платье и повязав белый платок, подошла к линейке, приехавшие вчера гости повязывали красные галстуки двум десяткам мальчиков, стоящим в конце строя. Мальчики стояли ровной линейкой, все в белых рубашках и черных брюках. И не подумаешь, что это те самые мальчишки, которые еще только вчера бегали в одних трусиках.

На линейку вынесли знамя отряда. Газизжан взял его в руки и сказал:

— Ребята, мы присваиваем вашему отряду имя «Красный партизан». Это в память о тех, кто воевал за Советскую власть. Когда вырастете, будьте героями, готовыми оправдать это высокое звание. — Он передал Альфариту вышитое атласное знамя.

Мальчик опустился на колено и поднес к губам край алого знамени. Потом взял знамя в руки и встал в общий строй. Магинур была растрогана, на глаза ее навернулись слезы. Она вообще не может слышать ни звука пионерского горна, ни боя барабана. Глаза сами наполняются слезами. Чтобы не расплакаться при всем народе, она ушла на свою кухню.

Шутки, смех, праздничный шум не смолкали в лагере до самого вечера. Когда стемнело и в небе зажглись звезды, все перешли на берег Глубокого озера. Пламя костра напоминало о партизанских кострах. Желтые отблески огня падали на водную гладь озера и придавали всему вокруг необычный вид.

Гульшат стояла на высоком берегу озера и задумчиво смотрела на огонь. Прошло совсем немного времени, а ребята уже заметно изменились. Но что будет дальше? Что они еще придумают, какие номера выкинут? Сейчас все они спокойно сидят у костра и слушают рассказы дедушки Газизжана. А Витя и Бари где-то прячутся.

Но что бы там ни было, старания Гульшат, Сафара, Магинур не пропадут даром. Ребята теперь убедились, что способны и на хорошие дела.

Они теперь — единый, организованный коллектив, пионерский отряд «Красный партизан». Это самое главное.

Семь дней под землей

1

Кто первый раз приедет к нам, тот наверное подумает, что это не деревня, а плодовый сад. Особенно весной, когда все в цвету. Издали не только домов, и зеленой листвы на деревьях не увидишь. Одни цветы — белые, желтые, сиреневые…

Если бы меня спросили, я бы нашу деревню назвал Гульбахча. Цветущий сад. Но меня, конечно, никто не спрашивал, и назвали деревню Текэяр — Крутой берег.

Стоит наша деревня на самом краю обрыва. Так что, в общем-то, правильно ее назвали. Выйдешь на кручу, посмотришь вниз, а там почти отвесный глиняный склон, прошитый нитками колючих трав, да торчат кое-где из красной глины большие белые камни. За камнями растут кусты черемухи да низкорослого можжевельника, увешенного черными ягодами. Притаились, будто в прятки играют.

Если задумаешь спуститья по склону, тогда не зевай! Комья сухой глины обрываются из-под ног, пыльной лавиной катятся вниз. Оступишься, не удержишься — и сам полетишь туда же. Впрочем, это не так уж и страшно: синяков, конечно, набьешь, а утонуть не утонешь. Воды под нашим «берегом» нет.

Обычно под такими обрывами, как наш, текут речки. Ну, пускай не речка, а уж ручеек-то обязательно течет. В другом и воды-то воробью по колено, а все равно есть где побарахтаться гусям и уткам. Да и мальчишкам веселее: искупаться не искупаешься, а штаны замочить можно.

А у нас и ручейка нет. Рассказывают, правда, что речка Песчанка протекала когда-то под нашим обрывом. А потом взяла да и ушла далеко вправо. Учитель географии объяснял нам, что это не сразу случилось. Во время весенних паводков река понемногу подмывала правый берег и с каждым годом все дальше уходила от нас. Да так и ушла к самому лесу. А старое русло давным-давно затянуло илом и песком, и теперь от нашего обрыва до сосновского раскинулся ровный зеленый луг.

Словом, ушла наша речка. Ну и пусть! Назад ее все равно не воротишь. Раз выбрала себе новую дорогу, пусть по ней и течет, на радость сосновским мальчишкам. Им ведь тоже хочется пошлепать босыми ногами по воде, забраться по щиколотку в ил и наловить руками вьюнов кошке на обед.

А у нас зато есть большое, голубое, как море, чистое озеро. Там и скотину можно напоить и белье выполоскать. Можно и искупаться не хуже, чем в речке. И воду для поливки садов тоже оттуда берут. В жару, бывает, и день и ночь стучит движок и качает воду. А вода в озере не убывает!

Хорошее у нас озеро! И название у него красивое. Впрочем, по-другому его и не назовешь. Раз увидишь и сразу скажешь: Голубое озеро.

Но только не думайте, что наше озеро всегда тихо лежит среди лугов, как голубой платок, расшитый серебряными блестками. Иной раз и оно почернеет, зашумит волнами. А весной, в половодье, а то и летом, когда ливни пройдут, вода в озере поднимается, выходит из берегов и заливает все вокруг. Если на сенокос придется такой разлив, тогда плохо. Приходится ждать, пока обсохнут луга. А бывает и хуже: нанесет с водой красного ила. Тогда сколько не жди, все равно косить нечего.

Вот и в этом году так разбушевалось наше озеро, что чуть кукурузное поле не смыло.

Председатель колхоза на собрании сказал тогда:

— Пора нам за озеро браться. Довольно ему своевольничать. Будем дамбу строить.

Многие поддержали председателя. Особенно старики.

— Давно пора, — говорили они, — да рук не хватает. Вот разве после сева…

В общем, совсем было решили строить дамбу. По тут взял слово дядя Кадыр.

— Дамба нас не спасет, Хамит-ага, — сказал он. — У воды силы много. Она любую дамбу смоет. Тут подумать нужно, что делать.

— Вот ты, Кадыр, и подумай, — ответил председатель. — Подумай да подскажи нам. Ты человек ученый.

Дядя Кадыр — это наш учитель географии. Я уже говорил о нем. Он и правда ученый человек. Родом из нашей деревни. И учился в нашей школе. А потом еще в Казани учился, в университете, а когда выучился, приехал назад в Текэяр и теперь нас учит. По-моему, он все на свете знает.

После того собрания дядя Кадыр сказал нам:

— Вот вы подумайте, ребята, и прикиньте, много ли воды из снега натает или дождями выпадет? Да и та чуть не вся утечет в Песчанку. Откуда же в озере такие подъемы воды? Это раз. А еще подумайте, почему даже в засуху не мелеет наше озеро? Это два. Почему в нем вода всегда прохладная и чистая? Это три. Выходит, что озеро у нас особенное. Скорее всего, оно соединяется с какой-то полноводной рекой. А вот где эта река, далеко ли она, по каким подземным путям. приходит вода в наше озеро — это все пока загадки. А разгадки, по-моему, прячутся где-то в наших пещерах.

Пещер у нас много. Есть маленькие, есть такие, из которых бьют холодные ключи, есть глубокие пещеры, которые уходят куда-то под землю. И есть еще одна пещера, которая называется Горной. Название есть, рассказов о ней сколько угодно, а вот где эта пещера — никто не знает.

Если верить старикам, в Горной пещере прятались когда-то конокрады-разбойники. Украдут в Башкирии лошадей, загонят туда, а потом потихоньку выводят и продают.

Рассказывают, что в старину по утрам, на самой зорьке, из-под земли слышно было ржание краденых коней. Но войти в Горную пещеру все равно никто не решался, и где вход в нее, тогда тоже не знали. Но потом все-таки кто то нашел ход и рассказал о нем губернатору. Губернатор послал туда солдат, чтобы они переловили разбойников. Но и у солдат ничего не вышло: разбойники встретили их ружейными залпами, и солдатам пришлось отступить. Тогда солдаты решили посторожить у входа. Думали так: не век же сидеть там конокрадам? Выйдут когда-нибудь. День сторожили, два дня, неделю… Не вышли конокрады. Тогда солдаты разожгли у входа костер, напустили дыму в пещеру, но конокрады и тут не вышли. А потом, когда дым рассеялся, послали в пещеру разведку. На этот раз в солдат никто не стрелял, а конокрадов все равно не нашли.

Потом, рассказывают старики, много споров было об этой неудаче. Одни считали, что тут непременно было какое-то колдовство. Без колдовства куда же деться конокрадам вместе с конями? А другие говорили, что у Горной пещеры, как в норе у барсука, не один, а несколько выходов.

Не знаю, сколько правды в этих рассказах, сколько выдумки. Дело давнее.

А вот о партизанах это уже точно известно. Есть еще у нас глубокие старики, которые помнят, как в наших местах партизаны дрались с колчаковцами. Бои, рассказывают, были жестокие, трудные. Когда партизанам приходилось туго, они скрывались в Горной пещере, а потом неожиданно нападали на врагов.

Мой отец не помнит, конечно, ни партизан, ни колчаковцев. В те времена его еще и на свете не было. Но когда отец был мальчишкой, он находил винтовочные гильзы на местах давних боев, а однажды нашел даже невзорвавшуюся гранату.

Вот такая есть у нас таинственная пещера. И, конечно, каждый мальчишка из нашей деревни с удовольствием заглянул бы туда, да как же заглянешь, если забыли, где вход?

И дядя Кадыр, когда был маленьким, тоже мечтал побывать в Горной пещере. Ему бабка рассказывала про конокрадов и он не раз вставал на зорьке, чтобы услышать ржание подземных коней. Но так ни разу ничего и не услышал, и вход в горную пещеру не нашел.

Потом, когда дядя Кадыр уже учился в университете, он опять стал искать эту пропавшую пещеру. Вместе с моей старшей сестрой Фаридой облазил все склоны, все долины. Это уж мы точно знаем, потому что младший братишка дядя Кадыра, мой товарищ Хамит, иногда сопровождал их.

Мы с Хамитом учились тогда во втором классе. И я тоже как-то раз увязался с ними. Мы шли по их следам и видели, как они заглядывают под каждый кустик, под каждый камень. Мы тайком шли за ними, но Фарида все равно заметила нас и прогнала домой.

Теперь мы учимся в шестом. Дядя Кадыр называет нас своими помощниками. И наверное не зря он нас так называет. Чуть не половину диаграмм, чертежей и плакатов для кабинета географии в нашей школе мы с Хамитом сделали своими руками.

Мы с Хамитом тоже будем географами. Об этом пока никто не знает, кроме нас, даже дядя Кадыр не знает. Только мы не здесь будем работать, а на Камчатке, там, где извергаются действующие вулканы, где бьют из-под земли горячие ключи, где огромные волны цунами приходят с океана…

Это, конечно, еще не скоро будет. Но мы уже сейчас готовимся к будущей работе. Поэтому по географии у нас всегда одни пятерки, и в географическом кружке мы активисты.

В кружке мы и фотографировать научились, и глазомерную съемку делать. Любого из нас заведи в дремучий лес или сбрось с парашютом в незнакомом месте — если будет карта и компас — дорогу найдем, не заблудимся.

— Так вот, ребята, — сказал дядя Кадыр, — нам с вами придется разгадывать тайну Голубого озера. Как только начнутся каникулы, я собираюсь идти искать пути подземных вод. Поможете мне?

Мы все закричали:

— Поможем!

Нам только предложи какое-нибудь интересное дело — никто не откажется!

— Если согласны, тогда сегодня же и начнем подготовку, — сказал дядя Кадыр.

Мы обрадовались. Думали, что дядя Кадыр велит нам готовить рюкзаки, сушить сухари или еще что-нибудь в этом роде. А он достал из шкафа охапку книг, раздал нам и велел читать и делать выписки.

— Эту всю прочтите, — говорил он, — из этой перепишите заложенные страницы, отсюда перерисуйте схемы и чертежи…

Нам с Хамитом досталось чертить и рисовать. Но мы и прочитать кое-что успели. Все это были книги о пещерах, о горных породах, о подземных источниках. Мы перерисовали и перечертили все, что он нам велел. Думали, что теперь-то и за рюкзаки пора браться, а дядя Кадыр принес еще книжек и опять — читай да черти. Откажешься — не возьмут в поход. У дяди Кадыра порядок строгий: кто не выполнит задание, сразу отстраняется от всех работ.

Опять засели мы с Хамитом за чертежи, за рисунки. А время-то идет! Уже и каникулы начались. Значит, думаем, не сегодня-завтра в поход. Ждем команды. А тут вдруг дядя Кадыр наскоро собрался и уехал в Казань.

— Я ненадолго, ребята, — сказал он на прощание — Не скучайте здесь без меня. Вот это еще прочитайте, — и раздал нам еще пачку книг.

Ох уж этот дядя Кадыр! Сколько можно читать про пещеры, когда вот они, рядом. Не на Северный полюс собираемся! Надели бы рюкзаки да и пошли. Своими глазами посмотрели бы, что это за пещеры. А он все не торопится. Теперь еще и в Казань уехал. А без него не пойдешь. Кто же нас пустит одних, без учителя…

Наконец он вернулся. Приехал веселый, улыбается.

— Ну, ребята, повезло мне, — сказал он, когда мы собрались. — Вот смотрите, какой подарок я вам привез. — И помахал у нас перед глазами какой-то старой тетрадкой.

«Вот так подарок, — подумал я. — У Фариды целый ящик таких тетрадок на чердаке…»

Но тетрадка, которую привез наш учитель, действительно оказалась необыкновенной.

— Записи в ней, — сказал дядя Кадыр, — делал ученый и революционер Сергей Павлович Павлов. Этим запискам больше полувека. Потому и бумага пожелтела. В те годы за участие в революционной деятельности Павлова выслали из Петербурга в Казань. Он здесь томился, оторванный от друзей, от науки, от революционной работы. Но сидеть сложа руки не хотел. Ходил в небольшие походы, расспрашивал обо всем интересном. Так он узнал, что вокруг нашей деревни много подземных пещер, решил осмотреть и изучить их. Об этом замечательном человеке я и раньше знал, а вот сейчас в одном из архивов нашел его записки. Они очень помогут нам в нашем походе.

Мы сидели тихо, слушали. А самим не терпелось поскорее узнать, про что в этой тетрадке рассказано. Но мы все держались, молчали. Одна Фаузия не выдержала.

— Дядя Кадыр, — сказала она, — почитайте, что там написано?

Мы зашикали на Фаузию, думали, что дядя Кадыр рассердится. А он только улыбнулся и начал читать:

— … 19 июля 1914 года… получил письмо от В. Пишет, что в Петербурге нарастает революционное движение. За мной и здесь следят. Как избавиться от этой слежки? Разве под землю забраться? И заберусь…

23 июля. Для меня жить в ссылке, не принося пользы, — преступление. Задумал интересное исследование. Нужно готовиться к спуску в пещеру. Если удастся найти что-нибудь интересное, по крайней мере мой труд останется для будущих поколений. Нужно приготовить надежные факелы и запастись теплой одеждой. Там темно и холодно. Матушка Русь! Ты ведь тоже еще такая — темная и холодная.

25 июля. Завтра в путь. Идти со мной согласился Газиз, из деревни Текэяр. Мужик он надежный, бывший шахтер. И язык не распустит. Он повредил руку во время обвала и не может работать на шахте…

26 июля. 7 часов утра. Перед нами холодная, дышащая влагой черная пасть. Вошли. Зажгли факелы. Ну, ладно. В добрый путь!.. Остановились в огромном зале. Здесь оставим часть факелов на обратный путь.

29 июля. 9 утра. Ходим по подземным пещерам двое суток. Газиз держится под землей уверенно и очень помогает мне. Я был прав. Деревня стоит на сплошном известняке. Подземные воды вымыли здесь множество пустот. Впрочем, выводы делать рано. Мы еще в самом начале пути.

1 августа (кажется). Потеряли счет дням. Часы остановились, вероятно от сырости. Газиз простудился, все время кашляет, но держится молодцом. Уверяет, что кашель — это подарок шахты, а не пещеры. Жалко, что плохое освещение. Кругом поразительная красота. Идти трудно, но зато идем по таким местам, где еще не ступала нога человека… Боюсь, что мы заблудились. И факелы скоро догорят. Пора возвращаться…

Ох уж эта Фаузия. Всегда ей не терпится. Не дождалась, пока дядя Кадыр кончит чтение, и перебила его:

— Дядя Кадыр, а они вышли из этой пещеры?

— Не перебивай! — закричали мы. — Такого пустяка сообразить не можешь. Если бы не вышли, кто бы тетрадку вынес? Читайте дальше, дядя Кадыр.

— А дальше в другой раз, — сказал он. — Ступайте, ребята. Скоро мы сами увидим подземные дворцы.

2

Я сидел у телевизора. В комнату вошла мама.

— Шаукат, — сказала она, — уже смеркается. Пора за теленком идти.

— Сейча-а-а-с! — заорал я.

А на экране шла упорная борьба между командами «Спартак» и ЦСК. Силы были почти равные. И счет равный — 2:2. Я включил звук на полную мощность и мне казалось, что я сижу прямо на стадионе. А тут — за теленком…

Мама этого не понимает.

— Тебе обязательно, чтобы так орали? Голова разламывается от этого крика, — сказала она, уменьшила громкость и пошла на кухню.

Теперь мне казалось, что гул стадиона доносится откуда-то из-за леса, но голос диктора все равно хорошо был слышен. Ладно. И так можно досмотреть.

И вдруг свист за окном. Это Хамит зовет меня. Я его по свисту сразу узнал. Только он умеет свистеть так пронзительно и протяжно. Нужно выходить, а как выйдешь, когда в ворота «Спартака» забили еще один мяч! А до конца и минуты не осталось. Спартаковцы бросились в атаку. Но уже поздно. Проиграли мои любимые спартаковцы. Эх вы, потомки древних гладиаторов!

Опять свистит Хамит, еще пронзительнее. И мама опять со своим теленком.

— Шаукат, встанешь ты или навсегда к стулу прилип? Теленок-то ждет.

— Ну, сейчас.

Не хочется мне идти, но ничего не поделаешь. Нужно, а мама все торопит:

— Шаукат, куда ты пропал?

— Никуда я не пропал. Здесь я. Сейчас! — крикнул я из-под кровати.

Нет, не думайте, что я хотел от мамы спрятаться. Просто вчера вечером, когда я раздевался, у меня выпал из кармана фонарик. Я полез искать его, нашел, вылез, отряхнулся. Совсем было собрался уходить, и тут почувствовал, что из кухни чем-то вкусным пахнет.

— Мам, дай поесть!

— О, боже мой, — удивилась мама, — ты все еще здесь? Скоро Фарида придет, отец. Все вместе и сядем за стол. А ты пока приведи теленка.

— Надоел мне ваш теленок, — проворчал я. — Отдали бы в стадо. А то ходи с ним каждый день. Туда, обратно.

Это я просто так проворчал, со злости, не для того, чтобы мама услышала. Но она все равно услышала.

— Меньше бы смотрел, как пузырь ногами пинают, давно бы дома был… — сказала она.

Вот такая у нас мама. Футбол для нее — «пузырь ногами пинать». Хоккей — «плашку гонять». Только и смотрит гимнастику да фигурное катание. И Фарида тоже. А что тут удивительного? Они женщины. Что они понимают в спорте?

А хлеба, здоровенный ломоть, мама все-таки отрезала и маслом намазала.

— На, — сказала она, — и ступай за теленком.

У меня от злости аппетит пропал. Но я все равно завернул хлеб в газету, спрятал за пазуху, прихватил с окна бутылку молока, сунул в карман, проверил фонарик и вышел на улицу.

Уже темнело. Но это ничего. Темноты я не боюсь. Во-первых, глаза у меня как у кошки, а во-вторых, хоть бы мне их и завязали, к Семи родникам, где пасутся телята, я бы все равно дорогу нашел. И обратно нашел бы. Ведь мы здесь каждый день ходим с ребятами. Все тропинки нашими ногами протоптаны. Они как ременные стали от наших подметок, эти тропинки. Захочешь и то не собьешься с дороги — ноги сами знают, куда ступать. А без фонарика все равно нельзя. В нашем классе фонарик для мальчишек все равно, что флаг для корабля. Есть у тебя фонарик — ты мальчишка. Нет фонарика — и тебя вроде бы как нет.

Словом, сунул я фонарик в карман, вышел и сразу увидел Хамита.

— Здорово, — говорю. — Пойдем, сходим за нашим теленком, а?

— Да что ты? — удивился Хамит. — Память, что ли, у тебя отшибло? У нас же сегодня кружок.

— Ой, — опомнился я, — футбол смотрел и все из головы вылетело. Недаром папа говорит, что у меня голова дырявая. Слушай, а что же теперь делать? На кружок опаздывать нельзя и теленка привести нужно. Давай, знаешь, быстренько сбегаем, пригоним этого Минотавра и на кружок успеем. Пошли?

— Да ну тебя, с твоим теленком. Я и так ногу натер. Один сходить не можешь?

— Могу, конечно, и один, — сказал я, — только я думал, что ты мне друг.

— А что же, если я ногу натер, так уже и не друг, по-твоему?

— Причем тут нога? Не отвалится же она у тебя? Если друг — пошли, а если нет…

— Ну пошли, пошли, только давай быстрее, а то опоздаем.

И мы побежали к Семи родникам.

У Семи родников вся наша деревня пасет телят. Место это красивое и удобное. Сено там не косят, потому что земля вся в рытвинах и в канавах. А зато телятам — раздолье. Гуляй целый день да щипли сочную травку. Пить захочется — пожалуйста: там действительно семь родничков бьют из-под земли и сливаются в маленькое озеро. К Семи родникам и гусей выгоняют. Они там пасутся, плавают по озерку. Иногда и ночуют там.

Днем здесь полным-полно мелкой скотины. А когда мы в тот раз прибежали, один только наш теленок и остался. Мне его даже жалко стало. Стоит, бедняжка, один среди гусей, скучает. А гуси уже улеглись где поудобнее. В темноте кажется, что это снег лежит в канавках. Тишина такая, что слышно, как вода журчит в родничках.

Не успели мы с горки спуститься, гуси загоготали все разом, подняли длинные шеи. И теленок тоже подал голос. Или мои шаги услышал, или гуси его потревожили, только он опустил голову и жалобно так замычал:

— Домо-о-ой!

— Домо-о-ой, домо-о-ой! — передразнил я. — Сейчас приведу тебя домо-о-ой, ляжешь под бочок к своей маме, согреешься. Тебе-то хорошо, а нам еще на кружок идти. Ну, пошли!..

— Иду-у! — промычал теленок.

Хамит засмеялся.

— А ты, оказывается, и разговаривать с ним можешь. Когда это ты телячий язык выучил.

— Поневоле выучишь. Мы же с ним каждый день по часу разговариваем…

Идти мы решили верхом, напрямик. Если низом идти, там дорога отличная, но приходится делать большой крюк. А прямо, через гору, тут, конечно, придется намного ближе, только ноги обобьешь о камни в темноте и руки исцарапаешь. Теленка придется вести за ошейник. Он еще маленький, ножки у него слабые. Если его в поводу вести, оступится, чего доброго, ногу сломает.

Теленок был привязан веревкой к дереву.

Я отвязал ее, обмотал вокруг пояса, взял теленка за ошейник, и мы втроем полезли в гору.

Хамит торопит:

— Скорее!

А я злюсь: он-то один идет, а я с теленком. Если бы это собака была, она бы от нас не отстала, еще и вперед убежала бы. А теленок не спеша перебирает тонкими ножками, дышит мне прямо в ухо. Ему на кружок не нужно, вот он и не спешит.

— Может мне вперед бежать, а? — спросил Хамит. — Опоздаем.

— Успеем, — успокоил я его.

И вдруг… ни Хамита, ни теленка, ни звезд над головой… Я качусь куда-то, как с высокой горы. Что-то бьет меня по бокам, по голове… Наконец остановился. Чувствую, что лежу, свернувшись калачиком. Руки, ноги вроде бы целы, но за какое место ни возьмись — все болит.

Как-то раз, давно уже, я на спор в одних трусах забрался в кусты можжевельника. Вот тогда так же все болело. По-моему, на мне тогда живого места не осталось. Вот и теперь так же. Нет, пожалуй, хуже: во рту песок, мелкие камешки. Я насилу отплевался. Потом сел и стал думать, что же со мной случилось? С горы сорвался? Да нет, гора тут не такая крутая, чтобы с нее кубарем катиться. Может быть, это волчья нора? Тоже не подходит: уж больно долго я летел. Да и волков у нас нет. Тогда, может быть, пещера? Вот это, пожалуй, правильно.

Вот ведь как в жизни бывает! Сколько раз мечтал попасть в пещеру, а попал — и сам не рад. Чему радоваться? Лежу как побитый, теленок пропал, И Хамит тоже пропал.

Может, он наверху остался? Я хотел крикнуть, по во рту еще столько песку и глины было, что пришлось опять отплевываться. Наконец все-таки крикнул:

— Хамит! Эй, Хамит, где ты?

Никакого ответа. Значит, бросил он меня, побежал на кружок. Тоже друг называется. А теленка, интересно, взял он или так на горе и бросил?

— Хамит! — крикнул я еще раз и посмотрел вверх. А там ни звездочки, ни огонька — ничего. У меня, я говорил уже, глаза как у кошки: в темноте я все вижу. А тут будто завязали мне глаза — ничего не видно.

Мне даже страшно стало. Я закрыл веки, пощупал глаза. Вроде все на месте, но ничего не вижу. Может, ослеп? Так и останусь слепым, как дядя Сафар? Но он-то герой, на войне потерял зрение. А я в яму свалился как дурак. И дернул меня черт идти короткой дорогой! Там и днем-то не больно пройдешь. Недаром говорят: поспешишь — людей насмешишь. Насмешил… Хорошенький смех — слепым остался. А может быть и глухим? Я прислушался. Такая жуткая тишина стояла вокруг, что я чуть не разревелся от страха. Там, наверху, никогда не бывает такой тишины. Там то машина где-нибудь пробежит, то трактор тихонько заворчит на далеком поле, то застучит насос на Голубом озере. А тут полная тишина. Я еще прислушался. И вдруг, откуда-то снизу, еле-еле донесся до меня не то голос, не то стон. Может это Хамит? Еще ниже, чем я пролетел?

— Эй, Хамит, где ты? — крикнул я и чуть-чуть подвинулся.

И тут все зашумело вокруг, будто крупа посыпалась. Я поехал куда-то ниже, ниже. Со всех сторон катятся вместе со мной камешки, ползет песок… Я хотел уцепиться за что-нибудь, но кругом, как водопад, шумным потоком несся вниз один густой песок. Как он не засыпал меня, просто не знаю. Повезло.

«Кончится это когда-нибудь?»— успел я подумать и в то же мгновение уткнулся во что-то теплое. Пощупал — вроде человек. Только засыпанный наполовину.

— Хамит, ты? — спросил я почему-то шепотом. — Живой?

Мне никто не ответил, но в подземной тишине я услышал дыхание. Значит, жив Хамит. Ура!

Я поскорее стал разгребать песок вокруг него. Вдруг он чихнул, вздохнул протяжно и сказал:

— Зажги свет, Шаукат, посмотри, голова у меня не разбита?

— Какой свет? Откуда у меня свет?

— А что, у тебя фонарика нет?

Ох и дурак же я! Целый год не расстаюсь с фонариком, а когда он действительно понадобился, я про него забыл начисто. Чем с ума сходить от страха да раздумывать, ослеп я или не ослеп, давно бы зажечь фонарик.

А может быть это и лучше, что я о нем забыл? Когда понесло меня вниз с песчаным водопадом, уронил бы со страху и еще бы хуже получилось.

Я осторожно ощупал все кругом, понял, что падать дальше некуда, достал фонарик и нажал кнопку.

Хамит сидел на песке. Я взглянул на него и мне стало страшно. Над бровью у него была небольшая ранка, вся черная от прилипшего песка. По виску на шею стекала тоненькая струйка крови. Одна щека тоже была в песке. Должно быть, когда он лежал засыпанный, щека намокла от крови и песок прилип к ней.

Я рукавом стер песок у него со щеки, потом дал ему фонарик и прямо пальцами стал очищать рану. Хамит морщился от каждого прикосновения, тихонько стонал, но в общем держался молодцом.

— Надо бы перевязать, — сказал я, — да только чем?

— А ты от моей рубашки низ оторви, — посоветовал Хамит.

Но оказалось, что это не так-то просто оторвать кусок рубашки, В книжках я сколько раз читал: «разорвал рубашку и перевязал рану». Я сам попробовал — ничего не выходит. Ножа нет, а руками, сколько мы ни старались, ничего не получилось. Крепкая рубашка оказалась, не рвется. Наконец я догадался: взял острый камешек, прорезал маленькую дырочку, а там, как говорится, само пошло.

Оторвал узкую полоску, скатал ее как бинт и перевязал голову Хамита. Он как игрушечный заяц стал: одно ухо завязано, а другое торчит.

Посидели мы с ним, помолчали. Потом я спросил:

— Что дальше что делать будем? А, Хамит? Выбираться надо отсюда. А как?

— Это подумать нужно…

Если дожидаться, пока Хамит придумает что-нибудь, это год пройдет. А мне хотелось поскорее выбраться. Я еще думал, что мы и на кружок успеем. Пришли бы, рассказали, где были. Вот бы удивились все. И дядя Кадыр удивился бы…

— Ладно, — сказал я, — ты сиди думай и отдыхай. А я на разведку пойду.

— Только далеко не уходи.

Он остался сидеть, а я пошел, светя фонариком во все стороны.

Ничего хорошего я не увидел. Справа — крутая каменная стена. И слева такая же, и впереди. И под ногами голый камень, ни травинки на нем, ни кустика. Я посветил назад — там груда песку и на песке сидит Хамит, опустив голову на колени. А откуда тут песок — непонятно.

Тогда я прямо вверх направил луч и у меня ноги подкосились от страха. До этого я хоть и не очень, а все-таки надеялся, что это может быть не пещера, а глубокий овраг или какая-нибудь щель, из которой можно выбраться. А теперь эта надежда рухнула. Над головой у меня висел каменный потолок.

Оказалось, что мы в каменном ящике, только ящик этот огромный, побольше нашего физкультурного зала и гораздо выше. Я поискал глазами дырку в потолке, в которую мы провалились, но не нашел.

Попали как мыши в мышеловку. Кругом камень. И сверху и снизу — камень. Здесь целый век просидишь и не вылезешь. И кричи, не кричи — все равно никто не услышит.

Я вернулся к Хамиту и рассказал ему о том, что увидел. А он ни слова не ответил и даже не посмотрел на меня. Как сидел, опустив голову на колени, гак и остался сидеть.

Я подумал, что может быть плохо ему, может быть голова болит и решил не приставать больше. Сел, спина к спине.

Наверное, Хамит думает, что я во всем виноват. А чем я виноват? Не я же эту пещеру выкопал. И мне ведь тоже невесело здесь сидеть…

А может, виноват я все-таки? Ведь Хамит не хотел идти со мной за теленком. Не хотел, а я его уговорил. А если бы я один пошел, ничего бы и не случилось. Не полез бы я один с теленком в гору. Ночь все-таки. Пошел бы нижней дорогой. А когда друг рядом, тогда ничего не страшно. Вот и завалились мы с Хамитом сюда, в эту чертову яму. Выходит, что я один во всем и виноват. И в том, что сюда угодили, и в том, что на кружок не попали, и в том, что у Хамита разбита голова… Во всем.

— Погаси свет!

Я вздрогнул от этих слов, так неожиданно они прозвучали.

— Слышишь, гаси свет. Заснул, что ли? — сказал Хамит и толкнул меня локтем.

— Заснешь тут, — отозвался я и погасил фонарик. — Сижу и думаю, как отсюда выбираться.

— Плохо думаешь. Хорошо бы думал, поберег бы батарейку. Без света никуда мы не выберемся, пропадем. Давай поспим до рассвета. Утро вечера мудренее. Раз мы сюда попали, значит, и свет попадет. А тогда посмотрим, что дальше делать.

В общем-то он, конечно, был прав. Я решил с ним не спорить. И не потому, что он старше меня. И не потому, что он у нас самый лучший ученик в классе. Он на одни пятерки учится. Ну и что? Подумаешь. Зато я бегаю вдвое быстрее и на голову выше его. Я потому решил с ним не спорить, что чувствовал себя виноватым.

Сижу, молчу. И он молчит. Согрелся я и как-то успокоился. Тишина кругом, слышно только, как Хамит дышит. А он, наверное, слышит, как я дышу. А может быть и не слышит, может быть уже заснул? А я-то когда же засну? Не спится что-то.

3

Вдруг в лицо мне ударил горячий ветер, послышался какой-то свист, потом все разом осветилось, заиграло радугой. Каменные стены загорелись разноцветными огнями, да такими яркими, что смотреть больно. И слышу, кто-то тихо зовет меня сзади:

— Шаукат!

Нужно бы обернуться, а я все смотрю, как играют разноцветные огни на стенах, и не могу оторвать глаз. А сзади опять:

— Шаукат… Шаукат…

Чей же это голос? На мамин не похож, и у Хамита не такой голос, и у Салиха — другого моего друга тоже не такой. Да и вообще не человеческий это голос. Какой-то металлический, вроде как у робота в кино.

Вдруг я понял, что это Хозяин Горы. Испугался, хотел вскочить и убежать, но он меня остановил:

— Шаукат, не беги, если не хочешь навсегда здесь остаться. Только я могу спасти тебя. Я Горный орел. Я унесу тебя высоко-высоко…

И вдруг, я вижу, и правда: огромный орел сидит на камне. А хвост как у павлина. И вовсе не радуга светит в пещере, а огромный этот хвост.

— Садись ко мне на спину, — сказал орел, — садись, не бойся. Сейчас полетим.

Я посмотрел ему в глаза. А глаза у него голубые, точь-в-точь как у Салиха, а возле клюва такие же, как у Салиха, веснушки. Я и не заметил, как оказался на спине у птицы. Она взмахнула крыльями, и мы полетели.

Поднимаемся выше и выше. Навстречу плывут облака, ветер бьет в лицо. Здорово! Я посмотрел вниз. Вижу — наша речка Песчанка, как змея, извивается внизу.

Ветлы стоят на берегах. А птица летит. И оказывается, можно управлять ею. Захочу вправо повернуть — даю ей кусок мяса. Захочу влево — даю воды из бутылки. И вдруг вижу, что у меня не осталось больше ни мяса, ни воды. Птица стала слабеть, спускается прямо на середину Голубого озера. А озеро бушует. Что же делать? И тогда я хватаю ножик и от собственной ноги отрезаю кусок мяса…

Я проснулся от сильной боли в ноге. Пощупал ногу, и под руку мне попал камень с кулак величиной. Свалился откуда-то и стукнул меня по ноге. Я обозлился, отшвырнул этот камень. Он громко стукнулся в темноте обо что-то и от этого звука проснулся Хамит.

— Ох, как есть хочется, — сказал он.

Я, как услышал это, сразу почувствовал, что тоже проголодался. И тут же вспомнил про ломоть хлеба, который мне мама дала. Пошарил за пазухой. Цел хлеб. Ура! Правда, раздавил я его, пока катился в эту яму. Он как лепешка стал. Я достал его, начал разворачивать газету. Хамит услышал шелест бумаги, зажег фонарик.

— Это что у тебя?

— Хлеб с маслом.

— А ну, дай сюда, — Хамит протянул руку.

Я отдал ему хлеб, он опять завернул его и сунул в карман.

— Ты что делаешь? — крикнул я. — Я хотел разделить по-братски…

— Рано.

— Что рано?

— Есть рано. Придет время, разделим и съедим.

— А когда же?

— Не знаю. Вот когда будем совсем умирать от голода, тогда и поедим. А сейчас еще и потерпеть можно.

— А когда мы умирать будем?

— Не знаю. Может через день, может через неделю. А пока будем терпеть.

— Ладно, — согласился я, — потерпим. А молока выпить можно?

— Молока? — удивился Хамит. — А у тебя и молоко есть?

— Вот, — сказал я и достал бутылку из кармана. Она каким-то чудом не разбилась. Я думал, что он и бутылку сунет в карман. Но он вытащил пробку, протянул мне бутылку и сказал:

— Молока немножко можно. Пей. Только не увлекайся. Два глотка, не больше.

Я опрокинул бутылку, жадно глотнул два больших глотка и с удовольствием облизнулся. Ух, и вкусное было молоко! Я в жизни такого вкусного не пил. Знал бы я, что оно такое вкусное, захватил бы целую четверть. Только четверть наверняка разбилась бы.

Потом Хамит пальцем наметил, сколько ему пить, чтобы поровну вышло, тоже глотнул и тоже облизнулся.

— Вот и позавтракали, — сказал он. — Когда теперь обедать будем?.. Слушай, Шаукат, а откуда у тебя молоко?

— Откуда, откуда… От верблюда. Вспоминать не хочется, откуда.

— А ты вспомни все-таки, — сказал Хамит и посмотрел на меня так, что я сразу сдался.

— Ну, поссорился вчера с мамой из-за теленка из-за этого. Обиделся, разозлился и со зла сунул эту бутылку. Кабы знать, я бы целую четверть прихватил…

И вдруг я вспомнил и маму, и Фариду, и папу… Фарида, наверное, пошла меня встречать. Потом всю деревню подняли на ноги — нас искать, а мы тут сидим и молочко попиваем. Ой, лучше и не думать! Да ведь памяти не прикажешь. Как на зло, вспомнились все наши приключения, все наши разговоры. И как Хамит под окном у меня свистел, и как он про свет говорил, все вспомнилось. И захотелось вдруг подразнить его.

— А где же твой свет? Давно рассвело, наверное, а света никакого не видно.

— А я не мудрец, чтобы одни истины изрекать, — огрызнулся Хамит. — Да и мудрецы тоже иногда ошибаются, верно?

— Ладно, мудрец, — сказал я и улыбнулся, первый раз с тех пор, как мы провалились, — ты скажи, мудрец, что дальше делать будем?

— Надо идти, — подумав, ответил Хамит.

— Куда?

— А это мы сейчас посмотрим.

— Много ты тут увидишь, — сказал я и описал лучиком фонаря широкий полукруг. — Что-то не вижу я нигде стрелки с надписью «Текэяр».

— Не так смотришь, — сказал Хамит.

Он набрал горсть песка, поднял повыше и разжал пальцы. Песчинки сразу упали вниз, а пыль еще долго стояла в воздухе. Хамит направил на нее луч фонарика и долго смотрел, как медленно садятся пылинки, яркими звездочками сверкающие в свете фонарика. Они медленно-медленно отклонялись как раз в ту сторону, куда я ходил на разведку.

Все-таки здорово у Хамита работает голова! Раз отклоняются пылинки, значит, и воздух идет в ту же сторону. Это и малышу ясно. Пусть медленно, а все равно движется воздух! Значит, есть там какой-то выход!

И мы пошли.

Шли долго-долго, взявшись за руки. Где дорога почище — шагали смело. Где камни навалены — осторожно ощупывали ногами дорогу. А впереди, как веселый щенок, бежал светлый кружочек — луч фонарика. Иногда он расплывался в широкий круг, мгновенно взлетал по стенам, пробегал по потолку. Обежит все кругом и снова, сжавшись и посветлев, путается под ногами. Эго хорошо, что путается… Только долго ли ему путаться? Батарейка-то не вечная!

Не успел я подумать об этом, как Хамит точно прочитал мои мысли.

— Нужно экономить свет, — сказал он. — Давай так: посветим вперед, а потом пойдем в темноте. А потом опять посветим.

— Давай, — согласился я.

Так мы шли уж и не знаю сколько. Уже и ноги начали уставать. То я, то Хамит частенько спотыкались, и тогда высокие облака пыли взлетали вокруг нас. Веками лежала тут эта пыль непотревоженной, а теперь вот лезла в нос. И очень противный был этот запах веков. Вроде прелой муки…

Чем дальше мы шли, тем уже становился наш подземный зал. Стены постепенно сходились все ближе и ближе. Скоро мы оказались в узком высоком коридоре, прошли еще немного и увидели два прохода.

4

Мы остановились на перепутье. Как в сказке — куда идти, налево или направо?

А как выберешь? Две дороги. Вроде бы обе одинаковые. Только одна ведет к спасению, а другая, может быть, к гибели. Всего и разницы!

— Пойдем по правой, — сказал Хамит.

— Пойдем, — покорно согласился я.

— А может по левой?

— Пойдем по левой…

— Ты что попугай? — рассердился Хамит, — Что я ни скажу, то и повторяешь!

— А мне все равно. Я устал и есть хочу.

— А выбраться отсюда не хочешь?

Ох, как мне захотелось позлить Хамита и сказать: «Не хочу». Но подумал, что мы и правда можем заблудиться и навсегда здесь остаться, и у меня мороз пробежал по спине. «Хочу, хочу!»— сказал я про себя. Потом вслух:

— Конечно хочу. Только давай отдохнем немножко.

— Давай, — согласился Хамит.

Мы сели прямо в вонючую пыль. Очень мне хотелось напомнить Хамиту про хлеб. Но я решил так: пока он терпит, и я выдержу. Что я, хуже его, что ли? Про хлеб напоминать не стал, а бутылку из кармана вытащил.

— Вот, кстати, и пообедаем, — сказал Хамит, — самое время.

Он опять пальцем отметил, сколько ему пить и сколько мне, и сам первый выпил половину молока, оставшегося в бутылке. Даже может быть немножко поменьше, чем половину.

— Допивай, — сказал он и передал мне бутылку.

Я спорить не стал и допил молоко до последней капельки. Оно уже прокисло немного, но от этого, по-моему, стало еще вкуснее. Я взял бутылку за горлышко, как ручную гранату, размахнулся…

— Да ты что, очумел, что ли? — крикнул Хамит, вырвал у меня из рук бутылку и сунул в карман.

— А зачем она тебе? — спросил я.

— Пригодится.

— Да зачем?

— А я откуда знаю? Мало ли зачем?

Я опять решил не спорить. Пригодится так пригодится. Тем более, что теперь не мне ее нести.

— А куда же все-таки пойдем-то? — спросил я.

— А как по-твоему?

— Пойдем по правой. Правая сторона всегда лучше. Правой рукой здороваются. И машины по правой стороне ездят. Когда я с Фаридой поругаюсь, она всегда говорит: «Ты что, с левой ноги встал, что ли?» Где правая сторона — там и удача.

— А мне бабушка, если я рубашку на левую сторону надену, всегда говорит, что это к радости.

— Что она понимает, твоя бабушка. Старушечья примета.

— А у тебя не приметы?

— Не нравятся приметы, давай опять у пылинок спросим.

— Давай, — согласился Хамит.

Но пылинки ничего нам не подсказали. И в правый и в левый коридор их тянуло одинаково и тянуло гораздо быстрее, чем там, на нашей груде песка.

— Ладно, — сказал наконец Хамит. — Отдохнули. Пойдем направо.

Мы опять зашагали. Разговаривать не хотелось. Не знаю, о чем думал Хамит, а мои мысли незаметно, как те пылинки к выходу, опять потянулись к дому. Вспомнилась мама. Она-то, конечно, тоже сейчас думает обо мне. Наверное, все глаза проплакала. Я, как вспомнил о ней, сам чуть не заплакал и, чтобы больше не думать о маме, о Фариде, о папе, стал думать о своей соседке, нашей однокласснице Фаузии.

Я уже говорил о ней. Откуда только такие девчонки берутся? Длинная, худая. Ноги у нее как спички, глаза как прожекторы, а язык без костей. Задира она страшная и всюду со своим языком выскакивает вперед. И за словом, как говорится, в карман не лезет.

Вот недавно встретил ее на дороге. Она воду несла.

Я хотел ей помочь, спрашиваю:

— Куда воду несешь?

— Как куда? — говорит она. — Тебе на голову вылить хочу!

— Зачем?

— Да у тебя вся голова горит. Не чувствуешь, что ли? — и захохотала.

А я виноват, что у меня волосы рыжие? Я обозлился.

— А ты, — говорю, — цапля длинноногая, и голова у тебя как у цапли. Ничего поумнее и придумать не могла своей птичьей головой.

— Ой, — говорит она, — правда, как у цапли? Вот здорово! А я и не знала. А у тебя, Шаукат, голова точь-в-точь как яичко у чибиса.

Это она про мои веснушки. У чибиса яичко все в крапинках.

Я не стал больше спорить с ней. Ее все равно не переговоришь. Взял ведра и понес к ее дому. А она идет сзади и напевает?

— У дороги чибис…

Вот такая она девчонка. А всем нашим мальчишкам почему-то нравится. Да если честно признаться, и мне тоже нравится. А почему, не знаю.

Вот я и стал думать, что же в ней такого хорошего?

Вдруг Хамит схватил меня за руку.

— Шаукат, смотри, что это?

Я так и ахнул. Впереди, там, где в темноте пропадал свет фонарика, стояло мутное пятно вроде дневного света.

— Ура! — крикнул я и побежал. Хамит за мной.

Мы оба, не сговариваясь, решили, что теперь-то совсем недалеко выход, и бросились вперед, на этот свет.

Сколько мы бежали, не знаю. Хорошо еще, что не споткнулись нигде в темноте, не налетели на камни, никуда не провалились.

Потом я чувствую: не могу больше бежать. Но все равно бегу, не сдаюсь. И Хамит, слышу, бежит. Потом я не выдержал и остановился. И Хамит тоже остановился. У меня сердце бьется как птичка, вот-вот выскочит и дышать нечем. И Хамит, слышу, пыхтит, как меха на кузнице у дяди Искандера.

Наконец мы отдышались, посмотрели вперед, а там темно. Тогда Хамит зажег фонарик и все впереди засветилось ярким волшебным сиянием.

Мы сразу забыли, что нужно беречь свет, и стали шарить фонариками по стенам, по потолку… И всюду, куда падал свет наших фонариков, сразу загорались тысячи ярких огоньков — зеленых, красных, желтых, фиолетовых… Точь-в-точь как в моем сне. И я бы, наверное, ничуть не удивился, если бы увидел сейчас огромного, говорящего орла с павлиньим хвостом.

Но, конечно, никакого орла здесь не было. Мы подошли поближе к стене и сразу поняли, в чем тут дело: и стены и потолок подземного зала, в который мы вошли, были сплошь усеяны большими и маленькими кристаллами. Стоило только чуть-чуть осветить их, и они сразу загорались отраженным светом, преломленным в их гранях. Чуть-чуть изменишь направление света, и сразу все меняется: те кристаллы, которые только что казались фиолетовыми, становятся красными, те, что светились желтым светом, загораются зеленым, и от этого казалось, что огни на стене кружатся в каком-то волшебном хороводе.

Я увидел один большой кристалл, похожий на граненый кубок с острой крышкой. Хотел отодрать его от стены, но он так прочно сидел на месте, будто корни пустил. Они все, как влитые, держались на своих местах, а отковырнуть их нам было нечем. Но все-таки несколько не очень больших кристаллов мы отломали и рассовали по карманам.

Потом мы еще раз оглядели всю эту пещеру.

— Слушай, Шаукат, — сказал Хамит. — Ведь мы с тобой первооткрыватели. Значит, нужно как-то назвать этот зал.

— Давай назовем «Павлинья пещера», — предложил я.

— Какая же это пещера? Это ее часть.

— Ну, давай назовем «Павлиний зал».

— А причем тут павлин?

Я вспомнил, что Хамит не знает о моем сне, и промолчал.

— Давай назовем «Огненный замок», — сказал Хамит.

— Это что-то вроде печки получается, — не согласился я. — Давай лучше так: «Замок холодных огней».

— Хорошо! — торжественно произнес Хамит, и мы двинулись дальше.

На этот раз недолго продолжался наш путь. Едва покинув Замок холодных огней, мы вошли в новый вал.

Здесь был холодный, влажный воздух, а с потолка падали капли, звонко ударяясь о каменный пол. Как будто крошечные молоточки все время били по крошечным наковальням: тук-тук-тук…

Мы, как вошли, опять забыли про экономию и осветили все кругом.

В этой пещере все было белое. И стены, и потолок, и пол. Как будто снег лежал повсюду или иней. Или скорее лед, покрытый инеем. Прямо хоть становись на лыжи.

Впрочем, если бы и были у нас лыжи, вряд ли они нам пригодились. Всюду на полу торчали высокие кочки, тоже белые. А кое-где стояли столбы от пола до потолка. Они были похожи на огромные песочные часы: сверху толстые, в несколько обхватов, и внизу такие же, а в середине совсем тоненькие. А некоторые и вовсе как будто были разорваны пополам. Снизу вверх тянется белый конус, а сверху вниз свисает огромная белая сосулька. И с каждой такой сосульки, где почаще, где пореже, падают капли. Кап-кап-кап…

Мы, конечно, знали, что это за сосульки. Недаром мы читали книжки, которые давал нам дядя Кадыр. Мы их даже рисовали, эти сосульки. И надписи делали. Те сосульки, которые сверху висят, это сталактиты, а те, что снизу растут — сталагмиты. Это знали и знали, как они образуются: капли насыщены углекислой известью.

Но одно дело читать и рисовать, а другое — своими глазами увидеть такую красоту. Как посмотришь да подумаешь, что не одну сотню, а может быть и не одну тысячу лет росли эти сосульки, так жутко становится и радостно от того, что ты первый увидел эту красоту. Тут был целый лес этих столбов, один совсем белые, другие с розовым оттенком, третьи с желтым…

Мы бы, наверно, не один час простояли здесь, любуясь каменными сосульками, но Хамит вспомнил про батарейки.

— Гаси свет, — сказал он.

— Сам гаси, — ответил я, но тут же вспомнил, что решил не спорить с Хамитом, и погасил свой фонарик.

— Ну, пошли, — сказал Хамит, — не век же нам тут стоять.

И мы пошли дальше, изредка посвечивая фонариками, чтобы выбрать дорогу в этом сталактитовом лесу.

Мы опять замолчали, и мне в голову опять полезли разные мысли.

Снова Фаузия вспомнилась… Мы сидим в классе, дядя Кадыр рассказывает нам про известковые образования в пещерах. Он объясняет, как образуются сталактиты и сталагмиты, а Фаузия вдруг, ни с того ни с сего, начала петь:

— Сталактиты, сталактиты,

Тра-та-та.

Сталагмиты, сталагмиты,

Тра-та-та…

— Ты что это, Фаузия? — удивился дядя Кадыр.

— А это чтобы лучше запомнить!

— Ну, ну, запоминай, — улыбнулся дядя Кадыр.

И вот всегда так. Другому бы влетело, а ей все сходит. И тут сошло, конечно.

А потом дома, за обедом, я вдруг тоже запел:

— Сталактиты, сталактиты,

Тра-та-та,

Сталагмиты, сталагмиты,

Тра-та-та.

Ну, мне досталось, конечно. И от мамы, и от Фариды.

— Ты что это песни петь за столом вздумал? — спросила сестра.

— А это чтобы лучше запомнить,

— Не болтай глупости! Так не запоминают, а зубрят. Замолчи и ешь…

Я вспомнил эту историю и как живых увидел и Фариду, и маму, и папу. Вот мы сидим за столом. Вот мама ставит на стол горячую кастрюлю…

И тут я почувствовал, что не могу больше терпеть, хочу есть. Вот теперь я понял, что пришел тот час, когда можно умереть от голода.

А Хамит опять как будто прочитал мои мысли:

— Вот, выберемся отсюда, найдем местечко посуше и будем хлеб есть. По-моему, пора?

— Пора, пора, давно пopa! — закричал я и прибавил шагу.

Наконец выбрались мы из этого холодного белого леса и зашагали опять по мрачному темному коридору. Выбрали место поудобнее и уселись рядом.

Я держал фонарик. Хамил вынул хлеб, развернул, прикинул глазом и разломил хлеб на два куска. Газету сложил и сунул в карман.

Куски хлеба были ровные, но мне то один, то другой казался больше.

— Отвернись, — сказал Хамит.

Я отвернулся.

— Кому? — спросил он.

Я подумал немножко и сказал:

— Тебе.

— Значит, этот тебе. На, — Хамит протянул мне кусок.

Я схватил хлеб и стал быстро жевать.

Какой только хлеб не приходилось мне есть! И черный, и белый, и сдобный, и сладкий… С чем только я не ел его! И с медом, и с мясом, и с картошкой, и с яблоками… Но этот, конечно, был самый вкусный хлеб за всю мою жизнь. Его можно было и не жевать, он сам проскакивал в желудок.

Но я старался подольше жевать хлеб, так вкуснее получалось. Каждый кусочек я сначала просто сосал, потом жевал как можно дольше и наконец проглатывал.

Но как я ни тянул, все равно пришлось проглотить и последнюю крошечку. Хлеб кончился, а во рту остался только его необыкновенный вкус.

Потом мы погасили фонарики, легли, прижавшись спинами друг к другу, и заснули. Не знаю, как Хамит, а я на этот раз заснул сразу и никаких снов не видел.

5

Я проснулся от холода. Особенно холодно было спине. Пошарил руками в темноте и понял, что Хамита рядом нет. «Наверное, — подумал я, — во сне он откатился в сторону».

Я зажег фонарик, посветил кругом — нет Хамита. И тогда мне стало страшно. Я решил, что Хамит проснулся раньше, пошел искать дорогу и заблудился. Или провалился в яму. А я тут остался один и теперь-го обязательно пропаду.

— Хамит! — закричал я изо всей силы.

Голос мой прокатился по подземелью, и вдруг где-то посыпались камни. Может быть их мой голос потревожил? Такое, я читал, бывает в горах.

Камни сыпались где-то вдалеке. Грохот, похожий на тихий гром, умолк не сразу. Потом запахло пылью. От пыли защекотало в носу. Я чихнул, потом еще раз чихнул и закричал еще громче:

— Хамит, Хамит!

Никто не ответил мне. Я заплакал.

И вдруг прямо надо мной раздался голос Хамита;

— Шаукат, Шаукат, что с тобой? Успокойся. Ты что, с ума сошел? — Хамит хлопнул меня по спине ладонью.

Только тогда я пришел в себя. Все еще глотая слезы, я сказал с обидой;

— Бросил меня, а теперь еще и дерешься.

— А зачем ты орешь, как ишак? Ничего кроме своею прекрасною голоса слышать не хочешь. Я тебя звал, звал. Да вот, пришлось возвращаться. Ну, пошли.

— Куда?

— Вперед. Там я нашел проход.

Мы прошли совсем немного по узкому коридору и увидели, что проход, который нашел Хамит, завален грудой камней. Над нею еще стояла пыль. Камни наглухо закрыли проход.

— Что же теперь делать? А, Хамит? — спросил я.

— Придется разбирать этот завал, — ответил он и направил кверху лучик фонарика. — Только бы опять камни не посыпались.

— Да разве мы справимся? У нас даже лопаты нет.

— А не справимся, значит здесь и останемся. Надо справиться.

— А если назад пойти?

— Хочешь, иди, — сказал Хамит, подумав, и принялся разгребать камни и глину.

Потом он обернулся ко мне и проворчал сердито:

— Ну, что стоишь, как барин? Давай, помогай. А не хочешь, топай назад. Я держать не буду.

— Это же все равно что иглой колодец рыть, — сказал я, — мы тут целый год прокопаемся.

— А не разгребем — навек останемся, — ответил Хамит и снова принялся копать.

Пришлось и мне взяться за дело. Сначала я не больно охотно ворочал камни, но потом вошел во вкус, и дело пошло веселее. Я уже и забыл, что совсем недавно дрожал от холода. Работа разогрела меня, да так, что рубашка стала влажной, и на лбу выступил пот. А во рту зато пересохло от пыли. Хотелось пить. Но я копал, не сдавался.

И тут я подумал о том, как шахтеры работают под землей. Впрочем, теперь-то главное за них делают машины. А шахтеры ими только управляют. Это я по телевизору видел. А вот в старину, в царское время, шахтеры работали как мы. Это я видел в кино. Лежит человек в темном забое, рубит уголь кайлом. Все черно вокруг, и сам он черный. Только у нас нет никаких орудий.

Мы тоже, наверно, почернели здесь от этой пыли. Я зажег фонарик и глянул на Хамита. Глянул и не смог удержаться, захохотал.

— Ты что? — удивился Хамит.

— Ничего, — сказал я. — Уж больно ты красивый стал, на черта похож.

Хамит тоже посветил мне в лицо.

— И ты на шайтана похож. Тоже красавец.

— А мне все равно, — сказал я, — кроме тебя все равно меня здесь никто не видит.

— А меня кто видит?

— Ладно, берись за этот конец, — сказал я, — здоровенный камень попался. Я хоть и шайтан, а один не справлюсь.

Мы кое-как отвалили большой камень и увидели проход. Узкий, как барсучий лаз.

Хамит полез первым. Я за ним. Вылезли в новый зал и сели отдохнуть. Сил у нас совсем не осталось. Руки болели, пальцы были сбиты в кровь. Пить хотелось смертельно.

Мы сидели молча и тяжело дышали. Я подумал, что если попадется еще одна такая преграда, я сдамся. Пусть будет, что будет. А я не могу больше. Не могу! Я стал про себя прощаться с мамой, и с Фаридой, и с папой. И вдруг вспомнил, как папа мне рассказывал про войну. Там им потруднее нашего приходилось. А они все равно не сдавались, да еще и фашистов били, как бы трудно ни было. А у нас разве это трудности? Покопаться в камнях лишний час, ну, пусть не час, пусть хоть и целые сутки. Неужели не справимся? Неужели не вытерпим? Нужно вытерпеть. И вытерпим. Вот только бы глоточек воды. Тогда бы уж наверняка все вытерпели.

— Шаукат, ты пить хочешь? — спросил Хамит.

Я подумал, что он издевается надо мной.

— А ты? — спросил я.

— А я нашел воду.

— Когда?

— Пока ты спал.

— Где?

— Пойдем, увидишь.

— А что же ты раньше молчал?

— А что раньше времени тебя дразнить?

— А может и сейчас дразнишь?

— Нет, правда, нашел я воду. Пойдем.

Вот ведь как все устроено в жизни! Минуту назад мне казалось, что я и шагу больше не смогу ступить. А как услышал, что впереди вода, сразу и силы откуда-то нашлись. Я вскочил, пошел вперед, да так, что Хамит едва поспевал за мной.

Идем. Каждый раз, когда вспыхивает фонарик, я всматриваюсь в полутьму подземелья, хочу поскорее увидеть этот родник или лужу, уж не знаю, что там нашел Хамит. Да только не видно пока ни родника, ни лужи.

А вдруг Хамит нарочно сказал про воду? Увидел, что я совсем обессилел, и решил обманом заставить меня идти. Так я иногда обманываю теленка. Он, бывает, заупрямится, не хочет идти, а я покажу ему кусок хлеба, и он сразу бежит за мной как миленький.

Усталость расползлась по всему телу, и ноги будто чугуном налились, и холодно стало… Захотелось лечь и не двигаться больше.

— Ну, где же твоя вода? — спросил я уныло.

— Здесь где-то, близко, — сказал Хамит и остановился. — Да ты что, не веришь, что ли?

— Не верю.

— Ну тогда сиди пока здесь. Отдохни. Я один пойду поищу.

Очень мне хотелось согласиться, сесть здесь прямо в пыль, а еще лучше лечь. Но как подумал о том, что опять останусь один в темноте, под землей…

— Нет, нет, вместе пойдем. Только правду скажи, Хамит, ты придумал про воду?

— Да нет же, тут рядом где-то вода…

Он замолчал, прислушиваясь. И вдруг я услышал тихое, далекое, но ясное журчание воды.

Я побежал вперед. Хамит что-то крикнул вслед, я не расслышал. Да и не слушал я ничего, кроме этого тихого звука. Он с каждым шагом становился яснее. А может быть это я сам себя обманывал? Вот, кажется, уже ясно слышно, как бурлит подземный поток, налетая на что-то. Вот сейчас, сейчас я склонюсь над ним…

Вдруг нога моя провалилась в пустоту, и я кубарем полетел куда-то.

На этот раз катился я недолго и не ушибся даже. Только коленку ссадил немного. А испугался здорово — думал, что упал в пропасть.

Я сел, ощупал руки, ноги. Слышу, откуда-то сверху Хамит кричит:

— Цел? Не ушибся?

— Цел, — крикнул я в ответ. — Полный порядок. Осторожно спускайся, тут крутой откос.

— А то я не знаю! Я же кричал тебе. Куда ты понесся как угорелый?

Он зажег свет и стал осторожно спускаться. Зажег и я свой фонарик, хотел подсветить ему и вдруг увидел какое-то чудовище.

Зверь — не зверь, человек — не человек. Ростом с большого медведя, черный как ночь. На лбу глазища с кулак величиной. Пасть как лукошко и в ней белые как сахар зубы.

Я сжался весь и замер. Мне показалось, что если я хоть немножко пошевелюсь, это страшилище сразу бросится на меня. Сижу, дрожу как заяц.

— Ты что, язык проглотил? — спросил Хамит, садясь рядом со мной.

Я тихонько взял Хамита за руку, сжал покрепче и повернул его в ту сторону, где сидело чудище. Хамит посветил туда, но сразу же погасил фонарик и шепотом спросил:

— Кто это, Шаукат?

— Владыка Тьмы, — сказал я тоже шепотом.

— Иди-ка ты… — на этот раз громко сказал Хамит. — Такое только в сказках бывает.

— Ну, тогда медведь, — прошептал я.

— Сам ты медведь. Откуда ему здесь быть?

— А мы откуда? Провалился, как мы, а сюда пить пришел.

— Ну-ка, посмотрим.

И Хамит снова зажег фонарик.

— Погаси, — шепотом сказал я, — в темноте он не найдет нас.

— Да он и не двигается, — сказал Хамит, продолжая рассматривать «зверя». — Пойду поближе посмотрю, что это такое.

И он пошел. Сделает шаг и обернется. Еще шаг и опять обернется. Но все-таки он шел. Мне стало стыдно. Я встал и пошел за ним. Пропадать, так уж вместе!

Но пропадать не пришлось. Оказалось, что это большой черный камень, влажный от росы. А то, что я принял за оскал белых зубов, оказалось белыми кристаллами. Только и всего.

— Эх, аппарат бы сюда и вспышку, — размечтался Хамит. — Вот бы снимочек получился…

— Слушай, Хамит, — сказал я, — если выберемся, давай приведем сюда ребят? Ладно?

— Конечно приведем, — согласился Хамит. — Дорогу мы теперь знаем.

— И «Зоркий» возьмем. Бумагу, карандаши…

— А главное, хлеба побольше.

— И колбасы, и молока целый бидон, и яиц, и огурцов, и мяса, и яблок…

— Замолчи ты, — оборвал меня Хамит. — И без того в животе волки воют.

— Ты же сам начал, — сказал я и замолчал.

6

Есть мне тоже, конечно, хотелось, но не так мучительно, как прежде. А вот пить… Язык стал большим и противным, как старая варежка. Во рту высохло, как будто наелся вареной картошки без масла. Глоток бы воды!

А еще лучше оказаться бы сейчас у Семи родников… Лег бы там на травку и пил бы из одного родника, из другого… Пил бы до тех пор, пока от холодной воды не начало ломить зубы. Ох, и вкусная же вода в этих родниках!

Я закрыл глаза. Хотел представить светлый день, голубое небо, зеленую травку, серебряные озерки воды… Но ничего у меня не вышло. Сколько ни закрывал глаза — ни одного светлого пятнышка. Только черные камни, сталактитовый лес…

«Ладно, — решил я, — глаза не обманешь. Попаду еще и к семи родникам. Конечно, красиво там, но пока хватит нам и подземной красоты. Тут ведь тоже такое мы видели, что на всю жизнь хватит вспоминать».

Я зажег фонарик и посмотрел на Хамита. Он уселся на страшную лапу «Владыки Тьмы» и куском камня бил его по зубам.

— Зачем? — спросил я.

— Да вот зубы у него хочу выбить. Возьмем с собой, дяде Кадыру покажем…

И вдруг, как в цветном кино, встали передо мной Семь родников. И мальчишки ногами нарочно мутят воду, палками секут высокую траву…

Как интересно: когда хотел представить все это — ничего не вышло. А тут все само встало перед глазами.

И я как-то сразу понял, что нужно беречь красоту и там на земле, и тут под землей… Везде.

— Перестань, — крикнул я, — без зубов какой же он будет владыка? Приведем ребят и показать будет нечего.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Хамит. — Да только уж больно красивые кристаллы у него во рту.

— Есть же у нас кристаллы. А мало тебе — поищи под ногами.

Хамит соскочил с ноги чудовища, нацелил фонарик вниз и ногами стал ворошить пыль. И, надо же, ему сразу повезло. Такой красивый камень выкопал из пыли, что просто загляденье! Белый-белый, с гладкими ровными гранями. Как будто самый лучший мастер его обтачивал.

Хамит посветил на него, камень заиграл сразу всеми цветами радуги и вдруг опять стал белым, как зубы у Фаузии.

Мне захотелось найти такой же камень и сделать из него брошку для Фаузии, или просто на ниточке повесить ей на шею. Вот бы здорово получилось…

Я вскочил и стал рыть ногами пыль. Она черными клубами поднималась все выше и выше. Но мне, как на зло, ничего не попадалось: только куски глины, обломки тусклых черных камней да еще какие-то ракушки, закрученные спиралью. Маленькие, чуть побольше пятака, тоже в общем-то красивые, но мне хотелось не ракушку найти, а белый кристалл.

— Позавидовал? — спросил Хамит. — Я отдам его в музей.

Очень мне хотелось сказать Хамиту, для чего мне кристалл нужен. Но я не сказал. Скажешь, а он подумает что-нибудь… Друг-то он друг, а подразнить тоже может.

— Ладно, пойдем, — сказал я, а про себя подумал, что брошку можно сделать и из тех кристаллов, которые лежали у меня в кармане. И из ракушки можно. Только бы выбраться отсюда. Сколько времени мы тут блуждаем?

Два раза мы спали. Значит, уже двое суток мы под землей? Кто знает. Часов у нас нет, солнце здесь не всходит и не заходит, дня не бывает. Одна бесконечная черная ночь.

И опять вспомнился дом. Сколько времени нас ищут? Мама плачет, конечно. И Фарида плачет. Думает, наверное, что могла бы и сама сходить за теленком. И мама тоже не может себе простить, что послала меня к Семи родникам. Думает: «Не хотел он идти, а я его насильно прогнала… На гибель послала сыночка…»

Я задумался и носом уткнулся в спину Хамиту.

— Осторожнее, — сказал Хамит и вдруг схватил меня за руку. Мы ясно услышали звук текущей воды. Значит, дошли все-таки!

— Ура! Сейчас напьемся! — крикнул я

Хамит обнял меня за плечи и сказал:

— Это подземная река. Слышишь? Где-нибудь выходит же она на землю. Значит и нам нужно идти по течению. Так и выйдем.

— Точно, — сказал я. — Река нас выведет.

Мы взялись за руки и побежали. Прямо на звук воды.

7

Мы, мальчишки из Текэяра, больших рек никогда не видели. Видеть-то, впрочем, видели. И Енисей, бегущий среди гор, и Аму-Дарью с ее мутной водой, и Амазонку с крокодилами, и Голубой Нил. Мы и океаны видели, и белые айсберги, и громадные ревущие волны… Видели в кино и по телевизору.

А вот постоять на берегу большой настоящей реки, искупаться в проточной воде, половить рыбу, покататься на «Ракете» или на белом теплоходе — об этом мы только мечтали.

Когда в прошлом году дядя Кадыр рассказывал нам о реках Татарии, все наши мальчишки решили стать капитанами.

Мы с Хамитом, конечно, завидовали мальчишкам, выросшим на берегах больших рек. Говорят, там у всех мальчишек есть настоящие моторки. Захотят и поедут на рыбалку. Наловят щук и сазанов. Для них ничего не стоит за полчаса наловить целое ведро рыбы.

А мы, бывало, с утра до ночи сидим на берегу Песчанки и если наловим десяток мальков в палец длиной, считаем, что у нас богатый улов. А теперь пусть попробуют мальчишки с большой реки задирать носы. Таких-то, как у них, рек тысячи на земле. И все их знают. А подземной реки никто из них никогда не видел, да скорее всего и не увидит. Разве что мы еще придем сюда, снимем свою реку на пленку и покажем в кино…

В неярком свете фонариков видны темная, как нефть, неторопливо бегущая вода, низкий берег, усыпанный галькой и черной глиной. Ни травы, ни камышей. Неизвестно — глубокая эта река или мелкая. Даже палки нет у нас, чтобы измерить глубину. Вода холодная. Даже стоя на берегу, мы чувствовали этот холод.

Чтобы потеплее было, мы тесно прижались друг к другу. Потом, черпая воду горстями, стали пить.

— Хорошая вода, вкусная. — сказал Хамит. — Не хуже, чем в Голубом озере.

— Слушай, Хамит, — испугался я, — а вдруг она не на землю течет, а прямо на дно нашего озера. Тогда как?

— Плохо тогда.

— А если нырнуть, а там, в озере, выплыть?

— Как пушкинские черти, что ли? Так ведь Балды- то нет, чтобы нас встретить. Был один Балда в Текэяре, да и тот под землей теперь.

— Это ты о ком?

— О тебе, о ком же еще.

— Сам ты Балда. Выбираться-то нужно как-то. Не назад же возвращаться. А хоть бы и вернулись, все равно не подняться нам.

— Вот если бы акваланги, — вздохнул Хамит.

— Если бы да кабы… Нет у нас аквалангов. Подожди, а ведь ныряют же без аквалангов искатели жемчуга? Я читал где-то, что по три минуты они остаются под водой, и даже больше. Трех-то минут хватит, чтобы вынырнуть?

— Трех-то минут хватит, только мы по три минуты не выдержим.

— А давай попробуем.

— Давай. Только как мы время узнаем?

— Проще простого. И…раз, и. два, и…три. На каждый счет по секунде.

— Ну, давай, считай.

Хамит закрыл рот, защемил пальцами нос, а я стал считать:

— И…раз, и…два, и…три… четырнадцать, пятнадцать… сорок… пятьдесят… шестьдесят один…. шестьдесят два…

Хамит с шумом выдохнул воздух. Надышался вдоволь и сказал:

— Давай теперь ты. Только свет погаси. Считать и в темноте можно.

Я погасил фонарик и перестал дышать.

Хамит громко считал. Когда он дошел до двадцати, у меня уже зазвенело в ушах. Когда произнес «тридцать», у меня уже голова кружилась, но я еще держался. А потом почувствовал, что нет больше сил, выдохнул воздух на сорок третьей секунде и задышал часто и глубоко, как Хамит.

— Даже минуты не набрал, — сказал Хамит. — Ничего у нас не выйдет. Не нужно бы нам с того места уходить. Кричали бы там день и ночь. Обязательно услышали бы нас… Знаешь что? Давай бутылку с запиской бросим в воду!

— Ой, и правда! — обрадовался я. — Если ее в Голубое озеро вынесет, ведь найдет же ее кто-нибудь? Ей-то дышать не нужно. Доплывет а вынырнет как миленькая. А на чем писать?

— А газета на что?

— А чем?

— Черную пыль разведем в воде. Из газеты трубочку скатаем, вроде кисточки.

— А что напишем?

— Нарисуем план, пометим место, где мы провалились. Потом наш маршрут изобразим и напишем, что вышли к подземной реке.

— Годится, — сказал я. — Давай газету.

Так мы и сделали. Хамит разгладил газету, я свернул тоненькую трубочку. Прямо на камне, в углублении, мы развели в воде черную пыль. А уж чертить-то для нас самое легкое дело. Сколько мы планов и чертежей с Хамитом начертили для школы и для кружка.

Мы свернули наше послание, засунули в горлышко бутылки. Оторвали кусочек рубашки, сделали пробку. Хамит заткнул бутылку и швырнул в воду.

Мы не видели, как бутылка поплыла. Слышали только всплеск. Но все равно знали, что плывет наша бутылка. И надежда на спасение окрепла в наших сердцах. И силы прибавилось.

— Пошли дальше? — спросил Хамит.

— Пошли!

И мы опять зашагали вдоль берега реки.

Идти было удобно: ни камней под ногами, ни пыли. Идешь как по асфальту, только часто приходится светить. А то еще оступишься и загремишь в речку. Идем, чуть ли не бежим. И рядом, как верный друг, бежит река. Кажется, что теперь нас не двое, а трое.

Кое-где река разливалась пошире и тогда текла медленно, плавно, а кое-где каменные щеки сжимали ее, и в этих местах вода бурлила, мчалась как бешеная. Местами шире становилась каменная дорога, а иногда так сужалась, что мы едва могли пройти, не замочив ног. Но мы все-таки шли, неизвестно куда, пока не дошли до такого места, где каменная стена подошла вплотную к реке.

Мы решили перейти реку вброд. Я осторожно шагнул в ледяную воду. Оказалось, что тут не очень глубоко, чуть повыше колена, и я на своих длинных ногах без всякого труда перебрел на тот берег. А вот Хамиту не повезло: он прошел почти всю речку, но у самого берега поскользнулся и плюхнулся в воду. Я успел схватить его за руку и вытащил на сухое место.

Вид у него был жалкий. Повязку с головы смыло и унесло водой. Но это ничего. Рана у него подсохла и не гноилась. Но зато сам он был весь мокрый. Вода ручьями стекала с него. Он весь дрожал с головы до ног, зубы у него стучали.

— Вода как лед, — с трудом выговорил он.

— Раздевайся скорее, — сказал я и стал стаскивать с него рубашку. Он разделся и стал прыгать на берегу, чтобы согреться.

Он прыгает как сумасшедший, а я стою как истукан и не знаю, чем ему помочь. Наконец догадался — разделся тоже.

— Одевайся, — говорю, — в сухое.

А сам стал искать место, куда бы повесить посушить его одежду. И как на зло не могу найти ни одного камешка, ни одного выступа на стене… Прошел немного вперед и увидел еще один огромный зал.

8

Мне приснился сон, будто зима на дворе, а я сижу у печки, прислонился к ней спиной, согрелся.

Проснулся. Никакой печки, конечно, нет, зато спина у Хамита горячая, как печка.

Я разбудил его, спросил:

— Что это, жар у тебя?

— Пить, — сказал он, — пить…

Я, не раздумывая, бросился к реке. Чего-чего, а воды у нас теперь сколько угодно! Вот только в чем принести ее? В горстях не донесешь, посуды у нас нет никакой… Была одна бутылка и ту отправили с письмом. Пришлось намочить край его рубашки и выжать прямо ему на лицо.

Он облизал губы, открыл глаза и сказал чуть слышно:

— Кажется, я захворал, Шаукат. Голова разламывается и дышать трудно.

Я приложил мокрую рубашку к его голове. Он закашлялся и закрыл глаза.

Вот когда пришла настоящая беда! Встать он скорее всего не сможет. Бросить его одного здесь я тоже не могу. Нести на себе — сил не хватит. Я и сам валюсь с ног. И идти надо. Пока есть свет, пока осталось хоть немного сил надо идти вперед. Вот отдохну немножко и в путь! А пока — спать.

Я прижался спиной к горячей спине Хамита, и мысли сразу понеслись куда-то, закружились, как в хороводе. То мамино лицо мелькнет, то Фаузия сверкнет своими зубами, то дядя Кадыр строго посмотрит в глаза. А потом все стало безразлично. Даже думать не было сил. Ничего не надо, ничего не хочется. Только бы не двигаться, не шевелиться… Нет, спать нельзя, погибнешь!

Меня будто током ударило. Я вскочил и стал тормошить Хамита:

— Вставай, Хамит. Слышишь, вставай! Если так будем лежать, погибнем оба!

Не знаю, слышал ли он мои слова. Ничего не сказал в ответ, только простонал протяжно. Полежал минутку и вдруг заговорил вполголоса:

— Мама, мама, да укрой ты меня. Укрой потеплее, мама. Холодно мне. Мама, укрой меня…

Он весь дрожал, и кожа у него покрылась пупырышками, как у гуся. Ему, наверное, правда, было очень холодно. Но как-то не верилось в это, потому что сам он был горячий и жар от него валил, как из духовки.

— Хамит, встань, встань, пожалуйста. Пойдем отсюда, — просил я. — Пойдем и сразу согреешься.

Говорю, утешаю его, уговариваю, а самому плакать хочется.

Все-таки поднял я его. Он уткнулся мне в грудь горячей головой. Стоит, чуть пошатываясь, как будто собирается с силами. Дышит часто-часто и горячим дыханием обжигает мне лицо.

Я испугался, что сейчас он шагнет, упадет и ударится о камни. Обнял его. Но он, как мешок, сполз вниз и растянулся у моих ног.

Я понял, что Хамит идти не сможет. И решил — пройду немножко, проверю дорогу, а потом вернусь, перетащу Хамита. Так мы, конечно, очень медленно будем двигаться, а все же это лучше, чем оставаться здесь на месте, без всякой надежды на спасение.

Я накинул на голову Хамиту мокрую рубашку, зажег свет и осмотрелся. Черные тусклые камни, черная пыль… Я погасил фонарик и снова обступила меня темнота, такая густая, что казалось, будто и она отлита из черного камня.

И надо идти в эту темноту.

Я пошел. Кругом нигде ни искорки, ни лучика.

Зимой, бывало, как злился я на солнечные лучи. Утром мама будит меня, а я лежу с закрытыми глазами, сон досматриваю. Вот тут-то и пробьется в окошко солнечный лучик. Натянешь одеяло, а он и под одеяло найдет дорогу…

Сюда бы сейчас такой лучик! Уж я бы не прятался от него.

Я размечтался, споткнулся и больно ударился коленкой об острый камень. Нет, не годится так в темноте идти. Чего доброго, шею сломаешь!

Я зажег фонарик и заметил, что он уже не так ярко горит, как прежде. Но все равно кружочек света бежит передо мной, как футбольный мяч. А я веду, веду… Опять споткнулся и выронил фонарик. Он скользнул в сторону.

Я подобрал его, осмотрел камень. Странный это был камень. Длинный, тонкий. Никогда не приходилось мне видеть таких камней. На что-то он похож… Ага, на ружье он похож, вот на что А может, это ружье и есть? Я осмотрел его со всех сторон. Нет, камень, обыкновенный камень, только снаружи похожий на ружье.

Удивительно, конечно, но природа и не такие чудеса творит. Нам дядя Кадыр рассказывал как-то про красноярские Столбы. Это камни такие, высокие, выше двадцатиэтажного дома. А потом он нам диафильм показал. Ну и Столбы! Один на голову старика похож. Он так и называется «Дед». А другой будто веер из перьев. Много там разных удивительных камней. Когда смотришь на них, кажется, что их нарочно скульпторы делали. А сделали их вода, ветер, солнце и время.

А тут солнца нет, ветра тоже, наверное, не бывает, а времени и воды сколько хочешь. И вот они какую штуку сочинили!

Я попробовал поднять это «ружье». Тяжелое. Но все-таки я его поднял и стукнул «прикладом» о камень. И вдруг «приклад» отвалился. Камень стал полегче. Я размахнулся и стукнул им по каменной стенке. И тут случилось чудо: каменная корка рассыпалась на множество кусков, под нею оказался винтовочный затвор, ржавая магазинная коробка, часть ствола. Я опять размахнулся, и снова посыпались камни, а в руках у меня оказался винтовочный ствол с прицельной рамкой, с мушкой на конце. Настоящий винтовочный ствол!

У меня закружилась голова, и я, опираясь на ствол, пошел к Хамиту.

— Хамит! Хамит, открой глаза, посмотри, что я нашел. Это же винтовка. Понимаешь, винтовка! Значит, здесь были люди. Разбойники или партизаны. Были и ушли. Значит, и мы уйдем. Понимаешь, Хамит? Уйдем! Только соберись с силами, слышишь, Хамит!

Я склонился над ним, обхватил его за плечи. Но вместо того, чтобы поднять друга, я сам хлопнулся рядом с ним. Голод и усталость одолели меня.

9

— Проснулся, проснулся. Слышишь, мама, он шевельнул рукой…

Голос Фариды. Ни у кого больше нег такого голоса. Но почему она здесь, в нашем подземелье? И кто это проснулся? Может Хамит проснулся?

Я пошарил руками справа, слева… За время наших блужданий я уже научился на ощупь узнавать, что под рукой.

Нет, это не камень… и не пыль… Да это же подушка! Самая настоящая подушка. И одеяло на мне. Откуда здесь постель?

И вдруг мамин голос:

— Сыночек, сыночек, очнулся, родненький!

Я открыл глаза. Но по-прежнему непроницаемая темнота окружает меня и мешает увидеть мамино лицо. Значит, мы все-таки в подземелье. И мама пришла сюда. Нашла нас здесь в темноте. И Фариду привела. Вот что значит мама! Я протянул руки, нащупал мамину голову, нащупал лицо. Оно было мокрым от слез.

— Мамочка, мама, — говорю я. — Ну не плачь, слышишь, мама, не плачь. Мы скоро выйдем отсюда.

— Вышли, сыночек, вышли, давно уже вышли.

Мама поднимает мою голову вместе с подушкой и прижимает к груди. От мамы пахнет свежим хлебом, парным молоком и укропом.

И тут я почувствовал такой голод, какого никогда еще не испытывал. Даже там, в пещере, когда мы делили хлеб, я не был так голоден.

— Мам, я есть хочу, умираю есть хочу!

— Сейчас, сыночек, горячего бульона дам тебе.

— И хлеба, и молока, и яблок.

— Нельзя так много сразу, нельзя. Доктор не велел.

Это уже Фарида сказала. Значит, и она здесь. Но почему же я их не вижу? Может быть, ночь сейчас?

— Фарида, — сказал я, — зажгите вы свет.

— Зачем нам свет, дурачок. Солнце и так светит вовсю. Это у тебя глаза завязаны.

— Ну, так развяжи.

— Сейчас. Это мама придумала. Боялась, что ослепнешь от яркого света. Ты же целую неделю не видел солнца.

— Неделю?

— Да. Мы тут сами чуть не ослепли от слез. Искали вас всей деревней.

— А Хамит?

— Хамит в больнице. У него воспаление легких.

Я было приподнялся в постели, но Фарида тут же уложила меня.

— Лежи, лежи, — сказала она. — Нельзя тебе вставать. Рано, понимаешь?

— А он поправится?

— Конечно. Доктор говорит, что раз попал к ним, значит вылечат.

Тут мама принесла мне горячий бульон. Я выпил целую чашку и вдруг такую усталость почувствовал во всем теле, как будто опять пришлось разбирать тот завал. Я опустил голову на подушку. Фарида ушла. Мама сказала:

— Спи, сынок, спи.

Но я не спал. В полудремоте я вспоминал последние часы нашей жизни там, в подземелье. Вспоминал и не мог вспомнить. Только отдельные картинки, отдельные кусочки этой невеселой жизни возникали в памяти и снова угасали.

Вспомнилось, как мы остались совсем без света. Сначала один фонарик погас, потом второй. Я дотащил Хамита туда, где нашел винтовку. Если бы не веревка, я бы не сумел этого сделать. В темноте, на ощупь я связал из веревки петлю и волоком тащил за собой.

Я уложил Хамита около стены, а сам, опираясь на ствол винтовки, побрел дальше.

Помню, как я увидел свет. Не свет даже, а отсвет на стене. Я шел как слепой, ощупывая дорогу, спотыкаясь на каждом шагу. По-моему, я и не смотрел никуда. И вдруг впереди увидел какое-то серое пятно. Сначала я думал, что мне просто показалось. Я закрыл глаза, опять открыл. Пятно по-прежнему серело впереди. Хотелось верить, что это откуда-то с воли пробивается настоящий дневной свет. И я пошел прямо на это пятно. А когда дошел, тут только и понял, что нужно идти в обратную сторону. Сюда через узкую щель пробивались лучи. Свет падал на каменную стенку, и она чуть-чуть светилась в темноте.

Я думал, что никогда не дойду до той щели. А когда пришлось взбираться по глиняному откосу, мне показалось, что вот сейчас я умру от усталости здесь, в двух шагах от выхода.

Наконец я добрался до щели, прислушался. Где-то внизу совсем недалеко прогрохотала машина. Я зажмурился, чтобы свет не бил в глаза, и стал увеличивать щель. Руками, ногами, винтовочным стволом я расшатывал и отпихивал в стороны куски глины, камни. Помню, как они с шумом скатывались вниз.

А вот о том, что было дальше, сколько ни старался, я так и не вспомнил…

Сквозь дремоту я услышал тихий шепот Фариды: — Он опять спит, мама.

— Ну и пускай спит, — тоже шепотом ответила мама. — Сон лучшее лекарство.

Вот как бывает в жизни: вчера голодный, черный от грязи я бродил по подземным коридорам, не надеясь уже на спасение. А сейчас лежу в чистой мягкой постели, и все кругом ходят на цыпочках, боясь нарушить мой покой!

А как же Хамит? Скорее бы разрешили мне встать. Сразу пошел бы к нему…

Прошла неделя. Мне уже разрешили вставать. И глаза привыкли к дневному свету, и ел я все, чего мне хотелось. Меня уже выпускали гулять, только недалеко. И дядя Кадыр приходил ко мне, и Фаузия.

Я рассказывал дяде Кадыру о наших приключениях, а Фаузия, как обычно, перебивала меня.

— Жаль, — сказал дядя Кадыр, — что у вас только одна бутылка была с собой. Очень мало надежды, что она найдется. Но если бы нашлась, это было бы событие огромной важности. Мы бы тогда сумели обуздать наше озеро.

— Вот пойду купаться, — вступила в разговор Фаузия, — найду эту бутылку и нарочно разобью и письмо уничтожу. А то эти герои совсем заважничают.

И надо же, в тот же вечер Фаузия бегом влетела в наш двор с той самой бутылкой в руке.

— Держи свою грязную бутылку, — крикнула она. — Только не задирай нос.

А на другой день меня пустили к Хамиту.

Он сидел в постели, подложив подушку под спину. К нему еще не всех пускали, только самых близких, но меня пустили. И правильно сделали, что пустили. Уж кто-кто, а мы-то с Хамитом теперь самые близкие люди. Неделю целую спали спина к спине, делили последний кусок, столько раз выручали друг друга…

Доктор не велел мне много разговаривать с Хамитом. А у меня не то что «много», у меня и мало слов не нашлось для этого разговора. Столько хотелось сказать, когда шел к нему, столько хотелось услышать. А вошел, увидел, сел на стул и молчу. И он молчит. Только рты до ушей у обоих.

Я поставил на тумбочку бутылку с сиропом, разложил пирожки, яблоки. Он сказал:

— Вот бы туда нам все это.

— Мы бы и еще недельку там посидели.

— А как мы все-таки выбрались?

— Я еще и сам толком не знаю. Выбрались. Самое главное, что выбрались…

И тут доктор прогнал меня.

— Придешь в другой раз, наговоритесь. А сейчас беги домой.

А как же, в самом деле, мы выбрались? Сам бы я так ничего и не вспомнил. Но мой спаситель, дедушка Фаузии, рассказал мне обо всем, что произошло.

Дед Салахи — пасечник. Свою работу он очень любит, и пчелы его любят, если только так можно сказать про пчел. Они никогда его не кусают, ползают по нему, словно что-то ему рассказать хотят или приласкаться. Все лето дед Салахи живет на пасеке, в небольшом домике. Раз в неделю обязательно приезжает в деревню, попариться в баньке.

В тот день возвращался он из деревни на пасеку, на телеге рядом с ним сидела бабушка Сарби. Хотелось ей наломать свежих веников из ивняка, что был особенно густым у ручья, рядом с пасекой…

Дорога свернула к подножию горы. За несколько метров до самого крутого места вдруг откуда-то сверху с грохотом посыпались камни. Дед остановил лошадь и с удивлением посмотрел вверх. Никогда до этого в этом месте никаких обвалов не случалось.

У бабушки Сарби душа ушла в пятки, и она стала бормотать молитвы. Не иначе это проделки шайтана. Хочет она сказать деду, чтобы гнал поскорее лошадь от этого заколдованного места, да от страха слова вымолвить не может. Деду и самому не по себе. И вдруг он увидел небольшое отверстие. А из него какое-то живое существо выкарабкивается, медведь не медведь, да и на человека не очень похоже… Что-то черное.

У бабушки Сарби никаких сомнений не осталось, она от страха даже молитву позабыла.

Деду самому страшно, но мужчина все-таки. Прикрикнул он на бабку, сунул ей в дрожащие руки вожжи и храбро направился к «шайтану».

— Батюшки! Да это же соседский сын Шаукат! — Он, конечно, ни за это не узнал бы меня, но к этому времени о нашем исчезновении вся Татария знала, а в нашей деревне только о нас и говорили.

Схватил он меня на руки, бережно уложил в телегу, завернул лошадь и погнал ее обратно в деревню. В тот же час люди прибыли к месту происшествия и вытащили Хамита. Много радости было в деревне, да и слез тоже хватило. Это уж наши мамы постарались.

Теперь мы с Хамитом самые знаменитые люди в деревне. Даже как-то неудобно. Не только мальчишки, но и все взрослые расспрашивают нас о подробностях нашего приключения. А некоторые даже сами придумывают то, чего и не было. Прошел даже слух, что к нам в деревню собирается приехать писатель из Казани, написать о нас.

Когда я заикнулся было об этом, Кадыр-абы улыбнулся:

— Если и собирается к нам писатель, то должно быть не о вашем подвиге писать, а о жизни Сергея Павлова.

Мне даже стыдно стало, что я поверил этим слухам. Действительно, только и дел у писателя, что писать о ребятах, которые потерялись. А вот жизнь Сергея Павлова действительно интересная. Я и сам с удовольствием прочитал бы о нем. Тем более теперь, когда и сам побывал в той самой пещере, которую изучал когда-то этот замечательный человек.

Content

Лябиба Ихсанова
В лагере Робинзонов
Семь дней под землей

Глава 1 БЕСЕДА

Глава 2 МАЛЬЧИШКИ

Глава 3 ОПЕРАЦИЯ «ЗАМОК»

Глава 4 ПАМЯТЬ

Глава 5 СОСЕДИ

Глава 6 КТО ЖЕ ГАБДУЛЛИН?

Глава 7 ОПЯТЬ ЭТИ АВАНГАРДОВЦЫ

Глава 8 ОТРЯД СЛЕДОПЫТОВ

Глава 9 КУМ ДЕДУШКИ ГАЗИЗЖАНА

Глава 10 ДУРНАЯ ИГРА НЕ ДОВОДИТ ДО ДОБРА

Глава 11 ВОТ ТЕБЕ И НА!

Глава 12 ПОСЛАННИКИ

Глава 13 КУДА ДЕВАЛАСЬ ГУЛЬШАТ?

Глава 14 В ПЛЕНУ

Глава 15 ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ КУРЕНИЯ

Глава 16 ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ОТРЯДА

Семь дней под землей