Василий Аксёнов

Блики, или Приложение к основному

© В. И. Аксёнов, 2022

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2022

© А. Веселов, оформление, 2022

По тактичному и доброжелательному требованию хозяйки, неожиданно для нас позвонившей за три дня до своего возвращения из одной центральноафриканской страны, где в качестве военного врача находилась в длительной командировке, освободив срочно съёмную квартиру на Большой Пушкарской и «по знакомству» заселившись временно в компактной коммуналке на Большой Зелениной, мы с женой, тогда ещё студенты – я выпускного, а жена четвёртого курса ЛГУ – и шестилетним сыном стали первым делом выносить на свалку разный хлам, скопившийся в комнате после съехавшего недели за две до этого жильца. Оставил я почему-то лишь заинтересовавшие меня две папки для бумаг с бледной – вторая или третья копия – машинописью. Сдавал «госы», защищал диплом, и просмотреть содержимое папок основательно не было времени. Сунул на антресоль и тут же про них забыл. Шесть лет спустя выдалось время. Снимал с антресоли разобранную детскую кроватку и наткнулся на забытые там папки. Жена лежала в роддоме с только что появившимся на свет вторым нашим сыном, и, чтобы скоротать время тоскливой разлуки, я взялся за чтение. Текст этот, составленный по «монтажному» принципу, – что-то, как мне представилось, вроде набросков для одного романа, двух ли, зарождение и выявление из небытия героя или раздробленное жизнеописание. Первая папка под общим название «Зазимок», вторая –

БЛИКИ,

ИЛИ ПРИЛОЖЕНИЕ

К ОСНОВНОМУ

Говорил авва Алоний:

– Если бы не перевернул я всего вверх дном, не возмог бы выстроить здания души моей.

Египетский патерик, Об авве Алонии

А

Может, не так оно и важно, но сказать об этом следует: сидя на диване и глядя в раскрытое окно, Иван видит от Кировского проспекта только верхнюю часть двух домов – сразу за Карповкой, чётного и нечётного, – на карнизах которых днём и ночью, как бакены по фарватеру судоходной реки, белеют большие трёхмерные буквы. И если не рассматривать их врозь, как дорожные знаки на автомобильной трассе, а осознать как выстроенную по чьей-то воле шеренгу и озвучить, получится призыв, кратко выражающий идею руководства.

Иван подумал, будто ночь – обеденная пора, когда сон съедает твоё время, а день – что-то вроде папиросы, которую выкуриваешь до гильзы. Причём не редкость и обмен: сон тебе скупо – время, ты ему – щедро – папиросу, а в довесок вино или водку. Ну и следом: «То, что я думаю, зачастую бывает не умным, не глубоким, а поверхностным. Отсюда делаю вывод, что ум мой – элемент пассивный, действует вынужденно, то есть когда моя личность совершает опрометчиво или готова совершить ошибку, которая и заставляет его, ум мой, срочно “выглянуть в окно”, а повседневными делами в моей голове заведует не он, а кто-то другой, обученный и назначенный из первой мелькнувшей мысли, от тени ли её, составлять слова или фразы, такие, например: “Смеркается”, “Чего-нибудь поел бы” или “Будет дождь”… Будет дождь… Дождя не будет. Не предвидится. Хотя, в таком-то климате, кто знает…» – отвернулся от окна и вспомнил.

На крыше того, чётного, дома видел он однажды кровельщика. С гибким, громкоголосым, пружинистым листом оцинкованной жести на бритой голове, придерживая лист руками, шёл кровельщик вдоль ряда белых букв и был с ними вровень. Крышу он латал за гласной «Я».

«Интересно, – подумал Иван, – чем заняты несколько миллиардов нервных клеток моих ленивых мозгов в свободное от капризов самонадеянной единицы “я”, моей персоны, время?»

Взяв ручку, Иван записал:

«Сегодня утром Ион звонил в Елисейск, говорил с Осей, хотел узнать об отце. Ося сказал:

– Я выпросил машину в дэрсэу и вывез ему из леса дрова.

– Все?

– Все. До последнего полена. Там оставалось-то…

– Немного.

– Да не заботься ты, не беспокойся, до осени протянет. Летом – суп сварить, чай подогреть да баню истопить, сам знаешь… Хламу полно кругом, гнилья – топи. Не лютые морозы.

– Осенью приеду, напилю, – сказал Ион. – И что?

– Ничего, – сказал Ося, – выпили с ним, посидели и…

– Я не расслышал. Громче говори.

– Жаловался, говорю, на вас.

– А-а, – сказал Ион. Спросил, помедлив: – Плакал? Чуть только выпьет…

– Нет, ругался, – сказал Ося. – Ну, не ругался, а ворчал. Не пишет, говорит, никто. Тебя, скорей всего, в виду имел.

– Понятно, – сказал Ион. – А у тебя как? Дети? Танька?

– Нормально… только…

– Что – только?

– Так, не знаю… да, нормально.

– Что, что?

– Помнишь, рассказывал тебе про звезду… в окне?

– На гараже?

– Ну да, на бывшей церкви. На Седьмое воздвигали…

– Помню. И что?

– А тут увидел дальше…

– Увидел? Что увидел? Ты про что?

– Да как-то… ладно, ерунда. Я лучше, будет время, напишу. Обдумать надо…

– Ыш… ыш… опять плохо слышно, как из-за стенки.

– Не знаю. Мне – хорошо, как будто рядом.

– Алё! Что ты увидел?! Ыш!

– Я слышу, слышу.

– Ты что увидел там опять? – и телефонной трубке: – Эй…

– Да я про память… мы с тобой об этом говорили… Отчим поднимается…

– Ну? Теперь слышу, продолжай.

– …идёт к постели… помнишь, кровать у нас стояла, мы после унесли её в сарай, – говорит Ося. – Да ерунда всё это. Напишу…

Ион кричит:

– Это не память, э, алё, Ося, ты слышишь? Это не память, Ося, это – сон…

И голос женский:

– Время закончилось, разъединяю.

– Да погоди! – телефонистке так Ион. Повесил трубку.

Было это утром; но и сейчас, а дело к вечеру, Ион, продолжает мысленно прерванный разговор. Он и сейчас пытается в чём-то убедить, переубедить ли Осю. Ложно это всё, неубедительно. Истина увиливает. Здесь, пожалуй, проще: увиливать ей помогает он, Ион…»

– О, Господи.

Вздохнул.

От солнца не спрячешься: бьёт напрямую. Силу набрало немалую. В комнате жарко, душно, и это несмотря на то, что настежь распахнуто окно. Нет движения в воздухе, замер. Взвесилась в нём пыль, млеет, к покою благоволя. Занесло с улицы большую зелёную муху. Стала муха таранить стены и потолок, проявляя безразличие к полу. Потом, так ни разу не присев, резко пошла в пике и покинула комнату. «Хорош выпендрёж, – подумал Иван. – Счастье твоё, что здесь я, а не мой отец. Тот сразу бы оставил все дела, закрыл бы окно, а уж тогда и шут с ней, с известкой или штукатуркой, тем более что сам никогда не штукатурил, не белил. Мух и ворон отец не переносит на дух», – подумал Иван. Сказал отец как-то: «Вот уж терпеть-то не могу кого… Бомбёжка, пылища, скотский род, гарь – не продохнёшь, живот солдату разорвало – одни облепили, кровь ещё тёплую пьют, другие, каркая, потроха тащут, тьфу ты пакость! Управу б кто на них сыскал какую, что ли. Не будь их, я бы не заплакал, и мир без них не обеднел бы, без этих тварей».

Иван подумал: «Дарий в небо запускал стрелу, а Ксеркс бичевал море».

Соседка Марина готовит на кухне ужин. Уха из килек в томате. В большой кастрюле, которую Марина называет «вываркой». На неделю – таков срок годности. Иной раз не хватает.

Скоро с работы придёт её гражданский муж, Кирилл, – обедать.

Кирилл: «Ваня, не пей много портвейну – зубы выпадут. Как у меня». Зубы у Кирилла: половину «выбили в ментовке», остальные «сгнили на зоне». Носит какие-то – когда во рту, когда в кармане. Лежат, бывает, на полу. Кто найдёт, отдаёт их Кириллу. Сполоснёт их Кирилл под краном, сунет в рот или в карман – по ситуации.

Иван подумал:

«Я назвал бы это так: эффект сновидения – то видишь героя со стороны, то становишься им», – затем представил сорвавшегося вместе с буквой «Я» с крыши кровельщика и передёрнулся.

«Днём очень трудно сосредоточиться», – подумал Иван, но писать себя заставил.

«Прошлым летом в Бегуницах, что по Таллинскому шоссе, раскопал я курган с захоронением девочки – «Колдуньи», названной так потому, что погребение сопровождалось многочисленным и – для здешних мест и для тех летописных времён – богатым инвентарём. Но не в этом дело. За каменной кольцевой обкладкой обнаружил я кучу битой керамики. Были там фрагменты скупо орнаментированных стенок – «насечка», «ёлочка», вот весь узор, – стенок без орнамента вовсе, были там целые и дробные венчики, а вот днища – ни одного. Первое предположение, что пришло мне в голову – в ней, кстати, до сих пор и остаётся по заслугам – было таким: захмелевший финн или славянин новогородский, а то и волхв чудской – батюшка почившей безвременно «Колдуньи», свершая тризну, сидел на валуне и, горем омрачённый, колотил об валун горшки, а отвалившиеся при этом донышки метал в избранную им бездумно мишень или швырял их бесцельно: такой формы предмет сам просится, чтобы его куда– нибудь подальше зашвырнули. И уже зимой, в институте, с удовольствием наблюдал, как найденную мной средневековую посуду, срисовать да обмерить которую я и пришёл, любовно склеивала лаборантка. Замечательные получились сосуды, почти как первозданные, если не переворачивать их и не смотреть на свежее гипсовое дно. Нового ничего сосуды не дали, ничего особенного от них никто и не ждал, но на старую теорию и на мою дипломную работу, вернее, на объём её, сработали. Там же, в камералке, пока я рисовал, выпили мы с лаборанткой кофе, потом закурили, а выпив кофе и закурив, словам нелегко воспрепятствовать.

– Шлифовать ещё, – как о заветной мечте сказала лаборантка, затем стряхнула в один из горшков пепел и говорит:

– А этот я собрала произвольно.

А я – чтобы и разговор поддержать, и как бы в благодарность за кофе:

– Да?! – говорю. А изумление моё тут и не выразить.

– Уже не видно, но, безусловно, от разных, – говорит лаборантка. – Дресва в тесте и толщина обломков неидентичны, но всё равно – милый. Правда?

– Да, – говорю я и думаю: «Правда, правда, пятый раз, говорит Илья, с пятым пунктом, на нашу кафедру поступать будет, а поступит, закончит, говорит Илья, и снова горшки станет склеивать».

«А она ничего, старичок, сексапильна», – говорит о ней Илья. «Хрен её знает», – думаю я.

И она что-то подумала – брови выдали, а потом говорит:

– Себе оставлю, на память… Все пепельницы растащили археологи.

– Оставь, – говорю, – ценности не представляет. – Ёкнуло сердце, исправился: – Научной… Хороший кофе, – говорю, – спасибо. Крепкий.

А когда был уже за порогом, в не закрытую ещё дверь, обернувшись, и соврал: «Чуть не забыл, привет тебе от Ильи», – а как расцвела она там, побледнела ли, не видел.

Вот и с прошлым моим, как с горшками, поступает время, а память моя, как лаборантка, мудрит над горой обломков, воспроизводя вторично, но точно, если постарается, конечно, то и так: мило, для себя, чтобы пепел было куда стряхивать… (тут те дни, естественно, которые как папироса…)

И сейчас, понадобился мне один эпизод из детства, в памяти его воспроизвёл и почти уверовал в точность копии, но тут же и подозрение родилось: много гипсовых заплат на моём горшке – это так, много склеек – никуда не денешься, ну а фрагменты – все ли они родные, одного ли замеса в них дресва? Впрочем, что уж там, другая у горшка миссия, исполнить которую он и в этом облике сможет.

Ночь кромешна и глуха. Окна не занавешены – беззащитны, и если б не тугой, толстый крещенский куржак с растительным узором на хрупких от стужи стёклах, мрак да беззвучие улицы, легонько вздохнув, выдавили бы их, раскрошив, как тонкий ледок, и ввалились бы в избу творить в ней смерть. По белёному с синькой потолку и в синее крашенной стене-казёнке кухонного прохода снуют, ликуя и кривляясь, огненные блики – топятся обе печи; у буржуйки худые, щелястые бока, а у русской зёв не прикрыт заслонкой, оттого и воля такая бликам, оттого и разгул их шаманский – готовы прыгать друг по дружке, что и делают. Из-за сильных, под шестьдесят, морозов печка-жестянка гудит, не стихая, а русскую мама долго калит и кутает лишь под утро, иначе всё жидкое в доме пешней да топором станешь добывать. На столе только лампа да хлебница. Тень от хлебницы стекает на пол, но не отвесно, а под углом – свет с фитиля мощью своей хоть и невелик, да всё одно: тень для него, что пух для сквозняка. Свою круглую тень– печать лампа хоронит под собой – ничем её оттуда не выгонишь, разве что лампу приподнять да фонариком припугнуть, выгонишь, но не навсегда: фонарик выключишь – она и вернётся, или так: прогнал, успокоился, а потом мимо проходил, приподнял зачем-то лампу и ахнул: она, тень, уже снова там. За столом, левую руку устроив на подоконник, а правую – на спинку стула, в расстёгнутом милицейском мундире сидит отец. Волосы у отца блестят – влажные и причёсаны – только что гребень костяной отложил на буфет. На ногах отца белые китайские валенки, пользуемся которыми в его отсутствие по очереди мы все и называем их тараями. Тёплые, лёгкие и уютные, жаль только, что на лыжи в них не встанешь – юксы не сходятся, – так широки тараи в основании. Если лежат, подсыхая, у печки и заняты лишь нагретым воздухом, спать в один из них забирается котёнок. Возле порога зябко и скукоженно покоится, обмякая и приспосабливаясь к теплу после мороза, заиндевевшая доха. Доха из собачьих шкур, сшитых суровой ниткой, без всякой подкладки. А это уже не по памяти, а по домыслу, из чужих рассказов, наверное, склеено, это – гипс: отец только что приехал, распряг коня, задал ему сена, накрыл попоной, затем вошёл в дом, умылся и теперь ждёт, когда мама разогреет ужин и приготовит на стол. Отец тих, потому что трезв, коли и был пьян, так за дорогу выветрилось. Бриться он будет завтра, а пока его щёки почти до самых глаз в пегой частокольной щетине. Иногда, в хмельном благодушии, такой вот щетиной, играясь, отец заласкивал меня до слёз: шоркая ею по моему лицу и больно сжимая голову, спрашивал: «Кого больше любишь, меня или мамку?» – на что ответ давно мне подсказал житейский опыт: «Баушку», – а какую, уже и не важно. На большой деревянной кровати стоит мальчик, укутанный в клетчатую суконную шаль, называемую у нас шотландкой. Под шалью газета и медовый компресс, мёд впитался в тело, газета хрустит. Мальчик испуганно смотрит на доху, тычет в её сторону пальцем и что-то бессвязно бормочет. Бессмысленно спросонья уставились на мальчика его разбуженные брат и сестра, как куры на насесте ночью, когда их ослепишь фонариком – так же. Кровать у детей общая: место сестры в изножье, и лоскутное одеяло одно на троих. Выходит из кухни мама, ставит на стол тарелку с пельменями или с супом, кладёт рядом ложку и говорит: «Соль в столе… Оставил бы её там, в сенях, свою доху, псиной тянет – не продохнёшь, или в баню бросил бы, – и, направляясь к мальчику: – Вечером ещё прыгался – не унять. Температура, смеряла, – под сорок». – «На улицу, наверное, в одной рубахе выскакивал… взял моду – всыпать надо», – говорит отец и начинает шумно есть. Мама в ответ: «Ты всё бы и всыпал». Мальчик этот, конечно, я, болезнь – простуда и очередное воспаление лёгких, картина снята в Каменске-Кемском, вывезена как трофей, затем забыта, а в данный момент восстановлена памятью и воображением.

А там же ещё, но позже:

С затупевшей тоской и смирением смотрю в окно на липнущий к стёклам оттепельный снег, на задорно играющих возле Сушихиной избы собак и детей, на скачущих весело по берёзе щеглов и синичек, рассеянно слышу, как такают новые – потому и слышу, что новые, потому и вздрагиваю каждый раз, когда вздумают бить – стенные часы, которые малое время спустя мы с братом разберём, а собрать не сумеем, чем очень «развеселим» отца и, бегая от него, развеселимся сами; слышу и то, как в привязанную за горло бутылку из переполненного корытца оконной рамы струится вода от растаявшей наледи, как поскрипывает на оси колесо самопряхи, посвистывает шпулька и шуршит по подолу маминой юбки юркое веретено. А потом – мамин голос. Так, издалека как будто. Будто и срок миновал немалый, пока звук до меня дошёл. От заделья не отрываясь, мама взглядывает на меня и говорит:

«Чё ж ты, парень бравый, пригорюнился, что головушку повесил? Про сон опять, никак, свой думаешь? Вот беда… Расскажи его кому-нибудь… мне или Кольче… Вон чё репья-то с этой пряжи – целый ворох, сколько пыли… Придут из школы, ты и расскажи. Он ведь и пристаёт к тебе поэтому… не в ту голову попадает, а попадёт куда надо – и отстанет. Спите-то вы рядом, он и ошибается… Не веришь? А всё так говорят, в народе знают. Послушай-ка вот присказку…» Не слышу присказку – уснул.

Маме, брату, сестре, даже отцу, согласись тот слушать, – кому угодно передал бы я тот сон, лишь бы с ним распрощаться, но как это было сделать? Слов и сейчас мне не найти – сном этим был кошмар, кошмар бесфабульный, гнетущий.

И там же, но ещё позже:

Вернувшись месяца через два в школу и увидев своего однопартника, хранившего моё место, спросил его:

«А почему ты ни разу не был на Сушихиной горе, Ося?»

Ося, набычившись, ответил:

«Санки ловчился мастерить. После школы пойдём, захватишь…»

«Снег сошёл почти. Какие санки!»

«Ну и чё что… смешной ты, зима последняя ли, чё ли!»

Уставившись на чёрную дыру в обоях, Иван сказал:

– Не память это, Ося, это – сон, – а после так: закурил и, щурясь от дыма, продолжил:

«Нынешнее сновидение мне не докучает, нет надобности особой от него избавляться, явилось туда, куда и намеревалось, ситуации редко случаются, когда оно могло бы заблудиться, а если и случаются, то всё равно предпочитает мою голову, но вот в чём беда: дубль его то и дело прокручивается перед глазами и мешает собраться с мыслями, только поэтому я и решаю, что так будет лучше, – перескажу сам себе сюжет ночного наваждения, а выполнить это не так уж сложно.

Занятия не на кафедре, а в Эрмитаже, что и в действительности, хоть и не часто, но случается. Гросс – в ладном сером костюме, аккуратен, подтянут, мал ростом, в противоречие своей фамилии, но не суетлив, так – как и наяву – азартно сверкая за толстыми линзами очков карими семитскими глазами, читает нам лекцию: скифский звериный стиль. Слушая его стройную, авторитетную речь, я отхожу от группы и следую вдоль экспонатов. Голос у Гросса басистый и громкий – внимания не напрягаю. Сворачиваю за колонну и останавливаюсь возле незастеклённой витрины. На этикетке легенда: «Золотой инструмент из кургана Куль-Оба. «Холм Пепла», – уважительно произносит Гросс, оказавшийся вдруг рядом. Смотрю и вижу, без удивления: на красном бархате лежит саксофон. Беру в руки, с восторгом чувствую вес, пытаюсь играть, а из его плавящегося на свету царских люстр устья выползает гибкая, чёрная, с искрящейся остью, похожая на маленькую пантеру со скифского украшения, кошка. «Гешмейдиг ви айне катце!» – кричит смотрительница, чем как бы и будит меня.

И вот в чём уверенность моя: сон вещий, пророчество его угадываю в том, что сбудется мечта кладоискателя – и рано или поздно отыщу я мифическую страну Биармию, – я уж и к богу их, биармаландцев, за позволением обратился, но молчит пока Йомали, не подаёт мне знак, видно, кару ещё за кощунство моё не обдумал, – затем покончу с археологией, как с полевой, так и с кабинетной, – таков мой залог для Йомали – от всех забот житейских отстранюсь, куплю саксофон и стану к душе его золотой или серебряной подъезжать, обольщу, обласкаю, обманом возьму, но умысел исполню, а уж, душой овладев, и приневолю – заставлю её пропеть мелодию, похожую на ту кошку, которая явилась ко мне во сне. Как я и говорил, масти эта кошка чёрной, ость с искрой, а цвет её глаз… но это уже смешно…»

И там, во дворе-колодце, шум фабрики заслонив, кто-то гулко захохотал.

«Этим, пожалуй, и закончу, – подумал Иван. – Но это уже сюда…» – другую взял тетрадь, открыл её и записал:

«Во дворе засмеялись. Смех знакомый – встречай гостей. Крикнут: “Валя!” – значит, ко мне. Пятый этаж – кому не лень без лифта тащиться впустую: войдут во двор, пролают – ночь-полночь – махну им рукой в окно, тогда уж и поднимутся. А “Валя” – это для жильцов, чтобы, разбуженные, проклинали не меня, Ваню, а какую-то там Валю. Дом наш конспиративный, с табличкой мраморной, с гвоздиками на ней, тут по традиции…»

Однако:

– Ва-ля!

I

Иван взял свитер, сказал:

– Пока, – вышел из комнаты, затем – из квартиры, ни той, ни другой дверью не хлопнув, спустился, залез рукой в почтовый ящик и вынул оттуда письмо.

«Город Ленинград, Набережная речки Карповки, номер дома 25, квартира номер 25, Несмелову Ивану Орестовичу, студенту».

Отец всегда так подробно, без сокращений, расписывает адрес, но только в клеточках, что на конверте, с неизменным постоянством вырисовывает усердно индекс Каменска-Кемского – обратной почты. Но – доходят. Пишет отец редко, раз в полгода, и письмами его, как правило, Иван обязан невесёлым каменским событиям. Всё весёлое и смешное, как считает отец, заслуживает устного, застольного пересказа. Письмо же, по его понятиям – документ, дело серьёзное. На конверте двумя стрелочками отец указывает предел: где и сколько отрывать, чтобы не повредить послание. Исписанный лист бумаги отец старательно складывает, ребром ладони разглаживает сгиб, всовывает в конверт, постучав о стол, смещает к краю, противоположному марке и адресу, и там фиксирует его капелькой канцелярского клея, после этого запечатывает, ещё раз проверяет, подставляя к свету лампочки или к окну, и, уж уверившись, наводит стрелочки. Так делал он, по крайней мере, раньше, когда писал письма своим сёстрам, а изменять привычкам не в его правилах. Ну и уж, что тут говорить, только по стрелочкам Иван конверт и разрывает.

«Писал тебе, нет ли, может, и так от кого уже известно. В декабре ещё, по мелкоснежью, – сообщает отец, – Чесноков Гриша отправился в тайгу белковать с бескурковкой, на предохранитель, наверное, не поставил, выпивши, видать, был, зацепился за сук, или так чё – споткнулся, и снёс себе вместе с шапкой весь затылок, нашли недели через две, и то ненароком натокались. Так и лежал ничком, потравленный не то птицей, не то соболями. Мелким кем-то – не росомахой. Сам порешился, наверное, грешить не на кого – ружьё при нём, патрон в стволе выхолощенный, ремень ружейный в руке зажат, коронка золотая – как отскочила, так во рту нетронута осталась. Какой варнак, дак тот ружьё бы прихватил, а не ружьё, дак нож или патронташ, из амуниции ли чё – пустым не ушёл бы, навидался я таких, норов их изучил. Бежали летом с зоны двое, но их словили вроде подле Ворожейки, в сентябре ещё. На поминках проезжие шофера леспромхозовские, помянувши Гришу, бичу Науму челюсть покорёжили и переносицу проломили, ходит теперь, гнусавит, как Нонка– сифиличка, и Гутя такая же, подружка Нонкина, новенькая у нас, не знаешь, наверно. До суда дело не докатилось, откупились коробкой одеколона, сами с Наумом и мировую выпили, а выпили – глаза вразнобой и закуролесили: смяли на кразе у Фанчика палисадник – осенью загораживал Осип, снесли журавля у колодца – век тихо в заулке отстоял – и напоследок избу у Дуси-сучки развернули мордой к завозне, на чём и угомонились, уснули до утра в кабине, как только не угорели, диву даюсь, хотя с такими-то как раз никогда никакой язвы и не случается, из воды сухими выходят, из огня – невредимыми. Целую зиму здесь горбатились – начальство ихнее так рассудило, чтоб лишнего шуму не подымать, – а жили у Дуси в бане, и Дуся с ними, и сын её там же, застудила, наверное, парня, дура, видел его в магазине – сопливит и кашляет – кого там, трёх лет нет, однако. А Дусе хоб хны, такое общежительство ей по нутру, отпускать мужиков не хотела. Ещё кто избу ей своротит, дак только рада будет. Меньшикова Семёна с аппендицитом в город увозили, вырезали, оставили там, в брюхе, то ли вату, то ли бинт, Марфа говорит: окурок, – но это вряд ли, хотя хрен их, коновалов, знат, я с ногой полежал, дак на них нагляделся. Умер Семён от заражения крови, девять дён как похоронили, а к Марфе Петро Алексеевич, Жердь-то, посватался, тоскливо одному куковать, бабы его стыдят, не все, правда, больше вдовые, а некоторые дак в поддержку: чё, мол, и сошлись бы, всё легче вдвоём-то, но Марфа отказала. Петро ведь меня лет на шесть, а то и на все семь, однако, старе, а Марфе и шестидесяти, наверное, нет. Вот все и новости. Серёдка мая, снегу ещё по пояс, запурхаешься, куда сунешься, и что за весна, скотину с завозен никто пока не выпускает, а сена у многих уже ни клочка, ни навильника, ездят на Медово, на Сосново да в Култык под Ялань, воруют в колхозе солому, ладно что колхоз далеко и ни одна душа оттуда не нагрянет – реки-то вскрылись, половодье, путь отрезан, да и, чё уж там, всё равно или сгорит, пал пойдёт, или сгниёт. Белки проходной нонче много было, кто на добрых ногах, тот и так её, без собак, брал. Марышев, хвастался, два десятка набил, не приврал если. Хотел было и сам, снарядился, как путний, до ельника доковылял, у могил постоял и назад – нет на ходули мои надёжи, завалюсь где, жди потом, когда и кто подберёт, да и людям – ищи меня после. А так по-старому всё вроде, особо и сообщить нечего, были чудеса, дак так кто расскажет, если надумаешь – приедешь. Полгода ничего, а тут Таисья, мать ваша, стала сильно сниться, тяжело, как будто манит. Осип привет велел передать, так что передаю, пока не забыл. Читал тут в «Известиях», что в Южной Корее, под американцами которая, тайфун пронёсся, народу, пишут, много перегибло, ущерб большой устроен. У нас далеко от моря, всё вроде и ладно. Ну, будь здоров, – пишет отец, – это основное, а остальное приложится».

– Будь здоров. Остальное приложится, – повторил вслух Иван, спрятал письмо в карман, вошёл в метро и, уж ступая на эскалатор, чуть было не оглянулся, чуть было не спросил: «Папа, есть у тебя пятачок?»

Приехав в аэропорт, на Илью он уже не злился, не был, как говорят в Каменске, на него в сердцах. Говорят в Каменске чуть иначе: «с ним в сердцах», – но суть не в этом. Сердиться долго Иван не может, порой и желание на то есть, и причина веская, понаслаждаться злостью в себе хочет, но не получается. Ехал Иван в автобусе и, глядя на убегающую дорогу, думал: «Так для меня обычно: после минутного конфликта с кем бы то ни было – с приятелем, – неприятелем, с прохожим или с продавцом – час или сутки, время определяет гнев – на подмостках театра, арендующего чуланчик в моей голове, разыгрывается пьеса в одном, но повторяющемся действии с двумя персонажами, где первое лицо – это я, второе – человек, обидевший меня или оскорбивший, чем и вызвавший в моём встревоженном мозгу весь этот концерт; причём жесты, мимика и монолог моего партнёра, соответствуя первоначальным, на всём протяжении пьесы остаются, как правило, неизменны, а мои, удаляясь от подлинного варианта – немого протеста или серии беспомощных заиканий – становятся умнее, острее и язвительнее, и так до середины спектакля, но после, к занавесу, происходят чудеса – стрелка перемагничивается и вместо Севера начинает указывать Юг, – я каюсь, винюсь и весь грех готов возложить на себя, а уж там, в гримёрной, тесной и душной, поджидает меня маленький, угрюмый священник автокефальной церкви моего духа, который выслушивает мою исповедь, вникает, раздражённо куксится и оглашает епитимью. Вот как для меня обычно, – думал в автобусе Иван, – смешное дело. А что ещё смешнее, так вот: вплоть до сердечного порыва – бежать и извиняться, – это тогда, когда перегоришь, конечно. Просто чиновник чеховский и только – ещё бы расстроиться, расхвораться и помереть. Так что родился я, слава Богу, в свою эпоху. За рефлексию не удавят, – думал Иван, – камнями за слюнтяйство не побьют. Осудят за безвольность, но не поколотят. А вот для гордой родовой или феодальной системы с их кодексом чести, когда жажду мести как факел следовало пронести сквозь годы, а то и век, а то и внукам её без ущерба передать, я бы не годился. Я бы не смог достойно отплатить за родича или за себя и был бы проклят. И справедливо, разумеется. Ибо око за око, зуб за зуб. Заповедь соответствия и баланса, предписанная нам тем, кто в экологии разбирался не меньше нашего. А иное – с подставленной щекой, с блаженством кротких да с победой зла добром, между которыми границу, как между тёплым и холодным воздухом, могу переступить, увидеть не могу – уж не юродство ли, не скоморошество? Чья воля, чей пример, какая сила, что так перекроило нас, переиначило – шальное солнце с игривым протуберанцем, Уроженец Вифлеема, флюиды Шакья-Муни, сквозящие с востока? Или виной всему те удила, которыми взнуздало бытие наше хилое сознание? Не знаю, вопрос мне не по уму, хоть он порой и «выглядывает в окно», да и голову над задачей ломать будто незачем – речь-то о результате, а результат известен».

Выслушав ещё в автобусе отповедь маленького угрюмого священника, согласившись с ним и выпроводив его из памяти, на пандус аэровокзала Иван ступил уже таким: с досадой только на себя, к Илье – без претензий. Более того: был теперь Иван ему благодарен. За то, что с его, пусть и невольной, помощью отвлёкся от писанины, побежавшей по ложному руслу, и к благу своему развеялся. Да и к тому же, что хитрить, вовсе не Илья был причиной раздражения, ещё и раздутого по дороге, а письмо от отца и прерванный утром телефонный разговор с Осей, который не даст ему покоя, пока не завершится, да, может быть, ещё и зелёная муха, залетевшая в окно. А Илья – тот под руку лишь подвернулся и пар посодействовал выпустить.

Раньше он приезжал сюда часто: когда тоска по Каменску, по близким, друзьям детства, по солнцу и иному ландшафту, по тайге и иным взаимоотношениям между людьми выметала из головы все мысли, и писанина стопорилась, когда от крепкого чая начинало тошнить, батон не лез сухомяткой в горло, а магазины были уже закрыты, тогда он и отправлялся в Пулково. Съедал на втором этаже в буфете котлету, по вкусу похожую на батон, выпивал кофе, напоминающий кофе, и, чувствуя праздник в желудке, спускался по лестнице. А около полуночи, когда объявляли регистрацию билетов и оформление багажа на рейс «Ленинград – Исленьск», не имея за душой ни билета, ни багажа, становился в очередь. Откройся он с этой блажью перед Ильей, тот непременно бы, захохотав, спросил: «Ну, старичок, и, что ли, кайф?» – он бы ответил: «Дурь глухая». Мнимая цель приближалась, срок самообольщения истекал, за ним стоящему настоящему пассажиру говорил, мол, отойдёт, но скоро будет, и через полчаса уже качался в поезде метро, уставившись в противоположное стекло вагона и воображая себя в тускло освещённом салоне летящего на восток самолёта, а взгляд свой – сфокусированным на стюардессе, любезно предлагающей ему напиток или карамель. Ну а представить – тут, грешным делом, воля наша – можно всё что угодно, вот он и представлял, будто родина его – край Исленьский – зверь этакий, распластавшийся поперёк страны, душой или позвоночником у него река Ислень, а сердце, разумеется, пуп ли – в Каменске. Лежит этот зверь на боку, будто нарочно от него отвернувшись, лежит, хвост откинув, а конец хвоста здесь, в Пулково, началом ориентира в аэрофлоте служит. Глупо, конечно, думает Иван, и честь для Исленьска не бог весть какая, если про хвост не забывать – где его начало, но внутренний цензор уж больно благодушен и редактор ленив да либерален, а пока сам с собой рассуждаешь, они и вовсе спят, а пока они спят, можно и сказать: потолкаешься в Пулково, послушаешь, пристроившись, чёкающих земляков, в лица их наглядишься и благо переживаешь после, будто родина тебя хвостом легонько коснулась, так что-то… вроде тургеневского дыма…

И трудно бывает нарушить раз заведённый порядок, установленный тобой или продиктованный когда-то обстоятельствами, если, конечно, это не тоталитарное принуждение: проснулся, например, встал, зубы щёткой поскрёб, чай выпил – и попробуй после этого, курильщик заядлый, папиросу не выкурить. Вот и сейчас, не нарушая уже привычной для него последовательности действий, Иван съел котлету, выпил кофе и подался вниз. Ещё спускаясь по лестнице и думая о ней как о предметном знаке, а заодно заботясь и о том, как время скоротать, услышал он, что объявили «его» рейс, но к очереди сразу примыкать не стал – повременил в наблюдении: чем длиннее очередь, тем дольше кайф, так в его случае, – затем пристроился и начал вживаться в образ: ну, вот, дождался, причин технических не возникнет, Ислень туманом не разразится, туман от неба Исленьск не скроет, часов через шесть, глядишь, и… тьпу!.. хоть всё бросай и улетай. Стал озираться, чтобы поостыть. Перед Иваном – пассажир. Ноги у пассажира тонкие, худые, ме́ста в джинсах ещё на пару таких; туфли – тупоносые, с фабричной прозеленью разводов – на высоких, самопально подточенных каблуках; пиджак коричневый из кожобмана, такая же кепочка с пуговкой – «кореш в отпуску», тип нередкий, с мая по сентябрь на любом вокзале можно встретить. И подумал Иван мельком: «Либо тельняшка под пиджаком, либо рубаха с рекламой спорта», – и забыл про него, про тонконогого. Очередь на ум пала, сравнилась с часами песочными и отбыла восвояси, а то и в другую распахнутую голову. Туристы, альпинисты, геологи, земляки Ивана и те, что к землякам его в гости летят, кто рукой, кто ногой багаж перед собой двигают, посмеиваются, поплакивают, с провожающими, у кого они есть, целуются – обыденно. Тут и там, что на Мурманск, думает Иван, командировочные толкутся, их тоже угадать можно – по отчуждённости, по клади ручной – вроде банной – и ещё по каким-то признакам, с ходу которые и не выделишь. И очередь к концу, и время кайфа к пределу, когда повернулся к Ивану пассажир, им отмеченный, и сказал:

– Борода, отойду, скоро буду.

«Тельняшка», – подумал Иван, на уши пассажира глядя. Уши его и сказали Ивану сразу так: «Степан». Без мочек они у него, треугольные, будто ромб рассекли пополам – с угла на угол, половинки слегка согнули, чтобы звук не отскакивал, и к голове приладили. Закрой владелец их волосами, прижми их кепкой, они не проболтались бы. Так Стёпа изменился, а оттого и подумать можно, будто Стёпины уши присвоил другой человек. Или поносить на время взял. Или совсем уж худо: в карты навечно выиграл. Опознал Иван по ушам Стёпу и теперь следит за ним искоса: процокал Стёпа подковками через зал, потоптался возле киоска журнального, к лестнице отошёл и, джинсы локтями подтянув, сел на картонный ящик, расписанный словом «Сони», именем страны, где родился и из которой прибыл, и ещё какими-то буквами, цифрами и иероглифами. Сел Стёпа, судя по всему, не на пять минут – туфли снял, ноги на них, как на педали, поставил и кепку о стену на глаза сместил – то ли вздремнуть собрался, то ли видеть никого не хочет – не вода ток людской, раздражает. По-своему, конечно, рассудил Иван выходку Стёпину с очередью на Исленьский рейс. Ему и самому, кстати, если удирать, так в самую пору. Повернулся к девушке, приоткрыл было рот, но на этот раз и врать не пришлось – близоруко прищурившись, растянув пальцами веки, обо всём забыла девушка – на живых голубей в фонаре пялится. Распрощался Иван с ностальгической иллюзией и вышел из игры. А после этого так: вряд ли и осознавал, что делает, направился к Стёпе, думая: «Не узнал сразу, может, и теперь не узнает – с бородой он меня не видел? – не видел, да и времени прошло немало, а узнает, так и «хрен с ём», как говорит Фанчик. Приблизился. Не мудрил, встал перед Стёпой и говорит самое что ни на есть простое:

– Закурить не будет? – и головой, как сова, вокруг – как бы в оправдание: мол, извини, но ты один тут такой, свойский, у кого ещё спросишь.

– Без фильтра, – говорит Стёпа и, видимо, уловив в голосе Ивана что-то – суетное, возможно, – подбородком так: только не юли, мол, не надо, и без этого дал бы.

Говорит Иван:

– Угу, – и смотрит.

С ящика не поднимаясь, вынул Стёпа из кармана толстый плексигласовый портсигар со стереокартинкой на крышке – японка подмигивающая – клацнув кнопкой, раскрыл его и протянул Ивану. А тот вытягивает из-под резинки сигарету, разглядывает Стёпу исподтишка и спрашивает:

– В Исленьск?

– Нет, – отвечает Стёпа, – в другую сторону. В Киев. – Кепку при помощи стены чуть-чуть приподнял, из-под козырька глянул и говорит:

– А ты?

– Я?.. Никуда, – говорит Иван. – А-а, провожал… – сказал и кивнул, дескать, спасибо и ещё, мол, раз: извини. Вышел на пандус и думает: «Ну и ну, ну и Стёпа, сам себя лет на десять старше, и голос совсем не тот, не Стёпин… то ли поддаёт крепко, то ли горло застужено?»

Ночь уже. Светлая, не парна́я, но тёплая. Слева над горизонтом розово-охристый след самолёта, справа – чёрный. В небе единственная звезда. Нет ей названия у Ивана. Все звёзды для него тёзки: «Звезда» – одно им родовое имя; хотя нет, существует такая, имя и место на небосводе которой помнит, – Полярная. «У отца уже утро. Встал. Ходит… или на солнце с кровати смотрит… свет рассеян из-за шторки». Тесно от тепла в свитере. Снял его. Рукава завязал на поясе. Думает: «Наколка у Стёпы на пальцах – “перстенёк” и “звёздочка”, и буква “А” на мизинце…»

И Стёпа появился, помял сигарету, сплюнул в урну и говорит:

– Разреши, – прикурил и затянулся с придыхом, будто пробыл минуту под водой и вынырнул, по воздуху стосковавшись.

И ситуация такова: сигарету, что курит, стрельнул Иван у Стёпы, а потому, считает Иван, вроде как и молчать неприлично. И говорит:

– В отпуск? – говорит, что на ум пришло, то, что место ему подсказало. – Из отпуска?

– Нет, – говорит Стёпа, – живу под Киевом. Боярка, если слышал. – Смял о каблук сигарету, пальцем сбил её на асфальт, взглянул на Ивана коротко и говорит:

– Ну чё, какого хрена?!

– В смысле? – говорит Иван.

– В смысле, – говорит Стёпа. – Под шланг пилишь.

– Не понял, – говорит Иван.

– Не понял он, – говорит Стёпа. И тут же, без перехода: – Патрон я тогда перепутал. – Точно метил, бил сблизи, потому и попал: от дыма Иван откашлялся и говорит:

– А записка?

Но тот, Стёпа, будто переиграл на очко и ведёт:

– Пыж? – говорит Стёпа и усмехается: и ни зубов двух передних, ни фикс вместо них – паз удобный для сигареты, им, когда курит, Степан и пользуется – сигарету в него вставляет, словно ружьё в рогатину, – целиться ловчее.

– Да, – говорит Иван.

А Стёпа – себе, друг ли у него есть, другу часто твердит об этом, жене ли – говорит как давно готовое:

– Письма она мне вернула, сидел пыжи из них делал, хотел утром за рябчиками сходить, а потом… то да сё, мать там ещё что-то… второпях собирался, сунул в карман и не посмотрел, а в клубе… – Или так тут сбился, или фразу свою фасованную по-иному перед новым собеседником вдруг услышал, но осекся и счёт Ивану как бы помог сравнять: – Дробь… пятый номер, а думал бы, так… Ты же не следак, чё мне кнокать.

– Ладно, – говорит Иван, – теперь уже всё равно… не изменишь.

– Прыткий, аж завидно, – так только и ответил Стёпа.

Молчали, пока батальон романтиков напористых с гитарами, рюкзаками, палатками и с пристёгнутыми к рюкзакам котелками да сковородками в двери ломился, будто прямо тут, внутри Пулковского аэровокзала, они, романтики, и намерились разбить лагерь, пока дождь не пошёл или роса не выпала. Потом уже, когда гвалт поутих, когда последний рюкзак в двери протиснулся, Стёпа из пачки – и беломор уже – выбил папиросу, в пальцах татуированных её покрутил, дунул в гильзу и, прежде чем в паз папиросу сунуть, спрашивает:

– Как там мать, не знаешь?

– Не знаю, – говорит Иван, глаза под ладонью пряча, будто попало в них что-то или дымом их ест. – Тоже давно дома не был. Возьми спички. Ты извини, – говорит, – мне пора. Скоро метро закроют… дорого на такси.

– Не надо, – говорит Стёпа, – у меня зажигалка есть.

– А-а, – говорит Иван и ещё говорит: – Ну, я пошёл, – и пошёл.

А Стёпа вслед ему и чуть громче, чем до этого, и сипом ещё больше удивив:

– Тебе всё равно, а мне нет… Не говори, что видел… не хочу.

– Ладно, – говорит Иван. И руку, не оглядываясь, в знак обещания поднял, но тут же и обернулся. Сказал:

– Да, а под Киевом-то?.. Если что…

– Боярка, – говорит Стёпа. – Только тоже не говори.

– Я не про это, – говорит Иван. И кивнул на палец, где кольцо у Стёпы, не наколка, обручальное.

– А-а, – понял Стёпа. – Баба, – говорит. – На «химии» ещё горбатил, в Назарово… там познакомились. Практику проходила… а так – хохлушка.

– Извини, – говорит Иван, – мне, на самом деле, пора. Счастливо. Может, ещё увидимся, – и себе уже, сквозь зубы: «Ты-то что, а? Ты-то что в прокуроры лезешь?» – и сел в автобус, и в автобусе уже: «Не память это, Ося, это – сон…» – и несколько позже: «В этом автобусе характерный шум – разговор прилетевших, встретивших и проводивших – это если отсюда, а когда сюда – улетающих, провожающих и встречающих. Попав с налёту, не посмотрев на номер, угадать можно сразу: маршрут “39”. А если вот писать о том, я написал бы, наверное, так»:

После укрупнения колхозов и изуверских постановлений против частного хозяйства, благодаря которым воем выли в деревнях не только бабы, но и мужики, было это, для меня по крайней мере, самой памятной сельскохозяйственной акцией: из обнищавшего Поволжья в шестидесятые годы к нам в Сибирь стали тысячами переселять чувашей и марийцев и наполнять ими пустующие, осиротевшие после укрупнения деревенские избы. В Каменск привезли семей сорок – с безлюдными домами в селе были к тому времени уже целые улицы – и специально для поселенцев от соседнего колхоза организовали в Каменске бригаду, тут же и окрещённую в «Чувмарбичхоз». Взрослые иммигранты заготавливали для колхозного скота корма – сено, силос и веники крапивные да берёзовые на чёрный коровий день – а дети их маялись в нашей школе, успехами поначалу не отличались – быстро, правда, подтянулись, кое-кто и в отличники вышел, – по-русски говорили неважно, бить их мы, как помню, не били, но устно подзуживали, и самым ходовым прозвищем, кроме прочих, индивидуальных, которых редко кто избегает в детстве, было у нас для них такое: «марийская морда», изредка заменяемое на «марийскую асесер», – то и другое у них же мы и переняли – так, ссорясь, называли они друг друга. Жили в Каменске и эстонцы, и немцы, и литовцы, и латыши, и поляки, и татары, кто только ни жил, до́ма, между собой, если было с кем, говорили они на родном, но в общественных местах и на вольной улице государственным языком в Каменске оставался русский. А тут вдруг Вавилон тебе, да и только, понятен лишь мат – наше имперское эсперанто. Лет через пять – через шесть всё вошло в надлежащий порядок: бо́льшая часть аграрных кочевников вернулась на родину, меньшая – перебежала в ближайшие города – Елисейск и Милюково, где и опролетарилась, а оставшиеся, утратив этнический облик, либо сбичевались, либо обзавелись хозяйством и стали прозываться своими собственными именами. Про «морды марийские» забыли все: и они, и мы – ассимиляция в Сибири, как и в соседнем Китае, если верить путешественникам, скора и необратима. Приткнулась в Каменске и Фаня Углёва с маленьким сыном Стёпой. Участь её была вдовьей – сбежал муж в дороге, так, и на скарб, и на сына наплевав, с концами канул, – и замахнуться на обратный путь могла только на словах: «Завтра, пилять, всё разбросаю и к такая матери!» Бригада, созданная для них или для ветра, распалась, Фаня устроилась в клуб уборщицей, сменив там шумную немую Флору, и стала шиковать с тех пор на ежемесячный заработок в тридцать или в сорок рублей, а радость дней аванса и получки закрепляя в памяти своей и соседей «красенькой» или «чекушкой». А год назад, писал отец, обедая и заодно через окно ругаясь с соседкой, поперхнулась Фаня, задохнулась и умерла.

И вот, когда я сатанел в академотпуске, жил у родителей и иждивенчество своё стушёвывал работой в дорстрое, разглаживая на грейдере Старо-Милюковский тракт, Стёпа уже закончил девятый класс, готовился поехать в Чёрногорск, чтобы через какое-то время вернуться в Каменск киномехаником, а пока очень крепко дружил с одноклассницей своей, моей соседкой, Аней Ма, дочкой китайца, моего тёзки, Вани, и уроженки каменской Насти, ныне уже покойных. И вот что, если про Аню: была Аня рослой, красивой, уже тогда совсем взрослой, по виду, девушкой, и её полумандаринчатая миловидность, матовый цвет лица и ранняя телесная зрелость действовали на ребят по-разному: одни отдалились, утратив вдруг с ней общий язык, другие, ещё недавно и в упор её не замечавшие, напротив, расправив гребешки, стали крутиться петушками возле, в чём и я, втихую и по-соседски, задумал поспеть, но, проводив как-то Аню после танцев до ворот и услышав от неё, младше меня всего-то лет на пять, на шесть: «Дядя Ваня, не надо», – пыл поумерил, надежду у ворот, однако, не оставил. А ещё:

Жила в Каменске Маша Кривая с сыном Сашкой. Фамилия у них была Сушаковы, но так их мало кто называл, разве что педагоги, и то лишь очно. Маша косила глазом, а потому и была отродясь «Кривой», у людей в этом слове никакой злобы, как о погоде, у Маши, как на погоду, никакой на то обиды. Ну а сын уж по матери, как водится, да по изъяну речевому: Сафа Кривомафын – и всё тут, хоть раскались и тресни. Был у Маши ещё один сын, от военнопленного, Гриша, жили они на другом краю села, а поэтому я его и не знал, поэтому его и не помню, помню одно лишь: паренёк идёт, а мы кричим ему: «Власовец!» Рассказывали, что наняли его как-то во время сенокоса соседи с ребёнком понянчиться. Вернулись с покоса, отпустили Гришу, а после хватились: пятидесятирублёвки под скатертью нет. Сумма невелика, конечно, по-новому – пятёрка, но тогда и такие деньги мало у кого заводились, а заводились, так не от ветру, а через горб, а оттого и отношение к «копеечке» было иное, ибо воистину: всё относительно. Подняли соседи шум до небес, безответной Маше скандал закатили публичный, сраму на неё навесили – втроём не унести, а часом позже сунулся хозяин в пиджак и обнаружил в кармане пропажу. Совести и воли хватило, пришли к Маше, извинились, перед людьми её обелили, но поздно – вороны помогли найти Гришу, всплыл парень неделю спустя со дна кемского. Большой, говорят, уже был, лет двенадцати. А то, что с Сафой у нас отец общий, это я узнал уж потом. Я спросил: «Как?» – а мама ответила: «Как, как. Да просто. Развозила Маша на лошади почту по деревням, почта-то раньше на всю округу только здесь да в Ялани была, и отец ваш, тот тоже всё в дороге, дома не бывал, вот и получалось, что часто оказывался с ней, с Машей, в одних санях или в телеге… ну да чё старое ворошить, вспомнил дурно – осудил, а судить – наше ли дело… ей, Маше, тоже пришлось, всю жизнь из дегтярных штанов не вылазила». Трудно мне представить, да и, вспоминая маму, представить больно отца Синдбадом или Казановой, но грех был, и свидетельствовал тому не один Сафа – всех собрать, так мест в избе, чтоб рассадить, не хватит. Многим отец подарил жизнь. И я не в осуждение: жизнь подарил – не смерть же.

Снег в том году выпал первого сентября, провалялся на земле под дурную погоду сутки, назавтра сошёл бесследно и не являлся затем в Каменск до самого ноября. Держалось сухо – поначалу тепло, потом холодно. Тракт мой зацементировался, строгать его грейдером было бессмысленно, что и начальство понимало, а потому напрасно нас и не гоняло. Днями просиживал я в доротделовской конторе, писал для дистанции соцобязательства, паклевал ради передышки стены гаража – каждую осень паклевать приходилось, так как весной вся пакля из пазов оказывалась в гнёздах у ворон, сорок и воробьёв, – но большее время проигрывал в «очко» с наезжающим из Елисейска дорожным мастером, за что соответственно выигрышам или проигрышам и получал по им же заполненным нарядам. Мастер, как говорил он сам, летал когда-то пилотом на «ТУ», потом отсидел за убийство тёщи («довела»), был изгнан из авиации и назад не принят, работал дворником, кочегаром, пожарным, слесарем – кем только ни работал, а достиг всё же мастерства, и не только в дорожном деле, но и в картёжном, так что получал по нарядам я вроде много, а домой приносил с гулькин нос. Другие же биографию мастера освещают иначе: закончив во время войны ФЗУ, работал он стрелочником, залез однажды на берёзу, чтобы раньше увидеть проходящий поезд, увидел, прыгнул и зацепился ватником, курткой и ремнём за обрубленный, торчащий фигой сук, а пока пуговицы и ремень расстёгивал, пока из шлевок тугих, болтаясь на весу, его вырывал, состав проскочил и где-то неподалёку с другим встретился… Но дело не в этом и речь не о том.

Срок пришёл… или так тут: истёк срок. Стёпа, оставив Аню на попечение другу Сафе, уехал в Черногорск познавать секреты киноаппарата, как с ним управляться, а Сафа и Аня среди прочих – в Полоусно, в интернат, чтобы начать и закончить десятый класс. А уж дальше вот как: на каникулы в ноябре Аня и Сафа вернулись влюблёнными – Аня в Сафу, Сафа в Аню – и удивляться тут, полагаю, особенно нечему: оба видные – как он, так и она. Прилетел на праздник и Степан, про дела свои сердечные кем-то уже осведомлённый. Ситуация, казалось бы, ординарная, но в Каменске тогда об этом только мужики, пожалуй, да собаки не судачили – первые по своей чёрствости, вторые по занятости: свадеб был у них сезон. Да и что уж там, все ж на виду…

А за год до этого, после какого-то кульпросветного училища в Исленьске назначился к нам завклубом Серёжа Зарх. Я маялся, на что свои имел причины, Серёжа, по городу тоскуя, томился от скуки и безделья «в такой глуши», и слабой утехой для нас служила совместная пьянка, тихая и унылая – так мне сейчас кажется, тогда же представлялась бесшабашно удалой, с развесёлым по пакости похмельем. У подвыпившего Серёжи и возникла мысль сыграть в клубе пьесу. И вот что мы: искали, искали в клубной библиотеке что-нибудь подходящее, но ничего, кроме «Чайки» и «Любови Яровой», тут же нами отвергнутых, не нашли и сами написали за две ночи драму. В каком-то таёжном, согласно сюжету, посёлке живёт молодая, красивая, естественно, баба, а муж у неё парень крутой и сидит то ли за грабёж, то ли за хулиганство. Муж сидит, баба сохнет, время, отмечаясь у чтеца за кулисой, идёт, и тут, как на грех, заезжают в посёлок геологи. Работа работой, а жизнь есть жизнь – и у одного из геологов намечается с героиней роман. Ну а однажды, хмурой, естественно, ночью, в проливной, разумеется, дождь в облитой из бачка водой плащ-накидке возвращается отсидевший, но лучше – сбежавший муж. С ходу, с порога, возникают разборки, баба не знает, что делать, сердце её половинится между верностью и любовью и чем-то ещё, а муж выходит в сени, берёт там свой старый бандитский обрез и решает судьбу, а заодно и сюжет очень просто: убивает геолога, а затем и жену. Ничем другим, решили мы, народ наш не прошибёшь, тем более накануне праздника или в исход его. Роли, как режиссёр-профессионал, распределил Серёжа. Мужа играть согласился Стёпа, геолога – Сафа, а Аню, с её почти китайским, то есть почти театральным лицом и с её стеснительностью, мы кое-как уговорили исполнить роль злополучной бабы. Претенденток на эту роль было много, но по нашему замыслу выходило так: женой таёжного бича-хулигана могла быть только якутка, бурятка или остячка – женщина с эпикантусом («узкоглазая») и не иначе, иначе никто в Каменске и не захотел бы поверить в любовь геолога – избаловало и развратило вкусы каменцев киноискусство, глубоко копнувшее в таёжной тематике. Подспудно, конечно, сказалась и ситуация… тут про то, о чём молчали мужики лишь да собаки. Желающих порезвиться на сцене оказалось немало, и Серёжа, уже без меня, вставлял в пьесу «эпизодических» героев с репликами вроде: «Геологи приехали, в клуб сёдня пойдёшь?!» Три дня тренировались, разучивая текст. Шестого ноября генерально прорепетировали: в финале Стёпа бабахал из настоящего обреза вставленным в холостой патрон капсюлем. Сафа, схватившись за грудь, не жалея белой рубашки, выжимал из насыпанной в карман брусники сок, медленно съезжал со стула и растягивался на полу, а с женой бандюга расправлялся уже за занавесом с выключенным в зале и на сцене светом – громкая, лагерная, свободная от цензуры, брань, заключительная фраза: «Ах, ты так, лярва, тебе его жалко, а я-то думал!.. Ладно, мне, сука, нечего терять!» – и выстрел.

Седьмого ноября из соседнего сельсовета прикатил какой-то дядька, уполномоченный райкомом зачитать каменцам торжественную речь о великой Русской революции. Дядька, то и дело поглядывая на часы, бубнил какую-то ни ему, ни кому другому в зале не нужную нудь, а на сцену, удерживаемый женой, рвался подвыпивший Василий Казимирович Плисовский, бывший военврач, тогда уже как бы на пенсии, и кричал: «Кончай травить пустое! Мышь бумажная! Слышали! Да здравствует пятьдесят восьмая!» А с места вторил ему эстонец Мандрий, тоже бывший, но не врач, а фельдшер, практиковавший когда-то в буржуазной Эстонии, в трезвом состоянии самый тихий человек в Каменске, и кто-то ещё, видно не было, а по голосу из фойе, откуда я нет-нет да поглядывал на это таинство, узнать было трудно. Дядька обиделся или сделал обиженный вид – что скорее всего, ведь тоже человек, и вряд ли без семьи, поджидающей его дома, – собрал сурово недочитанные бумаги, оделся прямо на сцене, сердито оглядывая хохочущий зал, прошёл с достоинством между рядами, кивнул шофёру и уехал. А в клубе, как затравка к спектаклю, начался маленький концерт. Серёжа пилил на баяне, а девушки, разбредаясь сильными, окрепшими на чистом воздухе и парном молоке голосами, глушили зал песней: «Рисует узоры мороз на оконном стекле…»

Доиграв партию в бильярд, я подался домой, решив, что посплю до танцев, а после приду и помогу Серёже выпить бутылку водки, припрятанную нами во время напряжённого творчества. Валил снег, валил так, будто старался восполнить упущенное. Редкие уцелевшие от мальчишеских рогаток фонари, и те лишь поблизости заметишь, другие, на дальних улицах, и не увидишь, да и нужды в том особой нет – радует темень и тихая снежная кутерьма. По дороге я и вспомнил случай, вспомнил и понял так, как следовало понимать, то, что кричал Плисовский, понял и расхохотался, напугав собаку. Собака свернула с дорожки, увязла в снегу и сидела, не двигаясь, пока я не прошёл и зримо для собаки не исчез.

Был я тогда и не учеником ещё даже. Помню, отец приехал из Елисейска, поел и уселся поближе к окну перечитывать накопившиеся без него газеты. Я тут же, напротив, лепил что-то из пластилина – пушки, танки, наверное, солдат и самолёты. День был воскресный и солнечный, это я почему-то точно помню, а время года какое было, запамятовал. И вдруг: повернулся отец к окну, сдвинул на лоб очки, постучал в стекло и позвал кого-то: «Зайди-ка!» – затем отложил газету, встал и вышел в другую комнату. Вскоре в дверях появился Василий Казимирович, мужик крупный, под матицу, а тогда и вовсе мне казавшийся великаном сказочным. Был у меня приятель Охра, так вот он всех уверял, что Плисовский и есть тот самый милиционер дядя Стёпа, сбежавший на заработки из Москвы в Каменск, а заодно и имя сменивший, чтобы брошенная им в столице маленькая, злая, похожая на Панночку Рашпиль, жена его не отыскала и алименты не затребовала – «точно, сгнить мне, баушка сказала». Не знали мы ещё тогда, что дядя Стёпа родной брат нашего государственного гимна, что такой человек не способен бросить жену и сбежать из Москвы, а потому и верили. Сам Охра в свои фантазии верил не меньше нашего. Верит, наверное, и до сих пор. Ведь как оно: своё враньё с годами превращается в такую правду, опровергнуть которую и сил не найти. Ну а Плисовский вошёл тогда в избу, в дверях переломившись вдвое, и говорит мне: «Лепишь. Ваятель, в душу-болт». – «Да так», – отвечаю. «Лепи, лепи, боец, мои тоже всё лепят, – говорит Плисовский, – весь стол устряпали, все стены залепили, им в радость и мамке работёнка, а у меня руки до ремня не доходят. Всё жду, до потолка когда доберутся». А я про ремень услышал да, думая, что и отец мой глух, но только на одно ухо, для него, для отца, будто и говорю громче: «Да я так, последний, наверное, раз». – «Лепи, лепи, – говорит Плисовский, – я знал одного лепилу, важный в Москве человек…» Вышел отец с планшеткой, достал из неё лист плотной бумаги и протянул его гостю. «Что это? – спрашивает Василий Казимирович. – Подписывать не буду», – смеётся. «Читай, если читать не разучился», – говорит отец. Василий Казимирович прочитал, перевернул лист – там чисто, перечитал ещё раз, осел на стул, отцом подставленный вовремя, обмяк и с минуту оставался немым, уставившись на огромные сапоги свои, про которые Охра, кстати, тоже что-то рассказывал, что вот, не восстановлю, а потом расплакался вдруг, лица не пряча, чем и привёл меня в оторопь. «Вот чёрт, – подумал я, богатыря жалея, – жена старая, что ли, разыскала?» Потрясся Плисовский телом, волнуя пол, затем вскочил со стула и, саданувшись о притолоку, выбежал из избы, слова не обронив. А вечером заявился с двумя бутылками спирта. Пили они с отцом всю ночь, отец больше молчал и слушал, а Василий Казимирович, не давая нам – да и не только нам, а и соседям, наверное, нашим – уснуть, горланил: «Ну и Лысый! Сто лет ему, плешивому, жизни! Одумались наконец-то, в душу-болт!» – и про Съезд ещё что-то, про партконференцию, а что, теперь не припомню. Помню, что позже речь зашла о Сталине и о лагерях, тут и отец оживился. Спорили, спорили и разругались. А когда отец сказал: «Это ладно, тут я понимаю, но не зря же, что-то ведь да было, скотский род, ведь должно же было что-то быть, так ведь просто всех… ну не могли же!..» Василий Казимирович взметнулся из-за стола, сгрёб с полу табуретку и замахнулся ею на отца. И тот уже успел подняться, вцепился в другую ножку. Терпела, терпела табуретка и развалилась. Разломав её, мужики внезапно помирились, допили спирт и ушли. А уж снова мы их увидели утром на третий день. Был с ними выпивший, наверное, мало, потому и тихий пока Мандрий. Следом пришли ещё двое: муж с женой – оба физики из Ленинграда. За физиками – молодой, но уже бывший полковник. За полковником – ещё кто-то. И последним пришёл Вилюс Лаускас, бывший «брат лесной», удивлявший в Каменске всех тем, что ружья не вскинув, от бедра с телеги птицу влёт стрелял, а сохатого убивал с одной пули, хребёт тому перебивая, конкретно позвонок какой-то, а маток не трогал. Ну а ночью мы – я, брат, сестра и мама – разбудив Сушиху, пили с ней чай и благодарили её за приют. Спали мы на полу у печки, и, перед тем как уснуть, я спросил у мамы: «А чё это за бумаги?» – «Какие?» – переспросила мама. «А те, что папка Плисовскому, Мандрию и физикам вручил». – «Оправдания», – сказал брат. «Спите», – сказала мама. Тогда вот снова и приснился мне тот сон, который я и сейчас рассказать не сумею. Пришёл в себя я на подушке сидя. Мама вытерла с моего лица пот, успокоила и уложила меня под одеяло рядом с братом, а Сушиха, громко прихлёбывая из чашки, сказала: «Спи, парень, спи, ни свет ещё ни заря. Это от чая, – добавила Сушиха, – быват, когда перепьёшь, со мной, дак часто».

Вот что я вспомнил, отчего и захохотал, испугав собаку. Не годовщину Революции здравили мужики, а статью. «Политическую».

Пришёл домой, а дома никого – ушли родители на вечеринку, затеянную в складчину. Попил чаю, завалился на диван. Полистал журнал какой-то, братом оставленный, и уснул – тогда мне это ещё легко удавалось. А разбудил меня Зарх. Тянул он меня за свитер, смотрел мимо меня и севшим голосом бормотал: «Это мы, Ваня, это мы… никто не понял сначала, да ты проснись, проснись… а я оглох, очень громко, я оглох и смотрю, что не так что-то, не так, как должно… «геолог» не сполз со стула, а опрокинулся… это мы, Ваня, это мы…» – так бормотал Зарх. А я, помню, медленно просыпался, приходил в себя и думал: «От чая это, от чая. Бывает, когда перепьёшь».

Умер Сафа в больнице. В лёгком у него нашли пыж – обрывок письма, в котором Стёпа грозился кого-то убить. «Собаку, – сказал Стёпа на суде. – Я ей писал из Чёрногорска, что убью свою собаку, если она не поможет найти мне лису, лису я хотел подарить ей на воротник и на шапку». – «Не помню», – на суде сказала Аня. Сафа умер. Стёпа сел. А с Аней, с той так: весной следующего года в Бауманском саду города Елисейска – в сад этот с наступлением темноты ни один милиционер без напарника не заходит – изнасиловали Аню девять весёлых парней. Некоторых из них я знал, некоторые из них так в лагерях и прописались, а кое-кто из них остался там на вечное пребывание. Аню я больше не видел – брат Анин, Вася, увёз её куда-то на Ангару к материной сестре. Нравилась мне Аня, красивая была девочка, хоть и глаза у неё были голубые, а не зелёные. Ну а ту, припрятанную нами в библиотеке початую бутылку водки мы с Зархом допили, выпили и непочатую, купили и выпили тогда и ещё одну. А потом: лежал я на клубном студёном полу, смотрел в потолок на блики и думал о том, как смерть Сафы воспринял отец, – внешний вид у отца нечитаем, а Серёжа сидел возле печки с открытой дверцей, бросал в топку исписанные листы и громко да плохо поминал тех, кто их исписал. Пьяные были, пьяные, а обомлели, когда сам по себе рухнул вдруг занавес. Шнур, видать, перетёрся – так, пожалуй, просто, хотя минутой позже и сказал Серёжа тихо: «Мистика».

«Нет, – подумал Иван, – то ли иной язык нужен, то ли форма иная, а то басня какая-то получается», – и сделал шаг с эскалатора, проводил в преисподню ступеньку, на которой приехал и подумал о которой так, как о предметном знаке… И ещё подумал, пока к выходу шёл: «С границей что-то там не так, с границей между тёплым и холодным воздухом и уж, тем более, между добром и злом, и не почувствовать её нельзя и не увидеть, возможно только провести – и то условно, – а вот на это я и не способен. Хотя гроза – граница… или – молния? Да нет, конечно… что-то здесь не то». Юноусый, розоволикий милиционер, читая какой-то тонкий, вдвое смятый журнал, пропустил Ивана, взглядом не удостоив, и закрыл за ним дверь на задвижку. «Последний», – отметил себя Иван. И у милиционера, у того тоже, наверное, мелькнуло – могло мелькнуть – сквозь осознание читаемого текста слово такое: «Последний» – и, может, что-нибудь ещё, быть может: «Слава Богу», – или: «Наконец-то!»? И Иван подумал: «В Ялани, рассказывали, прошлой осенью. Два брата Горбуновы. Гоша и Витя. Попросил Гоша Витю помочь картошку ему докопать, пока снегом не завалило, а за помощь бутылку распить посулил. С картошкой управились, пошли к Гоше венец делу отметить. А Гошина жена бутылку спрятала и говорит: “Картошкой расплатимся, нечего пьянствовать, и без того не просыхаете”, – на что сам Гоша лишь плечами пожал. Сходил Витя домой, взял ружьё, вызвал брата и уложил его на крыльце. Зло? – подумал Иван. – Зло. А с картошкой помочь – дело доброе? Доброе. А граница где? Где провести её и как? Между чем и чем? Перед чем и чего после? И не нашлось, рассказывали, среди яланцев, поминавших Гошу, двух, чьи линии границ легли бы одна на другую, так, захмелев, начиркали: через Витю, через Гошу, через Гошину жену, а кто-то и через ружьё, через пьянку и через картошку: мол, не копай бы… ну а кто-то: да! и не расти б она, мол, тоже скажешь… А куда же и откуда, Господи?»

Кировский пуст, помыт, сияет с асфальта чем может, а может немногим – ни света в окнах, ни жизни в фонарях – ночь потому что белая. Рано уж что-то марафет навели. Хозяин проедет, решил Иван, или Гость ранний и важный ожидается: Романов, Потёмкин или чёрный монарх из Африки, за мутным, пуленепробиваемым стеклом машины-броневика толком которого и не разглядишь. Да так ли уж и надо, заключил Иван, а вот возможность для самоубийцы отменная: взял кирпич или палку, что под руку подвернётся, бросился эскорту наперерез и… похоронят за счёт государства или Красного Креста, если иначе, конечно, не произойдёт: сдадут как экспонат в Медицинскую академию, студенты скелет растащут, бегай потом, собирай, хлопочи перед Фёдоровым, Соловьёвым и Циолковским. Но разговор не об этом.

Кировский пуст. Минута удалась такая: ни машин, ни людей, кому, непонятно, и светофоры условия свои диктуют. Только там, на площади Щорса, два морячка на гитарах играют, играют, похоже, давно – гитары расстроены. А с ними, с гитаристами, так: про кавалергардов век недолгий допели – об этом сравнительно тихо, о порванном парусе завели – тут сколько духу есть. Дерут морячки глотки, кромсают струны, а три девочки в бескозырках пританцовывают и, заглядывая во все перспективы, высматривают что-то, может быть – такси, может быть – вечер прошедший. В «Янтарном» загостились, в чём заподозрил их Иван: в «Янтарном» часто морячки «ложатся в дрейф».

С шумом по воздуху, со светофором не считаясь, пересекли проспект утки. Успел Иван, вскинул двустволку мысленно, пальнул и снял влёт парочку, и уж сам себя будто обманул: нашёл подбитых, подобрал и не знает, что с ними делать – то ли суп сварить, то ли в духовку сунуть?..

Из садика, шурша кирпичной крошкой, выбежал недостающий в поющей компании морячок, показал Ивану в своей руке две сигареты, спросил: есть, нет? – перепрыгнул барьерную цепь, перелетел, едва касаясь асфальта, проспект и, подпевая: «Каюсь, каюсь, каюсь!» – затерялся в окутавших его тут же платьях. И не иначе как он, морячок, порывистостью своей вызвал воздух на подражание: очнулся, обернулся ветерком и мигом поменял местами уснувшие было запахи – дух, родившийся здесь, на Кировском, лишил возможности хоть ночь провести на родине и угнал неизвестно куда, а сюда приволок и рассыпал букет «Калевалы».

Иван подумал: «Что-то теперь уже нравится, волнует что-то, но в целом не люблю, лишь в частности, как нравятся порой волосы или руки, или привлекает, скажем, грудь у неприятной в общем женщины. Ну, или так: красавица, приятная по всем статьям, но твоё сердце не тревожит, а почему, казалось бы, да потому, что Верховная Распорядительная Комиссия, созданная в твоей голове с целью надзора за чувствами, не дремлет и, заведомо осведомлённая по тайным каналам о предстоящей встрече с ней, с красавицей, заботясь о тебе как государстве, ещё за миг до встречи выносит такое решение: там тебе нечего ловить – и под предлогом несовместимости лишает чувства восприимчивости. К старости Комиссия по ненадобности распускается, но…» – это, конечно, всё про город.

И снова лестница. И снова думает Иван о ней как о предметном знаке. И думает, что надо написать про сахар и, примерно, так:

В шкафу, в ситцевом мешочке, хранился у нас сахарин, есть который мама нам не позволяла, сберегая его для стряпни. И вот, как-то привёз отец из города пилёный сахар. Помню после этого: держит мама кусок на ладони, колет его узкой металлической ручкой ножа и раздаёт отщепы нам. Пей чай с ним как захочешь: вприкуску, впримочку или внакладку. А мама говорит: «У нас раньше чаёвничали вприглядку». Как это, как? «А так, – говорит мама, – над столом на нитке подвешивали сахарную глызку-голову, чай пили с мёдом, нужды в нём не было, а на глызку поглядывали – всем хватало». После застолья сахарную голову снимали, заворачивали в тряпицу и клали на дно сундука. Случалась приглядка по праздникам. Может быть, это было шуткой, может быть, было это байкой, рассказанной когда-то при маме стариками? Может быть. Ну а совсем недавно прочитал я о подобном в «Истории города Нью-Йорка» Ирвинга Вашингтона и теперь считаю, что быть могло такое и у нас, в Сибири, то есть, почему бы нет, ведь небо-то одно – и это очевидно. Но вот что к этому ещё:

Приятель мой Охра был в семье восьмым, самым младшим, как и я в своей, заскрёбышем. Во время обеда, завтрака или ужина рассаживались они вокруг огромного, на полприхожей, стола. Мать Охры ходила с кошелём сахарного песка, черпала его ложкой и перед каждым едоком насыпала прямо на столе маленькую горку – «муравейничек», как говорил Охра. Горки теснились так, что, несмотря на границы, воздвигнутые вилками, ложками, ломтями хлеба или просто ладонями, как крепостными стенами, стычек за столом избежать удавалось редко – только тогда, когда за пограничными делами зорко следил отец, разрешавший военные конфликты столярным деревянным молотком, который располагал во время трапезы у себя на коленях, и на лбу у Охры от которого ещё и сегодня пустует гнездо – часто гнездился, устроил прочно – вмятина. И я угадывал иногда к их обеду, завтраку или ужину, и меня усаживали всякий раз за стол. И передо мной насыпался холмик белоснежный, но что всего здесь удивительнее: даже он, Охра, на мой холмик не посягал, хотя ему сподручно было – был за столом всегда моим соседом.

И Иван подумал: «А там, с границей, что-то у меня не так. И Горбуновы братья… Авель и Каин. А может, написать про них, как об отце и сыне?.. И это было. Не годится… С толку сбивает Сирия Совальская?» – затем открыл дверь и вошёл в квартиру.

В его комнате спокойно, как всегда, но на этот раз уж очень громко – Эрик Клаптон рассказывает о том, что застрелил шерифа, рассказывает Илье, тот до таких историй сам не свой. На кухне скандалят Марина и Кирилл, соседи коммунальные. Обычный сценарий: протрубив вопль-отбой, Марина баррикадирует дверь своих покоев изнутри, а Кирилл, оставшись на ночь в коридоре и на осаду не осмеливаясь, как Рахметов, но не на гвоздях, а на осколках битой посуды, ложится спать возле плиты, как возле печки.

Илья одет и, на диване развалившись, Котом Чеширским улыбается.

Прошёл Иван к столику, выключил магнитофон и говорит:

– Глухой?.. На полную катушку… Похоть с ушей – как тук козлиный… Успел, спровадил – улыбаешься. Быстренько ты, по-петушиному.

– Проводил, а не спровадил, – отвечает Илья и смеётся, смеётся и говорит: – До лестничной площадки… Звать как, запомнил, старичок?

– Нет, не запомнил, – говорит Иван. – С первого раза не получается. Не таблица умножения.

– Так вроде просто, – говорит Илья. – Алиса. Страна чудес. Алиса. Лиса Алиса. Запиши… не на лбу, так на обоях. Жена же будущая, а не шлюшка привокзальная. И живёт, кстати, недалеко от тебя – на Зелениной. Большой. Две остановки на трамвае. Всё своё приданое на себе за день пешком перетаскаешь… можешь хоть завтра, можешь сегодня – упаковывайся, я посплю… Ты ей понравился, она – не против.

– Когда успел я ей понравиться? Ты ж меня только что не вытолкал, так торопился, – говорит Иван. И свитер снял. На спинку стула его бросил. – Так невтерпёж ей?

– Ей всё равно… Не в первый раз. Замуж – не под паровоз, – говорит Илья. – Ради тебя только.

– Ради тебя, – говорит Иван.

– Какая разница, – говорит Илья. – Если уж собралась валить, хоть доброе дело сделать – патриота осчастливить… Жених у неё в Нью-Йорке, жених ещё тот, конечно… муж её бывший, законный, кого-то обещал ей подослать… Лабух. Команда «Цапля»… слышал?.. была когда-то.

– Не слышал, – говорит Иван. – Чай будешь?

– Э-э-э, старичок, – говорит Илья, – значит, ты не слышал настоящего рока… Круче Хендрикса ковырял…

И тут вдруг странный финт ассоциации – внезапно вспомнилось Ивану:

Почти месяц держались морозы за пятьдесят, и первый день как сбавило. До сорока. Даже кажется, будто тепло, а шарф на лице – даже лишним. Охра и он идут на рыбкооповские конюшни ловить щеглов и чечёток – Витя Кругленький обещал дать за них, за живых, пороху, а порох, разумеется, им нужен позарез. За забором – больница. На заборе сидит, нахохлившись, воробей, сидит и не улетает. Охра подходит вплотную к забору, пугает птицу, но та не шелохнётся. Касается её палкой – камушком падает с забора птица. Вынув из снега, Охра вертит её в руках, затем бросает с размаху в стену конюховки, и то, что было когда-то воробьём, разлетается на осколки, как стеклянный флакончик. «Закоченел, – говорит Охра. – Дохлый». И чуть позже: ящик насторожили, подсыпали под него горстку овса, за угол протянули шпагат – стали ждать. «Сволочь большеротая, – бормочет Охра, имея в виду сороку, – без тебя, холера, тут никак». Сорока – та всё, конечно, сразу поняла, раскусила наш ловчий замысел и затрещала об этом на всю округу. «Как только глотку не застудит… А был бы порох, – сетует Охра, – только хвост от падлы бы остался». На больничном крыльце появляется мужчина. В медицинских халате и шапочке, видны под халатом петлички бордовые. Сдёргивает с лица марлевую повязку, спускается по ступенькам, подходит к забору и, осыпав иней, повисает на заборе по-детски руками. Глаза блестят – от слёз или на зимнем солнце. И вскоре утоптанным на крыльце снегом медсестра заскрипела, кукольно замерла и зачастила: «Виталий Евгеньевич! Виталий Евгеньевич! Всё ведь в порядке, всё нормально?!» – «Да, да», – помолчав и не оборачиваясь, отвечает мужчина, – всё нормально. Ещё бы», – и начинает не то хохотать, как плакать, не то плакать, как хохотать, и оседает на снег за забором. «Виталий Евгеньевич! Виталий Евгеньевич! Чай там простывает!» – кричит медсестра так, будто остынет чай у них там где-то – и мир рухнет. А Охра, за шпагат сердито дёрнув, ловушку обезвредил, льдинкою на морозе плюнул и говорит: «Айда отсюдова. Тут, с полудурками такими, не охота, а базар». И уже за рыбкооповскими дворами: – «Этот, в халате… В-Кишках-Ковыряло… Ихнему командиру заточку под рёбра лагерник загнал. Машину видишь вон? Второй день стоит. С радиатора воду слили… нагреют потом в лабораторке, заведут. Туда и обратно пока мотались, до городу, побоялись, не довезут, решили здесь пороть и штопать. Ну, это правильно, конечно. В больнице и ночевала нынче Зинка. Нормально, значит, вправду, раз орёт… Когда кто у них откинет кони, в обморок падает, если не сразу, то потом, как только вспомнит. Замуж кто бы дуру взял… да поскорее. У мамки в шкапу, где сахар, и в кармане всегда нашатырь наготове, под нос ей чтобы сунуть, тятя как-то раз чуть-чуть не сбулькал, думал – спирт… Поймать птичек, парень, необходимо – без пороха хреново. Надо на ток идти. Там, без шума-то, верней». Мать у Охры техничкой в больнице работала. А Зинка – медсестра – сестра его родная, старшая.

– Поже́нитесь, старичок, свадебку отпляшем, годик-другой перетолкаетесь, – говорит Илья, развеселившись, – потом заплатишь за развод, и по разным дырам разбежитесь: она – в Америку… Америка, Америка – томатный сок, Америка, Америка – говядины кусок… страна неслыханных возможностей… а ты – в её комнату. И алименты в валюте будешь ей пересылать… Коммуналка, правда, но конь-то дарёный… Старуха, внук её, закоренелый холостяк и пролетарий, молью поеденный со всех сторон, и ещё какой-то монстр, того не видел… кто ни придёт, всех в щель дверную проверяет, из своего логова… Так что придётся тебе, жених, хоть раз в неделю ночевать у Алисы… чтобы соседи к тебе привыкли и не донесли на вас, что вы в фиктиве… ты меня понял?

– Ночевать будешь ты, – говорит Иван. И спрашивает: – Чайник поставить?

– Так уж и быть, уговорил, ночевать буду я, чего только для приятеля ни сделаешь… Да! – говорит Илья. – Подружки наши квартиру сняли, тут же где-то, на Чкаловском. Недалеко. Люська не хвасталась?

– Нет, – говорит Иван. – Давно не видел. Курсовую вроде пишет. Чай, спрашиваю, будешь или нет?

– Какое совпадение, и Юлька тоже. Свою отдал, писал ещё на первом курсе… «Карл Маркс и историческая наука»… Сдувай, говорю, на здоровье… Не хочу я чаю, вина бы выпил, красного, сухого… Заехал тут: сидит, извилины сгибает… историк… почерк у меня, знаешь, Гросс только с лупой проверял… Не могу, говорит. Я уж думал, что опять… Опять, говорю, луна крови требует, а не часто ли – каждый месяц регулярно, откажи хоть раз ей, что ли… Отказываю, говорит… не ей, а тебе. Не рукоблудить же. Поехал к Анжелке, а к той жених из Выборга на побывку прибыл, назад не отправишь… И, как другие-то, искали бы… Один мой знакомый год уже снять не может, снял было, но побоялся: там на него пингвина оставляли – обувай да разувай его… в кроссовки… скользкий паркет – чтобы не падал… да на Фонтанку выводи каждый день, жди, пока он вволю наплещется… Их же самих нашли… Отдельная. С ванной, с телефоном. И всё удовольствие – тридцать рублей в месяц, ну не смешно ли. Хозяин на Север, говорят, умотал, за электричество и за квартиру просил вносить вовремя плату, кота сиамского с голоду не уморить и оргии дикие до его приезда не устраивать. Ох, старичок, повеселимся.

– Особенно ты, – говорит Иван. – Нет у меня ничего, кроме чая. Кофе был, да Гоша выпил…

– Слу-ушай! – говорит Илья. – Главное забыл… ещё и ты тут с разной чепухой… Гросса взяли. В Крестах уже, – приподнялся на локтях Илья. И продолжает: – Гоша там, говорят, уж как ни извивался… Я не пошёл. На допросах припугнули, что универ закончить не дадут, перетрусил, сказал, что вводил в очко ему, на суде – совесть, наверное, заела – заявил, что ничего такого не было… Вводил – не вводил… как в хороводе… с пёстрой Афродитой. Гросс-то – ладно – за удовольствие платить надо, ну а мне теперь что – где искать руководителя? С моей-то темой… И до защиты всего ничего. К Исаку сунулся – тот наотрез… нет, не получится, мол… на конференцию в Болгарию линяет… из-за Гросса наложил в штаны. Стра-а-ашно. А в июле подкатить уже должна невеста, – и с дивана встал Илья. Пересел на подоконник. И говорит: – Ох, и пыли у тебя!

– Фабрика рядом, – говорит Иван. – Коптит… Мне показалось, – говорит, – ты передумал.

– Ты о чём? – спрашивает Илья.

– О чём…

– Про мой отъезд?.. С какой бы стати?

– Жаль, – говорит Иван. – А папирос, что, не осталось?

– А ты, что, разве не купил?

– Нет.

– Молодец… А жаль кого?

– Что, не кого, – говорит Иван. – И, что, окурка никакого?

– Нет. Выбросил. На кухне, – говорит Илья, – в ведре помойном… Что тебе жаль?

– Что ты не передумал, – говорит Иван. – На кухню выходить пока опасно…

– Они давно уже дерутся… чуть ли не сразу, как ты убежал.

– А за диваном? – говорит Иван. Диван с места сдвинул, окурок отыскал, диван назад к стене придвинул. Закурил.

– Оставишь.

– Что тут оставлять?..

– Раз затянуться! – говорит Илья. И говорит: – Жить всё равно здесь не смогу.

– Жить надо как, а не где, – говорит Иван.

– Философ, – говорит Илья.

– А где ты сможешь?

– Прекрати!.. Тошнит. Да где угодно, – говорит Илья, – только не в этой… не в концлагере… Сам всё понимаешь. Копать Шумер, Месопотамию… меня кто, ты отсюда выпустишь?.. Включи магнитофон.

– Нет, уже поздно, – говорит Иван. – Ещё ли рано… На, – говорит, Илье окурок передав. – Там всё и без тебя давным-давно на десять раз, если не больше, перекопано.

– Ой, не смеши меня!.. Что, клумба, что ли?.. Перекопано, – говорит Илья. – Чайник поставь.

– Я предлагал – не захотел, теперь обойдёшься, – говорит Иван. – Туда не сунешься: и чайник – тот сметут с плиты. Марина в комнате, Кирилл уснёт – тогда. Жан-Жак же пишет…

– Да прекрати ты! Сколько можно… Жан-Жак, Жан-Жак… Достали с этим чёрномазым. Бедный, никто его там, питекантропа, не пожалеет. Конечно, чем ему была тут не житуха – все его поили, сердобольные, кормили, девки в постель к себе подкладывали, чтобы не замёрз один ненароком, гамадрил тропический. А там и на фиг никому не нужен. Что он вам дался?!

– А тебя там ждут, как будто, не дождутся…

– Ну вот и бота бегемота… опять двадцать пять. И ждут. Ты что, без Люськи отупел… кровь застоялась… Кто это так?

– Соседка. Кто… Тут больше некому…

– Запомнить надо… И я там никому не буду нужен – и прекрасно… Тут уж опёки – выше горла… А не убьёт она его?

– Не беспокойся.

– А вдруг?

– Тебе-то что?.. Не хоронить… Они – любя.

– Любя. Слоны, и те, пожалуй, тише любят… Так и прекрасно, что не нужен, и дела до меня там никому не будет никакого, и отлично, зато здесь каждый, начиная с детсада, в чужую душу, как в свою копилку, залезть старается… без мыла… Копай и копай, а это мне там обеспечено… Я ж говорил тебе про дядю?

– Да уж наслышан… Уши прожужжал.

– В любой архив, какой понадобился, к любому материалу доступ – пользуйся. Деньги на экспедицию – заявку только грамотно оформил, и вряд ли кто когда спросит фамилию мамы… что до замужества была.

– Ну а потом?

– А что потом?

А у Ивана в памяти – как от безделья – такой горшочек разом склеился:

Прежде чем сделаться грейдеристом, то есть, как шутил дорожный мастер, «пойти на повышение», обретался Иван в доротделе от яланской дистанции № 2 «на подхвате». Помогал в гараже тем, кому заняться было нечем. А когда отсутствовали и те, кому надо было помогать, тогда разъезжал по тракту на своём мотоцикле, выкапывал старые, подгнившие столбики, вкапывал свежие и прибивал к ним новые флуоресцентные знаки дорожной грамоты. Прежние были уже как решето. От пуль, конечно, и картечи. Чем не мишень? Дробь только краску с них сдирала. Трудился с Иваном в паре такой же, как он, «подхватчик». Кирсан Иванович Лебедь. Бывший кубанский казак, бывший махновец, бывший петлюровец, бывший зелёный, синий, белый и красный, бывший военнопленный, семидесятипятилетний дед, вырабатывающий себе пенсию, до которой так и не дотянул – смерть обскакала пенсию, ибо бегает налегке. Мотоцикла боялся Кирсан Иванович, иное ли что на уме держал, а поэтому и работал пешком по тракту. К каждому столбику, на каком бы расстоянии те ни находились один от другого, Кирсан Иванович, ликом похожий на Николая Васильевича Гоголя, а фигурой и походкой – на субтильного героя Чарли Чаплина, поспевать умудрялся вовремя. Подходил, дёргал рукой уже приколоченный Иваном знак, проверяя крепость и справляясь о его значении, щедро нахваливал сделанное и уже после вращался вокруг обнятой им оси, большущими, как у водолаза, башмаками трамбуя возле столба глину. И так оно обычно до обеда, а после вот как: отобедав, Иван ехал дальше, а Кирсан Иванович, кивнув на солнце и дождавшись попутки, отправлялся домой. Обед у них по длительности делился поровну с рабочим днём и ценился Иваном дорого. Умело Кирсан Иванович разводил небольшой костерок, устраивался около него удобней, съедал неизменные три яйца, сваренные вкрутую, и три шаньги, творожные или картофельные, запивал всё это чаем или ячменным кофе. Насытившись, вынимал засаленный кисет синего когда-то плюша, сворачивал «козью ножку», размером едва ли не с натуральную, раскуривал её от головни, отваливался на локоток, ноги строил башмак на башмак и, создав плотную дымовую завесу, отлетал в своё прошлое, разрешив напарнику кататься от хохота рядом, с риском угодить в костёр. Велись рассказы с серьёзным лицом, истории не имели счёту, но склеился горшочек вдруг из этой, эта и будет тут в пример.

«Двор, хлопец, – короб с верхом, охты-мохты. В хате – татарину негде присесть – небелью сплошь заставлено, и не какой-то там анбарною, а хоромной, заграничной. В огородишко камень забросил – неделя прошла, глянул, редька взошла. Ну а курей – тех батька мой семь сотен держал, куря к куре, как на подбор. Да оно, задумайся-ка, и не диво – родитель у них один, турецких кровей был кочет, янычар злонахрапистый. Что ты! Зверь! И кукарекал не по-нашему, с подвывом, будтобыч гимн хохляцкий или польский пел. Плешивый только, как бабья коленка, но боевой, за подмогой к соседу не бегал, сам управлялся – всё и штопором, как ни посмотришь. Хоть и горькая, но истина. Зорька грянет – глаза со сна разлепят, с насесту сорвутся, крыльями взмашут – станица в чох вся поголовно. Табак-то кто нюхал, тому ещё ничего, тому, кто не нюхал, тому, брат, беда… Митингом шумным сгоношатся, лозунги оскорбительные намалюють – и штурмом к нашей хате, словноча к Зимнему, на Измаил ли, оратора поязыкастей изберут, на капедру из бочки возведут, вилами в зад торопят, подбадривают по-всякому, тот, хочет или не хочет, речь толкает, глотку продувает: «Или вашим всем курям хана, или самим вам, Лебедям!» А батька – и глух был, как баня, и ядром турецким подкантуженный, и читать ни по какому не умел, и меня никогда не спрашивал – надумает, будто с почестями к нему как к гярою Крымской войны заявились станичники, кресты на грудь понацепляить, грудь колесом, прямо как петел наш турецкий, выгнет, из хаты инператором важно выступит и давай всем в пояс кланяться. Люди обескуражутся, оратора с капедры сдёрнут, изобьют, будтобыч сноп, измолотят и подадутся с митинга по домам. А вот курям как, хлопец, не судьба, так, охты-мохты, не судьба. Деникин, станицу нашу только занял, до единой всех поел, большой любитель был курятины, плешивым осеменителем – и тем не погнушался. Врангеля в гости зазвал и угостил им, плодоносцем, с клёцками. Курей, как уж сказал тебе, поел, а из пуха подушек заставил наделать, себе две оставил и по две приятелям своим разослал: Мамонтову, Краснову и Каледину. Трезвым последнего и не припомню. Всё с фуражкой набекрень, всё плоскуша со спиртом в планшетке булькает. Но армию свою, шельмец, на сухом режиме держал, как где какого под мухой заприметит, так шомпол в ход – и фарш из бойца… С пухом, значить, готовое дело, с пером ещё разобраться. Ординарцу поручил Деникин матрасину им, пером этим, набить, потом велит к себе адъютанта, тот тут как тут, в оглоблю по-белогвардейски вытянулся, руку к кондырю – и: гав, гав, гав! – слушаю, мол, ваше благосковородие. А Деникин ему и толкуить: «Приказ не приказ, Егор, но вот тебе поручение самой что ни на есть наимонаршей важности. Тюк вот тебе секретный – чтобыч он к вечеру же нынче был у Петлюры! К большевикам, смотри, не угоди с ним!» Сказано – сделано, исполнительный был Егор, не горе что и дурак, честно служил полководцу, верой, как говорится, и правдой – той-то уж и вовсе. А тому, Петлюре, уже все сведения донесла разведка: и о том, что да как, и о том, что кому. Осерчал до гнева Симон Васильевич, обиделся не в шутку, матрасину шашкой вспорол, Егора в дёгтю измазал, в пере его дарёном повалял и вытолкал вон из штаба: ступай теперь, мол, куда хошь, хошь к самим чертям-большевикам. А нынче цигарку кручу из газеты и читаю: там, на Кавказе где-то, снежного мужика кто-то встретил, а на снимок глянул – Егор и Егор. Он и есть. Такой – сутулый, долговязый и расцветкой под перо от курей наших… Но не про курей, хлопец, я, а про быка, – говорит Кирсан Иванович, дым изо рта тучей выпускает и шевелит угли в костерке таловым прутиком. И продолжает: – Шесть штук у нас их было, в одну пору, не порозень, но того здоровее, не помню, чтобыч где и когда видел. Кости в нём как кости, мясо на костях как мясо, а с поля припрётся, в стойло заходит – у кота в хате шерсть на загривке становится дыбом, и мыши по углам дохнуть. А тут, как в Сараеве случиться, в Болгарии ураган народился. Там бы ему и помереть, нет, паразит, до нас добрался. Всех разорил. И, охты-мохты, без разбору – где зажиточный, где босяк, где мужик, где хохол, а где казак – в небо всё зафинтилил сначала, затем в Кубань сверху швырнул – и скот, и людей, и хаты с расположенным в них скарбом. Что всплыло, то хоть и с драками, но поделили, а что утопло, то уж, хлопец, навсегда в ил засосало. И революции б не надо: всех уровняло. Хватился батька – а быка нема; пятеро тут, а шестого нет и, охты-мохты-перемохты, самого дорогого. И поревел же он, герой крымский, подрал на себе одёжку мокрую. А к месту подходим, смотрим: рогами в липу наш бесценный воткнут. Стихии упирался, как это после мы уж рассудили, а та чуйствуить, пустое дело с ним, с быком, тягаться, не Болгария, возьми да и отступись без всякого сигнала да поменяй стратегию на тактику. Вот наш придурок и вонзился, будтобыч пружина, сжали которую и отпустили. Ходили, ходили около, мозгами пошевеливали. Рубить липу – жалко: одна от поместья и осталась, и мёд уж шибко запахучий с неё пчёлы брали, от англичан за ним к нам приезжали, те уж какие привереды: без еспертизы хлебу не надкусят. Ломиком отодрать пытались – череп бычий трещит, словныч скворечник, ну и удумали рога под корень отпилить. Но не судьба кому, хлопец, так не судьба, с судьбою не поспоришь: как германцу двинуться, мне как на фронт засобираться, с неба, со стороны луны, метеорит сорвался и – метил будтобыч – порешил быка, только – яма, где стоял тот, а по краям её – хвост да башка насильственно комолая напротив – во как Боженькин посланец припечатал. Всё вот и думаю, в кого же целил-то? Ведь не в быка же – тот, как младенец, без греха был. Ну, тут на смерть вродебыч идти, наплевать на всё должно будтобыч, но на яму взгляну – сердце ёжиком. И мне-то жалко, ну а батька – тот и вовсе закручинился: ночь не спал, не спал другую, так-то, когда без горя, про кажен пустяк с надсадой думал – почему ветер дует? почему снег с неба падает? – ведь лёгкий; почему собака не мычит, а лает? Почему вошь мелкая, а слон большой? – с быком же этим, охты-мохты, приключилось как, всю бороду себе истерзал. На третью ночь – берёт фонарь, провизии на сутки, мешок рогожный да тесак поострее – и в яму. Жаркое, мол, хотябыч достану, пока не стухло. Так до сих пор известий, хлопец, никаких, так никакого, братец, сообщения…»

Согласно другой истории, так же вот на привале возле костерка поведанной спустя неделю или месяц, отец его, Иван Тарасович Лебедь, герой русско-японской войны, на старости лет будто задумался вдруг крепко о Боге, бросил всех и всё и, охты-мохты, пустился каликой перехожим ко Гробу Господню, в Турции, оголодав нестерпимо, поймал в саду паши или главного визиря павлина будто, удушил его, отеребил по-скорому и съел сырого и без соли, за что и брошен был в темницу, так из которой и не вышел, но письма длинные оттуда посылал семье, прочитать которые не мог никто в станице, даже писарь, так как набросаны были они будто бы по-турецки, – но не об этом тут, ибо история уже другая.

А месяцем позже, двумя ли, уже под осень, у костра, как и обычно, отобедав, направился Кирсан Иванович в сторону дома и шёл, пока не утомился, – попутки не было, а то подъехал бы – потом присел на обочину передохнуть, к сосне спиной прислонился, «козью ножку» свернул, закурил, в прошлое своё отлетел вместе с дымом, но назад не вернулся…

– Что ты несёшь? – говорит Илья. – Работать я там буду. Рабо-о-отать. Понял?.. Работать. А потом, и где бы я ни жил при этом, хоть в бочке, как бомж Диоген, потом не будет ничего, будет маразм, сплошной ма-разм, как у моей бабушки, буду по три часа просиживать в нужнике, не впуская туда других, вытирать, как она, попу пальцем, извини за подробность, бредить о вечном Израиле и писать дерьмом на стене слово «РЕАСЕ». Вот тебе и Бог, и ностальгия, и переоценка, и вся мура твоя та остальная, что ты к ним прилагаешь, полный набор из наших российских умников-дегенератов, оторвавшихся от титьки-родины, а к другой какой не присосавшихся… по импотентности своей… душевной и физической… да всякой, кроме «ля-ля-ля». Но что-то надо же успеть! Сколько ж болтать, и дело надо делать!..

– Ты не кричи! Раскипятился, – говорит Иван.

– Я не кричу! – говорит Илья. – Только не вижу разницы… Будто ты здесь кому-то нужен!.. Может, кому-то и понадобишься, чтобы в душе твоей «загадочной» поковыряться, любителей на это много! Что за детсад! О чём ты это? Не смешил бы. Из православия вас ловко вышибли, а к здравому смыслу не привели, так где-то между и болтаетесь.

– Я не про то, что кто-то где-то нужен кому-то, – говорит Иван. – Хотя и это… Дело в том, кто без чего не может… И пересел бы – штаны испачкаешь… уселся!

– Отстираются, – говорит Илья. – Лень протереть?

– Фабрика рядом, говорил же… С тряпочкой только и будешь бегать… не напротираешься.

– Знакомая черта… Не фаустовская натура… Рядом! – говорит Илья. – Но не в квартире же, Обломов. Теперь живи тут, как свинья… Что, без берёзок твоих, что ли? Да? Мне эти песни вот – по горло!

– Ладно.

– Я без работы не смогу… Чтобы без всяких там спецхранов, без спецпропусков и допусков и без другой подобной мутоты… наелся! Хватит. А если к тем опять баранам – про твои берёзки, то в этом смысле и Платон был гражданином не ахти каким, а Ксенофонт и того хуже, и Данте – тот всех уверял, что отечество для него везде, где он – тьфу! – может любоваться звёздами, работать и размышлять о высоких истинах, но не жертвуя при этом достоинством и не подвергаться позору. Съел, патриот?.. Ну, на здоровье! К тому же… если дети… прости меня… не здесь же их растить и воспитывать… да и рожать!..

– А где?

– Сказал бы где, да сам по тому месту соскучился… В стране свободной. Понял?

– Есть и такая? Уж не Шамбала ли?

– Есть, старичок. Есть. И не одна. Дурачком-то не прикидывайся, не юродствуй – плохо смотришься. К счастью, не все свихнулись на марксизме… Пусть там лесов, полей и рек не так уж много, зато дышать вольней – это уж точно.

– Ладно, не это… Разве это важно?

– А что? Что?! Важнее что? Другое что-то – не свобода? Знаешь, так просвети, не маринуй, обязан буду!

– Не знаю… вернее, знаю, но не знаю, как сказать…

– Вот, вот… Все вы, как собака… Спинным мозгом что-то чувствуете, а вместо того, чтобы чётко сформулировать, или скулите, хвостиком повиливая, или воете.

– Во всяком случае, не самоцель… Ты же историк.

– Так и что?

– И должен понимать, что эта самая свобода, какую ты в виду имеешь, не любит подолгу засиживаться на одном месте – то она в Афинах, то в Риме, то во Флоренции, то где-нибудь ещё, или одна, или с правами человека…

– На мой век хватит… Ну так и?..

– И до Китая доберётся.

– Не понял.

– И твои дети, ты же о них печёшься вроде больше, или внуки, так колесить за ней и будут, за твоей свободой? А смысл какой, если сюда же и придётся…

– О-ой, перестань, пожалуйста, вот этого не надо. Не надо песен, старичок. Во-первых, на то она, Земля, и круглая – самим Богом предусмотрено. Во-вторых, ни детей, ни внуков ещё нет, значит, и говорить пока не о чем, в твоих понятиях. А в-третьих, уж от кого бы от кого, но от тебя-то это слышать не хотелось бы.

– А почему?

– Да потому.

– Ну, всё-таки?

– Противно.

– Я ж ничего ещё и не сказал… сказал одно только: не знаю.

– Не знает он… рассказывай вон девкам… А когда Мишку Натансона загребли, припомни, и перетрусивший до смерти Гоша, гузноблудец, среди ночи приволок к тебе – всё под диван вот этот запихали – баул Солженицыных, Авторхановых, Конквестов, Оруэллов и прочих евангелистов от террора, а ты, как Пешков маленький, взахлёб читал потом всё это, а?.. Забыл?.. Неделю носу не показывал на кафедре…

– Нет, не забыл. И что?

– Да ничего… Что, что… Я прихожу…

– Не нервничай.

– …Стою, кричу – нет чтобы пригласить – он вылетел, как обдолбанный, заблевал всю Карповку литературной рвотой – ох как расстроился, бедняга… мог бы и тут, зачем же было выбегать?.. Прямо как барынька из Достоевского… Точно как Пешков, хнычет мне в жилетку – всё, к чёрту, жить он здесь не сможет: что за страна-де!.. Он не знал!.. Забыл?

– Нет, почему же… Ну и что?

– Что – что, что – что… не помню, что там в решето… Учёбу забросил и уехал к маме… Ох, чёрт, прости, Ванька, прости… Ну, в самом деле, как-то автоматом…

– Да ладно, – говорит Иван, – не бери в голову.

И вроде пауза, но небольшая, такая вроде – в троеточие. И после паузы Илья:

– Эх, старичок, – говорит, – старичок… Да, кстати, если ты христианин, то где отечество твоё?.. На небе, там и наследство… ха-ха-ха… так что не надо про берёзки. – И с подоконника долой. – А сколько времени? – И снова – после: – Прочитал я твои, словесник, рассказы. По-моему – дребедень… ты уж прости… страшилки детские. Что ни рассказ, то ружьё, и все палят – уж обязательно. Не можешь Чехова ослушаться?

– При чём тут Чехов?

– Так вот и я как раз о том же. По птичкам бы – куда ни шло… тех, правда, тоже жалко… по медведю… А они, что, у вас там только пьют всё да стреляются?

– Кто?

– Конь в пальто… Кто! Мужики.

– Нет, почему?.. Живут.

– И написал бы – как живут.

– Знаешь!..

– Да ладно, ладно, сочиняй. Только бы, старичок, и о читателе немного позаботился… так страшно.

– А ты бы, правда, шёл домой, а то опять мать на такси сюда примчится за тобой.

– Не примчится, – говорит Илья. – На даче.

– Как?.. А бабушка?

– Иркина очередь, её неделя. График.

– Ну, всё равно иди, – говорит Иван. Зевнул. И говорит: – Мосты разведут… обратно не пущу.

– Да нужно очень, – говорит Илья. – К девкам на Чкаловский подамся, курсовые их почитаю. Интересно, что понаписали.

– Давай, – говорит Иван, – давай. И с подружками ко мне не заявляйся больше… у меня всего две простыни, а я не прачка.

– Да для тебя же ведь стараюсь, глупый, – говорит Илья. – Что бы ты без меня делал… А простыни твои мне не нужны. Своя скатерть в сумке.

– А скатерть для чего? Ты на столе уж, что ли, практикуешь?..

– На потолке, кретин… Ирка в сумке моей роется – то сигареты ищет, то конфеты…

– А скатерть-то?

– Брал на пикник, мол… Конспирация. Ладно, пойду, с тобой тут скучно, – говорит Илья. – И завтра рано просыпаться.

– Иди, – говорит Иван. – Надоел.

Засмеялся Илья. И говорит:

– Грустно мне с тобой, Сергей Есенин, – поднял с полу свою сумку, повесил её на плечо и вышел. Вернулся тут же и говорит: – Чуть не забыл… Спит Люська крепко?

– Ну и что?

– Да ничего. И Юлька тоже… Может, как-нибудь, когда уснут, поменяемся местами? Кайф, старичок… ты представляешь?

– Беги, беги, – говорит Иван. И говорит: – Зачем только из медиевистов в археологи переметнулся…

– Надо было, и переметнулся.

– Трепался бы про Меровингов, голову девкам морочил… Хотя тебе без разницы, про что болтать…

Сам себя в коридоре Илья оставил, голову лишь просунул в комнату. Громко хохочет. И говорит:

– А как насчёт групповичка? Устроим?.. Э-э-э, толку-то с тебя… Садись, строчи буколики-георгики, Феокрит-Гесиод сибирский… бота бегемота, – и исчез, исчез со смехом.

Хлопнула дверь. Прошло минут пять. И:

– Валя! – конспиративно ухнул двор.

На кухне кастрюля об стену, наверное, стукнулась: бух-х! – и об пол после: бах! – и по полу ещё прокатилась: дяк-дяк-дяк! От резкого, неожиданного звука такое ощущение у Ивана, будто там, внутри, сорвавшись с полки, упала, охнув, его душа. Вопль-отбой протрубила Марина, стала дверь баррикадировать.

«Нас напротив, во-он – как та сосна – так же вот через дорогу, Мелеховы жили. Ещё и нас зажиточнее были. Курей – тех, правдыч, не держали, а не держали потому, хлопец, что батька ихний табаку не нюхал. Кино-то было, Гришку, поди, видел?.. Товарищ мой, ближайший самый, да. На Дон-то апосля они перебрались, когда Котовский спьяну хату ихнюю пожёг. Ох и бандюжный был, не дай и Бог. С приятелем со своим, с Пархоменкой, охты-мохты, соберутся, четверть горилки вольють себе за воротник, в дорожку столько же ещё прихватють, поцепляють шашки на бок, кубанки на затылок, глаза на лоб и – бей своих, чтобыч чужие боялись. Одного и уважали только. Был там такой, атаман кошевой, Кочубеем звали. Да нас с Гришкой не касались…» – «Да. Да. Но за кого ж ты воевал, Кирсан Иваныч, я не пойму?» – «А за тех, кто словит, хлопец, за тех и воевал». – «Но ты же говорил, что ты герой Гражданской». – «А разве нет? Ты повоюй под разными-то стягами, под командирами-то разной масти походи… нагрузка шибкая на голову…»

– Ва-ля! – двор уже громче и настойчивей.

Поднялся Иван с дивана, подошёл к окну, рукой махнул, в окно не глядя, и подумал:

«Сивков и Синкин».

II

Тысяча девятьсот сорок третий год. Шестнадцатое мая. Тисецкий военный госпиталь. Старое трёхэтажное кирпичное здание под крутой зелёной четырёхскатной крышей. На втором этаже одно из окон, что смотрят в давно уже оживший после зимы сад, распахнуто настежь. В саду щебечут птицы.

Пять часов утра, едва ли больше, но уже светло. Входит в палату тихо, как кошка, медсестра Катя. Чувствует Катя лёгкое веяние сквозняка, обегает палату взглядом, обнаруживает причину и сразу же направляется в дальний угол, чтобы закрыть окно. Закрывает. Поворачивается. Справа от Кати койка с голой сеткой. Слева на койке… Откидывает Катя одеяло и видит подлог – рулетом свёрнутый матрац. Брови у Кати ползут вверх.

Катя: Ой!

Просыпается один из раненых.

Раненый: Что с тобой?

Катя, но не тотчас же, а чуть помедлив: Боже мой!.. Опять сбежал Безруков! (видимо, ещё сомневаясь в своём предположении, заглядывает глубже под кровать – с Безрукова, с того станет).

Раненый, отрывая голову от подушки: Да ну?! Да быть того не может!.. Гляди-ка, точно.

Просыпаются почти все. Все, кто может, приподнимаются в кроватях на взлокоточки, кто не может, те косят глазами в сторону, где стоит Катя, но не поймут пока, чем она так озадачена. Катя хороша собой, миловидна, особенно утром, после недолгого, но сладкого сна; кожа на её юном лице свежа и не помята. И посторонний, окажись он тут, заметил бы: всем Катя нравится, всем по душе, но больше всех тому – проснувшемуся первым. Для Кати это не секрет. Сейчас, однако, не до этого ей. Бровей – как будто вскинулись и закрепились – не опуская, Катя всплескивает звонко руками и прижимает их к груди.

Катя: Ещё же рана!.. Ещё же, боже мой, и швы! (И выбегает из палаты.)

Все смотрят на дверь, за которой скрылась Катя, затем – на койку, где ещё вчера лежал Безруков, рассказывая байки про охоту и рыбалку в Сибири.

И почти все: Сбежал-таки!

Кто-то один: А далеко ли?.. Словят.

Год тот же, но месяц – июнь, и число его – пятое. Горьковская область. Пойма реки Керженец, другой ли какой, очень на неё похожей. Низкий и плотный, будто приплюснутый воздухом сверху, туман напоминает чайный гриб. На уютном заливном лугу, отрыгивая в тишине степенно и смачно, отдыхает коровье стадо. Часа четыре. Утро. С востока медленно наступает бледный пока свет. Над туманом стелется серый дым, цепляется за часто торчащие из тумана коровьи рога, на них наматываясь, словно вата. Под старой, раскидистой ивой догорает костёр, потрескивает редко и негромко. Возле костра, свернувшись калачом и с головой запрятавшись в дождевик с куколем, спит подпасок малолетний. Лежит бездвижно. Пастуха поблизости не наблюдается. Пастух купается, стараясь вышибить из головы случайный хмель. Егунов Иван Лукьянович. Накупался до посинения, но хмель, похоже, не вышиб: покачиваясь, из воды выходит. Скачет то на одной ноге, то на другой, пытаясь выгнать из ушей проникшую туда влагу. Фыркает. Потом вдруг резко замирает. Шарит испуганно по берегу глазами. Одежды его нет. Вместо неё валяется бумажный плакат, на котором изображён перед носом плюгавого, остроносого Гитлера здоровенный советский кукиш. На обратной стороне плаката химическим карандашом написано коряво, но разборчиво: «Извиняй, мужик, не нужда бы, дак не взял, не приспичило бы, грех такой не принял бы на душу, и без того обременён, а чтобы после этого жилось тебе хошь малость спокойней, то знай, что не вор какой приблудный слямзил у тебя одёжу, не залётный прощелыга, а я – красноармеец Митрей! Пока без адресу, до адреса пока что мне далековато, может быть, к осени и доберусь. Помолись, мужик, за меня Богородице, Заступнице нашей. И святому мученику Иоанну Воину». И с новой строчки: «Еслив бывать мне доведётся тут когда-нибудь, дак возверну, чем и своим ещё, может, дополню – мы по росту-то с тобой как будто одинаковые, да и нога вон, чувствую, такая же, – а не придётся, свет не ближний, то с кем и переправлю, а нет, дак не обессудь и свыкнись, всё равно когда-нибудь истлеет, не вечное, возле костра ли прогорит. Глянул, кургузка на локтях проносилась. Да и Бог велел делиться, поди, помнишь – не татарин-то? А мальчонку, мужик, подыми – тепло-то оно тепло – и хорошо, что тепло, и постояло бы так, дак ладно, – но от земли обязательно натянет, жалко, еслив простудится – слягет – тебе же скучно без него будет. Ну, и прошшай».

Егунов: Он – ты подумай-ка, а – Митрей! Скажи на милость, сучье вымя!.. Он – Митрей, Митрей он… А я – Иван Лукьянович! Так что ж теперь, людей пойти мне грабить?! Не Митрей ты, а сволочь самая последняя! Это же надо обнаглеть так! (Трезвеет разом и бежит к костру. Подбрасывает в костёр хворосту. Трясётся сам и тормошит подпаска…)

– Васька! Вставай, вставай! А то простынешь! Ослободи-ка дождевик!.. В гробу бы мне его увидеть – по хамской роже и узнал бы: «Митрей!..» Ну, в-непогоду-дуру-баушку!.. Вставай, вставай, Васюха, слышишь! Вставай. Натянет от земли… Потом возись ещё с тобой тут!.. В моих штанах-то, пусто б ему было!

III

– Задремал там, старый бродень? Заболел ли? Обнаглел, скорей всего-то. Знаю я твою хворобу – раньше тебя родилась… Едва шево́лишься. Куда ж годится. Как червь замёрзлый по лопате. Шибко шары-то не закатывай, то долго ли: мордой в лесину саданёшься, упадёшь, ноги сломаешь – дострелю, нянчиться с тобой не намерен. Привык, холера, волю ему дал, он уж и рад. Живо, парень, отважу. По хребту-то полосну – сон из башки дурной моментом выпорхнет.

Погрозился Несмелов, но коня подгонять не стал, подумал: «У остяков вон мило дело, лучше, поди, и не придумаешь. И у Баженова, у того в Туруханске под стать им, плоскомордым, было, обостячился, хотя и сам-то – паболдырь, помесь остяцкая. Собак упряжка да нарты, и горя нет. В тулупишко завернулся, на бок припал, полёживай себе, хореем этим понужай, улюлюкай да песню про то, что видишь, пой. А там, уж будь здоров, лишь бы на пень где не налететь да не опрокинуться… Попробуй-ка, их догони… Как волки, чё там, пообвыкли».

Подумал, во рту зуб свежеутраченный языком вспомнил, передёрнулся, вспомнив, сгорбился и затосковал. Достиг в тоске равнодушия, дураком себя обозвал, скинул с рук шубенки, папиросу вынул из кармана и закурил, уйму спичек при этом потратив. Курит, рану в десне тёплым дымом утешает, мыслями от неё отдалиться пытается. Не заметил, как и отдалился. Родной дед Григорий на ум заявился. Шумно. Глухой совсем под старость сделался. Других не слышал, не слышал и самого себя, наверное, а потому и кричал всем, как муэдзин с минарета, кто не привык, так думал, что ругается Григорий Митрофанович. А он – из добрых побуждений. Не злой был, но сдрешной, заполошный. Спать на ночь влезал дедушка на полати, поясницу внизу «застудить цели не имея», до утра там поминал многое лихом, воюя с усатыми постояльцами, уши мхом от них – чтобы «не проникли пруссачата в голову» – запечатав. Иной раз мох извлечь забудет – не мешал ему, глухому-то, – и ходит с ним в ушах день или два, пока тот сам по себе не вывалится. Утром спускался с полатей, мрачнее, по выражению невестки, «баушки-яги голодной», и отсыпался на лавке, при протопленной уже печи, поставив возле лавки свои «тараи» – пимы с обрезанными голенищами. Выспится вволю, сколько старому достаточно, ноги в «тараи» сунет – и с ходу в сени квасу испить, кис тот в корчаге там обычно, а квасу нет, тогда – водицы, бадья с ней полная в сенях стояла постоянно. Уж как закон – и к бабке не ходи. И вот, они, его внучата-казачата, Орест и Павел Павловичи, тогда ещё Орешка и Павлушка, додумались как-то и пригвоздили «тараи» к половице, пока владелец их на лавке отсыпался. Проснулся дедушка, встал, в «тараи» влез, пошёл было – и расквасил свой орлиный нос об пол, мало того, и зубы передние вышиб. А с теми, что во рту ещё оставались, но толку с которых всё равно никакого уже не было, только мешали, так как вовсю шатались в дёснах, словно колья в оттаявшей глине, и усложняли жизнь Григорию Митрофановичу, расправлялся он таким «макаром»: бесполезный и опостылевший ему «хуже горькой редьки» зуб обвязывал суровой ниткой, другой конец нитки крепил к дверной скобе, а сам садился посередь избы на табуретку, спиной к иконам, помолившись прежде Пантилимону с Антипой и Заступнице. Садился и тут же забывал напрочь, зачем сел, и засыпал, забываясь. Тот, кому выпадала эта немилосердная – наоборот ли, милосердная – участь, отворял – ни сном, конечно, ни духом – со всего размаху тяжёлую дверь и вырывал с лёгкостью из приоткрытого в дрёме рта Григория Митрофановича надоевший ему зуб. Соскакивал старик, как ужаленный, с табуретки, размахивал, от пчёл как будто отбиваясь, руками, таращил красные, похожие на обмылки, спросонья глаза и честерил на чём свет белый держится своего врачевателя. И если врачевателем оказывался гость, к тому же редкий, незнакомец, а не привычный ко всему домочадец, отступать гостю приходилось в великой оторопи и в несказанном изумлении, а после ещё долго обходить дом стороной.

Помахал дед руками, посквернословил и место во внуковой памяти сыну своему уступил – Павлу Григорьевичу, отцу Несмелова. С ним же, с отцом, иначе обстояло дело – тот не изведал зубной муки: до Первой германской, в молодости, он гвозди зубами из досок вытаскивал, когда на спор, в задоре, а когда и по нужде – инструмента нужного не оказалось под руками, в зубах их, гвозди, и выпрямлял, а после, угодив на фронте в газовую атаку, лишился всех зубов до единого без боли – «как семечки, их выплюнул» – и ел с тех пор до самой смерти только тюрю. Но силу при этом имел недюжинную: зажав край мешковины только дёснами, он мог поднять и пронести сколько-то – тут-то уж, точно, без нужды, а на спор – куль с мукою нерасчатый.

Представил отца Несмелов и тотчас, как по заявке, будто песенку услышал, им, отцом его, исполненную… «Спой, Павел Григорьевич, спой, дорогой, не куражься…» Не куражится Павел Григорьевич, выпивши потому что, а выпивши, сговорчив Павел Григорьевич и безотказен. Ногами притопнет, руками прихлопнет и забасит, подвирая в мотиве, беззубо: «Дует ветер, гаснет свечка, баба падает с крылечка, под крыльцом сидит бабай, на бабае малахай, хай, хай, малахай, бабай, бабу принимай! Оп-па, оп-па, ломит кость с укроп-па! Матерится баба злая, не люблю, вопит, бабая: у бабая на носу – буродавка не к лицу!..»

«Чудак человек, – подумал Несмелов и глаза прищурил, чтобы пепел в них не попал, и затянулся дымом так, будто папироса одна, а охотников покурить её много. – Балаган, мать честная», – подумал Несмелов… «Павел Григорьевич, а супоросу свинью подымешь, нет ли?» – «Подыму!» – «А до мельницы её донесёшь?» – «Донесу!». И несёт через всё село свинью Павел Григорьевич. Голосит та, что мочи есть…

И подумал он, Несмелов:

«Возьму отпуск, съезжу, не собачий сын, старые уже, а умрут – поздно будет… Ну, чёрт, нормально рассудил, аж вон и крыльца сразу взмокли», – так подумал и лицо подставил ветру. Хлещет ветер снегом, но не злобно, а игриво, сопки огибая, ломится он с юга, не в меру бодрый, шаловлив. Снег, что с ветром прибыл, мягкий, липкий, под полозьями и копытами коня не скрипит, льнёт ко всему, как пух кипрейный, – быть бы ему без ветра ряндой, а при ветре он – липун; множится на всём, выживая, на лице лишь гибнет да на руках. Конь от снега растолстел, словно халат стёганый, маскировочный на него накинут, только уши флажками маячат: прядёт непрерывно, работает без устали ушами Рыжко, звуки лесные втягивая, а оставь он уши в покое, так их законопатит, так снегом запечатает, что не только тремоло бубенца, но и всхрапов своих не услышит. Мордой раскачивая, ушами потряхивая, гребёт ногами в целик Рыжко, ловит звуки тайги мятежной и угрюмое что-то в голове лелеет – так с облучка кажется. Ели и пихты, сосны и кедры, ветви их прочёсывая с шумом, гнёт ветер, треплет кустарники голые, дягиль и пучки сухие, из-под снега торчащие, клонит долу, семенами их вокруг соря. И в большом он, и в малом: тут тучи мнёт, на клочья рвёт их, а тут и искру с папиросы утащит, надругается над ней, кувыркаясь с нею в воздухе, и умертвит. И последнее, что про него, про ветер, следовало бы добавить: как транспорт используют его, шарахаясь по тайге, вороны, а нет у них в том нужды, используют его как забаву, так как ворона не просто птица, а шельма в перьях, из всего выгоду извлечёт, из снега того же: глотает, каркая, на лету снежинки – жажду ими утоляет.

В небе только вороны, тучи да снег, а само оно, небо, прямо над головой, кнутом по нему полоснуть можно, было бы желание, исполнить его легко. Повернулся Несмелов на козлах, попону снежную с себя обронив, порылся в кошёвке, выгреб из-под снега кнут, вспорол им отволглый воздух, рассёк пополам небо, от края до края, лишив заодно нависшую над дорогой сосновую ветвь шишки, и повторил – но вслух уже – намозоливший мозг за дорогу вопрос:

«Зачем же он, зараза, мне сказал об этом?»

Дёрнулся Рыжко, покосился на ездока, едва ли что разглядел, но шаг не ускорил – дёрнулся от внезапности, покосился из вежливости, а понял сразу, что не к нему кнут обратился, мордой отяжелевшей поник и снова задумался о чём-то – морда у него длинная, увесистая – и мысли в ней под стать ей нарождаются. Наверное.

Следовал Несмелов из Елисейска зимником – путь вдвое короче, чем трактом. С Камня ещё сквозь снежный разгул среди прикемского урмана распознал он вдали смутный прогал Каменска-Кемского, а въехал в село уже при сгустившейся тьме. По льду пересекая Кемь, возле проруби задержался, достав ведёрко из кошёвки, напоил коня – запалился тот, хоть и усердствовал вроде не очень, пил да пил, да еле удоволился – трактом пустынным проскочил до огородов, свернул с него и, минуя село, направился к дому. И там, на реке, и тут, до свороту, души не встретил ни единой. «И ладно», – подумал Несмелов. Глянул на домишко свой, но мельком, сразу и отвернулся. В логу на отшибе торчит изба его шишом сиротливо, будто и не живёт в ней никто, кроме двухвосток, пауков и мизгирей, а увидишь её с горы, кособокую, да в потёмках, и вовсе сердце захолонёт – словно в несчастье кого застал, а помочь беде нет ни сил, ни возможности.

Тихо подъехал. Как к кладбищу, где родные покоятся. Зуб снова вспомнил, место в десне пустое языком тронул, затем выбрался из кошёвки, ноги отекшие размял, полотенца ворот щербатых распахнул и, кинув бегло взгляд на Каменск, ввёл в ограду Рыжко. Встал тот и будто закостенел разом, словно думал, думал своё лошадиное, тяжёлое, и додумался до неожиданного. Метёлкой обмёл его от снега Несмелов, распряг, бездвижного, по взмокшей холке хлопнул шубенкой и говорит: «Хватит дрыхнуть, ступай во двор. Сена дам, пожуй, тогда и спи, сколько влезет».

С конём управился, загнал под навес кошёвку, оглобли ей заломив и связав их чересседельником, там же, под навесом, её и опрокинул. После уж так-сяк, вслепую, крылечко голиком расчистил, валенки им мало-мало оскрёб, полушубок скинул, встряхнул его, как плащ от дождя, и подался в избу, отвыкшую от замка, не только от замка, ещё и от хозяина. Сенцы с кривым, шатким полом, стараясь не поскользнуться, прошагал, скобу дверную нащупал, дверь на себя повалил и, с притолоки густо осыпавшийся куржак вдохнув, вступил в прихожую. Стыло в хоромах, мрак в них несусветный, уличному не чета. «Каталажка, – мелькнуло в мыслях у Несмелова. – Арестанта неделю не было – и дух жилой околел… Оно и есть, что каталажка… А кто живёт в ней – каторжанин».

Ни во что не вглядываясь, не думая ни о чём конкретном, у порога постоял в унынии, затем повесил на костыль планшетку и полушубок, шапкой прикрыл костыль, ощупью к столу сунулся и засветил лампу. А по свету уже, не мешкая, и с печкой принялся возиться. Дыму едкого наглотался, избу, как баню по-чёрному, зачадил и выругался. На улицу выскочил, откашлялся, что первым делом, после уж залез на крышу и сбил с трубы снежный картуз. Вернувшись в избу, ткнулся коленями в холодные плахи пола, над берестиной, ругаясь, поколдовал – загудела натужно жестянка, зарделась боками, изводя обжившуюся в избе стужу, заменяя её теплом.

Лёд в кадке проломив, воды добыл, чайник поставил на печку и сел поблизости на скамеечку, ссутулившись понуро. Сидит. Поёт огонь в буржуйке, веселится; трещат дрова, то ли страдая, то ли радуясь; приплясывают, завораживая, на коленях блики… И тут вдруг так: догоняет Несмелова Митрий Анкудинович Засека и повторяет в который раз нынче сказанное. А Несмелов внимательно, напряжённо всматривается ему в глаза, как в раннее утро, но ответа в них не находит – хитёр Засека, опытен, и лицом, и голосом управляет сноровисто, как швец иглою, да и щели глазные малы, туда – как через дырочку в копилку заглядывать – успех, примерно, тот же будет. Не находит Несмелов ответа и вопрос свой обновляет: «Зачем ты это мне сказал?»

«Вот, видишь, – говорит Засека, – пока шель– шевель, и кипяточек поспел».

Очнулся Несмелов, ухватил чайник тряпицей, к столу отнёс его и поставил на икону – на горький лик Угодника, уже и оплавленный от горячего. И сам он, Никола, не в воздухе висит, а на другой иконе разместился, площадью больше, так как столешницей у стола тоже образ служит: голенастый Святой Георгий с тонконогого и высоковыйного жеребца змия отважно копьём атакует. Век пережив, раскололась столешница прежняя, смастерить новую руки никак не добрались бы, ладно, чем было заменить – и заменил вот. У покойной Анисьи, бывшей владелицы избы, образов имелось на добрый иконостас, смешно сказать: по всей халупе шесть божничек, и на каждой по две, по три, а то и по пять икон. Когда церковь разорили – какие смогла, приютила. Маленькие, с ладонь, и знатные размером, но меньше, чем эта, где Георгий, которому по причине тесноты, низкого потолка и величия собственного воевать приходилось не на киоте, а на комоде среди кущ пятуний и герани; но справлялся Святой Воин. Когда-то, по Анисьиному, может, недосмотру – была она подслеповата, – а то и с ведома и согласия её мягкой души, в компании Святых, которых почитает Церковь, на одной из божничек оказался «старообрядец»: на облаке стоящий, меж облаков парящий, благословляющий двуперстно. Как тихо оказался, так тихо здесь и обитал, пока не отвёз его Несмелов в Ворожейку и не подарил приятелю своему – Маркелову Харламу Сергеевичу. Дарил вроде в шутку, а принято было серьёзно, мало того, и с благодарностью. «Не паясничай, сосуд треснутый, шутовство твоё как глупо, так и мерзко, мерзко и само по себе, мерзко и для меня лично, – так тогда сказал Харлам Сергеевич. И добавил: – А за дар нечаянный благодарю. По Божьему, видать, подсказу… За дар я отплачу… и тоже мерзким, как язык твой. Василиска-а!» И долго затем бегала Василиска, дочь Харламова, в кладовку, туда и обратно, всю бражку «чярёмуховую» из лагушка к столу кувшином перетаскала, до гущи которую «выцедили», а «выцедив», не успокоились, но к Адашевским подались, где «клюквенной» и «брусничной» наугощались вдоволь. На посошок Фостирий их, да и себя конечно, не побрезговав, ещё и водкой государственной, «мануфактурной», потчевал – оставил кто-то из проезжих и остававшихся на ночлег «никониян», так не выливать же. А после они втроём лежали рядышком в траве на высоком берегу речки, над Сонным омутом, и плакали в три глотки, да вот о чём так горевали, и не помнится. Выпей столько – зарыдаешь.

Десять лет Несмелов квартиру держал у Анисьи, а пока была жива старуха, и с иконами в избе мирился, соглашался и с лампадками, хотя, по правде сказать, и тошно ему было, как партийному, и, что уж там, совестно становилось иной раз перед гостями некоторыми. «Ты прям, как поп, гляжу, Несмелов, – войдёт и скажет некоторый гость. – Целую церкву у себя тут учинил. Рясу б тебе ещё да лохмы. Да ещё бороду бы, понимашь». – «Моя бы воля, дак…» – так только, смутившись, и бурчал в ответ Несмелов, кивая на Анисью: с неё, мол, спрос – она ж хозяйка. «Твоя бы воля – для всех бы неволя, – говорила та и добавляла тут же: – Всем будто справен мужик, и не глуп шибко, не скупердяга, не кривоног и не какой-то страхолюдина, тока вот – нехристь-то – беда… Кака бабёночка где подвернулась бы. Может, чуток глупца и образумила бы». А прошлым годом, в сентябре, решила Анисья в болото за клюквой сбегать, пошла и заблудилась. Месяц бродила по тайге, питалась, как птица небесная, орехами, травой да ягодами, чем «Бог поддерживал», кто знает, куда забрела, тропинок под ногами не видя, «сослепу и от страха, но и без лешего не обошлось, конечно, – “закрутил”». Искали, искали дружиною, корзину-таки нашли, а хозяйки корзины и след простыл. Ну а с розысками отчаялись и «похоронили»: зверь, мол, старуху съел, или, мало ли, топь где её засосала, «ночью брела и угодила». Бродила Анисья, бродила, да счастье, осень выдалась на редкость тёплая, спала старуха под кустом, накрывалась листом, а после, как успела рассказать она своим подружкам, явился перед нею медведь «во всей своей строгосте», то ли настоящий, то ли посланец Божий в обличье медвежьем, уж больно похожий взглядом и походкой на мужа её, от вражьей пули на японской войне павшего. Предстал, дескать, мордой, указывая, мотнул, за собой поманил и вывел Анисью к Кеми, а сам, мол, косой песчаной прошагал, реку сажёнками переплыл и на другом берегу чудесно растворился в воздухе. Словом, вот: в Каменск Анисья выбрела – и родину свою не узнала. И даже ельник, что родину красиво обрамляет, в знакомости ей сразу не признался, хоть и век глаза Анисьины «мозолил». И спрашивает Анисья прохожего, которого тоже впервые будто видит: «Это чё, милый, за деревня, подскажи-ка Христа ради, избы-то всё, гляжу, большие, как в городе, да ладные?» А прохожий, издали ещё заметив и гадая, она это, пропавшая, не она, поравнявшись, смотрел, смотрел на неё, ободранную да грязную, потом на избы глянул, осознав вопрос, и говорит: «Каменское, тётка Анисья… Это ж Каменское наше, хрёсна». – «Слава Богу, – говорит Анисья. – Спасибо, милый, за подсказ, а то уж забоялась, грешная, не Тот ли Свет, а я и не готова, исповедь не принесла», – и стала наземь оседать, а крестник – тот её поддерживать. Тут уж и старухи набежали, крестятся, охают, щупают кости измождённой странницы, с воскресением её поздравляют – вид такой был у Анисьи, будто и впрямь воскресла, вознестись ещё вот только не успела – «еле-еле душа в теле». Ухватили под руки товарку цепко и повели к себе, в первый дом, что был поблизости, – все радёхоньки страдалицу приютить, – в бане отпарили, в свежую одежду обрядили и давай чаем её радовать да шаньгами услаждать, к Покрову дню ещё настряпанными. Чистая телом, духом расслабленная, отвела с голодного измору душу и, коротко взмолившись, Господу отдала её Анисья. Быстро принял, не «мурыжил» её Господь. Земля пухом, мир праху. Слова плохого никогда никто от неё не слыхивал и о ней никто худого не сказал. Царствия Небесного ей дружно пожелали. А Несмелов, как квартирант, как наследник избы и имущества единственный, похоронил Анисью, всё честь по чести, «ради боговеров», исполнил и в ночь на сорок первый день после её кончины, проводив народ с сорочин, с иконами разобрался: две из них в службу столовую пристроил, третью приятелю в Ворожейку отвёз, а остальные, в том числе и те, что с ладонь, тонко для растопки нащепил и сложил на русской печке щепы. Славные из икон получились лучины – и вспыхивали, как порох, и горели ровно, как керосин, так что и в бересте надобности долго не было, с лучинами святыми и до Пасхи дотянул. На то же и божницы сгодились, дня три Несмелов ими отоплялся. Высохло дерево по божьим углам, как некий инок по кельям, подготовилось к смерти, смирно умирало, достойно: не охало, не стонало. А уж тогда, как наследством старухиным распорядился, со свободной, спокойной совестью и портреты по стенам развесил, сундук от них опростав. «Ну вот, теперь оно и то ли дело, – отныне наведываясь и шапки отныне ещё на пороге снимая, твердили некоторые гости. – А то заходишь к тебе… это… вроде как к тебе, а попадашь вроде как в скит какой или в богадельню. То и гляди, что дьякон с кадильницей налетит и с ног свалит, или пономарь пьяный из подполья вылезет. Теперь оно и то ли дело… Социализьм, не царство тьмы». – «Дак чё, оно и верно, – отвечал отныне Несмелов, не имея на кого теперь кивнуть. – Почти что так оно и было. И самому от сраму…» – а что от сраму, и не договаривал. Бог судья и доброму, и злому. А что старух касается, так те, заявившись через полгода, сказали другое, сказали и показно ушли поминать свою подружку в её – в прошлом, теперь его, Несмелова – баню. Угостившись бражкой, осмелев, ввалились снова в избу и, разгорячённые, тыча пальцами в опустевшие углы, в потолок, в оплавленный лик Угодника, в столешницу с Георгием, в «партейные» портреты на стенах, грозя лежащему на кровати Несмелову, хмельными языками зудили до тех пор, пока тот, сорвавшись с места, не закричал на них (как в Гражданскую, там – белочехам): «Пять пуль осталось, божьи рыльца, на пятерых как раз убавлю хоровод ваш, большеротые! Сами угробили старуху, ещё и шлындают тут, балаболки!» Вытащил из-под подушки наган, крутанул в острастку пустым барабаном, но пугать уже было некого, разве что погрозить в окно завалившимся гурьбой в воротах «балаболкам» – и всего-то.

Поставил Несмелов чайник на стол, за сухарями направился в кухню, а на ходу глянул косо на Феликса Эдмундовича, – но не в дурном смысле «косо», а потому только, что шёл к нему боком, – и странно для одиночества, в котором пребывал, задал громко вопрос портрету:

«Зачем он это мне сказал?.. Ох, хитрый Митрей».

Словно на мелкую печать прищурившись, проводил глазами Дзержинский Несмелова, но ни словом не обмолвился, губ под усами даже не разнял, не шевельнул бородкой-клинышком.

Попил чаю морковного, недельной давности заварки, с морожеными сухарями, чем и удовольствовался. Георгия и Николу поблагодарил за компанию, тагуринской змиевой беззубой пастью в который уже раз – не за сегодня, а вообще – подивился, оставшимся от ужина сухарём прикрыл её, алую, дров в печку подбросил и, на две прорези ремень ослабив, повалился на заскрипевшую под ним железную кровать, повалился прямо в валенках, взгромоздив их латаными кожей задниками на дужку, ими же и отполированную. Лежит, веки смежив, руки за голову. Сытость барскую переживая, заботы житейские перебирает в памяти, по важности их мысленно раскладывает, как и когда от какой избавляться, прикидывает, и тут, в ущерб наступившему было редкому душевному покою, на ум вмешалось вероломно: раз догнал в коридоре Несмелова Засека, обременил его беседой долгой, другой раз догнал, и разговор при этом повторился слово в слово, но и этого, похоже, мало Засеке – догонять опять намерен, сапогами хромовыми объявив об этом, но и он, Несмелов, не прост: оглянулся теперь вовремя, подождал, когда начальник подошёл, взял его под локоть, подвёл, толкуя о пустом, к его же кабинету, вперёд впустил, а сам в коридоре остался, дверь притворил за ним плотно и забыл про него, так как нового, рассудил, всё равно ничего не узнаешь от Засеки. Открыл встревоженно глаза и, обозревая ими матицу, до каждой трещины уже изученную, припоминать иное попытался было. А то, иное, век взаперти будто сидело, вырвалось, запрыгало, как в чехарде, одно через другое – прошлое через настоящее, настоящее через прошлое, исключив из игры будущее, вскоре, натешившись свободой, потянулось упорядоченно вереницей, пока не ухнуло, как в пропасть, взметнув в памяти клуб непроглядной пыли. Напрягся Несмелов, словно резкую боль принуждён стерпеть. Матица, будто поддавшись его взгляду, поплыла по потолку, как хлыст по плёсу – так же. Звук утратил доступ к слуху – буржуйка, судя по ярким, пляшущим на стенах бликам, весело поёт, но её не стало слышно. Будто и лампа на столе сияла только что, но вдруг померкла. И позже сколько-то: расслабился, словно боль поутихла, матицу взглядом водворил на место, обрёл в глазах прежний свет, песню буржуйки заново услышал, рот приоткрыл, чтобы горькое из души выпустить, и подумал:

«Ну, ё-моё… Не напасть ли?»

Подумал так, но не спасся за этим. Мыслям, как пчёлам, леток не перекроешь. И из своей в чужую голову, как из роевни в улей, их не пересыплешь. Думает дальше: «Сегодня ж пятое число… ко Дню – собранье-то торжественное… Крадёшься, крадёшься, – думает Несмелов, – умом весь год, как на цыпочках, чтобы прошмыгнуть, но нет, из-за угла как кошкой будто выскочит, уцепит… и сердце даже прихватило… Забудь, попробуй. Приурочили к такому празднику. На Пасху пусть, на Рождество ли, полно вон праздников поповских… Прошло бы мимо, и не вспомнил… Двадцать лет Революции – вот это дата… У них-то сколько?.. Двенадцать полных. Ох, ёлки-палки… Им бы и помнить, им и отмечать… Так чё, поди, и отмечают: свет, ехал, вон в обеих избах, в одной пляшут, в другой пьют… Отмечают, чё ж ещё-то… не иголку ж, потеряли, ищут. Они-то – ладно, ты вот чё?! Скажи кому, поднимет на смех. Как присушили… И знаешь, что бабьи сказки, но поверишь, будто Панночкины происки… Она всё это, на неё похоже. Она, плюгавка, больше некому. Бога нет, а это-то имеется… Наколдовала. С отцом же было вон. С чьих бы слов, сам ведь свидетель-очевидец. К столбу присушила какая-то стерва, вокруг столба кружал, как возле девки, просто бы так, а то цалует, обнимат – и это столб-то деревянный, – ещё и голову в проушину кладёт, как на плечо-то будто девке… Чумной и чумной сделался, смотреть на него было страшно. Соседка сжалилась, сняла урок, хоть и сама была чуть не при смерти, ещё и старая – под девяносто… Опомнился. Выкопал столб, «полюбовницу», унёс на себе до Ислени и сбросил с крутого берега. Зачем – тоже спросить надо. Все мы, Несмеловы, с чудинкой, такая родова, но тут уж слишком – простоватый…»

Подумал так Несмелов, глянул на портреты, задержавшись дольше на Иосифе Виссарионовиче, после сказал:

– Совсем, похоже, одичал, сам-то с собой уже беседую… Собаку, что ли, завести? Только кормить её кто будет?

На живот со спины вывернулся и лицом в травяную подушку уткнулся. Безучастен дух уснувшей навсегда травы, сам себе толкует сонник через дрёму, своей заботою исполнен, так что и спрос с него невелик, не жди от него сочувствия. Ничего и не ждёт от него Несмелов. Просто лето, глубоко вдыхая этот запах, представить пытается летний луг, а на лугу – собаку и хвостом вильнуть её заставить пробует. Но бесполезно. Прахом лето, прахом луг. А с собакой, с той и вовсе худо: так та и не народилась. Другое выплыло перед глазами.

Канун Чистого понедельника. К исходу шумная неделя масленичная. Гулянкой она была встречена, пирушкой был отмечен и её последний – Прощёное воскресение – день, венцом которому и было это.

Раскрошился иглами колюче, хоть и струится, и стелется вроде мягко, по безбрежной, глухо заснеженной тайге и по измятому метелями – чуть ли не месяц не стихали – насту лунный свет. Как над котлом с кипящим варевом, клубится пар над полыньёй, поднимается облаком выше яра и закрадывается изморозью в ельник, тревожа ночующим там воронам и без того зыбкий сон, – сидят в ветвях, нахохлившись. И в них, в клубах пара, рассеян лунный свет матово и густо. И висит в этом свете большое радужное колесо кольцом венчальным – к крепким морозам, если доверять примете. Похоже, сбудется: прижимает ночь от ночи.

Мчатся – большой костёр на речной косе разожгли мальчишки, к нему торопятся – по берегу, растянувшись в длинную, бесперебойно звенящую колокольцами и бубенчиками цепь, разномастные, но одинаково обелённые куржаком кони, влекут за собой лёгкие, хоть и полные весёлыми ездоками, сани. И впереди всех, в ладной, как игрушка, но для двоих нынче не тесной – на облучке, на небе будто – кошевой, оторвавшись значительно от остальных, – они, будто ликующие с ангелами… На этом бы видению и оборваться, смениться ли другим, чем-нибудь радостным из детства, и не мучить бы жестоко человека, но нет: шаль на милой в инее сверкающем, и лицо её овалом серебрится… «И потом, через год, так же вот, как сейчас, – говорит Несмелов, – так же, да? Скажи, что да!» – «Не знаю… Дожить надо», – говорит она. «Так, так, считай, что дожили, – говорит он. – И через год так, и через два, и через десять лет, и до старости, до смерти, помяни моё слово… А теперь давай по фамилиям, по буквам, – говорит он, – у кого в фамилии сколько букв, столько тот и…» – сам по себе умолк, перебить некому, пауза за него красноречиво досказала: лес, и тот даже внимал, как будто вымер на минуту, то хоть сова где ухнет, мышь ли пискнет, тут – ни звука. «Хитрый какой», – говорит она после той паузы. «Служба у меня такая, – говорит он. – Ну, нет, так нет. Можно и наоборот: ты – по моей, я – по твоей, – и об ресницы её уже шёпотом: – Дуся, Дусенька, душа моя. Не вижу день – и помираю». – «Что? Я не слышу!» – «Что, что?!» – «Я! Не! Слы-ы-ышу!» – «Я говорю: Бэ – е – сэ – тэ – а – ва – шэ – вэ – и – ли – нэ – вэ – вэ – э – а!» – «Ну ты и ловкий! Может, как-нибудь ещё придумаешь, может, Беставашвилинововова?!» – говорит она и смеётся. «Ну, дак а как?!» – говорит он и тоже смеётся. И конь – тот вроде повеселел – и конь смеётся, а то бежал, будто обиженный или голодный. И там, сзади, кто-то захохотал, из догонящих, наверное, – догнали, обошли и соломой в них ещё швырнули; или так это: топот – хохотом?.. Просмеялись все и зубы спрятали от стужи. И она, Дуся-Дусенька, душа его, Несмелова, дышит, чтобы нос не ознобить, – не заметишь, как и отморозишь, – через варежку и говорит: «А ты как будто и не знаешь!» Сказала так, скосилась на него и, не отнимая от лица руки в варежке, из-под ресниц лучисто улыбается. И он, Несмелов, улыбается, он-то уж так: рот до ушей. «Знаю, знаю, – говорит, – как не знать: Несмелова!» – «Ага!» – «Ага – Несмелова Авдотья!» И молчат опять: опять целуются – но так, без той затейливой игры, которую, дурачась, предложил Несмелов, – как Бог на сердце им положит, так и целуются; какие уж тут буквы, Господи, какая уж игра, дело святое – не до шуток, за той, за шуткой-то, лишь скрыться, когда с волнением не совладать. И всё бы ладно, всё бы ничего, звезда вот только, что над ельником зависла одиноко, мешает – в глаз остро-остро, словно колонковой остью, уязвляет, стоит тот чуть лишь приоткрыть, – но перестанет скоро докучать: опустится за ельник. И был он в теле ли, вне тела, когда с ним это совершалось, спроси его – он не ответит…

И бормочет Несмелов в подушку: так же, так же, как же, мол, не так-то… полгода только так и было, а потом иначе, да так иначе, что и по сей час никак не очухаться: трах-ба-бах и – Сухова!.. Ага – Несмелова – ох, мать честная, вот где дурак-то, дак дурак, – и, продолжая бормотать, но чем дальше, тем неразборчивее, надавил Несмелов пальцами на плотно сомкнутые веки, до рези в глазных яблоках – не помогло, только яснее проявилось. В неисчислимый уже раз распознал всё до мельчайшей подробности: и шаль персидскую, искристо отороченную инеем, и лицо её, красиво шалью обрамлённое, и из-под шали выбившуюся прядь каштановую, и над ельником в небе звезду одинокую, и друзей, с саней на них глядящих весело, и глаза её – по цвету – как хвоя кедровая, и… вдруг – Сухова, того отчётливо, как во плоти…

Оторвал Несмелов голову от подушки, в руках её, подушку, стиснув, головой мотнул резко, но не смог предотвратить – успело обозначиться предположительное место встречи, уже давно им в тайных мыслях облюбованное, назвалось внятно: «Медвежьи увалы» – покорился наваждению, подумав: «Глуше места и не подобрать». И тут же Сухову, тому как будто: «Вот и подгадало: один на один, раньше бы… лет на двенадцать!» – да так, что ногам в валенках сразу тесно и жарко стало, так, что мурашки по спине засеменили… А там, на рыжей от ржавчины осыпи, куст ольховый – жив он, куст этот, высох ли? – с ходу и не разберёшь, торчит, в глаза бросаясь, среди редких старых, раскидистых сосен – один тут. Расплелись корни его в оголении, свисают в обрыв, как ботва увядшая с повети, содрана с них кора начисто дождями и песком, плоть их, похоже, в труху источили жучки – на чём он, куст, только и держится? Ветви без листьев: если мёртв уже, не ищи в нём ответа, если жив ещё, не понять по нему, что теперь – весна или осень? Какая разница, значительно другое: рослый, за кустом стоит он, Сухов, в начищенных до блеску и смятых в гармошку хромовых сапогах, в тёмно-синих плисовых штанах и в красной сатиновой рубахе, новой будто, ни разу, если судить по окрасу, ещё не стиранной, яркой настолько, что и смотреть на неё устанешь скоро, – стоит он, Сухов, ремешком узеньким ослабь опоясанный, щёголь щёголем, будто шёл мужик, выфрантившись, на гулянку, а сюда, на Медвежьи увалы, попал невзначай и забыл напрочь, куда направлялся – так кажется. «Эй, павлин, ты повернулся бы, – говорит Несмелов. – В спину, как ты, стрелять не стану: как ты, по-подлому, не умею», – и с наганом проделал такое: вынул его из кобуры, разомкнул, патроны проверя в барабане, снова сомкнул и после вскинул. Словно вмёрз наган тотчас в воздух – разожми Несмелов пальцы, рукоять из ладони выпусти, не упадёт наган сразу, пока не вытает, как ему, Несмелову, представилось, даже лежит и будто чувствует, как пальцы закоченели, как пощипывает их в подушечках, – так вовлекло его во мнимое. И вот ещё: вроде всё на тот момент устроилось неплохо. И пора оказалась бесснежная, следы не надо будет заметать, и ни одной живой души рядом. В одном худо: ветра нет, дохнул бы слабый – куст качнул бы, тишь такая напружинилась в увалах, ни птицы, мимо пролетающей, никого и ничего, что куст бы шевельнуло, – в пропасть упал бы, не мешал бы целиться. Ему, Несмелову, не сдвинуться в сторону, ни на шаг, ни на полшага. Справа, к плечу впритирку, стена крутая из песчаника, слева, чуть подошвой не сползает, – отвесный обрыв, и никак не поменять ему позицию – не властен так же, как над сновидением… Плавно, словно с чирием на шее, оглядывается Сухов на окрик, смотрит из-за куста скучно, как с фотографии, с той, плиту надгробную которой бы украсить… «Нет, не так, – говорит Несмелов. – Как на девку озираешься! Повернись, шут гороховый, как следует!» Словно болел долго и ослаб, исполняет Сухов вяло то, что ему велено: становится, как избушка на курьих ножках, к лесу задом, к Несмелову передом. «Ну вот, а то…» – бурчит под нос себе Несмелов. И говорит тут же громко: «Взял и наврал ей!.. чего не было… чего и быть-то не могло!» Молчит Сухов; под ремешок ладони сунул, куст, за которым стоит, разглядывает беспечно. И кричит озлобленно Несмелов: «Сам! Сам же блядил с Акулиной-кержачкой! Не я. Оговаривал с умыслом! Своего добился, сволочь!.. Вот теперь и расплатись!» И танцует мушка на лбу у Сухова – наган оттаял, – недостаточно на лбу ей, беспокойной, места, на грудь Сухову перескакивает, там сатин, приплясывая, красный вспарывает с треском… И уж, сдирая с пальцев кожу, роет он, Несмелов, под ольхой песок, выгребает, закусив язык от боли, глубокую яму. Вырыл, выбрался из ямы и, вокруг поозиравшись, столкнул в неё убитого. И оттуда, со дна ямы, смотрит Сухов на него невозмутимо, словно сам туда забрался – полежать, попялиться на небо – может быть, видны ему из ямы звёзды, хоть и день, как из колодца… Хватает Несмелов пригоршнями песок и швыряет им в глаза Сухова, но и веком тот не дрогнет… «Нет, нет, не так, – шепчет в панике Несмелов, – так собаки… или зверь какой найдёт и откопает», – и ещё что-то шепчет, несвязное, что и сам вряд ли понимает. И уж тащит волоком к берегу тело, бросает его в Шайтанку – как факел, в красной рубахе падает с яра высокого Сухов. Не тонет тело, плывёт, как икона. Бежит Несмелов по берегу, воду в реке обогнать пытается, падает. Поднимается, снова бежит и падает снова – устали ноги, отказывают – онемели, стеснённые в валенках… «Ишь чё! Ну, надо же, упарился. Не диво. Горло смочил бы, а, Пал Палыч», – говорит ему так будто Засека. «Фу ты, чёрт», – вслух говорит Несмелов. И чуть позже: «И взбредёт же в голову… ну, мать честная!» И долой с кровати. Налил из чайника, глотнул и сморщился. Выплеснул на пол из кружки остатки. Пошёл на кухню, донышком ковшика оттеснив колотый лёд, зачерпнул студёной из бадьи, пить принялся, кадык гоняя. С ковшика на гимнастёрку чуть не льётся. «Печь надо протопить, – подумал, на шесток скосившись мимо ковшика – заросла уж паутиной… горло смочил бы!.. Ишь ты, шустрый». Ковшик повесил на бадью, в прихожую вернулся, в оконце глянул, потерев стекло ладонью прежде, но ничего, кроме прихожей, косо отражённой, да самого себя, не различил и повалился снова на кровать, заскрипев протяжно сеткой. И веки смежить не успел ещё, как тут же:

Каменск в знамёнах, транспарантах, в углах общественных зданий приткнуты срубленные и привезённые из леса ёлочки – на Рождество Христово будто. По улицам народ. Кто пеши, редко кто верхом, а в основном на тройках разъезжают. Поют, смеются, в снег с саней валятся – кого столкнули, а кто и сам упал, не удержался. На конях сбруи с бубенцами, колокольцы под дугами заливистые, оглобли в разноцветных лентах, выездные чепраки. Веселье, словом. Ну а они праздник в чайной отметили, возле клуба теперь толпятся, говорят громко о чём-то, настроению угодном. Сухов среди них. Снежок сгрёб с перильцев, в шар раскатал его в ладонях и бросил. И – попал. Там и с завязанными глазами трудно было б промахнуться: цель обширная да и близка – двери клубные над ними – во весь рост ещё, к тому же. А попал как, и в лице изменился – перепугался, значит; не о нём, выходит, было сказано, а и о нём, так по ошибке, что лихой парень, отчаянная, дескать, голова, – заикаться начал вдруг и, заикаясь, говорит: «О, зараза… В воробья хотел, ей-богу… Как-то… Ком с руки… и чё сорвался?..» Сказал так, на мужиков глянул и побежал в клуб. С метлой из клуба выскочил, снежок, которым хитрый, с прищуром, глаз портрета припечатал, метлой соскоблил, а заодно и подрамник обмёл аккуратно – тот-то и так уж, без него, был непогодой запорошен: вторые сутки уже вьюжило, – затем метлу поставил в тамбур, дверь прикрыл, загоготал раскатисто, как жеребец, на волю выпущенный, и объявил с крыльца всем – как команду: «Айда в чайную, мужики, деньги есть ещё, остались», – хоть и клялся только что, что ни гроша, мол, за душой, в карман полез, случайно обнаружил, за подкладку, дескать, завалились… Никто ни слова не сказал ему на это. И сам он, Несмелов, после, под возникшую вдруг тему, едва владея языком, внушить старался исподволь всем, что, дескать, да, там, на дверном карнизе, около портрета и в самом деле воробей сидел, он видел, видел и сам немного не пустил в него снежком, мол… «И правильно сделал, – подумал Несмелов. – Кто знает, как всё ещё бы обернулось?.. Игнат Пщеничкин вон… пока ни слуху и ни духу… Ещё решили бы мол, из-за Дуси… Простить ему, мол, не могу… И после мучайся… из-за говна», – в мыслях об этом, но видит иное: увалы, куст ольховый на песчаной осыпи… саднит ладони – докопался до гравия; свет сверху загородил кто-то; голову вскинул: Засека – ну, мать честная; присел тот на корточки возле самого края ямы, вниз заглядывает, языком звучно цокает и говорит, хитро прищурившись: «Ну, дак и чё, Пал Палыч? Помочь? Или сам справишься? А то могу… как земляку уж». – «Пошёл ты к чёрту!» – зло ему Несмелов. Так осердился, чуть поостыл и думает: «И чё она в нём, в дураке, нашла?.. Жердь жердью. И ума – того в башке с горошину. Одно только – болтать, в этом уж мастер, не отнимешь, мало кто с ним – никто не сможет в этом потягаться. Ещё вот гонору, того на короб», – но не стал больше возводить мысленно хулы на Сухова, совестно сделалось. Подумал о другом: «Отец – тот весь век на ветру будто прожил, и у меня – как у волка в зверинце. Сучка у Фанчика ощенилась, щенка повеселее надо будет выпросить… А то всех скоро раздаст, не раздаст, так утопит». Встал с кровати. Сел за стол. Долго на пламя, что в лампе, за стеклом, смотрел – пока зримость его не размылась. Отдохнул глазами на чуде Георгия, в который раз уже в нём усомнился и – долой проворно от стола. Заметался по избе из угла в угол: от печки к кровати, от кровати к двери, от двери к печке. В горенке показался, минуты не пробыл там, вышел: зябко в горенке и темно, от темноты и вовсе вроде холодно. «Чёрт с ним», – подумал. Взял из планшетки лист линованной бумаги, из гнезда в ней же, в планшетке, карандаш вынул, к свету ближе подсел, закурил и принялся чертить – карту, похоже. Дымит, пыхтит, карандаш слюнит химический то и дело, чертит, от дыма отмахиваясь. К лампе сначала дым – погреется, затем – к потолку; волной матицу огибает. А с ним, с Несмеловым, с тем так: взмок даже от усердия. За спину себе не оборачивается, не ищет там глазами Засеку, но чертёж прикрыл ладонью всё же – безотчётно. Скоро с картой управился, сдул с неё напа́давший с папиросы пепел, сложил вчетверо, спрятал в нагрудный карман гимнастёрки и опять по избе заметался, тень свою мая, будто пол у избы раскалённый, а он, Несмелов, – босиком: из прихожей на кухню, с кухни в прихожую, – бродил, бродил, маршрут сменил вдруг резко, полушубок и шапку накинул на себя и вышел на улицу, вышел, двери сенные прикрыл, чтобы стужа в избу не ломилась, и замер, зимнюю жадно вдохнув благодать.

Темно. Заснежено. Тихо. Но тихо только тут, возле его избушки, да там, в ельнике, виден который едва-едва, хоть и близок, а в самом Каменске – в нём не тихо: в селе поют, и – что ни улица, то – песня. «И ладно, – подумал Несмелов, – и хорошо… Народу меньше по деревне шляется, заняты больше по застольям. Куда уж лучше. Вот на мальчишек бы, на тех не напороться… Чёрт-то хитрюший – допытается… А этих всюду леший носит». Постоял на крыльце, Каменск гуляющий послушал. Выбрался на задворки, кругом огляделся и прочь от избы своей направился, слева от себя имея ельник, справа – огороды. Быстро не разбежишься: снегу по самые отвороты валенок; быстро он и не идёт – не торопится. И снег вроде тоже как на руку: всё если ладно, за ночь его навалит ещё столько, что и лунок от следов, и тех не останется – так Несмелов полагает… Бредёт. Задумался… Догоняет в коридоре его Засека, по плечу газетой, в трубку свёрнутой, хлопает и: «Обожди-ка», – говорит. А-а, – Несмелов, – ты, мол, это. Я, мол, я, – кивает За-сека. Покивал Засека, покивал и говорит после: «Ну и ну, парень, ох и собранье… такого чё-то я и не припомню… баня с парилкой… но, ещё почище. А Баженов-то… смотри-ка!.. Постой. Покурим. Палыч… не спеши». – «Конь там… продрог совсем, поди», – говорит Несмелов. «Ничего с конём твоим не случится… тепло такое, – говорит Засека. – И Анзаур… послал его… следит за ними… овса, велел ему, подсыпал… Да и теплынь! Весна вон прямо». Закурили. Молчат. Искорки из глазных щелей Засеки – как с папиросок. «Да-а, – говорит Несмелов, – тепло… отмягчило. Надолго ли?» – «Да-а, – вторит ему Засека. И тут же: – Ну дак и чё, приехал инженер в ваш Каменск, ещё нет ли?» – «Какой?» – не понимает Несмелов. «Да этот… ждали… эмтээс организовывать», – поясняет Засека. «А-а, этот-то… думаю, кто… Приехал. Уже полмесяца как вроде», – говорит Истомин. «Да?.. А дом-то ему дали?» – спрашивает Засека. «Откудова он, дом-то… где его? – отвечает Несмелов. – У Панночки пока квартирует». – «У Панночки?.. Это какой?.. У той, у Рашпиль-то, ли чё ли?» – «Одна у нас…У той у самой», – говорит Несмелов. «Понятно», – говорит Засека. А после: курят, молчат. Народ повалил к выходу – все до сих пор в буфете отоваривались. Двери беспрестанно хлопают. И нет того, что бывает обычно, – смеха нынче не слыхать. Устали все. Мрачные. Успел Несмелов – подумал: «Каюк, видно, Баженову, откатался мужик на нартах, на нары пересядет…» Подумал так и внимает Засеке. «Такое вот дело, Пал Палыч», – начал тот, начал и замолчал. И молчит. Искорки из глаз рассыпает: падают те, на полу тлеют. «Какое?» – спрашивает Несмелов. И он же: «Ты про Панночку, ли чё ли?» – «Да на кой сдалась она мне, ваша Панночка! – говорит Засека и сразу так: – Забалуев – его фамилия?» – «Кого?.. А, инженера-то… Вроде как так, – говорит Несмелов, – так, кажется… похоже чё-то. Забалуев». – «В Исленьске… старший брат его, профессор… Взяли. Враг отпетый, – говорит Засека. – Бумага пришла… Фигурирует и этот… Завели кружок какой-то… Но это вывеска, под вывеской-то… сам знашь, чё хочешь можно скрыть». – «Понял», – говорит Несмелов. «А чё ты понял? – спрашивает Засека. И говорит: – А мне вот чё-то ни хрена… Дак чё ты понял?» – «Да так, не знаю… просто брякнул», – говорит Несмелов. Бросили окурки в урну разом. Молчат. «Завтра поеду к вам… в Ялань сначала… завтра, после праздников ли, видно будет… тут вот ещё невпроворот… да и Баженов ещё этот», – говорит Засека. «Ну дак… а я-то… чё-то… или?..» – говорит Несмелов. «Да так я, знал чтоб, мало ли… участок твой… И если шум какой, дак просто так-то не выскакивал бы, вот и…» – говорит Засека. Отвлеклись оба: со второго этажа бывшей женской гимназии, ныне не женского совсем уж заведения, с метёлкой под мышкой, ведром и шваброй в руках, ругаясь на пол, пестрящий окурками, спустилась толстая, уже немолодая, рябая уборщица Фетинья. Ведро поставила небрежно возле лестницы, к урне швырнула сердито метёлку и швабру и говорит с хрипотцой, немного отдышавшись: «Свиньи и свиньи нескребённые, другого слова и не подберёшь, и замашки все свиньячьи… На вас глядя, и мой абрек таким же сделался – каку ни скрутит, ни искурит, всё под кровать или под стол и бросит. Каков поп, – говорит Фетинья, – таков и приход, оно и верно… но, – вроде ей и начальство нипочём, начальству так: – А ну с дороги, куричьи ноги!» – «Ты обожди-ка, обожди… ещё успешь тут», – говорит Фетинье Засека. «Пойду я, – говорит Несмелов. – Время-то… а мне ещё и в Ворожейку». – «А чё туда-то? Крюк такой», – интересуется Засека. Спросил и щелки глазные на подбородок собеседнику навёл: «Убери, – говорит, – табак вон… крошки… во-во-о… и на усах ещё… ага». Обмахнул подбородок ладонью Несмелов, усы пальцем потрепал и спрашивает: «Всё?» – «Всё», – отвечает Засека. «Да там, мне передали, будто жеребца краденого кто-то видел, – говорит Несмелов. – Того… с сельпа-то что в Ялани осенью ещё угнали… помнишь?» – «А-а, помню, помню… Думал, нашли, – говорит Засека. – Езжай, езжай, – говорит, – задерживать не буду. А как ты там – через Ялань?» – спрашивает. «Да не знаю, – отвечает Несмелов. – Вряд ли. Тут, наверное, – говорит, – через Горскую, через Камень», – и шаг в сторону сделал, обступил начальника, обошёл Фетинью: пошёл, мол. «Встретишь Фостирия, привет передавай… Встретишь, наверное – друзья как-никак. Я скоро сам, пожалуй, с ним увижусь, – Засека так. И уж вдогонку: – А жениться-то когда собираешься, чё, так и будешь бобылём?» Отвечает на ходу ему Несмелов: «Да мне-то чё… тебя вот подожду, а я уж после!» – «Жди, жди, – с одышкой хриплой говорит, размахивая шваброй, Фетинья. – Загнёшься, пока дождёшься». – «А мы с Фетиньей вон, – говорит Засека, – Анзаура в тундру отправим оленей пасти, а сами тут сойдёмся душа в душу. Фетинья, так? Не хочешь, чё ли? Или сказать боишься?! Или тебе с нерусским интересней?!» – смеётся Засека, шутник. Ворчит Фетинья, шумно дышит…

Собаки залаяли. Замер Несмелов. Оглянулся на Каменск. Мало что разглядел, но церковь увидел и удивился: ты посмотри, уже без колоколенки, и купол – набок. «Сил не хватило до конца спихнуть, наверное», – подумал. Дальше двинулся. Идёт. И думает: «Как быть? В избу не зайдёшь: здрасте, здрасте, я ваш дядя… С улицы чужим голосом позвать?.. Кого-кого, а ведьму эту трудно провести: не слухом, дак нюхом, всё равно дознается… Разве что ждать, когда он выйдет?.. У моря погоды». И потом уже, огород глазами обежав: «Этот, наверное? Её. С лебедой-то да осотью… Только репья тут не хватает… Ага – а это! Запустила, мать честная, ну и баба, руками б так работала, как языком». Перебрался через изгородь. Направился вдоль неё. Идёт. В огороде снег ещё глубже – никто его тут не утаптывает. Земля под снегом рыхлая, как мука. Несмелов знает. «Старался мужик, пахал добротно, чё там… И унавозил хорошо. Не земля, а перина, – подумал Несмелов, вспомнив вдруг Игната, которого сам он, Несмелов, после доноса игнатовой жены Панночки, увёз в Елисейск. А уж оттуда, из Елисейска, с лёгкой руки Засеки и с его же, Засеки, рекомендательными письмами уплыл Игнат бесплатно по Ислени далеко – на Крайний Север. Ни привета после от Игната, ни ответа. Сгубила, сучка, мужика!.. И не чужого – собственного мужа… Да и тот… Я скроил, а бабы сшили галифе для Джугашвили. Были б доски и верстак, я б скроил ему пеньжак… И мурлыкал бы про себя, тихонько, сочинитель… ох, и дурак, ну, мать чужая… Будут тебе там и доски, будет тебе и пеньжак, коли в башке перловая каша без масла». Добрался Несмелов до баньки, которую Игнат когда-то срубил, встал за углом, начал, высовываясь, дом обозревать… «Вот, чёрт! – вдруг спохватился. – Лампу забыл задуть, – вспомнил об этом, сам себя так тут же успокоил: – Шут с ней, и пускай горит, ронять её там вроде некому… Уж не Георгий же спихнёт копьём – хоть и святой, но ведь не полоумный… Ладно». Дом у Панночки пихтового бревна, небольшой, хоть и на две половины: в одной – сама, в другой, после того как мужа сплавила на Север, – квартиранты; в ту и в другую половины вход из сеней. Стена, что во двор, совершенно глухая, а в той, что к ограде и к огороду, одно оконце – и то кухонное. Темно в нём, в оконце этом. «Спят, поди?.. Будто и рано», – подумал Несмелов не без уныния, но уныния – того на вздох лишь и не долее; тотчас же и взбодрился: ничего, дескать, чай если пил, а пил, наверное, не немец, значит, выйдет, никуда, мол, не денется… не в ведро, не малый же ребёнок… «Выйдет, выйдет – пузырь мочевой не рогожный», – подумал так, но тут же и засомневался: у кого, мол, оно как… «Свежих следов не видно на крыльце – не был ещё, значит», – так подумал и вот что решил: «Ну не выйдет, так не выйдет! – и со злостью, неизвестно только на кого: – Ну, а мне-то чё за горе!..» – встряхнул и поднял воротник полушубка. Сунул руки в карманы. К стене плотнее привалился. И сразу: «Ох, а курева не взял!» А позже чуть: «Зачем он это мне сказал? Индюк зобатый… задумал чё-то, не иначе».

Ельник густой и высокий. Вокруг села – как острожный чеснок. Кто специально будто насадил. Много от него разных благ Каменску. И одно из них, не из последних, в том, что сберегает он его от ветра – с ночи когда потянет, очень лютый. Но от времени ельник – ограда неважная. И как ему, времени, сквозь такой забор проникнуть удаётся, каким чудом, непонятно, однако просачивается оно и Каменск не минует, хоть и мало что в нём, протекая, меняет – точно так же темно, как час назад, так же падает снег, как и часом раньше, – в вечере вот только, в том значительная перемена – поздним становится: ребятня малая с санками на загорбках с горы просеменила – по домам своим расходятся, галдят, а те, что старше, с каждой улицы сбредаются к клубу… «Пока не слышно вроде – не дерутся… Ещё успеют, тут уж чё», – подумал Несмелов. И произнёс вслух, но тихо: «Опять, наверное, работёнки будет после праздника… Шиш вам!.. Проживу неделю у Харлама в Ворожейке… Отдохну хоть. Пусть председатель разбирается. Или Мантулин пусть с района едет… Жеребец, жеребец… А ты попробуй-ка теперь его найди – давно татары уже съели… Всё свалили на Несмелова, Несмелов – то, Несмелов – это». Умолк. Из-за угла бани выглянул. Туда же, к клубу, не иначе, то ли от дома попа Семёна, напротив которого атеистически митинговали, то ли от учителя Грицюка, где заряжались политграмотой, прошагали ритмично и громкой артелью комсомольцы, парни и девушки, клеймя, скверня и позоря на все лады вождей-насильников: Гитлера, Франко и Муссолини, – а заодно уж и старух яланских, изрядно поливших воду на мельницу германо-итальянского фашизма как мракобесием своим беспросветным, так и откровенно-оголтелыми контрреволюционными вылазками – месяц назад избили старухи комьями земли да палками пятерых молоденьких активистов, которые за одну ночь, по-стахановски, колокольню церкви избавили от всех колоколов, а народ – от уже ненужного ему звона, и так при этом: коновод активистов – Гришка Чесноков – тот до сих пор валяется в больнице, любуясь в окно на плакат, приколоченный к шесту и поставленный его дружками возле палисадничка больничного: героям слава-де, а богомолам – смерть! «Смотри-ка ты, ну и дают, как по газете будто чешут, – подумал Несмелов, вслушиваясь в бойкие речи комсомольцев. – Языкастые ребята… Не зря Грицюк по царским каторгам скитался». Провёл кто-то по улице двух коней под уздцы – мягко поступь их по снегу, удила звенят глухо, – а следом собака: догоняет – приотстала, погавкав на шумную политически молодёжь. То там, то инде, в разных узгах заснеженного Каменска, возник было ей в поддержку вяло лай, но умолк вскоре. Спят собаки мало, в отличие от тех же кошек, например, а потому и лают день и ночь, есть к тому повод, нет ли, но нынешним вечером – неохотно – потому, наверное, что эхо в плотный снегопад не нарождается и не травит их взбалмошные собачьи души, с эхом у них, у собак, отношения сложные… «Как у Анисьи, покойницы, с колодцем», – подумал Несмелов. К колодцу, бывало, отправится, подступит к нему, наклонится и спросит в глубь его: «Батюшка-Калодязь, можны водицы напицца?» Колодец ей: «Мо-о-ожны». Получив разрешение, тогда только и наберёт воды. А иной раз вернётся с пустыми вёдрами и скажет: «Тупай-ка, парень, ты таперича, тебе, дай Бог, позволит… Суп варить нам сёдня не ис ча, ни капли, сунься в кадку, и в той пусто». Ему, Несмелову, колодец не отказывал… Прокричала где-то женщина: «И сразу, слышишь, чтоб домой! Завернуть куда не вздумай!.. Я тебя знаю!.. Да и там, еслив и станут подносить, дак стопку выпей, но не боле! Будут усаживать, дак – наотрез! Лекарсво в руки и назадь! А опять пьяным приползёшь, вальком морду начищу!.. Так и запомни, но!.. Да, поди, так оно и будет: пошёл – по взгляду поняла – воспламенился!» А в ответ получила и строго, и коротко: «Двери и хайло своё захлопни, большеротая!.. Мало ей – Петьку застудила!» То и другое, похоже, исполнила… Всё это там, на улице Кемской, а здесь, около Панночкиной бани, седая сова пролетела бесшумно – так: мельком – словно примерещилась. Голодно ей в тайге – мыши-полёвки забились по норам, ждут неба ясного и снега твёрдого, от нечего делать запасы свои сортируют, – а в Каменске, тут уж, худо-бедно, воробьишку сонного всегда поймаешь под застрехой, – так мог подумать Несмелов. И подумал вот как: «Тепло-тепло вон, а постой-ка». Ноги стынут. Спину холодит, хоть и в полушубке – вспотел, пока сюда брёл, – теперь и пробирает. Съёжился – помогает. До поры до времени, правда. «Это где же так? – подумал. И решил: у Чесноковых… В той стороне, у речки, больше не у кого… Все уж песни перепели, повторяют… Самого не слышно чё-то… Скопытился? Ему недолго. Баба евоная зато – она, однако, за всех старается – горланит… По муромской дороге… По Владимирскому, дура, тракту!.. Но. Осипли уж, от бражки… И Гришке в больницу, тому, небось, снесли – подлечится… Не самогонки ли нагнали?» – подумал Несмелов и отца своего опять вспомнил. Домой тот, бывало, заявится, на что-нибудь или на кого-нибудь по ходу дела крепко разобидится – то ли встретили его не так, то ли тюрю ему пересолили, – и пальцем никого не тронет – бить кого-то моды не имел, пока кто настойчиво не выпросит, – беззубым ртом зашамкает свирепо, глазами люто завращает – хоть помирай от страха, кто его не знает, – во двор в кураже вывалится и все чурки, какие есть на тот момент в ограде, за ворота перекидает. Отец чурки, словно и не нужны, из ограды выкидывает, а дед – к оконцу метнётся, на табуретку сядет; на сына поглядывает, на табуретке, как на иголках, прискакивает и кричит, глухой, на весь дом так, что с потолка побелка осыпается: «Хошь бы одна какая, потяжельше, сорвалась да по башке дурной бы хорошенечко яво припечатала, чтобы немного-то да очурался! Вы, детки, гляньте-ка на дурака! Вы на отчишку-то чумного полюбуйтесь! Он ведь, придурошный, родился мёртвым, в печи после, в коре ольховой, оклемался! Ум-то яму, засранцу, в печке испекло! Какой уж ум! Не ум, а печенюжка подгорелая! Оно и видно! Посудите. Это же чё таперича – кажную чурку от няво цапями мне приковывать к заплоту?! А?! Разве, скажите мне, нужён такой был Богу? Да ясно – нет, пошто и умертвил. И я, как глянул, заявил Агафье сразу: дохлый дак дохлый, и в печь неча сувать – не шаньга. Против воли Божьей ерепениться грех, лучше на кладбище стащи – там яму место! Оставишь, горюшка хлебнёшь! Он изведёт тебя. Дак и изводит!» А утром, чуть свет, пока люди добрые не видят, спустится дед с полатей и разбудит сына. Поднимется тот покорно, водою опохмелится в сенцах и отправится чурки в ограду назад перетаскивать с улицы. А дед – тараями своими скоренько ширк-ширк – к окну, на табуретку, и, из ушей не вынимая мох: «Вы полюбуйтесь-ка, родные, на придурошного!.. Не красота ли?! Красотища!»

Распахнулась со скрипом сенная дверь, об стену стукнулась с размаху. И Несмелов – тут же тот насторожился. Прислушался: тихо. Но чего ж ещё и ждать? Глазами к дому обратился: тёмное – проём дверной – стены темнее. Чиркнул спичкой кто-то на крыльце, оградил её ладонями: прикуривает. Следит Несмелов – видит: звёздой в сугроб полетела спичка, угаснув тут же, наделив прежде огоньком папиросу – теперь та светится, озаряет слабо лицо курящего; этот огонёк теперь не выпускает из внимания Несмелов. «Ну, что не Панночка, так это точно, – подумал он. – И то, что евоная баба, так тоже вряд ли… Всем, что курит, было бы уже известно…» А тот, кто, выйдя, закурил, с крыльца спустился, под навес направился. Исчез во мраке. «Ну вот, – подумал Несмелов. – Пусть мужик сходит». И минутой позже:

– Эй, – говорит.

Шёл, шёл человек и остановился. Услышал, что кто-то позвал, но откуда, не понял – так, похоже. Паузу выдержал и, не дождавшись повторного оклика:

– Э-э, – отвечает.

– Погоди.

Снова сова тут, около бани, пролетела. И снова – мельком. Умом от совы отмахнулся Несмелов, смотрит на человека в Панночкиной ограде и говорит ему:

– Инженер?.. Забалуев?

Перерыв незначительный. После:

– Да. Он самый, – отвечает Забалуев. – Где вы? – спрашивает и: – Вы кто?

– Дед Пихто, – под нос себе бурчит Несмелов. И чуть громче: – Тут я… вот, – сказал и вышел из-за бани.

Стоит, не двигаясь, Забалуев. Затем повернулся на голос и спрашивает:

– Ну а что, простите, за нужда такая… в огороде-то?

– Получилось так. Приспичило.

– Что приспичило? Случилось что-то? Вам, что, помощь, может быть, нужна какая? Или… что там у вас?

– Где?.. Здесь? – говорит Несмелов. И вокруг себя вроде как в шутку осмотрелся. И говорит: – Да то же самое, чё и у вас там: снег тут у нас. Снегу, снегу, мать честная, совсем будто спятил – валит и валит… Разве что церкву раскурочили, может, поэтому?.. Гневится Боженька, – сказал Несмелов и лицом к небу обратился: нет, мол, конца снегу и, похоже, не предвидится.

Молчит Забалуев. На месте топчется. Шутку, может быть, оценивает? Потоптался, на небо тоже посмотрел и говорит после:

– Может быть. Не знаю. Да обычное, пожалуй, дело, что уж тут особенного… зима. Вы шли бы лучше, – говорит, – сюда.

– А? А-а, нет, нет, спасибо, – говорит Несмелов. – Лучше вы к нам… Карнизик вот, дак вроде как маленько и спасает, тут хоть за шиворот не сыплет…

– А здесь вон двор, – говорит Забалуев. – Можно и в дом пойти…

– Да ладно, ладно, снег – не дож, – говорит Несмелов, – до исподнего не скоро промочит… я несерьёзно вроде… так уж это. Идёт по улице вон кто-то, ты бы потише, решит, что воры, шум подымет. Давай сюда, здесь потолкуем… чтоб не орать через забор, а то… как бабы на базаре.

Плечами пожал Забалуев, папиросу ли, докурив, выбросил – видно в потёмках: шевельнулся. И:

– Интересно, – говорит. Подступил к изгороди. Перебрался через неё. Был в ограде, теперь – в огороде. Шаг за шагом приближается к Несмелову.

– Сюда вот, за угол, ко мне… Иди, не бойся, – говорит Несмелов.

Подошёл Забалуев, встал напротив: руку протянуть – и поздороваться можно.

– Я не боюсь, – говорит Забалуев. – Только странно вроде как-то, вам не кажется?

– Ничего мне не кажется, – говорит Несмелов. – Не старуха.

– В ботах я… видите, – ногу поднял, продемонстрировал, – не в валенках, – говорит Забалуев. – Не предполагал… – И глаз с гостя не сводит – мало ли.

– Ну?.. Несмелов я, Несмелов, – говорит тот Забалуеву. – Участковый, если не узнал… и узнал если, дак тоже… В сельсовете, вобшэ-то, встречались.

– Наверное, – говорит Забалуев. – Забалуев, – говорит, – Иван.

– А что в ботах, ничего, – говорит Несмелов. – Снегу зачерпнёшь меньше… да и, чё там, не босой же… Иван. Горе, горе, – говорит, – что муж Григорий, хошь бы худенький, да Иван. А у нас Иван, да не дай Бог вам… Да? Ха-ха. Чё куришь? Забыл свои… А по батюшке как?

– «Казбек», – говорит Забалуев. – Купил «Казбек» – «Казбек» курю вот… Можно и без отчества… Вроде моложе…

– «Казбе-ек». Норма-ально, – говорит Несмелов. – Дорогие. Ну, угости, если не жалко.

– Было бы что жалеть. С собой вот, извините, нет. Могу вынести… Не думал… – говорит Забалуев. И: – Вынести? – спрашивает. – Или уж в дом тогда, – предлагает, – зайдём…

– Нет. Тогда уж обойдусь, – отказывается Несмелов. И говорит: – Сюда зайди-ка, встань к стене.

Повиновался – встал к стене Забалуев.

– Ну? – говорит.

– Подковы гну… Стой, стой, – говорит Несмелов. И после, глянув бегло в сторону крыльца: – Хозяйка ваша, как сорока, глазастая – смотрит в таз, а видит нас.

– Что вы так её боитесь? – спрашивает Забалуев.

– А её все, парень, боятся, не я один… виду только не подают… но, – говорит Несмелов. И тут же: – Инженер, значит?

– Значит.

– В Исленьске обучался?

– Да.

– И брат – профессор… или кто он?

– Профессор.

– Во-о, видел ты, – говорит Несмелов, опять скосившись на крыльцо.

– А вы откуда знаете? – спрашивает Забалуев; что удивлён он, и по голосу понятно.

– Сорока на хвосте принесла… Панночка нашептала, – говорит Несмелов. И позже чуть: – Бывшие, значит?

– Что значит?.. Что? – не понимает Забалуев.

– Бывшие – значит… значит – из этих… – начинает было пояснять Несмелов.

– А-а… из этих, – догадывается Забалуев. – Нет, уважаемый, крестьяне… Из крестьян мы. Столбовых.

– Как крестьяне?! – не верит Несмелов. – А брат – профессор?..

– Так и что?

– Как что… А так разве быват?

– Ну, коли есть, значит – бывает… Что вам в этом кажется невероятным?

– Да-а, – о чуде будто говорит Несмелов. Тут же: – Ну, быват, быват, вобшэ-то, всякое. Чё уж тут такого, правда… Главно: голова бы на плечах имелась. Да жил бы в ней ещё царь, царь – тот вот и селится, но не во всякую… как и скворец – не в каждый скворечник. В иной сквозняк – ничё в ней не задержится… У нас вон тоже… брат отцов, двоюродный… По всей родне денег собирали, снарядили – проводили. Сам есаул благословил… Считал быстрее счётовода. Пока тот на счётах щёлк да щёлк, этот в уме – раз – и готово. Сколько напёрстков воды в ведре, иголок в версте, спроси его, ответит… Пешком подался в Петербург, но, Петербург ещё тогда… на учёного учиться. Пешком не до самого, конечно, Петербурга, а до Омска, дальше-то, рассчитал, уже на паровозе… Шёл, шёл, казак, не дошёл – свет, хошь и до Омска, не ближний. В Барабинске где-то с цыганами спутался, и как угораздило… В цыганку влюбился, и всю учёность сразу по боку… Голову потерял – царь в ней какой если и был, так и с ём вместе, с царём, – и деньги, имел какие при себе, все извёл, помогли ли извести, дело ясное, и серьга в ухе уже какая-то… не казачья… цыганская, поди, ещё какая ж… Мужики за пщеницей ездили, под Барабинском где-то его и углядели… среди племени весёлого – сильно мастью выделялся – белый. А после – ножиком ему широким – родня новая, таборная, – под рёбра – и оставили в степи. Полежи, дескать, остынь маленько. Ничего, добрый был, отлежался, молодой ещё, очухался. Домой направился, когда вспомнил, кто он и откуда, по пути у тётки в Исленьске, замужем там была, подкормился… Ислень стал переплывать – это у дома-то у нашего уж, – сажен двадцать не дотянул – тятя, тятя!.. – а на реке-то гребешки! – и в гости к осетрам да налимам… Не могли спасти: бык там, дак под него вроде и утянуло… То ли рана ножевая открылась – и кровь вытекла, теперь гадай, то ли так чё… ноги судорогой свело. Оно, коль на роду тебе написано, не перечеркнёшь… на то место сам, как говорят, придёшь, как не петляй, не минуешь… Не цыганка бы, выходит, не цыгане ли, другое чё… кто его знат. Но не кабы бы да не бы, на носу росли б грибы. Ну а родом-то откуда?

Вокруг себя площадку вытоптал – на одной ноге стоит среди площадки этой Забалуев, стучит ботом по стене бани, снег из него выбивая, и отвечает:

– С юга. Из-под Исленьска.

– Да ты чё! А там-то где, место какое?

Надел бот Забалуев, с другой ноги теперь снял, руку сунул вовнутрь обутки, подошву пальцами поскрёб, ледышку отдирая от неё, наверное, и говорит:

– Шиловка, – сказал так и спрашивает после: – Уж не допрос ли это?

– Да уж куда там, – говорит Несмелов. – Допрос… Уж и спросить нельзя, ли чё ли?.. На допрос, как в колхоз, не захочешь, попадёшь… Надевай, надевай, чё босиком танцуешь… Куда-куда уж, а туда, парень, всегда успешь, особо не беспокойся. Так вот, ага… Иван. А я дак из Гвардеевки. Земляки почти что. Земляки и есть. Там кого, однако, пяти вёрст, и тех не будет… Тут много наших-то, окрест. Но. Есть и из Шиловки, по-моему… Ты, поди, первый, кто сюда по доброй воле… Ладно, – губы скривив, втянул шумно в рот холодный воздух Несмелов, обдал им рану в десне и продолжает: – К вам всё больше мы на игрища ходили. Мы – туда, а ваши – к нашим. Редкий случай, помню, чтобы мирно. Вспомнить жутко. Полк на полк, парень, – война. Чё там в ход только не шло – и кастеты, и камни, и колья, и… чё попало кому в руки, тем другого и увечит… Нет-нет да и спровадят, смотришь, молодца какого-нибудь от вас или от нас на глиняные заимки. А за чё, спроси… За девок… На ярманке за обоз – шевяков неполон воз… Да и то – везде ли ещё и дадут, а то дадут да поддадут. А, Иван, как ты-то думашь?

– Да, рядом совсем, – говорит Забалуев. С другим ботом уже управился, стоит теперь так: на обеих ногах, не приплясывает. И говорит: – Даже кладбище общее.

– Общее, общее, – говорит Несмелов, будто обрадовавшись очень. – У меня деды там все… казаки. И бабки. И дядьки. И тётки. И по матери, и по отцу… Но, а на кладбище дурачок общий жил – Анашка. Зимой – в часовне, летом – около неё. Не помнишь?

– Не помню, – говорит Забалуев.

– Да как же так?! Должё-о-он… Не помнишь… Как уж, прямо и не знаю… Должён, должён… Такая известность!.. В хомуте – отдал ему кто-то старенький – ходил, «и-го-го» кричал и лягался, как жеребец… зазевайся – и получишь… под зад обычно… скрадом подступал. Лягал не сильно, так, легонько. Кузнеца всё донимал… нашего, гвардеевского, ссыльный был, Анисим, из Архангельска, ли чё ли, чтобы тот пятки ему подковал. Да уж обязан, парень, помнить… А спал всегда сидя – боялся, что уснёт лёжа, во сне смирно вытянется, люди, мол, пойдут мимо, увидят, решат, будто помер, отпоют скоренько и похоронят, а он – беда-то! – неподкован, а дорога там, до Рая, дескать, скользкая, чуть съюзил – и к дьяволу на сковородку… Я – Анашка – конь гнедой – с поперечною… пиликала гармошка, чирикал воробей, на десять нецелованных одиннадцать… Ну, чё? Не помнишь?! Да не может быть. Должён, должё-о-он. Так уж ты, наверно, дразнишь меня просто?.. Как бес, лохматый, бородатый… Рубаха чуть не до колен… Ну, чё, не помнишь?

Озяб Забалуев – хохлится, как птица, в сторону дома уже нескрытно теперь поглядывает, полы кофты дамской – пошёл, накинул, видно, то, что подвернулось, – запахивает и говорит:

– Нет, и этого не помню.

– Ладно тебе, – никак не поверит Несмелов, – врать-то будет… Да ты и впрямь из Шиловки ли, а?.. И чё, часовенку не помнишь?

– Нет, и часовенку не помню, – говорит Забалуев, уже заметно раздражаясь. – Зачем мне врать… и не люблю… Тогда кого ещё мне было – года три или четыре. По разговорам старших только.

– А, хотя чё, оно и правда, – спохватывается Несмелов, – поди, на много же моложе… это я, дак… веку ровесник, – соглашается. И тут же: – Да как игрушечка… Стоит перед взором… Старая, чёрная, как банька ветхая, сруб шестистенный, куполок чудной, тесовый… Чехи стояли и сожгли… Им помешала. Они же, чехи, и Анашку зарубили… Заперли в ней, в часовне, трёх мужиков, наших, гвардеевских, за чё, уж и не помню, за ерунду какую-то, за мелочь, и еврея из Исленьска… привели того с собой. Толстогубый, лысый, пожилой, на въезде в город торговал шмутьём всё, вроде бабы… Пять минут рёву, может, ну кого там: как порох – пых… Кругом соломой обложили, подожгли, стоят сами, смотрят. Представленье, мать честная… Злые. Дома не были уже по сколько, все ведь пленные, с войны… солдаты. Но, один хрен, по-скотски как-то… А тут из кузницы летит галопом и Анашка, на грех будто: и-го-го, и-го-го! – подковал, дескать, Анисим… Чё уж тот ему там сделал, но обманул как-то… Подбежал и лягнул кого-то из чехов – ему ведь всё равно, кого – блажному-то… Тяп-тяп, не церемонились шибко, шашкой – и хомут слетел – держаться стало ему не на чем… И что дурак-то, может, и не поняли, думали, может, все мы, сибиряки, такие, с придурью… А поскользнулся там, не поскользнулся ли, не знаю, – там, когда в Рай-то направлялся…

И помолчали чуть. И после Забалуев:

– Да и об этом только слышал, – сказал так и замолчал бы, кажется, но неудобно вроде как ему, и говорит: – Старухи нас стращали всё: носиться – носитесь, бесштанна команда, по деревне бегайте, мол, а на кладбище – чтоб ни ногой. Малину на пепелище или черёмуху на могилах рвать вздумаете, огарки выскочут и сажей измажут – вовек, мол, не отмоетесь, что полбеды ещё, а то и того хуже: к себе затащут – пятки им там чикочи, мол, – говорит Забалуев. И продолжает: – А из Гвардеевки кое-кого я даже знаю. Знал ли… Год с одним парнем в институте проучился… Анатолий Поликарпов.

– Были у нас такие, – говорит Несмелов. – В Заречье жили, за Муртинкой.

– Угрюмый, с синим ухом – родимое пятно на всё ухо, – говорит Забалуев. Сказал так и замолчал; молчит: то ли ждёт, что Несмелов на это скажет, то ли так: затянул разговор – и жалеет. И тот, Несмелов, хоть бы слово. Смотрят оба: один – на другого, другой – на дорогу. На дороге – никого. И опять говорит он, Забалуев, будто вынужден: – Старика ещё смешного помню. В Шиловку с горы, от бору, съезжает, а наезжал часто, на мостках у речки женщин увидит и кричит с телеги им на всю Шиловку: «Засра-а-анки!» – или нам, ребятишкам… за ним увяжемся… кокушки, мол, вырежу, скормлю собакам, – и ножичек на шнурке из кармана штанов с лампасами вытащит – погрозит им. Или: ух, короеды шиловские, кнутом вот сопли-то смахну вам из-под носу, мол… Всё у тётки моей постоялил…

– У Лукерьи? – чуть слышно спрашивает Несмелов, от дороги взглядом плавно отрываясь. В упор глядит теперь на Забалуева.

– У Лукерьи, – так же тихо отвечает Забалуев.

– А тот – «смешной» – сухой, как черенок, высокий и горластый? – оживляется Несмелов. – Глаз с бельмом, нос серпом, бородишша помелом, и говорит часто, как швейная машинка стрекочет, кто не привык, дак не поймёт.

И Забалуев удивляется, похоже. И говорит он, Забалуев:

– Да, кажется, такой, суровый с виду…

– Что ты! Что ты, мать честная! – радуется Несмелов. – Не то слово – гром и молонья! Гроза! Рядом встань с трутом – и присекать не надо, так вспыхнет.

– Чай с тёткой дуют, дуют… не один самовар, наверное, согреют, – говорит Забалуев, будто заражаясь радостью от собеседника, – чай, или покрепче что – бражка у той всегда водилась, то на черёмухе, то на рябине, – потом, слышишь, и песню затянут: он – про Фому, она – про Ерёму…

– Дак ведь это же мой дед родной, Григорий! – говорит Несмелов и, вынув руки из карманов, хлопает по полам полушубка. – Григорий Митрофанович, он, родимый… но. Уж безо всяких, раз – «засранки»… никто другой так, только он. И выкрутасы эти – уж не спуташь. Ну, ты меня развеселил… я и не чаял так порадоваться… С бельмом-то он, дак это тоже… Жали однажды, и он тогда с нами – снег, ли чё ли, ранний ожидался, торопились… жал он, жал – или так чё на него вдруг накатилось, не в духе был, или палец серпом невзначай порезал, – на серп осердился и давай его в руках крутить-пелехтать. Крутит-вертит, об чё б им треснуть – вроде жалко – инструмент, – а после, смотрим, и зафинтилил его в колок, сам будто и земли ногами не касатся, летат по воздуху, как шоршень… но, и чё не вспомнит только, то и не клянёт. А мы – куда! смеяться тут уж и не смей, жить-то тебе не надоело, – склонились ниже, к пожнищу, чтобы не видел… мать, сёстры, я да брат… отец – тот редко на́ поле когда бывал, – тот у нас больше тяжестями занимался… Слышим, подался – жать-то надо, – искал, искал, нашёл – и снова так его и эдак – долго искал – теперь за это, значит, рассердился… И опять, глядим, забросил… на этот раз не видно – лишь сучья трешшат… ключ в согре бил, до согры докидал, похлебал воды студёной, наверное, очурался малость, глядим, возвращается – угомонился вроде… Шёл, шёл – на солнце перегрелся, хошь и жары-то вроде не было особой, по памяти ли опять на него, на серпишко, обозлился – снова давай его, видим, в руках истязать… Так жалом глаз себе нечаянно и порешил… Жив-нет, даже не знаю, сестра писала, что хворал, – присел надолго где-то на открытом – застудил яички на ветру… Он и в Гвардеевку – чтоб тихо въехал – не бывало, когда с Лукерьей чаю-то напьются, – продолжает Несмелов. – Ну а уж дома где перехватит лишнего, на мать мою – не дочь, а невестку – осерчат, родню еёную всю так и эдак перекроет, на всех огулом наорёт, будто бы смерти все его только и ждём да сколько хлеба съест он, мол, подсчитываем… ага. Яловы сапоги свои достанет – в ларе хранил среди своёва же добра – под мышку сунет их, коня босой запряжёт, в телеге с лаем на всех обуется и с ходу со двора в карьер, и так, парень, что вся Гвардеевка узнает: заморили голодом кормильца Несмеловы, отчаялся кормилец и подался в Шиловку к Лукерье, с горя, свататься, – тётка твоя откудова мне и знакома. «К Глухой отправлюсь, – всё тростил. – Там меня примут, приголубят. Без злодейства». Так вот, выходит, мало что мы земляки, а и родня ещё почти что, – говорит Несмелов. И говорит: – Не из бывших, значит, – и тут же: – Курево-то, пропасть, вот не захватил, дурак, дак жалко.

– Значит, нет, – говорит Забалуев. – А вы за этим только и пришли? И место выбрали…

– За чем – за этим?

– Узнать, из бывших или нет я… Может, в ограду выберемся, что ли, – говорит Забалуев. – Там подождёте – вынесу… Целую пачку одолжить могу, как раз купил…

– Нет, ты чё, я это к слову, – перебивает Несмелов. – Потерплю… Так оно чё-то… вспомнил деда – засвербило… Смотри-ка, падла, разлеталась.

Туда-сюда скосил глазами, небо заснеженное взглядом окинул, а после так: на Несмелова смотрит и:

– Кто? – спрашивает Забалуев.

– Да так… никто, – отмахивается Несмелов. И говорит: – Про недобитых вон читал в газете?

– Где? Здесь, в Исленьске? Или там, в России?

– Да чё в России-то… и тут хватат вон.

– Читал. И что?

– Да ничего. Нормально… Чё уставился? – спрашивает Несмелов. И говорит: – А-а, это-то… да эт сова. В который раз уже, пока стою тут, вижу… Жрать подоспело ей – охотится.

Блеет в хлевушке, что напротив, шагах в пятнадцати, овца соседей Панночкиных: то ли с голоду, то ли от одиночества. Давно блеет, давно её и слыхать. Поначалу – чисто, звонко, теперь так: осипла. В перерывах доносятся из хлевушки странные звуки: гыр-гыр-кх-кх – ясли – те, что ли, гложет?

Молчат оба, овце внимают, так кажется.

– Смерть чует… Чуют они, – говорит Несмелов, молчание нарушив. – Завтра утречком заколют. Гулять вечером в клубе будут, мясо понадобится… Тебя звали? Ты пойдёшь?.. Тебя-то как, поди, не пригласили.

– Пойду, – словно просит, говорит Забалуев. – Сейчас… Домой пойду я, – говорит.

– Иди, – говорит Несмелов.

От стены отделился, пошёл Забалуев. В лунки следов своих же, снегом ещё не заваленные, попасть старается. Ногу в боте занёс над очередной лункой и говорит, не оборачиваясь:

– До свидания.

– Счастливо, – говорит Несмелов. И сам топчется: уходить, не уходить? И сам пошёл. Шаг, другой сделал. Замер. Стоит. Повернулся резко вдруг и:

– Эй, обожди-ка, – говорит.

– Ну? Что? – устало Забалуев, нехотя. Но тоже замер. Обернулся и: – Замёрз я очень, – говорит. – Вы уж простите, ради бога.

– Чё ради бога-то, и так прошшу… Даже не знаю… – говорит Несмелов. И умолк. Раздумывает будто: то ли к сказанному что ещё добавить, то ли хватит, можно, мол, и этим обойтись?

– Что? – повторяет вяло Забалуев.

– Не знаю…

– Я пошёл… Вы уж простите.

– Погоди…

Полночь близится. Снег как валил, так и валит, не редеет. Овца притихла – не блеет и не гыркает. Уснула? Может, умерла? По сторонам Несмелов огляделся; воротник полушубка мешает – отогнул его; смотрит теперь через плечо себе Несмелов, ищет глазами кого-то – так кажется – кого вот только – сову разве? – но пусто в обозримом – ни души и, кроме снега с неба, ничего, что двигалось бы, – обратился взглядом снова к Забалуеву и говорит:

– Бежать бы тебе надо…

– Что?.. Куда?

– Куда подальше.

Мимо лунки ногой угодил Забалуев, исправил промах свой поспешно. И говорит:

– Вот… этот бот… опять и полный! – И, с лодыжки снег рукой сметая: – Это что, согреться чтобы, что ли? Согреюсь в доме.

– Согреешься, согреешься, – говорит Несмелов, о другом совсем как будто думая: может – о лампе, что оставил у себя там непогашенной. – Согреешься, если не заблудишься, сил если ещё, конечно, хватит, – не замёрзнешь. Не в такой же бабской кофте, не в таких же… в этих… на ногах-то… как их… черевичках… Так только… Не знаю. А как ещё тут? – говорит Несмелов, но кому? Себе, похоже.

– А что… я не понял… бежать-то куда? – спрашивает Забалуев, выпрямляясь.

– Чем дальше, тем лучше, сказал же, – отвечает Несмелов.

– Хм, – говорит Забалуев. И пошёл. То есть продвинулся ещё на одну лунку. И говорит: – Смешной вы, в самом деле… честное слово… Странный. Вы уж извините, – и снова хмыкнул: – Хм, – сказал.

– Куда уж там… такой, что обхохочешься… Нашёл смешного, – говорит Несмелов. – Поживёшь подольше, и смешнее, может, где кого встретишь, – это тихо, а чуть громче: – И не ори. Чё разорался?

– Я вроде не ору, – ступил шаг Забалуев, к другому прицелился, в памяти прицел, наверное, чтобы после с ходу в лунку не промазать, закрепил и говорит, обернувшись: – А что… вообще… из Каменска? Или как?

– И сам чудной, гляжу, не меньше моего… Ну не вокруг же этой бани, – говорит Несмелов. – Как… Конечно.

– А-а. Да нет уж, – говорит Забалуев. – Куда бежать?.. Дальше некуда. Да мне тут, собственно, и нравится… И лес вон. И речка… А бегать – начни только и не остановишься. Так. Да и как?.. Хоть и захочешь. Не получится: по назначению же… Извините, – говорит Забалуев, – холодно, продрог, – и полы кофты распахнул. И говорит, на грудь себе указывая подбородком: – Одна майка. Я не закалялся… Приходите завтра, завтра и чаю попьём, а за ним и побеседуем, – сказал и руки положил на изгородь – перелазить через неё собрался. И перед тем как это сделать: – С женой, – говорит, – познакомлю, а то как-то…

– Стой, – говорит Несмелов. – Стой. Иди сюда.

Снег с жерди смёл ладонью, ногу закинул, сел на изгородь и говорит Забалуев:

– Ну!.. знаете… давайте тогда так: я выйду… оденусь и выйду… вот только валенки обую… да телогрейку… ещё и курево – вы же хотели…

– Нет, не надо, – говорит Несмелов. – Тут недолго… Обожди.

– Да-а…

– Обожди, сказал… Арестовали брата твоёва, это знашь ты?

Молчит Забалуев: пока изгородью скрипел, и не расслышал – так решить можно. Но и в ограду после этого не спрыгнул – как сел на жердь, так и сидит.

– А? – говорит Несмелов.

– Что? – говорит Забалуев.

– Знашь, нет? – спрашивает Несмелов.

– Ну… Не новость, – отвечает Забалуев. Рука от снега у него мокрая, наверное, – вытер её о кофту. И говорит: – И что?

– Да ничего, – говорит Несмелов. И молчит. И Забалуев – тот ни слова. И потом уже он, Забалуев:

– Ну так и что? – спрашивает.

– Ничего, – отвечает Несмелов. И говорит: – Иди сюда.

У соседей Панночкиных – не по ряду, а наискосок, – у Чесноковых, перешли от песен к пляске, но не сразу, конечно, а через долгую и шумную беседу. Хозяин проспался – так, наверное, – затенькал на тальянке, загорланил с хрипотцой: «Ты, Подгорна, ты, Подгорна, широка́я улица, по тебе никто не ходит – ни петух, ни курица! Если курица пройдёт, то петух с ума сойдёт!» Доносится оттуда топот, доносится и звон стекольный – никто там стёкла не колотит, не бьёт их – так от пляски в рамах содрогаются. Подпевают, слышно, плясуны коллективно гармонисту: «Оп-па, оп-па!..» Занавески раздвинули: смотрите, мол, любуйтесь, у кого, мол, как, не знаем и знать не желаем, а у нас, дескать, не хуже, чем у людей, – и не напрасно раздвинули: бредут по улице двое, заглядывают в окна к Чесноковым – первый молча и ногами по дороге заплетая гибко, вторая следом – тычет кулаком в спину первого и приказывает ему добродушно: «Шуруй, шуруй, ми́лой, по чужим окнам, хошь и родня, неча пялиться! Ждут там тебя не дождутся, красавца такого, ага! Последний раз пошла с тобой куда-то, дура!» – и скрылись за углом дома, пропали из виду, затихли скоро и голоса их. Пуста опять Кемская улица – чем не Подгорна…

А здесь, в огороде Панночкином, вот как: не той же минутой, конечно, а время какое-то спустя сошлись Забалуев с Несмеловым заново, стоят возле бани, где и до этого стояли, стоят, к стене прислонившись, и толкуют вот о чём:

– Завтра?!

– Я же сказал уже… И ты потише.

– Бросьте вы…

– Хошь брось, хошь подыми… Хотя… Не знаю даже… Нет, парень, не могу сказать наверняка. Что после праздников-то жди, дак это точно, тут уж и к бабке не ходи.

– Да бросьте вы.

– Во, чёрт, заладил… А чё бросать-то? Чё, может, было бы, конечно – бросил бы… Он вот возьмёт и завтра тут объявится, его пойми-ка.

– Кого?

– Кого?

– Вы говорите: не поймёшь…

– Ну?

– А кого?

– А-а, никого… это я просто.

– Ну, интересно.

– Ага… Живот от смеху прямо разболелся… Кого, кого. Ты знаешь Засеку?

– Это того, у вас который?

– Он и у нас, как и у вас… Один тут такой, про другого не слышал.

– Знаю… Земляк мой… Мой и Дашин.

– Ну, мать честная, вылетело как-то… А Даша – баба твоя, чё ли?

– Жена.

– Он же из Шиловки ведь, точно… А бабе чтоб, смотри, ни слова, ни полслова. Ну а уж Панночка, хозяйка ваша – та чтоб, вобшэ, ни ухом и ни рылом… Понял?

– Ну…

– Не понукай – не запрягал… Спят они, нет?

– Не знаю… Спали.

– Убедись.

– И что?

– Ничто. Сможешь тихонько там собраться?

– Ну?

– Опять он «ну»!.. Нагнул баранок… Как соберёшься, не тяни… Задами тут… по следу этому вот, видишь?.. ко мне. А где изба-то моя, знашь?

– Нет…

– Ничего, отыщешь – надо-то. Не сложно. По следу прямо, не сворачивая… Не завалило-то. Пока, поди, и не завалит… да протопчу ещё, пойду обратно… если валандаться не будешь, рассусоливать… Вдоль огородов пробредёшь, там – лог, и в ём… убогая такая… глядеть тошно… наискось, справа, ельник, слева – польцо… Найдёшь – не город… Хлеба дня на четыре – мало ли… Чё головой моташь?.. Не запаслись? Это вот худо… Хошь сухарей тогда, ли чё ли. Без них-то как!.. Есть у меня маленько – поделюсь. И спички – главное… В лесу бывал?

– Да приходилось.

– Ну да, забыл, ведь деревенский… Хотя какой там у нас лес… четыре дерева, и те осинки… Лишнего не набирай – тащить только. Оболокись потепле. Нынче – ладно, мягко вроде, а утром – как хряснет, и будешь скакать… Ко мне придёшь, я лыжи тебе дам… простые, камусных нет, но ничего, снег пока неглубокий, и пролезешь… Возьми-ка вот…

– А это что?

– Я начирикал…

– Рекомендация к медведю?

– Картёнка… Чё ты?

– Да вы что?.. Вы что, всерьёз всё это, что ли?

– А?

– Да никуда я не пойду. Вы что?

– А чё?

– Ну вы даёте!

– А чё такого уж даю-то?

– Стою – всё думаю, что шутите… Я же не вор вам… и не жулик… и не зарезал никого! Ну ладно, хватит, я пошёл… Вы уж простите, не могу я…

– Иди! И хрен с тобой! Буду я время ещё тратить… на всякого.

От стены плечом оттолкнулся, пошёл прочь Забалуев. Идёт – кофта на спине его пузырём раздулась, – в свой старый след попасть теперь и не пытается, снегу в боты зачерпнуть не боится. И только там уже, у изгороди, задержался, замешкался, оглянулся и говорит:

– Вы что… вы что, товарищ, сумасшедший? Или у вас разыгрывать такая странная манера? – тихо говорит, как кто-то иной раз со злости скажет – едва не шёпотом. – На что подстрекаете?

– Совсем дурак, – в ответ Несмелов. И тоже негромко. И продолжает, так уже – скороговоркой: – Чё, в огород-то лез я поздороваться с тобой? Нужён ты мне, добро такое, знал бы, что пень такой, ногой не шевельнул бы… ну, мать честная… Часов до трёх я буду дома, потом уеду, а не уеду, лягу спать, усну, пушкой не разбудишь. Прикинь, чё к чему. Пойдёшь и передумаешь, вернуться можешь… мол, на охоту бегал, мало ли… Ну а решишься, соберёшься, тогда вот это завали снежком и разровняй, где потоптались, полоумный, – отбарабанил быстро, чтобы успел Забалуев выслушать, проводил глазами до крыльца его, вдавил его взглядом в сени и двери мысленно помог ему закрыть. Вдохнул через пересохшее горло влажного, прохладного воздуху, еле-еле протолкал его в лёгкие – и сам долой из огорода.

Бредёт Несмелов, только под ноги себе смотрит, вполуха слушает, как молодёжь возле клуба веселится, и напевает тихо песенку, что к языку вдруг прилипла: «Если курица пройдёт, то петух с ума сойдёт», – и не всю песенку от начала до конца, а лишь эту строчку; напоёт, отмахнётся, отплюётся от неё в сердцах и… снова повторяет. Бывает так, с любым случается.

А домой как прибыл, в прихожую вступил, так сразу и на кровать, не раздеваясь, повалился. Бочком на ней приткнулся – лицом к стенке. Лежит – как ребёнок. Долго неподвижным внешне оставался, изнутри же донимаем плясовой – песня так и не отстала. Затем поднялся, маленького Чеснокова с его крохотной, но надоедливой тальянкой, обозлившись крепко, из головы вытряхнул, разделся, огня добавил в лампе – та едва уж и дышала – и печь растопил заново. И по теплу уж так: из угла в угол, избёнку расшатывая, из прихожей в горенку, и обратно, полом косым скрипя, слоняться начал. Устал ходить, наскучило ли. Сел к столу. Вынул из кармана часы, поднёс их к лампе, повернул так, чтобы в глаза стеклом не бликовали, распознал время: половина третьего, – послушал: тикают, – сказал так: «Дурень-то, а… и говорил бы уж: до двух», – задул, ладонью помогая, лампу. На кровать опять уже в потёмках перебрался. Полежал. Поднялся. Сел. Сидит, ни зги не видя. Сколько так сидел, и сказать трудно, а после и слышит: будто в ограде кто-то – у ворот заложка будто брякнула – или, задумался, так показалось? Всё же оделся. Расторопно – как по тревоге. На крыльцо выскочил – не с яркого света: хоть и темно, но различает: убелённый снегом, человек стоит возле вереи.

Говорит ему Несмелов, с крыльца не спускаясь:

– Э-э?..

– Да-а, – отзывается человек. Хоть и в шапке, хоть и обут и одет иначе, чем был при встрече предыдущей, но по голосу – он, Забалуев, вряд ли ошибёшься – никто в Каменске так не говорит.

– А-а, да-а… ты, – Несмелов суетливо. – Нормально… но. А я… конь, подумал, со двора вышел, шатается… есть у него такая мода – среди ночи… ага, и блудит, как… чума… или холера.

– Нет, – говорит Забалуев, – это я.

– А? – говорит Несмелов. И тут же: – А-а, да вижу уж, узнал, – и спрашивает: – Как пришёл сюда – задами?

– Наверное, – говорит Забалуев. – По следу. Что тут, зады, нет ли, не знаю. Как вы сказали, так и шёл.

– Ну да… Ну ладно, – говорит Несмелов. Сказал так и с крыльца спустился. Полушубок на ходу застегнул на все пуговицы. – А время-то… – прошёл к амбару. – Чай уж не будем пить, в избу-то не зову, – залез под стреху. Лыжи достал и: – Прими-ка, – говорит. – Не мои. Моего-то чё тут мало. Хозяина бывшего. Век уж лежат… На японской того ещё порешили… Юксы прочные – не лопнут, проверял как-то… А на пимы-то тебе влезут, нет ли?.. большие, вижу… Не подумал.

– Не знаю, – говорит Забалуев. Принял лыжи. Стоит с ними в обнимку.

– Один хрен, чё там, других всё равно нет. Как-нибудь уж, – говорит Несмелов. Запыхался, пока за лыжами лазил: шумно дышит. – К кому просить же не пойдёшь… Где вдруг сломашь, идти ли худо шибко на них будет, до Цыбули доберёшься, тот, может, свои какие даст… так, мол, скажи ему, что ты с возвратом… хотя и вряд ли – прижимистый больно… Вроде, смотрел, ничё они, с виду-то, ладные… чуток, конечно, покривели… пересохли… но за сохатым не бежать.

– Да я… Вы знаете…

– Да ладно, ладно… Так только… и мне кажется… но. А чё, вон Клюев в Елисейске, был такой… и есть, пошто я: был-то… есть, ничё ему, живой-здоровенький… из бывших, из правящих даже – не то что мы с тобой, ну ты-то, правда, грамотный… но, а уж чё, кээрдэ, парень, значилось, не хухры-мухры… Предупредили вовремя, взял и смотался – никто его и не искал… забыли будто. И знают – где, и знают – чё… но – нет? – нет, и будто не было. Не на глазах – и нет человека, когда кто рядом, дак мозолит… А появись он счас, ему недолго, дак и внимания, поди, не обратят… Не знаю… А доведётся если, свидимся, дак и подробней расскажу – маленько в курсе… Так только, ага… не знаю, правда, но мне кажется. На-к вот, возьми… А? Чё? Не понял.

– Что это? – спрашивает Забалуев, не выпуская из объятий лыжи.

– Да сухари-то… обещал… тут, в кошельке… там и картёнка, – говорит Несмелов. – А может, мало ли, и пригодится, но, худо-бедно, оринтир. Тут, сразу от Каменска, мимо кладбища – прогал вон, в ельнике, светлеет, видишь? – до Акулины всё доро́гой. Тут-то ничё, что и темно, тут не собьёшься – с ямщиной ездят, дак набили… по тракту будто, и ноги тут не наломашь. К Акулине придёшь, скажешь, мол, от Несмелова, переночуешь, обогреешься и сразу в путь. И чтоб ни слова никому – ей строго-настрого, та и сама, конечно, догадается. Оттуда – до Цыбули. Тот глуховат, ори ему прямо в ухо, не стесняйся… ещё, подлец, и притворится, а попросишь если чё, дак и вобшэ… будто не с ём – со стенкой разговаривашь. Ему – про баню, он – про пим. Как до него пройти, есть там, на карте, разберёшься, и Акулина, та подскажет, где, может, знат, и поровней, и покороче, чтобы поменьше ноги выворачивать – ещё сгодятся. От Цыбули до Чёрного ручья, там – падью… Лыжи там, смотри, не сломай… на пнях-то да на кочках – горельник… А по ручью как вверх подымешься, старый прииск будет… переночуешь. Дойдёшь до Анциферовки, а там снова… среди листвяга… увидишь… заимки, тоже приисковые. Смело ступай туда – пустые, нет никого в них… но. Если, конечно, не сгорели… в прошлом году ещё стояли… А от заимок – до Еловой – речка такая… вон, с нашу Змеёвку… чуть разве шире… снегом-то заровняло счас, и пролетишь. Дальше потянутся болота – оставь их с правой руки, не заберись в них, хотя теперь-то, может, и ничё, но всё равно – остерегайся: топь, зыбун, туда и зверь не заглядыват. Бывал там как-то – жутковато… На Еловой, на яру, чуть поодаль, на взгорке, дом новый, издали заметишь, туда и направляйся – примут… Борис Горченёв с бабой… Мавра. Молодые. Как ты – такие же. Смирные, с бородой он, дак и глядится стариком… Старуха с ними, мать евоная, Афросинья, умная, жива, нет ли, и не знаю, с прошлой осени не посещал их… Ты меня слышишь?.. Эй!.. А то я чё-то…

– Слышу, – отзывается Забалуев.

– Ну вот… а то я… как-то это… – говорит Несмелов. И говорит после: – Карту-то эту начертил – дак это так, конечно, для близиру… Письмишко с той стороны – не потерял бы. Положи, чтобы не выронить… да и смотреть если будешь – вытаскивать да класть обратно, – ты уж следи… Как доберёшься, отдашь Борису… но, – говорит Несмелов. – На как бы хвост Медведицы Большой держись… Погода, правда… Может, и разъяснит… Зато тепло пока – не околешь. А так – Цыбуля с Акулиной растолкуют – не заблудишься. Тут просто. На заимках будешь, с огнём поаккуратней… ладно, я чё… уж не мальчишка. Поживёшь – окержачишься… а тут чё изменится, сообшат. Бабе твоей… пока пусть так… вроде не знат – оно и лучше… Ты, уходил-то, не будил?

– Нет, – говорит Забалуев.

– Оно и правильно, то… баба. И есть, конечно, но… да там ещё и стерва эта… Панночка. А пойдут следом, мало ли, – говорит Несмелов, – почта кержацкая – оповестят… укроют. Так что, давай-ка, инженер, не унывай… грех ведь – унынье-то, слыхал, по-богомольски… Ну ладно, ладно… Временно же, чё ты! Завтра-то вряд ли, в ночь-то если… но, на восьмое, сразу после праздника… Не пьёт он, дак и наутро-то, как мы, парень, не лечится… Ты-то немного принимашь?

– Да я…

– Да вижу, что не шибко… А любит так – врасплох, после веселья… сколь его знаю. Может, в Исленьск переведут, на повышенье… ходили слухи.

– Да я…

– Скорей бы… Ну, ладно, ладно, время поджимат… Чём чёрт не шутит, – говорит Несмелов, – когда Боженька спит… Может, и я переберусь к вам скоро. Вряд ли, конечно, ну да зарекаться… Так-то частенько там бываю, и по делам, и так когда… поудить. Ну, чё, ступай, – говорит. И спрашивает: – Поди, не верушшый?

– Нет, – отвечает Забалуев.

– Ну и нормально, – говорит Несмелов. – То глупось эту – Бог какой-то… Туда вон – прямо на прогал… Лыжи-то тут надень – лыжню скорее заметёт, чем лунки… Скажу, забрался, мол, и утащил… Ты чё так? – спрашивает.

– А-а… – начал было Забалуев.

– А-а, – перебил его Несмелов, – да ладно, брось ты, – говорит, – вернуться можешь ведь хошь завтра. Пойдёшь, обдумай. Оно тем более, что выходные… Ступай, ступай. А от сумы да от тюрьмы – и сам, парень, знашь… а в наше времячко – особенно…

Карту, что дал ему Несмелов, в кармане куртки спрятал Забалуев, кошелёк с сухарями в вещмешок сунул, стоит с лыжами в руках, смотрит в потёмках на Несмелова и спрашивает вдруг:

– А глаза у вас какие?

– Какие?.. Как? – не понимает Несмелов. – Обнаковенные… Глаза да и глаза.

– Какого цвета? – поясняет Забалуев.

– А-а, вон ты чё… Да шут и знат их, – отвечает весело Несмелов. – Да вроде… как там… серо-голубые. Ну дак а чё тебе мои глаза?

– Да просто… любопытно.

– Теперь – давненько в зеркало-то не смотрелся – и не знаю. Может, и выцвели уже?.. Не знаю.

Встал на лыжи, пошёл сутуло Забалуев. Сделал шаг, другой, третий – и, не оглядываясь, канул…

Снег, снег, снег – конца ему не видно.

Проводив Забалуева, вернулся Несмелов в избу, в темноту от порога попялился сколько-то, затем подступил к печке, дверцу дырчатую отпахнул и, голубые всполохи на угольях заметив, буркнул: «А-а, и бабай с ними… Кто тут, ну, домовой-то… дак и, ладно, угорай он», – перекрыл трубу вьюшкой. Так, в полном мраке, сходил на кухню, набил карманы полушубка сухарями и вышел на улицу. Отыскал со спичками в амбаре ржавый замок, давно без дела там уже валявшийся, ещё Анисьин, если не царя Гороха, на дверь избы его навесил и за конём во двор отправился. Определил его по всхрапам, приблизился к нему ощупью, взял под уздцы и говорит:

– Спишь, Колчак? Одно занятье у тебя – то жрёшь, то дрыхнешь, сволочь… но.

Сонный конь, хмурый. Не отвечает, даже селезёнкой.

– Шевелись, шевелись, холера. Поедем. В Ворожейке, будет время, выспишься, – говорит коню Несмелов, вытягивая его за узду в ограду. И кому ещё, неизвестно: – У Харлама Сергеича брашшонка там, поди, уж скисла… дожидаючись-то… но. Посулил – ни с кем – только со мной её всю выпить… сказал, ни капли никому… Глаза какие!.. Колчак, какие у тебя глаза?! Какие – глупые! Но, у кота только глупее, когда лижет… да у курицы… Давай-ка, двигайся, холера, а то схлопочешь по шарам! Глаза какие… Хрен бы знал!..

Запряг коня и вывел его из ограды. Полотенца ворот захлопнул, сел в кошёвку после. Нахохлился. Языком пристал к больной десне. Сидит, понурившись, и не минуту и не две, а – снегом коня уже припорошило плотно. Пусто вдруг сделалось в душе, как у скотины, уныло – как у утратившего благодать. Сидел, сидел, потом, надумав будто что-то, выпрямился, стегнул Рыжко вожжами и направил его, вздрогнувшего, к ельнику. На дом свой, удаляясь, не оборачивается: сокровища там не оставил. До ельника немного не доехал – свернул вдруг к кузнице. Остановил коня возле, выскочил из кошёвки, забежал в кузницу и закричал во тьму её кромешную, глухого будто поднимая:

– Давно, мать честная, кровушки человеческой не пил! Э-э-эй! – и спросил после: – Проснулся?

Зашумел кто-то в кузнице, заворочался и, погодя чуть, отвечает:

– Ну дак.

– Смотрю, и спишь-то уже здесь, домой не ходишь, – говорит Несмелов.

– Ну дак, – говорит кузнец.

– Я так и знал, – говорит Несмелов. – И баба, чё ли, не ругат?

– А чё мне баба, пусть ругат, – говорит кузнец. – На то и баба. Ей больше делать неча, только глотку продувать… Меха испортятся, сюда её пристрою… Закрой-ка дверь… не лето, парень… я тут, распаренный-то, живо…

Прикрыл дверь Несмелов и говорит:

– В ограде у меня кошёвка новая стоит. Утром пораньше не съездишь за ней?

– А время сколько? – спрашивает кузнец.

– А сколько тебе надо?

– Да мне-то… чё там… один хрен.

– Ну дак а чё тогда?

– Влетел… как полудурок. Осподи тебя помилуй.

– Выспишься.

– Да, поди, высплюсь.

– Скажи мне только.

– Чё?

– Дак съездишь, нет ли?

– Может, съезжу.

– Может – не поможет.

– Бог позволит, дак съезжу, – говорит кузнец. И слышно: чешется. И спрашивает после, почесавшись: – А чё кошёвка-то? Чё с ей стряслось?

– Как чё?! А он уж и забыл, – говорит Несмелов. – Ну ты хоро-о-ош… Окантовать же обещался.

– Кто обещался? Я?!

– Нет, я, наверное! Ну, гусь!

– Ну, коли обещался, значит, окантую, – говорит кузнец. – Хм, мама тихая… Несмелов, ты ли, чё ли?

– Ага, проснулся.

– Ну, ты дурной, ох и дурно-о-ой же.

– А чё дурной-то, почему?

– Да напугал… Мне как раз сон про бабу мою снился – ко мне со скалкой приближалась…

– Досмотришь после.

– Не дай бог.

– Меня не видел ты сегодня, понял?

– А я и так ничё, парень, не вижу… слышать вот слышу… путнее бы чё.

– Ладно, поехал я.

– Ну, хрен с тобой, поехал, так поехал.

– Не задохнись тут.

– А-а, не беспокойся.

– То как в конюшне.

– Тебя никто сюда не звал.

Вышел из кузницы Несмелов, нырнул в кошёвку, взялся за вожжи и сказал коню: Н-но-о! горе ты моё, соломенное брюхо, – сказал и скоро:

В ельник заснеженный и беззвучный въехал, сову увидел, прямо перед носом у него промелькнувшую, кнутом ей, исчезнувшей бесшумно, погрозил и запел вдруг громко, тишину гнетущую нарушив:

– Ты Подгорна, ты Подгорна —

Широка́я улица.

По тебе никто не ходит —

Ни петух, ни курица!

IV

Курганская область. Сорок третий год. Тёплый, тёмный, густо звёздный августовский вечер. Небольшая, беспорядочно раскиданная домами и дворами, с берёзами в палисадниках и ивами в огородах, деревенька возле большого, круглого, как миска, озера. В озере звёзды отражаются – и ни одна лучом не дрогнет: тихо. Крайняя изба – избёнка. Открывается, скрипя высоко и протяжно, калитка. Выходят из ограды двое: мужчина и женщина – первый лет двадцати пяти, худой и долговязый, вторая полная и росту невеликого, лет сорока. Вышли, стоят.

Мужчина: Ну, благодарствую, спаси Бог тебя, тётка Настасья, хорошо пожил, хорошо-о-о, ничё не скажешь. Ишь, на молоденькой-то, свеженькой картошке поотъелся, верхняя пуговица у штанов вон не застёгиватся ажно… но. Вот, откормила.

Женщина: Утра бы, может, подождал?

Мужчина: Не-е-а… Самое время… но. Дак я тебе ещё раз – закрутишься тут со своим хозяйством и забудешь – напомяну: увидишь, котелок где пролетит, просвистит ли, услышишь, будь любезна, сообщи… пока что без адреса, пока так как-нибудь… через кого, может… да, главно-то, чтобы – куда, в каку – чтоб – сторону, мне знать, его погнало… Оно дойдёт, ты только передай. Как говорят: тут пукнется, там аукнется.

Женщина: Ладно, ладно, соколик, не забуду… Да, а – ну и бестолкова – котелочек-то какой?

Мужчина: Маленький, солдатский… а не обчистился ещё об воздух-то, дак – закоптелый. Ну, котелок и котелок. Но не такой, с какого ты поишь бычка, раньше поила поросёнка.

Женщина: Уж не забуду – сообщу… А ты, родимый, путь-то у тебя далё-о-окай, боровка моёва, мало ли, где, может, и увидишь вдруг… веперь и веперь, язви бы яво, ох и шальной, ох и придурошный… увидишь где, так шугани, надоумь ему, никудышному, чтобы домой отправлялся. Перед войной ещё утёк, так где-то, блуда, и шатается… Чернила тут вот, на загривке – узнаешь сразу, если встретишь. А рылом на мазурика похож.

Мужчина: Увижу, дак шугану, пошто нет, с собой брать не стану; была бы собака – ту бы и сманил, с той веселее было бы идти, то одному-то: где и вздремнёшь – и некому покараулить. Только, я думаю, что он живой, дак это вряд ли… такие долго не гуляют… кому прибрать, всегда найдётся… Так не забудь – пообешшала-то… Место тут у тебя: ни сопок, ни тайги – как глазом пошёл – так и без стопору, без останову, обзор какой – как на ладони… Ты уж поглядывай, следи за небом. Трубы-то нет подзорной у тебя, дак жалко… Чё от соседей ли услышишь – они у тебя любознательные… кто чё расскажет, может, мало ли… Может, биноклишко где раздобуду, дак перешлю – тебе он пригодится. Ну… я пошёл, тётка Настасья. До свиданья. Прошшай-то, думаю, вернее.

Женщина: Ну, с Богом, соколик, с Богом. Лихо бы тебя не задело, скверно бы тебя не коснулось! Одолень трава с тобой во всю дороженьку! Ложиться станешь – поплевай, а в путь как тронешься, поклонись камню горючему низёхонько!

Мужчина (закинув за спину котомку и тут же встряхнув её на себе с удивлением): Ишь чё! Ну ты и выдумала! Сколько картошки набуровила!.. Ты это чё, уж не в расчёте ли на боровка?.. Дак сам пропитается, им если кто уже не накормился. А от картошки ещё худо ему станет – если отвык-то…

Женщина: Запас кармана, милый, не дерёт. Да и там много ли, кого там! После третьего привала и нести будет нечего, оно на воздухе-то – аппетитно…

Мужчина (перебивая): Да, мало ли, кто если спрашивать чё станет, дак ты, как рыба, ни гу-гу. Ничё не знаю, мол, и баста. Жил, дескать, какой-то, гражданский, а кто, откуда, не сказался.

Женщина: Ну да ты что, соколик, я – не рыба, а – могила!

Взглянув на небо и зацепившись взглядом за Полярную звезду, мужчина исчезает в темноте.

Собрав по-старообрядчески пальцы и осенив крестом чёрное пространство, только что поглотившее простившегося с ней мужчину, женщина, сняв бережно с поленницы, берёт на руки заспанного, облеплённого, как клок нетереблённой завалящей шерсти, сплошь репьём кота и, ласково над ним мурлыча, возвращается в ограду. Бог с ним и с ней – с ушедшим и с оставшейся.

V

Он сказал:

– Спасибо, ребята. Пешком мне долго ещё шлёпать бы…

И погодя чуть – замешкался, пока с манатками своими разбирался (там и манаток-то – кошель матерчатый):

– Тут вот, в кульке, вам оставляю, разопьёте. Краснуха, правда. Другого не было, взял это.

Сказал так, поднялся сгорбленно под низким потолком, брезент, не разгибаясь, отпахнул и выпрыгнул из танкетки.

Уркнула танкетка, нарисовав гусеницами круг на гальке, развернулась, словно на старте, замерла и, нос задрав, обратно понеслась – в ту сторону, откуда только что здесь появилась.

Май. Распутица. Даже и здесь, в центре села, на открытом, высоком, а потому и продуваемом месте дорога ещё не просохла: грязь в колеях, вода в кюветах. На воде – под радужной мазутной плёнкой – толстый слой соломы и сена, раскисший конский помёт, щепы, кора древесная, клочья обёрточной бумаги, газет и пачки из-под всякой всячины да различные пустые картонные коробки – словом, всё, что скопилось на дороге за долгую-долгую сибирскую зиму. Она, зима, уж будто и закончилась, но в тени возле церковного остова ещё лежит на твёрдой ледяной подушке зелёной кучей рыхлый, ноздреватый снег. Сочатся из-под неё, из-под этой ледяной подушки, сверкая на солнце, крохотные ручейки, никуда не впадая, так среди хлама и теряются. Напротив входа – оббитой, обшарпанной въезжавшими и выезжавшими когда-то, в эмтээсовскую ещё бытность, тракторами церковной арки, – метрах в десяти от него разлилась огромная – то ли от ржавчины, то ли от глины рыжая – лужа. Дрейфует на её середине плот, командует которым мальчишка. С ног до головы промок плотоводец, но, судя по его лицу, мало этим озабочен. Шест, зазевавшись, вероятно, выпустил из рук – теперь, присев на корточки и подгребаясь к нему осторожно ладошкой, ловит. Транспорт, на котором он отважно покоряет лужу, хоть и непотопляем, но нахлебаться с ним воды – проще простого, потому что транспорт этот – обычная избная дверь с петлями – от вздоха кренится, от выдоха косится, благо ещё – скоба не вырвана – есть на двери за что держаться. И держится мальчишка за скобу рукой свободной – той, которой, как весёлком, не работает. Перед лужей, широко на скользком глинистом берегу разъехавшись копытами, склонив низко, чуть ли не к самой воде, морду и не двигаясь, словно мучительно решая, пить ей или не пить, стоит, будто чучело на выставке сельскохозяйственных достижений, комолая, пёстро-красная корова; вопрос питья, похоже, для неё всё же не главный – пялится исподлобья на гребца. Пялилась, пялилась – и ни с того и ни с сего вдруг – внешней причины вроде не было, разве незримая какая – вскинула резко голову, глаза, пугая багровыми от прилившей в них крови белка́ми, закатила и, пустив изо рта в лужу шнурок тягучей, сверкающей на солнце слюны, замычала истошно и протяжно, будто моля мальчишку пригласить её на плот. Мычать – так же внезапно, как и начала – перестала, хвост, как знамя, задрала упруго, прочь шарахнулась от лужи, словно зверь в воде ей примерещился, и, чавкая вязко грязью да далеко из-под копыт ею швыряясь, понеслась сломя безрогую башку, куда, сама, наверное, не знает. Случается с коровами порой такое, со стороны вроде нелепое. Не только с ними.

– Стих напал, – сказал он. – На скотину.

Обратился взглядом к мальчишке и подумал: «Матрос. В попутчики тебе святой Никола».

После чего свернул с дороги, чтобы не месить на ней грязь, и зашагал полянкой, с уже пробившейся на ней изумрудно-зелёной муравой.

«Но не такие, нет, – так он подумал. – Там ещё крапинки, как маковое семя…»

Идёт, осматривается вокруг, не узнаёт Каменск – давно в нём не был.

«Жалко, – думает. – Раньше село такое было… Теперь селом назвать нельзя, лишь по старинке… С Яланью – то же. Жутко, – думает. И думает: – После бомбёжек будто… И никакой войны не надо, получается… Кому б сказать, как я их ненавижу… Довели».

Проследовал улицей с пустыми, догнивающими домами – съехали на некоторых из них набок кровли, прохудились и прогнулись – и дворами, завалившимися и кое-где обратившимися уже из построек в рыжие груды хлама, с торчащими на них бурыми после дождя пиками прошлогодних крапивы и конёвника. Увидел на горе ветхую избёнку с небольшими оконцами, заглядывающими в крутой, но неглубокий лог, с простенькими, без затейливой резьбы и прочих финтифлюшек наличниками, старчески насупленными над оконцами, – Сушиху вспомнил. Дым над трубой жиденьким, почти бесцветным фитилём вытянулся одиноко к небу.

«Жива ещё?.. Бичи ли поселились? Стёкла целые – так не бичи… Зайти?.. Ладно, – подумал он, – Бог даст, на обратном пути… Будто родная».

И после, перекинувшись взглядом на крытый желобником дом, что через лог стоит, напротив:

«Там?.. Кто?.. Несмеловы, поди, кто же ещё-то… А изменилось-то – и не узнать!»

Подумал так и двинулся вперёд скорее прежнего.

Путь предстоит ещё далёкий – до Ворожейки.

Ох, и сколько здесь, Господи, сколько же – начни в памяти перебирать, и до дому, наверное, хватит? Закрой глаза лишь – и нахлынет, обдаст, как жаром. Лучше не пробовать – тоскливо… бежала бы ещё собака рядом, то одному – как перед горем… И во всякую погоду, и в санях, и на телеге. И все проводы и встречи. Это про мать – и от ворот как будто та не отходила, провожая да встречая. Врезалось в память так, что и не выдрать. Но и не надо выдирать. Выпьешь когда, тогда – навязчиво… А, как сейчас, в распутицу, так и пешком. Или на тракторе. Привезут из Ялани или из Каменска муку, другую ли какую провизию, разгрузятся, чаю попьют, чаще всего у Сулиана, его изба-то как заезжая, всё у него и постоялили, и отправятся обратно, и он в кабине, поуправлять даже давали…

Он так тебе и скажет… так, примерно.

Я тебе так, примерно, и скажу:

Рядом с тем местом – не так уж, конечно, и рядом: если поторопиться, дошагать до станции можно минут за пятнадцать. Оттуда слышно, как поезда туда-сюда проносятся: одни – с грохотом, другие – со свистом, а как пообвыкнешь, так и замечать вроде перестаёшь, если какой твоё внимание случайно не зацепит. Тоже и этот – пассажирский. В двенадцать двадцать, помню, прибывает, стоит, в тринадцать ровно должен отходить. Но так-то редко, чаще – с опозданием… Как и в тот раз – и не намного хоть, но задержался.

А я тогда и пива две бутылки уже выпил. И водки сверху граммов двести. Так и не нервничал поэтому – терпелось…

Прикрыл глаза – и расписание увидел. На полстены. В зале светло – окна большие…

Вот и сейчас – на ве́ках будто отпечатано, долго читаю – расплывается. Как сквозь слезу. И с книгой так же иногда – ну и отложишь… Прочитал одну тут: «Тени исчезают в полдень»… Не исчезают, может быть, а сокращаются… не знаю…

Словом, на поезде он и доехал до Исленьска.

Да, так вот и начну, наверное… скорей всего… но прежде:

Бог если дозволит… как будто Он уже дозволил, и мне осталось лишь исполнить, а я исполню. Ну и конечно: глубокой осенью, в холодное предзимье, когда выстывает не только воздух, но и душа – та уж и вовсе – от одиночества, когда дни становятся короче вдвое, когда люди с работы домой возвращаются уже не засветло, уже и не в сумерках – я про вечерние, до утренних, боюсь, не дотяну, не хватит выдержки: обнаружу себя как-то – закричу, как птица, завою ли, как волк, – а в кромешной темноте, то есть в такой, когда ни зги…

Выждет он, выберет. Конечно. Ждал он и дольше. А как подумает – сколько, ему и кажется, что – век. Ну а вдобавок: ещё и в численник заглянет – есть там это, пропечатано, если и не во всех, то в некоторых – точно, чуть ли не в каждом доме – а он всегда старается так думать: дом – висит на стенке, отрывной, в том вот и фазы обозначены – чтобы без промаху уж, чтобы…

Как Сулиан, когда я в детстве собирался что-то мастерить – что бы то ни было – скворечник, самокат ли: отрезать, отпилить ли, парень, ты всегда, дескать, успеешь, ума много на это не надо, лучше, как люди добрые советуют, семь раз отмерь, один – отрежь. Так Сулиан тогда, ну так и я теперь вот… Но снега нет ещё когда: ещё не выпал – снег тайны не хранит, болтлив – поэтому, без этого – люблю… даже тогда, когда он ломится с полночным ветром хлёстко, – лицо ему, секущему, подставить – как для пощёчины, – хмель на носу когда, тогда – особенно, но…

Но о другом он…

Я о другом:

Я куплю билет. Туда и обратно. В оба конца ли – ещё и так ведь говорят…

И слышал он, что продают так.

Слышал – я расписание как раз разглядывал – тётка какая-то брала так: туда ей, дескать, и обратно… Чтобы там лишнего-то не слоняться.

Было бы там на это время пасмурно…

Обдумал всё. Обдумал тщательно.

Город, в котором ты сейчас живёшь, – произношу «живёшь», язык к гортани пристывает, словно к железу на морозе, ещё и крепче: пока не выпьешь и не отдерёшь – город, в котором ты сейчас находишься с тем, с посторонним – когда вернулся я, мне сразу и сказали: мол, с лейтенантом, в каком теперь он звании, не знаю, но мне к нему не обращаться с рапортом, пусть хоть майор, пусть хоть полковник, а в темноте-то: все – как рядовые, – город чужой и незнакомый, я и названия-то раньше не слыхал такого, искать на карте его стал – и не нашёл – не обозначен, в уме лишь улицу нарисовал, и дерево, и столб фонарный; фонарный столб – тот так: где его ставлю, не стоит – то, смотришь, тут, то, видишь, поскакал, как конь, куда-то: бумажный лист – так за его пределы – и шаг, и оступь всевозможную, и каждый жест я повторил бесчисленно. И слово… И не она…

Нет, нет, и это правда, не она, не твоя мать дала ему твой новый адрес. Нет, конечно. Он бы и близко к ней…

Я бы и близко к ней не подошёл – противно. И потому ещё, что мерзко перед Богом… Хуже, чем запустение… Тут бы и мать моя, узнай она про это, и Сулиан – тот-то особенно… Ну что ты, Господи, и не представишь: где бы увидел, за версту бы оббежал – так сторонятся люди падали… Да нет, конечно. Слукавил бы, но не умею. Сумел бы, может – не хочу. Да и сама она – после того – его и имени никак не вспомню, будто и было не из нашего оно наречия…

Адрес твой достала для меня та, что работает в магазине продавщицей, и по сей день, и нынче вот с утра… зашёл – она там… ты её знаешь, должна знать, ты её помнишь – должна помнить… ну, как-то видела её, по крайней мере, ненавидя: брал у неё вино я, когда вздумаю, когда ребятам ли приспичит выпить, а тем – так часто… и среди ночи, в любой час. Беру я и теперь: вот хоть и это… лучше бы – белую, но, говорит, не завезли, идти домой к ней – отказался… словом – поэтому… кто-то, быть может, так соседа ненавидит… Ну, парень, будем.

Он отпил из бутылки, засунул бутылку обратно в карман – оттягивает та карман, отвис тот мотнёй округло. Там уже, в кармане, не глядя, закупорил её туго бумажной затычкой. Затем наклонился, сорвал с обочины толстый, чуть ли не в палец, коричнево-розовый стебель петушка и закусил им на ходу охотливо.

Каменск увидел вот – и сокрушаюсь: было село, теперь – развалины, тут и любой бы выпил с горя… И так продолжу.

Я куплю билет туда и обратно. В оба конца. На поезд. Без документов там – поэтому. Денег вот подкопить, чтобы хватило. Но на билет-то как-нибудь уж сэкономлю. Где лишний раз и выпить откажусь. В конце концов, обратно можно и пешком, ещё и лучше – ждать не надо: исполнил, сразу и подался… Вон – как метлюк испрелый – твои волосы – такого цвета… вспомнил, вот, и дышу – не перехватывает горло, то так уж стиснет… как у Торта, но у того – от одышки: всё и пыхтел, как паровоз, сипло подсвистывал пикулькой, передавили ему будто… Бог даст, услышу скоро и увижу… Соскучился. Веки сомкну – так смутно-смутно – как сквозь оконное стекло, когда то запотеет… Нож такой: в школьный пенал помещается тютелька в тютельку, и в нём, в пенале, он – как в ноженках, – так что вряд ли кто и заподозрит: дескать, пенал да и пенал – кому в подарок, ученику какому… пенал – вещица неброская, чтобы привлечь к себе внимание… А домой – я и сейчас пытаюсь думать: дом, – домой принёс когда, примерил – надо же! – будто и сделан был по мерке, перегородки лишь убрал… Исполню… порой проснусь в поту холодном: как будто только что исполнил – и после долго отхожу, ладно ещё, если когда немного с вечера осталось – успокоюсь. В нём пока, в пенале этом, и хранится: тут мне он шибко ни к чему, с ножом и раньше не разгуливал по улице, ну и теперь с ним за голяшкой не расхаживаю. Ну и никто его пока ещё не видел – как нож не видел, я об этом, ни у кого на ризы не выменивал, в магазине, регистрируя, не покупал – в нашей столярке выточил его я из штыка… Нашёл я штык на чердаке, где я живу теперь, я думаю, что можно так сказать: живу – чтобы другого слова не подыскивать… да и подыщешь ли?.. хотя… не про чердак я, я всегда, вот и сейчас, пытаюсь думать: дом – выходит иногда… когда не пьяный, то есть нечасто – я про это… прости меня, пока по-прежнему, но пересилю – одно лишь слово от тебя, укор во взгляде – не надо будет и на нюх… А тот, кто видел этот штык когда-то – когда-то кто его видел, кто-то ж его забросил на чердак, – вряд ли его в теперешнем ноже узнает… Что-то заточки вроде получилось… Тебе такое знать не нужно, это кому-то, не тебе… Так только – нож… А вызнав, выследив, за деревом приткнусь, к стволу прильну, как тень, я думаю, нет, я уверен, дерево там есть – ты же глядишь на что-то из окна, когда тоскуешь… Что будет обязательно, так это – темнота… если окажется поблизости фонарь, то… Словом…

Поеду я… поеду – и…

Он миновал густой, без просветов, ельник. Прошёл опасливо истлевшей сланью, век никем уже не подновлявшейся. Пересёк воркотливо журчащий и остро режущий глаза лучами-лезвиями расколотого вдребезги в нём солнца прозрачный ручей с галечным дном, вымывший в голубой глине глубокий овражек, и поднялся в невысокий, но крутолобый косогор, выстланный искрасна-бурым прошлогодним, дряблым после зимы папоротником. Ельник закончился. Дальше дорога повела уже осинником; ведёт-петляет, выбирая место ровнее. Сырой осинник, где и по рёлкам даже всё одно сырой, болотистый, но не мрачный – сверху донизу пронизан светом солнечным – не ельник тёмный, не пихтач. За голыми пока, с чёрными комлями, зелёными голомями и тёмно-коричневыми на концах ветвями, долговязыми осинами сияет лазурное небо, в зените густо-синее – бывает так раскрашено пасхальное яйцо неровно. Заломив круто шапку и придерживая её рукой, чтобы не упала, до ломоты в шее глядел он в высь – не оторваться. Но отвлекла дорога – в рытвинах: не завалиться бы – и ногу так немудрено сломать.

Отцвела уже, успела, верба. Дикие пчёлы – тут и от Каменска ещё недалеко, и от Ялани, так что, возможно, и домашние – и шмели уже растащили вместе с нектаром её чудный запах – едва теперь и уловим: плечом коснувшись, ветвь качнёшь, тогда вот только и дохнёт – уловишь.

Выпил.

Поеду – и убью…

Вон – как жухлый метлюк – твои волосы, цветом, и – как семя морковное – родинки. И если мысленно соединить некоторые из них тонкими линиями, получится что-то странное… знаю… но я всегда стараюсь думать: дом – так мне спокойней… вот и сейчас… Я каждый шаг и каждый жест свой предстоящий повторил – могу на ощупь – как в берлоге… за день столько, что и голова закружится – как от качели, а ночью зимней – до изнеможения… Я всё представил – до последней мелочи: как, где, куда и сколько, по наитию, будто кто-то мне внушает. Так оно и есть, возможно, но – что недобрый-то – не думаю. Был мне знак – и я исполню – строго, как заповедь, навыворот вот только… всё до подробности вообразил, и кое-что – как навязалось… и до того порой… до лихорадки… трясёт – как Каина несчастного… ладно, в такое время, когда ещё или уже купить можно, – пойдёшь, возьмёшь – один, с кем-нибудь ли, и прямо тут же, возле магазина, ведь и минута дорога, а то и смерть… нет из чего, дак и из горлышка… отпустит… и прикуришь уже сам – без посторонней помощи – руки трепать маленько перестанет, то уж… как будто куриц воровал… и пусть там дерева не будет, и пусть не будет там фонарного столба – его поставлю мысленно, а он опять ускачет, – учёл и это я – с потёмками сольюсь – как воздух… не перепьёшь когда, и ловко вроде получается, а перебрал чуть лишнего – дак всё и спотыкаюсь, как конь уставший – наподобие, или во сне, когда душа спускается по лестнице, и так-то чаще, но говорил уже: и оступь всевозможную, и бой сердечный – каждый удар, любое промедление… стук непрерывный иногда – птица в окно так – сердце в рёбра ломится, ну а иной раз и сплошная остановка – лежишь и думаешь: уже не помер ли?.. добавишь чуть – живой как будто… И она – я о той, что работает в магазине… вот и вчера… лучше бы водку, конечно, чем эту… но не было – не завезли… идти домой к ней – отказался… этой-то вот – только живицу выжимать из сосен – кислая… она и словом не обмолвится о нём – я адрес разумею: попросил – она узнала – у какой-то из твоих подружек, забыл – у которой… лишь – как выглядит – и то смутно – видел-то их всегда возле тебя – не видел, значит… если не путаю, то – одноклассница, из них какая-то, но бог с ней… и про ту опять, что продавщицей в магазине: спросят её, разбудив среди ночи: «Он в это время находился у тебя?» – «Да, у меня», – скажет она, хоть там меня и близко не было – ну что ты!.. «От сих до сих?» – спросят её. «От сих до сих… и даже дольше», – скажет она, и хоть под пыткой, я не сомневаюсь… есть такие: у них – до гроба, слово ей доброе скажи – век с ним проходит… прости меня, хоть там и ничего… как в опрокинутом стакане… опустошишь, на стол, на подоконник или на пол, где устроился, вверх дном его приткнёшь – вот как и в нём тогда – так же… ничего… пусто… и отвратительно… в стакане запах хоть, тут – ничего… и не только к ней – ко всем и ко всему, а иногда – и жить не хочется: среди ночи так порой завоешь, что и волку не всякому вывести… ведь где душа? – там, где сокровище, а я и города, в котором ты теперь… пока находишься, не видел, даже – искал – на карте не нашёл… может, и нет совсем такого…

Не как морковное, точнее-то, как маковое семя – такие же меленькие, только не чёрные, а… есть на Кеми, Каменска чуть пониже, коса песчаная – песок на ней почти такого же вот цвета, в солнечный день – золотисто-коричневый… вот и они… будто – не изваляли, а – обсыпали… ну и – как к воску… чуть ли и не сверкнёт какая иной раз – как звёздочка… похоже – про них опять, про твои родинки, – чтобы не вспомнил-то, и не минуты ведь… как и о прошлом – беспрерывно, спать упаду – они мне – ясным, полуночным небом, хоть пересчитывай – отчётливо – а все ли?.. метеоритом ли какая не упала?.. а среди них там и веснушки – если и их соединить между собой, то тоже что-то непонятное… но тех к зиме и след простынет, весной опять появятся, но разместятся по-другому, мне ли не помнить… теперь – весна, так что не думать лучше…

Ну а пенал? И с ним, с пеналом, всё как надо – так мне кажется, уверен даже: в магазине я его не покупал, у знакомых своих не выпрашивал, не отнимал у школьника на улице – просто взял его в нашей курилке, было в нём… это… всё и забываю… ещё стучат, когда в него играют… да! – домино… на «дом» похоже – большой, мол, очень, если иначе чуть произнести: доми́но… вспомнил, и думаю, что – дом, мол… и чё находят мужики в нём – часами зудятся, а в непогоду – дак до опупения – сидят и долбят, хлебом не корми их… эти – такие: небольшенькие – костяшки вытряхнул на стол, пенал – в рюкзак, на дно, под сменную одежду, вряд ли кому и в голову придёт, мне-то, уж точно, не пришло бы… и далеко – немаловажно тоже – даже район не наш уже – соседский, глухой посёлок леспромхозовский… вахтовики одни… Шайтанский – ты о таком, поди, и не слыхала, как я – о городе, в котором ты пока… словом, не ближний свет… Никто, пожалуй, и не хватится… А совершится всё когда, сожгу его – пенал, или чуть раньше – перед самым… потом и спрашивай у дыма, у пепла ли – с таким же результатом – так полагаю… так оно и будет… знаю…

Или уже мне будет всё равно…

Ну и с режимом: как и нельзя, наверное, удачнее – удачно: десять дней я на работе – на вездеходе нас туда увозят, назад – на нём же, в ночь туда и в ночь обратно, вот и сегодня, – а другие десять – дома; дома так: как подводная лодка – перед людьми особенно-то не курсирую – про это я… то, что как лодка-то подводная: брюхом в ил – и в мутной завесе… да я и раньше-то не очень, ты же знаешь, разве с тобой куда, и то так редко, теперь – жалею… пеленговать меня? – но чист я – без надзора, если когда и завернёт ко мне наш участковый, так – чтобы выпить у меня – дома жена ему не позволяет… старуха только – как вахтёр – и днём, и ночью носом у окошка, но та, не знаю, кому служит, если и дьяволу, не удивлюсь – я про соседку – чувашка Настя – про неё я… такая древняя… как глина, и Бог её не прибирает, но это дело не моё, пусть хоть ещё сто лет живёт, мой век она не заедает. А если прямо про меня, то я решил:

Он обязательно допустит… я как-то выпил – и спросил…

Выскочил из-за ольховой, трактором, судя по следу, вывороченной выскори на дорогу заяц, туда– сюда всполошно пометался, затем пустился прочь по колее, мелькая грязными лапами; скоро за поворотом скрылся.

Напугал, зараза. Путём ещё и не вылинял. На ляжках – клочьями – как будто его драли.

Ну а потом:

Ты не сможешь там жить одна, хоть и заречёшься, не выдержишь – да и не жить, конечно, я оговорился, находиться – кому же, как не мне, и знать: след ступни своей оттисни среди тысячи, я отличу – так врезалось, запало ли, и сейчас вот тут, под самым сердцем, чуть что вспомнишь, и кольнёт, – поэтому, – домой вернёшься – ну естественно: я и теперь пытаюсь думать: дом, хоть и горько, – обдумал я…

Обдумал он…

Обдумал я ещё и вот что:

Город наш – Елисейск – велик, конечно, – а с Ворожейкой его сравнивать, так и особенно, – но не настолько, чтобы в нём кто-то с кем-то хоть раз случайно не встретился где-то, кто бы кого и как бы ни чурался – как звёзды солнца например, – вместе же этих не увидишь, – обязательно когда-нибудь столкнутся: пусть не на улице – там ещё можно как-то, издали заметив, обойти или объехать, если на чём-то – не пешком, только по сторонам оглядывайся зорче, как на охоте, – пусть, повторяю, не на улице, так в магазине, не в магазине, так на почте, а не на почте, так в больнице… всё и не стану называть, много – где можно… в Москве – и в той вон… но, нет, не знаю, не был… надо таким затворником заделаться уж, чтобы…

И он…

И я – иду по городу, трезвый, как стекло, смотрю – никуда, ни на кого, глаза имею, дак открыты – иду, ими, глазами, лупаю – и удивлён вдруг будто очень, от порога будто и не выследил, а так: нечаянно как будто, будто никак не ожидал – внезапно… есть тут, в Елисейске, женщина – увидел её как-то – может, и не из местных – и лет таких же вроде, наших – пальто на ней точно такое же надето было, какое было у тебя, – мы с тобой его в универмаге покупали, – с воротником собольим, серо-голубое, и чуть – в походке – земли, как ты, как будто не касаясь… как летом тень от жиденького облака – легко так… похоже… но не подумай ни за что – лишь издали… так что – маленько бы – и помер, сердце зашлось, под лёд как будто с пылу провалился, благо, забор поблизости – как вырос – опёрся на него, то уж и ноги подломились… и я – речь-то о чём – глазам своим не верю – ну дак ещё бы! – хоть и каждый шаг твой, каждый вздох, и – родинку… не знаю!.. так давно, так долго: год за тысячу словно… Господи!.. Господи, Ты не забыл, что есть такой – иду вот… или – а может, это Ты: идти иду вот, но не падаю?.. если вспомнить про то, как соскучился… по вечерам – дак и особенно… но и под утро – как собака – ночь проскулишь, и свет потом не в радость… плохо… а плохо-то… а пло-охо!.. и никому не скажешь – как в гробу… стены – те слушают, но тем – как камню – дела нет никакого до меня… А уж приблизившись и дух переведя: ох, дескать, ты?!. ого!.. ну, мол, и как жива-здорова? – чтобы услышать только: «Я?.. Ничего. А ты?» – и уж услышу если, то нагляжусь под ресницы сплошные в зелёное, рассказ намеренно затягивая – я, мол:

Поезд «Нюренгри – Новосибирск». На нём доехал до Исленьска. Сам всю дорогу в тамбуре пропялился в оконце, место какой-то бабке уступил, всё и качавшей головой, обмотанной толстой пуховой шалью, всё и тростившей: ла-илаха-ва-мухамадун-расу-лу-лахи, – даже запомнил. Стоял, курил, тогда уже не торопился: начал обдумывать – был занят. До Елисейска – «Метеор»… Ты как-то на таком в Исленьск – в больницу – ездила… с тем – имени его никак не вспомню…

Остановился. Смотрит себе под ноги. На ноги ли. Налипла на сапоги вместе с глиной трава прошлогодняя – сапоги ею косматятся. Не сбивает – толку-то – опять налипнет.

Пошёл. Идёт.

Часов четырнадцать на нём – как по цене, так и по времени – почти то же самое, что и на поезде, но зато нет там этих… стыков… занудно, муторно и… что, о чём, и выразить непросто… ну, словом, если вошёл ты в вагон, сел на своё место, поезд дёрнулся, залязгал и начал набирать скорость, а ты на остающееся за вагонным окном глянул и, кем-то подначенный будто, сморозил глупость – произнёс – вслух, про себя ли – такое в тот момент: мол, я поеду и убью, – то ничего другого после и не жди, ничего другого за весь путь, каким бы долгим он ни оказался, колёса поезда тебе не скажут, как ни перечь, как ни противься им, одно заладят: дескать, поедешь и убьёшь, – а вот поэтому и лучше: не гадай без толку, от кого он исходит, согласись с советом тихим, явно слышишь который во время стоянок, или как я – когда торчал за вермутом в буфете, и смени транспорт, ногами ли ступай, проветрись, остуди голову, чтобы не сделаться до сроку одержимым, чтобы – потом, когда всё обмозгуешь досконально, и каждый шаг, как я сейчас, только тогда, – вот мнение моё… А там…

С ветки на ветку юрко перескакивая, перелетая низко с дерева на дерево, преследуют давно уже его две ронжи. Утомили, намозолили глаза.

А там, на этом «Метеоре», во-первых, волны долбят вразнобой – мысли дробятся – в целое их не собрать, как ни старайся, а если и соберёшь, так тут топляк внезапно саданётся под водой о корпус судна – и все твои, как ты бы ни твердил, ни повторял на тысячу ладов их, «поеду-да» и «да-убью» переиначатся на «н-не-е» – и: не убьёшь, и: просто не поедешь… А во-вторых, что, может, тоже что-нибудь да значит: поездом в ночь, а по Ислени – днём до Елисейска, а день есть день – трезвит немного… чтобы не так уж: голову-то не сломя… Так вот, а с пристани когда сошёл, воздух втянул в себя и говорю на выдохе: «Ну, слава Богу, вроде бы добрался», – сказал и вижу: как он стоял, так и стоит – про Елисейск я, – в нём ничего не изменилось… деревья разве подросли, тополь – тот в росте скор, проворен, как сорняк, – на нём заметно; машин прибавилось, а от машин на улицах – и пыли… ещё и сушь – чуть только ветерок – клубом взметается… и вроде – лозунгов – тех будто больше, что ли, стало… как-то заплатистей, пестрее… или отвык, дак показалось, хотя и там… но там внимания не обращаешь – как на себя… или – на робу… да вот ещё, было забыл, а ты, наверное, ещё и не слыхала: над перекрёстком Баумана и Иоффе теперь сигналит светофор, так что… не знаю… красный – туда-сюда ещё, зелёный – тоже вроде ладно, а жёлтый вот… что-то двоякое – как и со мной уже давненько… Я не люблю его, наш город, – но тут не так, наверное… тут как-то по-другому: я чаще не люблю его, чем… даже и не знаю… А без тебя и вовсе – пуст он, как иногда душа моя, когда она что есть, что её нет… вот и сейчас… пока не выпил…

Осинник прекратился, и сразу же потянулись выпуклые, как подушечки-игольницы, поля, которые яланцы называют Вязминскими, а остальные все – Яланскими. Далеко они простираются, насколько глаз хватает, межуются тетеревиными колками, – и тут, поблизости, и за далёкой дымкой. Раскорчевали когда-то работящие и дюжие мужики эти пологие склоны сопок по речным водоразделам под пашню, распахали целину, несколько веков после, начиная со времени правления если и не государя Михаила, то Алексея Тишайшего уж точно, кормились с этих полей хлебом их, первопроходцев, потомки, а нынче – если совсем ещё и не забыты – проедет по ним кто-то изредка, травы на телегу накосит, косачей ли по колкам погоняет, – то, к огорчению старожилов, запущены теперь окончательно, ветром одним уж только и осеменяются: затягиваются плотно где соснягом, где тальником, а где и – то там, то там белеют вон – березничком, в чащу которых и медведь, возможно, забредает ночевать – пройдёшь рядом, но не заметишь, врасплох его в этом леске-молодняке, пока ещё не проредевшем, хоть и дремлющего, не застигнешь, с какой бы стороны к нему ни вздумал подобраться, он-то тебя скорее обнаружит – как из засады; летом там и от жары спасение – застень свежая с утра до вечера; туда и гнус снизу, от таёжки приречной – речушка Вязминка там протекает – не поднимается – ветром его, гнус, относит, – ещё и потому медведь их, чащи эти, не минует; к осени в них полным-полно костянки назревает. Голоден сейчас медведь после зимовки, прожорлив – на былье, на муравьях да на саранках отъедается и всякой падалью не брезгует, ну и мышкует – не без этого.

И шут бы с ним, с косолапым, мышкуй он где– нибудь подальше от дороги, стервятничай, и если бы век с ним не встретился, не пожалел бы, не соскучился… это уж точно, – подумал он и нервно передёрнулся.

Брошена посреди поля голубая сеялка, травой проросла – оплела та её и увяла – сникает со станины паклей и, что живой была когда-то, вряд ли помнит, корнями разве – те памятливые. Стая галок тесно расселась на сеялке. Крикливые. Грай, гомон непрерывный их ещё и эхо колет, рассыпает колотое по перелескам картечью. Место, которым он сейчас проходит, называется Хребтами. Ветру тут полное раздолье – гуляет как, где и сколько пожелает, солнечно тут от восхода до заката, а потому почти и просохла уже дорога на Хребтах, день-другой ещё – и запылит. Чёрную точку на жёлто-буром суглинке впереди давно он заприметил, как пункт для отдыха её назначил мысленно, а что такое это, разглядел только тогда, когда приблизился: покрышка от комбайнового колеса. Достиг, остановился возле, попинал зачем-то её, покрышку, несердито, внутрь полости позаглядывал, оставлял там словно что-то, затем, устроившись на ней, нагретой солнцем, достал бутылку, выпил, закурил – и тут же: зрительно устремился к будто падающему горизонту; долетел до грани, дымкой застланной, и увяз взглядом в мареве…

А потом… хоть и слышал много он, как оно зачастую бывает, но что и с ним такое же случится, не предполагал.

Долго с работой ничего не получалось – то есть нигде не принимали, в этом смысле, никак устроиться не мог. Куда б ни сунулся, к кому б ни обратился – по объявлению ли, на какое где наткнётся, по чьему-то совету ли, но больше наобум – везде в ответ одно и то же слышал, словно надиктовал кто-то заранее на ленту магнитную где-то и разослал, как инструктаж, по всем кабинетам и конторам: нет, мол, мест, парень, ты уж извини, было бы что, не отказал бы, дескать…

Да уж, конечно, так я и поверил… Бреши́, бреши́ – язык без костей. А объявление? Да снять, дескать, забыли. Человека-то уже, мол, взяли, а объявление не сорвали.

Ну а просить, заискивать, обивая пороги там, где сидят те, кого он люто ненавидит, – нет, он не может так…

Нет, я так не могу. И уже негде ночевать – и было негде, но ночи сделались холодными и долгими – пережди-ка такую на улице, будь ты хоть в унтах и в тулупе… Костёр – дело хорошее, но устал возле костра, нет-нет да и – не уследишь – прожжёшь что-нибудь, штаны или пиджак, а на одежду денег – где их… есть: на билет… туда-обратно, но говорил уже… словом, имею, но не трачу на пустое. Какой бы угол где, пусть крохотный, теснее конуры собачьей, но чтобы так вот обязательно: там – я один, и больше никого… с мышами, ладно, можно и ужиться… Ну и с едой – и с той уже поджало. Месяцем раньше и в огород чей-нибудь, дождавшись темноты, можно забраться, картошки накопать, испечёшь на берегу её, на углях, поешь – и сутки сытый… Картошку давно уже выкопали и в погреба ссыпали, а в погреб не полезешь – сроду не крал, навыка нет – поэтому, лучше уж сдохнуть: свернулся где в заветрии калачиком и тихо помер… нет, не могу, с души воротит… Ну а потом:

Потом… Встречаюсь однажды – но не выслеживал, конечно, не умышленно, случайно – с той, что продавщицей работает в магазине. Плотно снег уже на улице – до тверда утоптан: слышно, скрипит, кто где идёт. И подо мной он – остро-остро. С чистого неба изморозь искристо опускается. Деревья в инее. И солнце низкое – припухло, будто воспалилось. Только душой бы веселиться, но кепка на мне матерчатая, летняя, да пиджачишко мятый– перемятый – весь и наряд… ещё и – взгляд, наверное, тот – как у волка…

Кто он, откуда – всякому понятно…

У нас таких не очень жалуют, в последнее время особенно – народ устал сам от себя, то есть глаза бы не глядели – может, поэтому.

И та – издали ещё, вижу, заметила, но не узнала вроде сразу, так мне показалось, идёт, щурится, а как лицом к лицу сошлись – и побледнела – щёки из алых белыми вдруг сделались. Сначала шаг замедлила, остановилась в метре от меня, сумки – несла – на тротуар поставила, руки – к груди, по меху варежками… воротник рыжий, лисий… куржак с него – сыграл на солнце блёстками цветными… По губам её и понял: дескать, да что это с тобой?! – и: ты ли это?.. и чуть позже: Господи, – и говорит ещё, говорит правильно: «Макей», – это отчётливо уже и звучно в воздухе морозном, хоть и какой я там ещё Макей – жёлтый сигнал пока ещё – не красный, не зелёный… и погодя: ступай, дескать, за мной, – видит, что мнусь, и: да пойдём, пойдём, мол. А я был уже – и на вокзале был, и на почте был, забегал и в краеведческий музей – на зубы мамонта глядел: то есть и там, и там, и там уже отогревал свои закоченевшие, как кочерыжки, ноги – ну раз, ну два, но – неудобно, стыдно… в аэропорт – уже туда собрался ехать – на остановку-то и шёл, когда случайно с ней столкнулся, – не замерзать же так вот в глызку… правда, и там, на аэровокзале, тоже уже был, в кресле немного покемарил, и там примелькался, но в шею оттуда пока ещё не гнали – сержант молоденький, но, слава Богу, добродушный, большая редкость среди них, то всё как псы, будто в семье у них всегда неладно… когда дежурит – угадать стараюсь в его смену… документ, мол, твой – такое было, раз потребовал – я предъявил, а там – я, и не я – на фотокарточке лицо вроде моё, а имя… жёлтый сигнал… ну, словом, так, что стыдно вроде за обоих… И та: стоит, ждёт, вздохнула, слышу, глаз с меня не спускает, чувствую, те – серые, от неба – серо-голубые… я это так, не потому, что нравятся… только… но ты же знаешь… и ободки, и в ободках… так же – как родинки… И говорю, ну, дескать, ладно, – а что не к ней домой, это я понял, – и говорю, ну, мол, пойдём. Сумки её, согнувшись, с тротуара подхватил; стоял пока, закостенел; и: в кирзовых сапогах – не валенки – скользко… Пошли. Идём. Она меня рукой под локоть держит – не почему-то там, а чтобы не упал… видит, что разъезжаюсь всё, как на коньках… И чтобы в шаг с ней – не подловчусь, не приспособлюсь… мне как-то странно… с тобой-то мало же когда… Ну и пришли, куда вела. Тепло. Стою. Слюну глотаю – как собака – пахнет вкусно. Она: мой брат двоюродный, мол, из деревни, помочь бы надо… Понимают те, что я за брат ей, и из какой деревни прибыл, догадываются, но кивают… Ладно, чё уж там, стою, с ноги на ногу переминаюсь, не перечу, как тут и не смириться – одну машину в сутки разгрузить – не надсадишься; следить за печками – все протопить да скутать вовремя их; или за сторожа, когда тот прихворнёт, а тот болезный – часто на больничном… ну и так что где по мелочи, никогда работы не боялся, такой тем более, а тут всё же: чай, сахар, хлеб – заботой меньше; да и в сторожке же – не под забором. Ну а вино? – вино я у неё не брал, ни в коем случае, и без того – обязан: выжил… а чтобы слишком – не могу… нет, не из гордости, какая уж тут гордость!.. кому другому бы – не ей… ну, что, не знаю… словом, отказывался от вина я… когда свои вот получал, тогда уж так, что до беспамятства… День-ночь – сутки прочь – так до весны и перебился. И уж потом только, в апреле, снег вовсю уже таял… так, не надеясь ни на что, зашёл… Сидит – как все вроде – начальник: сзади – портрет, на столике – бюстик… Отличается. И говорю ему: спасибо – ноги дрожат – штаны на мне трясутся – вот что добро с человеком может сделать… А он: да брось ты, парень, у меня, мол, все такие, других взять негде… и: от сумы да от тюрьмы, сам, дескать, знаешь… и: на-ка вот, пиши – мол, подпишу… и дал аванс ещё: оденься, дескать. Попрощался я, забыл ли – точно и не скажу, вышел на улицу, стою, в землю перед собой, в проталину, уставился, если мог бы – заплакал, но – трезвый… Брёл, брёл – и как упёрся? – сама судьба, наверное, – противиться ей не отважился – устал: вошёл, узнал, снял комнатёнку – в ней и живу… думаю, можно так сказать: живу… есть вроде и другое слово, подходящее… но нет, не вспомню… если же: как? – тогда: укромно – это уж верно, но не это важно, вот я о чём: ограда там, чугунная решётка, крыльцо высокое и у крыльца, под рыхлым снегом – груда листьев прошлогодних – просвечивает жёлто-зелёно… крыльцо – ко мне, где я пока… но нет, не подберу иного слова… вертелось всё на языке… как-то… да шут с ним, ясно и без слов… Врос в землю окнами первый этаж почти до самых форточек, в одной из форточек всегда торчит старуха с чашкой чаю в трясущейся руке, не знаешь ты… слыхала, может: Настя?.. Я – на втором… Полгода утекло с тех пор… нет, полный год уже: дней десять так, а десять… вот и эти…

Передохнув и накурившись, он отвлёкся взглядом от затянутого дымом – не табачным, конечно, а – лесных пожаров горизонта и мыслями – от самого себя, бросил под ноги окурок, затоптал его бессознательно, затем поднялся с комбайновой покрышки, так же машинально отряхнул рукой сзади штаны, гикнул на галок и направился дальше. Он идёт, а галки – сорвались те кучно, словно дробь, выстреленная из доброго ружья, с сеялки, загалдели пуще прежнего, будто обидевшись или рассердившись, и возвысились к солнцу. По небу – хлопьями они, по полю – тень от них ошметьем.

Кому б другому их заботы, – подумал он. И ещё подумал: Весна…

Подумал: Господи…

Поеду я… Я деньги сэкономлю…

Наверное: поедет он; наверное: он деньги сэкономит… А тогда.

Вы держали ещё корову. Помню. Помню не только то, что была, но и масть её живо помню: жёлтая – как яичный желток; белое пятно на лбу – как яичный же белок варёный. Палевая – говорила о ней твоя мать; моя бы сказала: соло́мая. И кличку помню: Зорька – ну ещё бы: так часто голосом твоим… И, помню, морда у неё была смешная – будто кто-то очень сильный подступил к ней однажды, ухватился крепко за рога и отогнул их ей так: левый – вверх, а правый – вниз, так и остались… А потом: срочно понадобились вам деньги, много денег – на похороны и на поминки, взял я на работе отгул, выпросил у завгара «Трумэн» – и отвёз её, Зорьку, на мясокомбинат. Я, помню, отъезжал, а ты стояла возле стайки, в которой жила до этого корова и из которой только что её вывели, и, закрыв лицо ладонями, плакала – причин для этого было достаточно – хоть отбавляй… Когда ты плакала, губы твои становились пухлыми и горячими… ты прости меня, я и теперь такой же, как и был, неловкий… но это после, а тогда.

Жили вы тогда ещё в пригороде, в военном городке, в трухлявом от древоточиц, чёрном от дождей и солнца, послевоенной постройки, с янтарно-зелёной, как вековой никотин на пальцах старика, всю жизнь прокурившего махорку, плесенью по стенам и углам снаружи, а под карнизом – застрешь была, поди, худая, так поэтому – и особенно, будто гирлянды к празднику развесили, праздник давно уже закончился, а их, гирлянды, снять забыли, – бараке – я про тот, восьмиквартирный, в котором вы жили, пока не перебрались из пригорода в город. Помню. Все щели помню в нём, как бороздки на твоей ладони – так же, – и сучки все: липкой живицей выступив когда-то, застыла на них смола – тронешь её легонько пальцем – крошится, как канифоль, – глядят они, сучки́, на меня – прищурю веки только, и сейчас вот – рысьими глазами – цепко. Ещё и вот что: на торце страховочная бляха – та тоже жёлтая, под стать сучка́м смолистым, тусклее чуть… Нет его уже давно и в помине – я, как вернулся, съездил нарочно посмотреть, – снесли, площадка ровная осталась, теперь и сваи начали вбивать – дом новый будут, видно, строить… Я всегда – я и сейчас – пытаюсь думать: дом, – но мало ли… может: тюрьму?.. или: больницу… Стоял он, ваш барак, не в уличном строю, а в сторонке от дороги, наискосок к уличной линии, и был обнесён вокруг палисадником – как осенью зарод почерневшего от дождей сена остожьем – похоже. Сколько квартир – столько и калиток. Сам же штакетник то и дело, помню, обновлялся – то за одну лишь ночь исчезнет вдруг – столбы да поперечины и уцелеют только, – а то опять, смотришь, появился, до очередной драки держится, его и красить после перестали – не успевали, и смысла, правда, не имело, переводить зря только краску: стоял барак на бойком месте – между танцплощадкой и автобусной остановкой. Напротив ваших окон в общем палисаднике – стёкла все и гвоздик каждый в рамах помню – росли какие-то цветы – обрисовать смогу, но вот названия их я не знаю, не полевые, это точно, – кусты смородины, малины… что-то ещё, но что – забыл… пятно какое-то, а что там за пятно, убей не вспомню… резкости будто нет, никак её не навести… ну, как в бинокле, в котором линзы запотели… словно копна, корова ли в тумане… густое что-то, невысокое… Если крыжовник, то – возле него, в большой, смастерённой из газеты пилотке, ты – в наклон – пропалываешь грядку. Лист на носу, коковку чтобы не палило, – солнца – того с избытком. И я – тихо, накатом, заглушив мотор, подрулил к штакетнику бесшумно, остановился, а нагляделся как – и говорю: «Бог в помощь». Обернулась ты, выпрямилась – гибкая, тонкая, а на плечи твои посмотришь, и сердце мелко защемит – худенькая, пальцы – длинные, в земле испачканные, платье с короткими рукавами… и родинки – тех крапинки… никак не разгадаю… ну и – глаза… – и отвечаешь: «Привет. Спасибо». И воробьи вёрткой, маневренной стайкой из невысокого того чего-то и густого – если крыжовник, из него – выпорхнули шумно, в другой конец палисадника молниеносно улетели, плюхнулись там дробью крупной в пыль, будто нарочно для них курицами и взбитую, и полоскаться в ней беззаботно, как мальчишки, принялись, чирикая пронзительно и ворожа на дождь. За ними наблюдать досуже – забавы вроде: птица чудная; есть игрушка заводная – «курочка» – та так же скачет, как они. Но не до них мне: вижу тебя я – голова кру́гом… И говорю: «Ну, чё, поедем?» – стараюсь так: как можно безразличнее. «Куда?» – спрашиваешь. «Да куда хочешь», – отвечаю. А ты молчишь, плечами – теми только: не знаю, мол, или: мне, дескать, всё равно. Далеко– далеко где-то, в городе, – по Ислени вниз, по трубе будто, доносится – страдает кто-то на гармошке. То ли сам он, гармонист, поёт, то ли сидит кто с ним рядышком да подпевает – голос пьяный, слог заохистый, с подвывом. Про молодого коновода песнь – тоскливая. Воздух прокалённый, знойный, звук сквозь такой, хоть и по широкому, свободному речному створу, с натиском проникает, может, и поэтому ещё надсады к песне добавляется. Слушал, слушал я её, такую горькую, и говорю: «Ещё вон кто-то и поёт… Со вчерашнего ещё, наверное… Ну тогда ладно, – говорю, – поехали на Кемь. Излучина там есть, ниже Каменска… Когда в Каменске, в школе, учился, частенько туда бегал, весной и осенью, мордушки на ельчиков ставил. Добывал. Красиво очень, покажу… честное слово, закачаешься, – а сказал так, и говорю: – Жар пусть схлынет, солнце за угол вон завернёт, и дополешь, не к спеху ведь… или, чё, эта… мать заставила? – и вроде вспомнил как, и говорю: – Да и нельзя полоть в такое пекло – завянет… дохнуть нечем… А? – говорю. – Ну, чё? – сказал так и смотрю на лист, который на носу у тебя, а что за лист, от чего, не разгляжу, но чёрного в глазах твоих мало – день яркий, ослепительный – зрачки до точек сократились, – так и под цвет этот лист остальному, кроме ободка – тот словно стёрся… «Нет, не завянет, – говоришь, – не рассада, это та…» – а что та, то есть рассада, и не досказала, но не беда, не в ней же дело, не в рассаде… Плечом, подняв его резко и тут же опустив, комара отогнала от уха и спрашиваешь: «А купаться мы там будем… или – так?» – спросила и стоишь: в тонком запястье круто заломив, в пояс уткнула левую руку, правую – козырьком ко лбу, под самую бумажную пилотку, приставила, лист на носу ею поправив прежде… от лопуха он, этот лист, наверное, но, может быть, и – подорожник… вот и сейчас – веки сомкну – и вижу: стоишь и смотришь на меня – радость на сердце мне, не выскажешь – какая… как в праздник Божий, с той лишь, может, и сравнима… Это же он, Сулиан, тот, помню, так: радость-то, радость-то, веселие-то, мол, Макей, какое – как на Пасху, на Пресветлое, милый ты мой, Господне Воскресение, так вот, Макей, ага, не по-другому; а ещё бы вот она, мол, жэншына, мать-то твоя, родимый, шумнословая и большеротая, не пожадовала бы – одну бы кружечку ещё вдобавок-то приподнесла, дак уж и вовсе бы… и хошь без лестницы на небо – и не сорвался бы, если бы кто, конечно, не спихнул… ох, дескать, Господи, прости, ну дак а чё, мол… Да ничего, ничего, Сулиан, ничего, так оно, пожалуй, и есть, так оно, конечно, и бывает, так оно и быть, наверное, должно, и сам – младше-то был, не понимал, а постарше сделался, дак вроде и согласен… Пал он, Сулиан, на ум мне там, у палисадника, тогда, а потому его сейчас и поминаю – мгновеньем связано, не разорвать – поэтому, но и не только: он как отец мне, ты же знаешь – сколько рассказывал тебе о нём – даже и засыпала под мои рассказы – столько… И мать моя: «Да ты пошто это, Макей, за ём всё бегашь-то, как бытто хлястик, скажи на милость? – мать моя так всегда, когда куда бы я за ним, за Сулианом, ни увязывался. – Он тебе тятенька, ли чё ли?.. Нашёл товаришша. Но. Ровню. Мёдом его спина намазана-то, а? Какой он, волк беззубый, слатостью тебя заманыват?.. Халвой, поди, то ещё чем же!» Словом, поэтому и потому. Он же, кстати, Сулиан, и сплёл для меня из ивовых прутьев те две мордушки, в которые ловил я в Кеми ельчиков, сплёл в Ворожейке и привёз их мне в Каменск: чтобы по улице зря, мол, не бегал, всё, дескать, труд, хоть и рыбалка… Вспомнил я про Сулиана и смотрю: ключицы у тебя – как у мальчишки… до слёз больно, но не от горя, а от… нежности – бывает: так иногда нахлынет, что и не справиться… пока не выпьешь… вот и со мной, хоть и смешно, может, покажется кому-то… Это она уж, твоя мать, та постоянно, будто присказку: «Щепа щепой ты, девка, у меня, из трёх лучин будто составлена – и ни тут, и ни там, и в кого такая постная ты уродилась?» – и если не сидит она при этом, а стоит, то и вильнётся в бёдрах – так, как она, наверное, лишь и умеет, колыхнёт зыбко своим телесным достоянием – а там и есть чем, не обидел Бог, но не об этом речь пока, может, потом и скажется об этом… «Будем, конечно, – говорю. И говорю дальше так, будто сказать всё не успею, как перед смертью: – В жару такую побывать на речке – и не сполоснуться!» – и боюсь, как гибели, что вдруг ты передумаешь, – и по спине мурашки даже побежали – как испугался. Это сказал, скороговорку словно выпалил, и кроме того ещё нагородил мало ли, как на уроке у Полины Сидоровны – и там от волнения, да и воздух же, конечно, – тот не обжигает только, – так и оттого ещё, может: сижу на мотоцикле и чувствую, как в горле – словно с песком его прочистили мне только что – палит, пересыхает. И бензин через отверстие в крышке над баком тонко-тонко испаряется – но не сдвинусь: в нос мне прямо. И – женщина возле соседнего с вашим барака – бельё на Ислени, наверное, выполоскав и на верёвку его теперь между двумя сараями развешивая, как хлопушкой доброй бухая, каждую тряпицу прежде встряхивает – слышу, но в ту сторону не оглядываюсь: чтобы – что под ресницами мелькнёт, засветится – не пропустить: и каждый вздох и выдох каждый ведь… «Подожди, – говоришь ты. И говоришь: – Я скоро», – сказала так, сняла с головы бумажную пилотку, тут же, на штакетину, её повесила. И ушла. И в самом деле: вскоре и вернулась… хоть и минута без тебя, конечно, – вечность… Всё помню: шлёпанцы, вельветовые жёлтые штаны, спроси меня, шаг каждый отсчитаю, и говорил уже: глаза закрою – как напротив, передо мною – как ладонь – я про отчётливость – и не тускнеет… и родинки, и то, в чём как по маковому семени, – от света солнечного в точки обратились… и плечи – близко так, что можно дотянуться – так кажется; дотронуться велик соблазн, хотя бы так: едва-едва, – но не касаюсь – уже и пробовал хмельной – исчезнешь мигом, как по мановению – и после пусто, горестно, тоскливо, что хоть совсем не открывай – я про глаза – свои… ослепнуть бы, так, может быть, всегда блазнился б образ, не бледнея…

И вслух вдруг к Богу:

Да нет, Господи, нет, не гордый я, а малодушный. Так от уныния со мной, хотя и это грех. Но одному мне с ним не справиться – великий. Не оставляй меня, а то порой… прямо хоть жернов мельничный на шею… сорвусь когда-нибудь… Помилуй!.. Пошли кого-нибудь – пусть укрепит!

А после – мать свою вообразил – и к ней:

Да я и не дерзю. И смалу не был дерзким, тебе ль не знать. Внешне и выгляжу, быть может… в душе я – робкий. Алкать – алкаю, тут уж преуспел, ещё и как – от Сулиана нынче не отстану, ещё и форы ему дам… Но и опять я не о том…

Словом, ты вышла, как и обещала: скоро – взялся я, пока тебя не было, штакетины пересчитывать, так и до сотни не добрался. Вижу – идёшь: рубаха на тебе зелёная, в чёрную клетку, мужская, рукава закатаны по локоть… ямочки там… и – родинки – издалека – как пыль, или не пыль – пыльца, или – перга, ну что-то вроде… не знаю, с чем их и сравнить, когда на солнце… Гляжу и нет теперь уже листа – нос розовый, облупленный – ладонью закрываешь от меня… или – от солнца… Ресницы только… чёрного уж ничего, две крапинки лишь – те с укол игольный… да ободки – те ровно в нить – про ту я, что на паутине… проще сказать: рубахе точно в тон. И волосы… И слово каждое, но надо ли? – теряют смысл от повторения… знакомо… ведь день и ночь, а ночью уж и вовсе: и всякий слог – как лезвием по сердцу… и сколько лет уже… Ну а потом? Потом:

«Поехали?» – спрашиваю. Спросить-то спросил – губами, помню, шевелил, произнеслось ли? Произнеслось, наверное, коль слышу:

«Поехали».

И вздох ведь каждый…

Не заметил он, как спустился с Хребтов в низину, когда вступил и в разнолесок, не обратил внимания. Проходя мимо старой, приземистой, разлапистой сосны, тогда только вроде и опомнился: напротив остановился и, с восторгом оглядывая толстые, корявые сучья вековелого дерева, решил было под ним передохнуть, покурить, а заодно и выпить, но, увидев возле чёрного, с обугленной от пожарищ корой комля, огромный, едва ли не в рост человеческий, не раз уже сгоравший дотла и восстановленный не в первый раз уже, вероятно, муравейник, от затеи этой отказался, но дальше, однако, направился не тотчас: долго ещё, до возникшей в глазах пестроты, смотрел он на мельтешащих по куче и широко вокруг неё муравьёв – суета их, со стороны будто бы и бестолковая и бесцельная, как и непрерывный бег воды, приковывает взгляд, чаруя будто отголоском Вечности. «Пойди к муравью, ленивец, – вспомнил он, как читал ему когда-то Сулиан, когда он ему, Сулиану, славно подвыпившему, как-то распутывал рыболовную сеть, – взгляни на действие его и будь мудрым… Ни приставника, ни правителя». Насмотрелся вдоволь, тварью хлопотливой и неуёмной надивился, если, смотрел пока, о чём и думал, то надумался, и пошёл прочь от муравейника. Идёт.

– Доколе ты, ленивец, будешь спать? – сказал вдруг вслух он, повторяя прочитанное ему когда-то Сулианом. И как-то сказанное им же, Сулианом, повторил: – Он, муравейник-то, на притчу человеку Богом создан, смотри на них – и вразумляйся.

К чему?.. К чему… Да кто бы знал.

Вблизи сосны дорога шишками-падалицами сплошь устлана. Пролежав зиму, другую, третью ли под снегом, отволгли те, разъерошившись, состарились – мнутся под ногами, но не скрипят. Чем дальше от сосны, тем всё меньше и меньше валяется их на дороге; вскоре они и вовсе перестали попадаться; изредка лишь какая где вдруг подошве сапога ответит тихим хрустом – дятел куда с сосны понёс да обронил её там, ветер ли крепкий дул – оторвал от ветки да далеко так закинул… Забыл он про шишки, забыл он про сосну, забыл и про муравьёв – про всё на свете забыл. Идёт, опять не видит ничего вокруг.

Ну а потом? – потом:

Запустил мотор. Включил скорость. Поехали. Асфальт нагрелся – закипеть ему осталось. Если жара такая час-другой ещё продержится, и закипит… Пари́т. О том, что пари́т, думаю, а о том, что перед грозой обычно так бывает, нет, и в мыслях, помню, даже не мелькнуло. И если бы мне кто тогда сказал, что вскорости такая буча разразится, видеть какой до этого ещё не доводилось мне, я не поверил бы: ни облачка на небе не было, когда поехали, – поэтому. И вот ещё: вороны группками разгуливали по земле – а такое вроде к вёдро. Трава на обочинах нещадно выгорела – жёлто-белёсая – смотреть на неё было жалко; они, вороны, на траве – как комья антрацита – на ножках только и ожившие; есть где-то, слышал я, и серые, в России, не знаю, правда или нет, привык, что у нас они чёрные, как головёшки, и говорят всё: чёрный, как ворона. «Виснет ворона на ветвях, как пьяная, – к дожжу, к ненастью долгому, а по полю когда расхаживат важнецки, как она одна только и умет, зараза этакая, то – на ясно, как пить дать, куда собрался если, и ступай смело, что промокнешь да простудишься, не заботься, это уж точно, не я, парень, придумал – от веку так, но, дак и чё, оно – примета», – как учил меня Сулиан, когда готовил, помню, снасти, чтобы податься нам с ним утром рано на рыбалку. И не помню, чтоб ошиблись. «А когда в воздухе?» – поинтересовался тогда я. «Чё в воздухе?» – не понял и в тот раз подвыпивший Сулиан. Я пояснил: когда она, ворона, в воздухе летает, мол, тогда? «Ну дак и чё тогда, – ответил Сулиан, – и леший с ней, и пусть летат, пока где шею не свернёт, холера. Ей, парень, как нам-то, грешным, это не заказано… разве что так, за лапу привязать к чему тяжёлому, иначе как её, хамлугу, и удёржишь?.. Всё и гоня́т её хозяин, чёрт остроголовый… тьфу ты!.. Осподи, помилуй… как и у жэншыны – у той, они в хозяине своём – родня большая… А не спалкал бы ты, Макей, до матери, не в службу уж, а в дружбу, не спросил бы у неё, любезный, как-нибудь повкрадчивей, чё ни осталось ли там в лагушке-то у неё, на печке… хошь бы с напёрсток… а то, боюсь, не справлюсь тут без подбодренья… дак и пойти завтре не сможем!.. а я хотел уж было блёску-омманочку тебе дать – ох и уловистая – что ты!» Слоняются вдоль дороги, на дорогу поглядывают, серьёзные, как контролёры, но на асфальт не выбираются вороны – прилипнуть опасаются – поэтому, наверное… Катятся колёса мягко и вязко. С шипом. Если про ощущение тебе сказать, то: оно здесь вот, на ладонях… и до сих пор, вот и сейчас… будто в них стиснута ребристая резина ручек… Закончился асфальт скоро. Потряслись немного на гравийке, оставляя за собой хвост жёлтой пыли, а перед самым Каменском свернули в бор, в котором лагерёк после войны располагался – не пионерский, – просёлком торным прокатили – тут уж без пыли. Едем. Будто вчера или сегодня: руль помнят руки, тело помнит крен, кожа лица – горячий встречный воздух – как обжигает. Парусит одежды наши ветром, волосы полощет… трава на взгорке солнечном июльским полднем – и ту так же.

Помню, конечно…

Помнит, конечно, он:

Обняла ты его со спины крепко и кричишь ему в самое ухо:

«Тише, тише, упадём же!.. разобьёмся!.. Слышишь?!»

Слышит, слышит, как, поди, не слышит – и слово каждое, и каждый вздох, хранит в душе и вдох, и выдох каждый, иначе и быть не может – он их и нынче в состоянии все перечесть и не напутать, какой когда, в какой беседе или в безмолвии каком…

Ничем бы, Господи, не поскупился, не пожалел бы ничего – про жизнь свою, и предложить мне больше вроде нечего, ложка есть, и та, как говорят, весёлком – всё отдал бы, чтобы снова… хоть на денёк туда – на тот хотя бы, только в начало бы его… но вёл себя теперь бы по-другому: умерил скорость бы, послушался тебя – пусть только думать буду так – и то спокойней… вот и идти, и столько пить не нужно было бы… но и опять я не о том – всё отвлекаюсь почему-то.

Проделав в густом и высоком черничнике глубокую тропу, намотав при этом на колёса цепкий вязель, остановились мы возле огромной, будто вонзившейся вершиной в небо, лиственницы. Приткнул я к её необъятному стволу мотоцикл, кран бензобака перекрыл – карбюратор пересасывал – взял тебя за руку и повёл к самой кромке обрыва – рядом там, это тут, когда смотришь в сомкнутые веки, то и кажется: целую вечность – вечность будто и там, на краю, где и вовсе – одно лишь мгновение: едва приблизились, шаги остепенив, а вниз как глянули – и сердце ёкнуло, и захватило дух… когда закрою навсегда глаза, тогда, наверное, и вечно…

Наклонившись, он подобрал с дороги пустой папковый патрон, поскрёб ногтём по оржавевшему частично цоколю и прочитал вслух то, что было на нём отштамповано: «AZOT… 12». «Двенадцатый», – произнёс. А после смял в пальцах хлипкую уже гильзу, швырнул её в сторону и сказал: «Нет… нет, конечно, только нож», – и заметил: выстрелом сорвались с берёзы косачи и взмыли тут же высоко-высоко, крыльями махая часто-часто, чуть не как мухи; и скоро в точки обратились – на голубое порох будто кто просыпал. Перестал следить за птицами, глазами под ноги себе упёрся – снуют те, как челноки, будто по собственному произволу.

И сердце ёкнуло, и захватило дух. Вот и теперь ещё под ложечкой сосёт, представлю только, оторопь берёт: а если б вдруг! – но ничего же не случилось: за локоть мой ты ухватилась, назад попятилась и говоришь: «Ух ты-ы! Ой, мамочки!.. Как круто тут и как красиво!» – и слово каждое, и вскрик ведь тоже…

Поле, по которому он сейчас шагает, прошлым летом было выкошено – ёжится теперь клеверной отавой. Сено – зимой ещё, по снегу, в другое время его отсюда и не вытащишь – вывезли, но остались стоять разгороженные с торцовых стенок остожья – светлеют берёзовыми кольями и жердями; на одной из поперечин одного из остожий, самого близкого к дороге, сидит молодой коршун – осанистый, внимательный.

И я попятился – действительно: а вдруг!.. Обнял тебя… Рубаха – солнцем пахнет. Плечи… но говорил уже, что: больно… Губы – сухие – запеклись, к ним – как к гербарию: едва дыша… И ободки… Ноет душа: всё помню – помню каждый блик – только мелькнувший по лицу, и тот, что так: упал, запутался в ресницах… И – гордостью распёртый, не знаю только, почему, я говорю: «Ну-у», – то-то ж, мол, как будто сам к созданию причастен, словно в помощниках был у Творца, в который день вот только, не припомню… Кемь сверху – как стеклянная петля, в петле – пихтач густой – как скот в загоне. По берегам седые тальники – воды касаются – как кошки лачут. И солнце из реки – как новая копейка. Из сопок в сопки – я про Кемь… Синь в небе вытравилась – смотрится белёсо. Не поминая шиверу, но даже там, в глубоком, тёмном вроде плёсе, просвечивает дно… проглядывает – так вернее. Вот что ещё: и сопки в сизой, лёгкой дымке – где-то горит тайга – от этого. И кроме духоты парной, вдобавок к ней ли, багульника аптечное удушье… Стоит ступить, хвоя хрустит, устелен плотно ею яр; где не растёт на нём трава, он, яр, коричнево-бордовый… Кукушку слышно еле-еле – кто любопытный где-то загадал на жизни срок своей – пророчит…

Я говорю:

Пошли?

Угу, – слышу.

Пропустил его коршун, не слетел с остожья, так и сидит, следя за человеком зорким, горделивым оком; не стал он спугивать коршуна; возможно, что и не заметил его даже.

Пошли. Идём. Бочком, ежовыми шажками. Вниз смотреть тебе не советую, чтобы голова не закружилась. Ты и не смотришь вниз, не смотришь никуда – зажмурилась – как от яркого. Положилась на меня полностью – шалею от такой доверчивости… По натоптанной петлисто рыбаками тропинке, придерживаясь за гибкие кусты краснопрутника и его, и сосен корни – обнажены те по всему обрыву, – спустились кое-как. И сразу так: вздохнули облегчённо. Возле реки разулись – и хоть прыгай по песку – так раскалился…

Что в бутылке оставалось, допил, на землю вытряхнул одёнки из бутылки, нависший над дорогой черёмуховый сук обломил, насадил на него горлом пустую посудину.

Так пусть торчит… Жив-здоров буду, возвращаться, Бог даст, стану, увижу, как метку, так, может быть, и вспомню, что я тут, о чём… ещё что, может, и добавлю… убавлю ли… если что в голову придёт… а так-то: чуть не наизусть… Ну, там посмотрим.

Ну а потом:

Лежим рядом – но не касаемся, воздух между нами – со струну пространства – даже и звенит будто. Молчим. Давно уже молчим. Не потому, что нечего сказать друг дружке, – не говорится, бывает так; только оно, молчание, не в тягость – тогда такого ещё не было, будет потом – из-за того, и имени которого никак не вспомню… просто: молчим – и всё, может, и думаем мы об одном и том же – тогда не смел предположить, теперь вот только… Если про чувство, то: земля уходит – часто случалось раньше, мне оно знакомо… то есть всегда, когда с тобой оказывался рядом. Как стосковался, Господи, как я соскучился: крылья имел бы – полетел… Лежим. Рядом. Молчим. Струна только… звенит, разъединяя, объединяя ли… но не об этом.

Искупались. Обсохли – при пекле-то таком – мгновенно. Веду рукой по колкому песку, беру, наткнувшись, в ладонь твои пальцы, поворачиваюсь – тень от меня упала на твоё лицо, – склоняюсь медленно – и вижу: в твоих расширенных до ободков зрачках – в том и в другом – по крохотному коршуну – парят, соблюдая в полёте согласие. Вижу я и себя – нас тоже двое – тогда не думал, думаю сейчас: Макей и Дмитрий – противно так, и до сих пор… Сомкнув веки и похоронив под ними в сплошном чёрном разом и хищников, и нас обоих, отвернулась ты – и говоришь: «Дима, не надо… больно… отпусти». Разжал я пальцы. Онемел. Прости меня… не знаю, я всегда… я и сейчас, наверное, такой же: неуклюжий – только никто об этом мне теперь не говорит… но и не надо… Ну а тогда: у нас… как и сказать-то, затрудняюсь… так говорят ещё: мол, между ними ничего ещё, совсем близкого, и не было – дружили просто… И никого вокруг тогда, пустынно, и если бы ещё не тот – не Дмитрий…

Он миновал неширокий перелесок, отделивший одно польцо от другого; выбелили его сплошь, почти без проплешин, перелесок этот, понизу колокольчики. Не смотрит он на них – бредёт – другое видит.

Тихо. И вода в Кеми прогрелась. Как щёлок. Мать моя так бы и сказала: как щёлок, тёплая, мол. И тут, в плёсе, что вроде и обычно, но и там, на бурном перекате, что удивительно, течёт вода в Кеми бесшумно – как время, – я потому про время здесь, что не заметил, как и пробежало… Тихо. А тут вдруг и вовсе почти беззвучно сделалось – бывает так: как сразу после взрыва – похоже очень, – будто глухой, стоишь, рот приоткрывши, и только слышишь кровь свою – перетекает: к вискам от сердца и обратно. Птицы умолкли. Куда-то подевались разом пауты и слепни – не пристают назойливо и не кусаются, то ведь как шилом… Бывает так порой перед закатом. Но ещё рано. Нет и пяти. И только рыба – та вдруг стала плавиться – круги по всей реке, как будто камушки в неё кидают с яра ребятишки, – от этого лишь еле слышные шлепки, – а потому-то и: почти беззвучно… Стемнело резко. Дунул ветер, навёл рябь на воду, на ней и помер, выдохшись. Лес где-то глухо загудел – от этого всегда тревожно на душе становится… и у зверей, быть может, так же… Оглядываемся мы одновременно, видим: наизнанку будто выворачиваясь, клубясь, как дым от пламенем объятой нефтебазы – тушить на зоне как-то довелось, дак и сравнил вот… – вываливается из-за яра сизо-пунцовая туча, пучится. Она-то вот и скрыла солнце. Она и коршуна угнала с неба – то-то за сопку тот упал, как самолёт бумажный за поленницу… И тут, уж и не ветер, ветром назвать – сбить только с толку, а шквал с яра обрушился – загремел галькой, по берегу её, как мусор, перекатывая, Кемь словно вскипятил и вспенил за одну секунду, тальник прибрежный растрепал, как клевер. Но и с ним, со шквальным ветром этим, так же – будто и не было его, не налетал будто, только листвяг, раскачиваясь, за рекой ещё скрипит. «Ого, – говоришь ты, приподнимаясь на локтях. – Сбегать, похоже, надо». – «Наверное», – говорю, не вдумываясь в то, что говорю, и сдуваю песок с твоего тела, сметаю пальцами крупинки осторожно – кожа у тебя обгорела на солнце, розовая – даже мне больно, а то, что не сметается и не сдувается, а остаётся – родинки… и веснушки… тогда не сразу понял я – не знал ещё, это теперь все до единой, как по имени… прости меня… и предлагаю: «Может, ещё раз искупаемся?» Ты говоришь, кивнув на тучу: «А ты взгляни-ка!» Встали. Оделись. В яр с горем пополам вскарабкались, дух на яру перевели. Поехали…

Солнце на середине дня, светит прямо в лицо, но не устают веки щуриться – весеннее. Идёт он бывшими, затянутыми уже леском покосами: тут вот, там вон, видно, таборились когда-то покосщики – отмечает он рассеянно.

И уж не сумерки, а чуть не тьма кромешная на землю пала, да и не тьма, а вроде так же вот, должна ты помнить, как ночью как-то в той, в нашей с тобой, окнами на огород, комнате, когда ты кварцевой лампой тому… и имя-то его забыл… было такое – серое какое-то, как из чужого языка… то ли ухо прогревала, то ли то, что в голове его застыло бензнадёжно… но не об этом, – так же вот стало, хоть фару включай – средь бела дня, ещё и летом, когда и ночью, без огня… мать часто так: светло на улице, хоть бисер, дескать, собирай – какой где бисер, всё и думал я, и Сулиан уж после мне растолковал… А на тракт из бора только вырулили, и такое началось, какого видеть мне ни до, ни после и не приходилось. В сплошной воде подъехали… вроде и слово – сказал и слышу, будто не подходит, скорей – подплыли… К штакетнику, вдвоём толкая, подкатили мотоцикл – мотор заглох. Свет поменялся, другим сделался, но и опять каким-то неестественным: молочно-жёлтым – есть кофе в банках, разведёшь его когда… сгущённый, что ли… – так вот похоже… Треск, вспышки – сварка будто рядом… И корова ваша, Зорька, несётся, перепуганная, как сейчас будто вижу, к бараку, вздыбив хвост и взлягивая воздух, мастью как раз под этот свет – не различишь её почти – я про корову в этом странном свете… Подкатили. От мотоцикла отвлеклись. Стоим. Грязные. Смеяться было… А там, на лавке возле палисадника, сидит она, твоя мать. Узел волос дождём разбило на затылке, волосы липнут на лицо ей прядями, как водоросли на весло в реке по осени, когда вода цветёт, – по Тахе плавал, помню, всё и стряхивал, – ладонями их, волосы, убирает от лица оберучь, словно утирается, – а нас заметив, сорвалась с лавки, шага три-четыре пробежала нам навстречу – босая, – остановилась резко и ну сразу в крик, как блаженная: «Что, наездилась, сучонка, накаталась! Была бы дома, гребь успели бы собрать… уже готовая лежала! Теперь вот что?! Теперь-то что вот?! Теперь – сгниёт! Не понимаешь, что ли!.. В четвёртый раз уже повёрнутое было! Что, это для меня! Мне это, что, одной, всё надо?! Я молоко не пью!.. Хоть бы – отправилась – предупредила, потаскушка!» – и плачет, слёз не пытаясь даже скрыть – бессмысленно, конечно: в такой-то ливень, но то, что плачет, это ясно: веки опухшие и – в кулаке зажатый носовой платок… – это она так. Я: стою. А ты – в руках по шлёпанцу; закрученные до колен штаны – мимо матери проходишь, не глядя на неё и не говоря ей в ответ ни слова, – и скрываешься за дверью. А там, в сарае-гараже, едва не заглушая общий адский шум, по залитому водой дощатому настилу – пол, стены у сарая есть, а крыши нет: чтобы достроить, времени никак не мог хозяин выкроить, – стуча колодками, катается твой отец, для меня – дядя Федя, катается молча – выговорился, – но, судя по всему, ещё сердито – из угла в угол, как зверь взаперти, только что пойманный, и шибко уж колодками колотит – пуще грома. Сердит он, слава Богу, не на нас, не на тебя во всяком случае, тебя любил он, нянькался с тобой, как… непривычно, чтобы отец так, не встречал я… обычно строже, так иногда: что есть, что нету… С этой, наверное, с матерью твоей, а для него – женой законной, что-то у них произошло, пока нас не было… но там частенько… Это потом уже, потом… Сядет он в свой рыженький «Запорожец», называл который «баночкой моей консервной» или «милой моей инвалидочкой», и скажет мне: «Макей, братушечка, не в службу, дорогой ты мой, а в дружбу, отвори воротишки – забыл, садился-то, совсем не стало толку – и подворотинку откинь – мне языком не дотянуться», – скажет так и засмеётся зычно и раскатисто – гоготун был ещё тот, редкий, больше нигде такого не встречал. Нет, такого не припомню. Из сараюхи вырулит, возле меня остановится, в оконце высунется, подмигнёт мне жмуристо и скажет: «Эх, жених, сто грамм тебе в печёнку, ни капли мимо! Ты… это, парень… вот чё… – и замолчит, помедлит сколько-то, на небо поглядит, а после: – Помнишь, где мои ходары… те, настоящие, родные-то, хранятся?» – «Да, – отвечу. И пойму, что подтверждения как будто ждёт он, добавлю тут же: – Не забыл, конечно, помню». – «Где?» – спросит он. «Там, – отвечу, – где на Пасху нынче разговлялись». Тряхнёт головой резко и коротко, будто в фуражке был и так её, съехавшую, поправил, и скажет: «Ну-у, ты смотри-ка… Совершенно верно. По топографии тебе отлично, парень, ставлю. В ефрейтора пора производить, – а прохохочется, и спросит: – А чё я говорил тебе тогда, помнишь?» Пожму плечами и отвечу: «Да много разного. И про рыбалку…» – «Нет, – скажет он, – не хитри… не про рыбалку… Что и меня туда не худо было бы пристроить, – и засмеётся снова, после и добавит: – Чтобы не суетиться лишнего и не искать там долго, а то ту местность я не знаю. И карты с неё не имею. Да где такую и достанешь?.. Разве что там, когда туда прибудешь, выдадут, но я на это шибко не надеюсь…» А я ему: «Да дядя Федя!.. Чё вы, чё вы?!» – «Вот чибис…Чё вы, чё вы!» – передразнит.

Справа березник взрослый, редкий, слева ельник молодой, непролазный. Испугались путника – перелетают из березника в ельник рябчики, фьюрикая и громко хлопая крыльями, – большой табун, много в нём курочек, не меньше сотни. И как сохранились?

А я ему: «Да дядя Федя… Вы маленько, что ли, выпили? – А выпил он, похоже, славно. – Может, – скажу, – не ехать вам сегодня? Или, давайте, я поеду с вами. И за рулём-то, может, я?.. И скользко вон… ведь гололёд же». – «Нет, нет, братушечка, – скажет он, – никак нельзя сегодня профилонить. Пообещал я человеку… В другой бы раз… Ждать меня будут. Поеду. Я ж это так, на всякий случай… Сказать больше некому. А без своих ходар туда я не хочу, и тут наездился, наползался, аж… тошно. И вдруг жениться там надумаю, а, парень?!»

На невысокой, но пушистой ёлке, что взялась и выросла около самой дороги – рукой дотянешься до её веток, – на суку, прижавшись к стволу, сидит рябчик-самец, с чёрным отличительным пятном на горле и с маленьким, чёрным же, хохолком за красным гребешком на голове; замер, вытянув шею, – в любой момент готов сорваться и улететь, но не делает этого, смотрит, будто завороженный, на человека. А тот: остановился напротив – метра три от него до рябчика, не больше, – глядит на птицу, улыбаясь, и говорит ей:

Палку возьму вот да собью.

Но угрозы не исполнил – постоял, постоял и пошёл дальше, услышав, как за спиной у него полетел шумно в глубь ельника рябчик. Что же так его держало – любопытство, что ли? – думает. Страх ли так сковал? – предполагает. Не прилип же к ветке лапами, хоть та, возможно, и смолистая.

Ну так-то вряд ли.

А вечером того же злополучного дня, солнце только-только закатилось: к задней стене сарая вашего подходит грузовик, в кузове его и «баночка консервная» – смятка от неё одна лишь рыжая – будто тягач по «баночке» прошёлся… Овраг глубокий – Сергино – с моста бутылку брось в него, к примеру, как разобьётся там, на дне его, и не услышишь. Перила сбив… Ну а потом:

Полно народу разного – и с гарнизона, и гражданских, и соседи все – и те, конечно… уважали… но потом всё это, потом, а тогда, когда с Кеми вернулись мы:

Стою и думаю, что, мол, учительница – ругаться ей, мол, не к лицу, кому-то – ладно, ей – особенно уж не пристало… неловко как-то… да и на дочь… и так: несправедливо, незаслуженно… А она: трясётся под дождём, хоть тот и тёплый – ну, понятно. Платье на ней мокрое, облегло, прозрачным сделалось, намокнув… И там, на груди… не могу оторваться, уехать не могу, и не уедешь – мотор заглох, не заведёшь его с ходу… Стою и думаю: это две пуговицы от белья, мол. Но от какого?.. Нет, конечно… И всё же ссилил – отвёл глаза, смотрю на то, как с крыши, по всему краю, льёт небесная вода, думать при этом так пытаюсь: будто с зонта, мол, – или: с плотины, – но бесполезно, не могу сам себя обмануть, думаю: нет, мол, это то – то, чем она тебя в младенчестве твоём сосила… Мне кажется, тут или так: если получится, забудь тотчас, выбрось из сердца, из головы ли пока для начала – или: подпал под власть, так уж смирись… я и смирился… Всё и свалил на заглохший мотор…

Гыркая глухо, пролетели над ним в вышине два ворона. Куда направились, зачем? Когда бы ни увидел их, всегда и озадачишься, всё-то и кажется, будто у них, у во́ронов, лишь и забота: сегодня пролететь в одну сторону, ночевать на лесине там, где ночь их застигнет, а назватра чуть свет проснуться и податься обратно. Хороши они, конечно. Примечательны. Как дёготь, чёрные, на голубом-то, безоблачном небе. Отшельники, будто монахи в рясах.

А это всё потом, потом, гораздо позже, когда… скажу – и так: из памяти долой, никогда уж и не упомяну больше об этом… разве что там, когда держать ответ последний стану… когда ты лежала в роддоме – тут я не думаю, что: дом – с тем, только что появившимся, не помню его имени и не знаю, откуда, из каких святцев оно было взято, ума не приложу, может быть, из учебника по зоологии, вполне возможно, не зря же и преподаёт такое в школе… не знаю… и она заходит: вот одеяло тёплое – дескать, накинуть?.. или, мол, сам?.. а то на стенах вон куржак – за пятьдесят на улице – сейчас, мол, только передали… Приёмничек у неё транзисторный, так по всей ночи и мурлычет… Немного посижу, говорит. И говорит: и как там, дескать, наша роженица?.. Молчу: кто, дескать, гонит, посиди – твой дом… а я всегда пытаюсь думать: дом – вот и тогда… да и сейчас вот… ты, мол, хозяйка здесь, а я тут – квартирант… но после, после… И на самом деле холодно, и иней на ковре, и – где стоял трельяж твой – на обоях синих куржак действительно, и батареи чуть не красные – так их накочегарили, – но не спасает… Лежит она, прильнув плотно и потно, и говорит грудным шёпотом: «Да что ты, не-ет… когда родила, молоко дня три-четыре ещё было, потом пропало резко, а родила когда, то даже сцеживала… Она ж искусственница у меня!.. Там в чём душа-то только держится – синичка, ты же знаешь, – и тут же, паузой не отделив: – Ох, Митя-Митенька, ох, Господи, ну это что ж за наказанье-то!» – и плачет – чувствую, – лицо её горит… И думаю, что, как-то улучив момент, плечо бы надо отстранить, и думаю: это к кому она, к какому ещё Мите?.. спросил ли, нет ли?.. может, и спросил… спросил, наверное, раз отвечает, если не так-то: блажь на неё нашла – что в голову взбрело ей, то и мелет: ты представляешь, дескать, Дима! – сначала было, мол, потом пропало… но всё равно… лежу и думаю: ещё хоть словом удостоит, ещё хоть раз по имени такому назовёт, и выпру вон, за дверь её, мол, выставлю, а если нет, тогда… затихла… лежу и думаю: они, мол, – ты и… эта… твоя мать – похожи очень, как ни странно, только у неё, у твоей матери, всего как бы больше, как бы сильнее всё, напористей и крепче – не оттолкнуть, не отстраниться… ну и лежу – такой: не вроде воска, нет… как пластилин зимой на стылом подоконнике… бывает так: в ладонь возьмёшь его – на нём испарина – я как-то видел – там же, на веранде, – я про ваш дом… я и сейчас пытаюсь думать: дом… да, дом, мол, что ж ещё… и запах этот… до спинного мозга… на кухню вышел и курю – курю одну, другую, третью – до отвращения, до рвоты, до – так, чтобы вытравить – и духу чтобы даже не осталось… но всё потом, потом всё это… Господи, помилуй… однако до сих пор… вот и сейчас… хоть отвыкай курить… однажды пробовал: привычка одолела…

Пристроившись на сухой кромке глубокой колеи, выкурил он сигарету и отправился дальше.

Ровные, относительно плоские места закончились, потянулась гряда, по южному склону поросшая соснами, по северному – пихтачом, с редкими выходами бурой скальной породы. Приступом не штурмуя – жертвуя временем, но сберегая силы, – он огибал по подножию крутобокие сопки, в те, что положе, поднимался и, на вершине каждой коротко передохнув, спускался вниз. Знаком и спуск ему тут всякий, и подъём – ну разумеется: сколько один и с Сулианом… Знал он, какой откуда вид откроется, куда и где свернёт дорога, в каком распадке и какой торопится ручей, и только там, где потрудились лесорубы, терялся, начиная сомневаться, не заплутал ли, верно ли идёт, и думал: «Губить – не растить… Боже ж Ты мой. Как на чужбине будто, а не на своей земле», – но, оставив позади завалы сучьев, пни, то стоячие, то вывернутые и торчащие в небо паучищами корней, нещадно изрезанную гусеницами трелёвочных тракторов и колёсами лесовозов почву и штабеля так и не вывезенных и уже гниющих брёвен и увидев не тронутый ещё пилкой лес, он успокаивался: значит – верно. Так вот и шёл. Так и идёт. Преодолел крутой Галинин лог – жила будто в Ялани когда-то, в прошлом веке, в позапрошлом ли ещё, некая Галина, вдовствовала, муж на войне её погиб, медведь ли его задрал, все удобные покосные угодья рядом с Яланью крепкими мужиками были заняты, вот и бегала она сюда за тридевять земель, разделала пожню, тут и косила, почему и лог назван Галининым, как Сулиан ему рассказывал, знал ли такую историю, на ходу ли её сочинил – и, удивляясь лиственнице, от маковки до комля вспоротой молнией когда-то, но не развалившейся, так рассуждает:

Там вон уж Малое Сосново – и не заметил, как дошёл. В том распадке и ручей уже Мало-Сосновый. Мыли в нём когда-то мужики отчаянные золото… делов, пожалуй, было. Там и Большое Сосново. А за ним и Медовое. Его пройду, и – Сакалин, за Сакалином – бор Щетинкин, за тем – и Таха… Сколько же здесь один и с Сулианом… А-а, переправлюсь как-нибудь. Воды, правда, по Кеми если судить, много… Не в берегах ещё, наверное, и Таха, и там, где брод, не сунешься, поди, да и где теперь он, брод, я же не знаю: течёт, моет – меняется и русло… Ничего, пригляжу, придумаю что-нибудь. А к ночи буду в Ворожейке, до ночи-то уж всяко доберусь… Сплюнь – тьпу– тьпу-тьпу – мать так всегда: сплюнь-ка, сплюнь-ка, мол, Макеюшка, наперёд не загадывай, не спортить чтобы… ну и язык – опять, дескать, и в грех… ну, дура дурой, Осподи, прости уж, век прожила, а умишку и с горошину сушёную не накопила, бытто копилка-то дырявая, дак чё, мол… – это она же, мать – он про неё… Так только если что негаданное, непредвиденное, а всё если нормально, дак солнце-то ещё вон высоко… Ещё и спать, поди, не будут… ну не она, дак брат – читать тот ещё, может, будет… Да пусть уж и уснут, брат – как мышь… как кошка ли, чуткий… А там – дойду, даст Бог – сначала по задам, по огороду Епафраса… и выскорь эта… сгорела разве?.. вряд ли… Дальше: берёза… кедр… сосна… на всех скворечники висели когда-то… рябина… изгородь… и – на пригон к нам… Собаки встретят – с теми разберусь… те же ещё или другие?.. молодняку уж народилось… что ещё те, я сомневаюсь… и тогда были взрослые, ну а век-то их недолгий… Тут и крыльцо… запрыгну – там кого – три невысокие ступеньки… щели все и все сучки и как истоптаны – всё помню… И тихо так, что Таху слышно. Сердце маленько успокоится, шум звёзд не станет заглушать – и постучусь. Ошеломятся. Но открывать она пойдёт не сразу, тогда ещё раз постучусь. «Кто где бытто, чё ли, брякат? – скажет там, в избе, мать. – Оглохла ли, дак всё и чудится теперь чуть чё да чё попало… Ты-то слышал чё, аль нет ли?» – «Стучат… не чудится», – ответит брат ей. А она: «Дак кто?! Так, поди, чё… ветер вон, может, – к двери направится, заделье, если то будет у неё, отложив, и уже тише: – Никого вроде не ждём. Кого несёт там лихорадка? Ни волк-бузун ли опять этот, ни бражку ли клянчить?.. Ишь, наповадился, холера… Попру… ишь, выдумал… обязана ему тут… Попру, попру его в три шеи… Конь ненасытный, волк несчастный… ему потрафь, ага, потом покою знать не будешь… Кроме него-то больше некому – о-он, проклятушшый, – и у двери уже, но это громко: – Кто там?!» – откидывая крюк с петли… Ох, Боже мой, да успокойся!..

Частенько тут… частенько мы…

Он тут один и с Сулианом…

Зимой и летом… Однажды как-то и на льдине…

К тебе спешил.

Дурной, конечно, был… но и сейчас бы…

Ну а тогда:

Привёз его Сулиан последним августовским днём в Каменск, сутки с ним там побыл и уехал назад, в Ворожейку, наказав ему носу не вешать и духом не робеть. И так ещё сказал, уже сидя на телеге и готовясь стегнуть лошадь: «Время – не свая, парень, в землю не вобьёшь, бежит шибче, чем моя кобыла… Пошла, пошла, Самсониха, пошла, а то полянку всю уделашь тут – перед людьми будет неудобно… Нюни не распускай и ребятишкам не поддавайся, а то… они в Каменске, хошь и не такие, как в Ялани, но тоже дёрзкие, чуть им спусти, и замутузят. Пошла, пошла, чего косишься! Мало ещё наотдыхалась?!» И вот – не свая, это точно – уже два месяца как живёт он в интернате и учится в каменской восьмилетней школе, в первом классе. Самое страшное позади будто, но всё равно: тоскливо, хочется домой – хочется больше, чем хотелось сюда, в Каменск, когда пребывал он себе беззаботно ещё дома, каникул ждёт, как праздника, да так оно и есть: конечно – праздник. «Ну ничё, ничё, сыночек, с Богом, милый, с Ангелом в дороге. Да хранит тебя Заступница… Всё будет ладно, моя ладушка», – так, успокаивая больше себя, наверное, чем его, говорила, провожая, мать. «Ты бы лутшэ не ревела, Василиса, – сказал ей тогда Сулиан, перебирая на коленях вожжи, – не в рекрута́ же парня отсылаешь… И так вон мо́кро, жэншына, и без тебя… то развела ещё тут сырости». Дождик накрапывал. И лил до этого несколько дней, не стихая – август, месяц сеногнойный. Стоит мать в воротах, возле вереи, юбкой чёрной трясётся, глаза вытирает уголком косынки. Когда поехали они, перекрестила мать дорогу… А уже завтра или послезавтра – хорошо бы, конечно, завтра – он, Сулиан, приедет и увезёт его домой на целую неделю. Почти дождался. Счёт можно переводить на часы. Перетерпеть ещё осталось последний в первой четверти урок. Он его помнит.

«Ну а теперь, дети, закройте тетрадки, отложите карандаши, – говорит Полина Сидоровна, – и повторяйте за мной дружно: мы писали, мы писали – наши пальчики устали…» – и сама она, Полина Сидоровна, идёт неторопно между двумя рядами парт, подняв руки на уровень своего подбородка с ямочкой, и пальцами так вот подушечка о подушечку: шмяк, шмяк – звучно у неё получается; около меня останавливается и говорит: «А ты, Меркулов?.. Тебя, что, это разве не касается?» – и перестала шмякать пальцами. Класс взглядом, похоже, окинула, головой, наверное, кивнула: хватит, размялись уже, дескать, – унялась возня в классе разом, на меня опять – теменем чувствую – смотрит и говорит: «Меркулов! Чтобы вот так-то вот, как ты сейчас, не чесаться на уроках, умываться надо чаще, утром хотя бы, возьми себе за правило… и с мылом, а не так, как кошка лапой, для виду только рукомойником побрякать. Ты меня понял?.. Что, в интернате мыла, что ли, нет? Дожили… Я принесу. Для тебя специально. Урок закончится, напомни мне, пожалуйста. А домой приедешь, матери скажи, пусть натопит баню, отведёт тебя туда и отпарит там тебя как следует с веником, отмочит. Ты меня понял?.. Я напишу записку, передашь ей. Сама не сможет, кто-нибудь там прочитает. Назови-ка мне теперь, будь добр, самого мудрого… умного ли, как тебе будет понятнее… человека, какого ты знаешь». А я по первости всегда так: встать забывал, когда ко мне обращалась учительница, – терялся так – вот и тогда. «И встань, – говорит Полина Сидоровна. – И когда только научишь. Непроходимый… Уже все нервы истрепал. Встань, встань, кому сказано». Встал я, молчу. И не знаю, обомлевший, куда руки спрятать – такие они у меня: иногда и на мои как будто не похожи, не мои будто, будто чужие, будто временно мне чьи-то прицепили: своевольничают. И думаю, что же это, мол, за нервы за такие, которые я истрепал ей – что-то, может, из одежды? Но не трепал я ничего. И не посмел бы прикоснуться. «Ну? Слушаем, – говорит Полина Сидоровна. – Мы ждём». И в нашем классе, и – физкультурный зал за стенкой – там вдруг тоже гробовая тишина устроилась: и там как будто замерли все – ждут. Нашёл рукам в карманах место – и говорю: «Сулиан», – сказал и вижу, хоть и смотрю вроде не на неё, а на доску классную: поползли вверх брови у Полины Сидоровны, на лоб морщины тесно нагоняя, – увидел это я и умереть уже готов со страху, глаза закрыл плотно и слышу: «Что?.. Кто?!» – и вот ещё что слышу: «Вынь руки из карманов – зашить тебе, наверное, их надо будет, стой, как положено, а то… шпана шпаной… как беспризорный», – и кожей чувствую, как класс смеётся. Вынул руки из карманов, по швам их, руки, вытянул. Стою. Смог бы – помер. «Не надо спать, открой глаза», – говорит Полина Сидоровна. Глаза открыл, смотрю во все, но вижу только облако бордовое – была она, Полина Сидоровна, в бордовом, как спелая клюква, платье. Воротники чуть не трещат – тянутся ребята, хотят ответить. Отошла от меня Полина Сидоровна и говорит: «Оленька». А я тихонько: «Слава Богу. Избавь, Господи». А ту, Сосницкую, когда она сидит, и не увидишь сразу, кнопка кнопкой, один лишь бант топорщится над партой, а тут выскакивает, будто на пружине, – игрушка есть такая: бантик на пружине – видел однажды, какой-то мальчишка такой забавлялся – нажмёшь на что-то там – и вылетает, – так же вот и она, Сосницкая, выскакивает из-за парты и рапортует тоненько, пискляво, как девочки в некоторых мультфильмах, противно, но без запинки: «Ленин и Сталин, Полина Сидоровна». – «Ну, Полина Сидоровна, скажем, тут не в одном ряду, конечно, – улыбается Полина Сидоровна и: – Хорошо, Оленька, садись, – говорит, погладив по белёсому затылку Оленьку, от которой снова бант над партой только и остался. – Ты, Кругленький, хотел что-то добавить?» А тот, Кругленький, и на самом деле, как колобок, кругленький, как колобок, к тому же и румяный, будто из печи едва – успел – выпал и на урок к нам закатился, не остыв по дороге толком, но ни от бабушки при этом, ни от дедушки не убегал, естественно, и никогда бы не надумал убегать, потому что сыночек – на редкость – маменькин, даже в школе по пятам за ней, за маменькой своей, таскается, за юбку только не держится, возле учительской всё в перемены и пасётся, а чуть что, так сразу дверь в учительскую приотпахивает и вопит как резаный: «А они ко мне, мамка, лезут!» – словом, вскакивает кругленький такой вот Кругленький и говорит, запыхавшись: «Карла Марс и Фридрих Эндельс». – «Хорошо, Витя, садись… Карл Маркс и Фридрих Энгельс», – говорит Полина Сидоровна и идёт к столу, поскрипывая бурками китайскими и половицами, на стул устало опускается и, веки плавно потирая пальцами, говорит: «Достаточно, дети, – и тут же: – А ты, Меркулов… – и позже чуть, на часики свои близоруко попялившись: – У-у, милые мои, да до звонка-то ещё много… если опять мои… – и к уху поднесла, согнув в запястье руку, часики, послушала их, не моргая, – не встали вроде, – и мне опять: – Иди к доске, постой, подумай и ответь, пожалуйста, нам на такой вопрос:…Как называется страна, в которой ты живёшь? – и добавляет, чуть помедлив: —…да и мы все». Подался я к доске ни жив ни мёртв, подошёл, развернулся как-то неуклюже, помню, – я ведь всегда такой неловкий, тогда подавно, – ноги чуть-чуть не заплелись, стою, а пока шёл, и забыл начисто, какой вопрос был мне задан – ну конечно. Молчу. По слогам мне, словно слабоумному, повторила вопрос Полина Сидоровна, локоть на стол устроила, в ладонь уткнулась подбородком, мнёт нос себе мизинцем, на меня, как на муху, уставившись, и говорит, слегка гнусавя: «Ну?.. Скоро ты? Мы ждём, Меркулов… Отвечай живее, не тяни время. Мне вам ещё отметки объявлять». Хоть и с трудом, вопрос всё же осмыслил я, с духом собрался кое-как и отвечаю: «Каменск». А после этого уж так: только те двое – братья Дымовы – те только не смеялись, тех рассмешить было совсем не просто, не доводилось видеть их, когда смеялись, взахлёб особенно, но улыбались постоянно – как два блаженных, вот и тогда, – и так ещё – про остальных учеников я: по лицам их вижу, что смеются, а смеха самого не слышу, – дальше вовсе: и лиц не вижу – в обморок упал. Никогда со мной такого не случалось – ни раньше этого, ни позже, и, слава Богу, до сих пор… стою – не падаю, не падаю – когда иду… вот и сейчас… если не перепьёшь, то… не о том опять я… А утром следующего дня и Сулиан объявился – не опоздал – по-обещанному. Чаю морковного с Сушихой попил, за мной в интернат заехал и увёз меня, уже счастливого, в Ворожейку на первые в моей жизни каникулы – каждый день из них помню, каждый час в памяти держу, и то, что метелило неделю не стихая, не забыл, и не забыл, какой куржак был на окошках, а когда она, неделя эта, миновала, он же, Сулиан, и обратно меня доставил, но не в интернат уже, а к Сушихе, в прошлый свой приезд ещё договорившись, что дозимую я у неё, – и по дороге, там ещё, в санях: а почему, мол, так? – да потому, дескать, что не мужик я, как он раньше по ошибке думал, не боец, как он прежде полагал, а слава лишь одна, что полу я по виду только мужеского, и что герой я кверх дырой да и к тому же малахольный, вот, дескать, почему, – а мамка, мол? – а мамка, дескать, чё… и та согласна, – и тут же: тоже, мол, и твоя мамка – продукт ещё тот: в дорогу экую турнуть, дак вроде ладно, а вот опохмелиться предложить – ну, тут уж хрен тебе в собачьем образе, и не упросишь жэншыну и не умолишь… с ребёнком, мол… я, чё, не знаю, чё ли, сам… но Бог злыдню накажет – это ж не холодно, не горячо – а Он не любит, когда так… и ты бы лутшэ: сидел бы себе тихонечко, не докучал бы… в башке и без тебя сплошная нуда. Повиновался я: уткнул нос в ворот дохи и задремал, счастливый. Это потом уже, потом, когда у Сушихи за чаем и на опохмелку найдётся немного, когда выпьет он, Сулиан, лицом мягче от этого сделается, на меня посмотрит уже масленно и скажет участливо: «Тебе тут и потепле однако что будет… и уроки чтоб пограмотней учить, дак надо чтобы тишины было поболе, наука шуму не терпит, и молока пить будешь вдосталь, без молока тебе, малокровному, парень, и году не дотянуть в учении, я дак так, грешным делом, считаю. А? – и на хозяйку глянет с умилением и слезой пронзительно сверкнёт: ну, угодила, дескать, вот уж угодила, и не чаял, как порадовала, не то что та, что Василиса-то, – и на стакан пустой возле себя скосится выразительно: а не найдётся ль, мол, ещё, чтобы уж в радости-то укрепиться? И Сушиха – та, про стакан сообразив, как бы поддакнет и ответит сразу: «Чего другого, – усмехнувшись хитро, скажет, – нет, а молока – того на всех хватит, корову Бог бы сохранил да кто дурной её не изурочил бы». Вот так, на молоке, сытно, в тепле да спокойствии, я и провёл у Сушихи, но не одну, как договаривался Сулиан, а три зимы, пока сам уже не запросился в интернат упорно – весёлой жизни захотелось, а там, в интернате, и правда, что греха таить, жизнь протекала веселее, чем у Сушихи, хотя я и у Сушихи не очень-то скучал, совсем не скучал то есть. Кроме меня, была у Сушихи в то время и ещё одна постоялица – литовка молодая, но не со мной в сравнение, а с Сушихой – про возраст я, я – молодая-то – теперь вот говорю, тогда она казалась пожилой мне, а Сушиха уже тогда – старухой древней, хоть и было ей лет сорок с чем-то или пятьдесят, наверное, не больше. Заходившие к нам литовцы называли её кто Люкой, кто Люциной, а я и Сушиха, и те из местных, кто был с нею знаком и кто нас навещал, – Люсей – привычнее так было нам, поэтому, пожалуй. Её тоже, но гораздо раньше, чем меня, привезли в Каменск, вот только в школе она уже не училась и на каникулы, как я, домой не уезжала. В конце пятидесятых и она домой поехать было соберётся, но не уедет, так и останется в Каменске на вечное поселение, выхаркав лёгкие в избёнке у Сушихи. «Ой, Люся, Люся, – нет-нет, бывало, да и скажет ей, помню, Сушиха, – ну, ей-богу, – скажет, – сердце кровью обливается, вон ведь кака ещё молоденька, а всё и кыхашь да кыхашь, будто дед старый, прокуренный до пяток… тому-то ладно. Может, послушай-ка, кого попросим, кто, может, где каку собаку приберёт, вон их сколь непутёвых зря по деревне шастает, кто, может, барсука добудет на продажу ли, и купим, того вон дак и так едят, тот, говорят, сама не пробовала… как свинина. Поела бы, ведь помогат… Как-то скрепиться надо – ради уж здоровья, а не чего-то там… Мила моя, послушалась бы, а?» – «Нет, тётя Дуся, ни за что… я так, да-а… нет, я не смогу», – отвечала ей, помню, Люся. Ответит так и иногда добавит: «Вот выйдет Саулюс, заедет… да-а». Не завершались разговоры их на этом, разумеется, не ограничивались они этой лишь темой, конечно, а говорили женщины о многом, знай только уши настораживай, я их и настораживал – за ситцевой занавеской кровать моя стояла – не за каменной стеной. А почему про Люсю я тебе, так вот: кроме того, что научила меня мастерить табуретки, играть немножко на гитаре семиструнной – теперь забыл, как и в руках держать её, гитару эту – кроме того, что книги интересные читала вслух нам – мне и Сушихе – по вечерам она же, Люся, и сшила мне, распоров и перекроив свою рубаху, на первый в моей жизни школьный новогодний маскарад костюм зайца. И ваты белой клок куда надо приладила – хвост, мол. И действительно – похож. Я даже и чувствовал себя в этом костюме зайцем – так мне казалось… хотя для этого не нужен и костюм, но не об этом… словом, костюм на славу получился. Роль у меня в концерте праздничном была такая: выпускал Балда из мешка зайца – в той сцене зайцем обошлись одним, – бежал тот вокруг расстеленной на полу возле украшенной игрушками ёлки тряпицы-синя-моря и обгонял здоровенного чёрта, которому изо всех сил приходилось стараться, чтобы укротить свои жеребячьи ноги и поддаться зайцу, потому что был чёрт старшеклассником и вдвое больше зайца, которым был, конечно, я, – вот вся моя и роль. Что было после, помню так: концерт закончился, и стали раздавать подарки. Не всем, естественно. Тем, за кого родители внесли заранее деньги. Но не у всех были деньги, не у всех были и родители. Я ничего не получил, если не считать трёх конфеток «Золотой ключик», пожалованных мне Дедом Морозом за мой заячий наряд, но и теми я поделился с «чёртом», пришлось, вернее, поделиться: лишь половинку откусить позволил он мне от одной, а две другие прикарманил. Попереживал я, попечалился и побрёл потихонечку из актового зала, полного народу. Иду. А там, на лестнице между вторым и первым этажами, стоит «медведь» и кричит мне глухо из-под маски ещё издали: ну чё, узнал, мол, или нет? Пар над «медведем» клубится заметно, как над подгнившей копной сена, – сопрел в вывернутом наизнанку полушубке овчином. Где ж и узнаешь: Кругленький. Маска на нём, пожалуй, на единственном из всех, кто был на бале-маскараде, настоящая, то есть фабричная – про это я, – у остальных всё самодельные. Очищает Кругленький мандаринку – впервые видел их тогда я, – а другую, неочищенную, протягивает мне и говорит: «На вот». Остановился я и говорю: «Не надо», – и пройти бы мимо мне, но не могу. Он даже маску приподнял – так удивился – лицо его под маской в крупных каплях пота. И говорит: «Ты это чё, сдурел?! – Рот подержал открытым, проветривая его будто, веками похлопал. И говорит: – Да я не обману. Бери, бери. Я уж объелся, честно слово, – и из кармана ворох корок рыжих вынул, и говорит: – Смотри, – корки в карман назад убрал и продолжает: – А завтра в эмтээс ещё пойду, к папке, там будет ёлка, выдадут и там… да дома есть ещё. Бери… бери, когда дают… но: бьют – беги, дают – бери». – «Нет, – говорю, – не хочу, у меня с них в животе потом урчит… не уснёшь – громко», – и дальше вру, вру ещё так: часто, мол, пробовал, и каждый, дескать, раз одно и то же: поел – и пучит, – чтобы когда-нибудь ещё вралось мне так, и не припомню. А он, Кругленький, отвергнутую мною мандаринку в пакет сунул и говорит: «Ну и чё, и пусть пучит, беда какая, зато вкусно… Это когда теперь ещё их снова привезут – через год только, и говорит ещё, напяливая маску: – А знаешь, почему тебе не дали, а?» – «Почему?» – спрашиваю. Объясняет – рад стараться: «А потому, что у тебя нет ни отца, ни матери, ты – от колоды». Я говорю ему: «Мать есть», – и чувствую, как на шее у меня волосы зашевелились. А он: «Ну нет отца, отец – главнее, – и так ещё, уж из-за маски: – Кержак задрипанный, вонючий старовер». Я: «Ну так и чё?» – и ноги мелко затряслись, будто и впрямь: медведь, и заяц перед ним – я. Тру́сил, побаивался я его, там уж что бы, как уж, я не знаю, и зубы стиснул бы плотнее, и Георгия Победоносца в помощь призвал бы себе… но тут вдруг выскочил из-за колонны кто-то в самодельной маске крокодила, выхватил у него, у «медведя», из рук пакет-подарок и удрал, благо полно кругом народу да полумрак праздничный – догоняй, ищи-ка вора. Слышу, как задышал тяжело Кругленький, так-то пыхтит всегда, пером в тетрадке водит – и тогда, затем пришёл в себя, видно, сорвал с лица маску и заголосил истошно: «Мамка, мамка, а крокодил у меня подарок отобрал!» – и покатился к мамке, где уж та была тогда, не знаю. Я – вниз по лестнице. И даже телогрейку позабыл от горя в раздевалке, так, зайчиком беленьким, и поскакал, и ладно, думаю теперь, счастье моё, что подвыпившему мужику с ружьём не подвернулся – подстрелил бы спьяну вместо настоящего: ходили с ружьями, палили – на Пасху и на Новый год стреляют в небо тут обычно. Бегу. Мороз. Круг радужный на небе – в нём луна. И снег поскрипывает под ногами. Следом за мною – запах мандаринный, впереди меня – обида. И Сулиан мне будто так: «Ну, парень, хныкать-то зачем, нюнить – роскошь бабья, я дак так считаю, это жэншыне, дак ладно», – а я ему будто: да, мол, тебе легко толковать, тебя б сюда, на моё место, я посмотрел бы на тебя. Подбежал к дому, вижу: следы саней возле ворот – поблёскивают лунным отсветом – в ограду кинулся – никого, ничего – ни коня, ни саней. Нет и следов в ограде санных. Помешкал на крыльце. В дом залетаю после. Там: Люся с Сушихой – печенюжек, мукой где-то разжившись, настряпали, сидят, чай пьют с ними, с печенюжками. Под стол к чаёвничающим изморозь вползла, как собака, там свернулась и исчезла тут же, как положено в тепле ей. А Сушиха – не чашка с чаем бы в руках, всплеснула б ими – смотрит та на меня и говорит: «Ты, девка, глянь-ка, чё он удират. Ты это пошто так – голоушем-то, а, заяц?» – «Да просто, – говорю, – забыл… нечаянно оставил… одежды много всякой там навалено – не подобраться, не нашёл». – «Ты так когда-нибудь и голову свою оставишь где-нибудь», – говорит Сушиха. А я стою и чувствую – мандаринами пахнет. Не издевательство ли… Но нет, запах густой, ядрёный, здешний, избным теплом звонко объявленный, не тот, конечно, что за мной от самой школы по морозу гнался по пятам, от того я ещё там, на крыльце, отбился, когда лицо натирал снегом. Стою у порога, с запахом вроде как разбираюсь, вроде как разобрался – и кричу: «Сулиан!» – и не думал, а вон как соскучился. – Сулиан!» – кричу. «Нет, нет, не Сулиан. Дед Мороз, да-а», – говорит, сообразив, к чему я это, и улыбается Люся. И у той – у Сушихи – то ли оттого, что улыбается, так, то ли оттого, что зубов отсутствие полное, на лице вроде ухмылки что-то, но глаза её – те, точно, что смеются. А я знал уже к той поре достаточно – знал, например, кто в мире самый умный и добрый, самый человечный, кому, чему я в жизни всем обязан, счастливым детством, например, – всё это то, что со слов Полины Сидоровны Кругленькой было узнано, а другое из достаточного – это то, что, лёжа без сна, подслушал я за занавеской, и кое– что, помимо этого, было известно мне ещё и до Каменска, кому учить там, в Ворожейке, тоже находилось, так что и с ним, с Дедом Морозом, Люся могла бы не стараться, в такие сказки я тогда уже не верил, к тому же был он, Дед Мороз, весь вечер на моих глазах, раз или два, правда, отлучался – в каморку дворника заглядывал, выходил оттуда, поправляя накладную бороду, нетерпеливо слушал, что кричал ему вслед и в напутствие хозяин каморки: «Ты, Казимирыч, мотри мне, ёлку не спихни там – шириться будешь!» – отвечал ему поспешно: «Да я с чего, ты что, Астап!» – и, вороша краем красного халата, отороченного ватой, новогодний мусор, пол устлавший, торопился к хороводу, зычно подхватывая на ходу: «Каравай, каравай, кого хочешь, выбирай!» – но из школы Дед Мороз не отлучался и, когда я убегал оттуда, оставался ещё там, а значит, и не мог он ездить на санях тут, возле ворот избёнки нашей, вот почему я и кричу: «Да Сулиан! Сулиан! Он! Чё вы голову-то мне морочите! Он так может! Он это, он… из города за мной проездом!» А Сушиха и говорит: «Нет, нет, ты, парень, сядь-ка, сядь, неугомонный, успокойся, съешь лутшэ шаньгу с молоком вон, а потом уж и эти… аппетит чтоб не испортить ими сразу… эти-то, как их, и забыла?..» – говорит и снимает с чугунки крышку-фанерку, а в ней, в чугунке, мандарины – как раскалённые уголья – доверху, и того было больше, но и их – и Сушиху, и Люсю – угостил тот, кто привёз такой гостинец: корки скромной горкой на столе за медным, до блеску начищенным чайником аккуратненько высятся. А я стою и так со мною будто: вдруг от догадки ошалев, кричу: «Кто он?! Он – кто-о-о?!» – так что и голос после этого пропал, и сипел потом ещё неделю. Но это после, а тогда: говорит она, Сушиха: «Да ты пошто блажишь так шибко… Мы ведь, слава Богу, обе старые, но не глухие. Ишь чё, аж уши заложило. Иди, садись, не стой в дверях – стясте в дом не пропускашь… не заслоняй ему дорогу». Прошёл к столу. Сел. Трясусь. Налила мне Сушиха в кружку топлёного молока с пенкой, тарелку с шаньгами ко мне придвинула и говорит: «Ешь, ешь. Ешь, милый, наедайся на здоровье, а нас, батюшка, не пытай, всё равно не скажем, открывать нам строго-настрого было не велено». Смотрю на Люсю и глазами вопрошаю: кто, мол? Молчит та, не замечает словно. Обиделся совсем, поторчал за столом букой. Есть не стал. Подался спать за занавеску, в надежде что-нибудь подслушать. И слышу вскоре, Сушиха так говорит: «И есть, смотри-ка, отказался… Карактерный. Ты это чё, нам, ли чё ли, досадить надумал?! Возьми хошь эти-то… опять я и забыла… такую слатось!» – «Мандарины», – подсказывает, слышу, Люся и идёт ко мне, приносит мандарины. «Пробуй», – говорит. А я: «А ты?» – «Ешь, – говорит, – тебе нужнее». Подумал я: «Ну и чуднáя». И вот ещё о чём тебе я не рассказывал: всю ту ночь пахло в избе у Сушихи мандаринами, особенно от моей подушки, мне даже сон про них приснился: я мать и брата ими будто угощаю – что и сбылось немного позже – сон оказался в руку. Но это после. А тогда: приехал утром Сулиан. За столом с женщинами посидел, побалагурил с ними задушевно, шаньгами вкусно попотчевался, от мандаринов отказался, заявив, что кислые, не ест таких, глаза на лоб от них, дескать, вылазят, с лимонами, видно, спутал, схитрил ли так, чтобы меня не обделять, после откланялся, и мы отбыли. Помню: небо без облачка и, как занавеска, за которой я спал у Сушихи, такое же голубое, и солнце красное, как новорожденный лосёнок, и – пурга – волчонком подвывает. Тайга гудит. Деревья гнутся. С места на место переносят смерчи снежную крупу. Лежу я в санях на мягком сене, смотрю в узкую щель из собачьей дохи на запорошенную спину Сулиана и спрашиваю, перекрикивая гул леса и скрип полозьев: «Слышь, Сулиан!» – «У-у», – откликается тот, не оборачиваясь. «Есть у меня… отец?!» – спрашиваю. Долго не отвечает Сулиан, стегает кобылу – зачем, правда, и без того бежит та рысью: во двор, закрытый от хиуза, рвётся – настыла. Говорит потом он, Сулиан: «А ты как думал… есть, конечно. Не бывает так, чтобы отца у человека не было, ну еслив только человек этот нарочно от него не отречётся, ну да и то, я как считаю… уж шибко редко так, кто от Святого Духа». – «А кто он?! Где он?!» – спрашиваю. А Сулиан вокруг себя по сену сначала, под собой затем, наклоняясь то в одну сторону, то в другую, рукой вдруг шарить принимается и говорит такое мне: «Послушай-ка, а шубенки свои я там, у них, случайно, не оставил?.. Ну ясно дело – там… ох и орясина, ох и растяпа… ума совсем нисколечко уж не осталось, выжил весь…» – ну и развёл на полчаса. Торчат шубенки за синим кушаком у него – вижу их я, но молчу. А это уже потом, потом, летом, сижу я в ограде, на крыльце, выстругиваю что-то, что ли, из щепы, испытываю ли просто наточенный Сулианом нож. В ограде мать – бельё стирает. На табуретке перед нею – кадка, в кадке – доска стиральная и мутная вода, на траве возле табуретки – мыльная пена. Неподалёку от матери, под навесом, разложен дым от комаров – без дыма злобствуют они уж очень, пора им самая, без дыма и не постираешь – заедят. Открывается створка ворот, вводит в ограду коня милиционер каменский – Несмелов. Привязывает коня к столбу у дымокура Несмелов и говорит, занятый этим: «Переночую, Василиса». А мать руки о подол начала вытирать беспокойно – и говорит: «Нет, нет, окстись, ты чё, севодни тятенькина годовщина… День-то, ты вспомни-ка, какой». – «А-а, да, ну да, ну ладно, – говорит Несмелов. – Ладно уж, тогда – у Адашевских». И ещё говорит: «Соберись тут… необходимое чё только… В Каменск поедем… насовсем». На мать смотрю: к столбу припала, как-то присела даже – ноги подвели – полдня стирала стоя, так устали, а после – кивает на меня и говорит: «А этот?» А Несмелов: «Смешная баба». Кивает мать на окно избы и говорит: «А тот?» Коня Несмелов отвязал, разворачивает его, развернув, из ограды вон повёл, в воротах задержался и говорит: «И тот, конечно, чё дуришь-то… Завтра по делу должен я в Ялань… может, сегодня… посмотрю… Дня через три-четыре здесь буду, постарайся, приготовься к той поре», – и коня на улицу вывел, ушёл, ворота не закрыв – мы ему привратники как будто. Глухо топот за воротами – трава там. А мать – та и про стирку забыла, подошла к крыльцу, рядом опустилась на ступеньку тёплую и смотрит на меня, но думает о чём – загадка, так, ни о чём, похоже, – перепугалась крепко очень уж. Смотрела, смотрела на меня – и давай вдруг плакать навзрыд. Больно стало, щепу и ножик отложил, по плечу её, мать, глажу, чтобы хоть маленько успокоилась, и говорю: «Ты вот чё, мамка, не реви, реветь – занятие для девок. Мы в лес уйдём, пусть там поищет, я место знаю – хрен когда найдёт… так только, я-то как считаю. И Епафраса унесём. Я буду рыбу добывать – прокормимся». Пуще прежнего плачет мамка – куда уж пуще-то. На годы долгие вперёд наплакалась. А тот – Несмелов – как уехал тогда, так больше и не появлялся. Убили его там, в Ялани… около ли.

Так каждый день… ох, как соскучился – я тут об этом. Ох, как соскучился, я, Господи.

Идёт он, слышит шум реки – и уже давно так, то есть давно уже слышит – это по времени, по растоянию же – с километр, то и больше, а вот воочию возникла перед ним вешняя Таха только что. Подступил к самой воде – та ещё мутная, – сел на вынесенную паводком на берег колоду, закурил и, глядя на рокочущий поток, стал раздумывать, как бы ему перебраться на противоположную сторону. Думал, думал и подумал так помимо основного:

Интересно, я теперь вроде как окно, у которого одна створка ставни открыта, а другая – закрыта. Ну как будто он ещё не Макей, а я уже не Дмитрий – или так: я не Макей ещё, а он уже не Дмитрий, но ещё тут, в затылок будто дышит… Только окно вот – то куда выходит?

И после вот о чём подумал:

Тогда, ощерившись с испугу, красные дёсны обнажив, начал охранник автомат по очереди направлять на остальных. Кровь со штыка в белый песок капает, закат ли так отсвечивает, а я стою, смотрю, смотрю не в жизни будто, а в кино, и думаю: а то, что натворю ещё, угодно будет тебе, Господи? – луч солнца на штыке сверкнул багряно и молниеносно, и я решил: да, да, в согласие, мол, знак… И я исполню… Да, я поеду, я его убью.

Поднявшись с колоды в намерении идти по берегу и искать просохшие уже брёвна, чтобы связать из них как-нибудь плот, услышал он вой собаки, но из-за шума реки не понял сразу, откуда тот доносится, и вой ли это. Только тогда, когда взглянул на Таху, увидел: в пене бушующей стремнины несёт вниз по течению лодку с мотором – тот не работает. В лодке – собака, больше никого. Стоит собака на корме и завывает. И тут же там, со стороны кормы, возникла из воды рука человека, мотор обхватила – пар заклубился над мотором – не остыл тот ещё, значит. Собака умолкла, руку человека лизать принялась беспокойно…

Скинул он сапоги, содрал пиджак с себя и, отшвырнув его за спину, бросился в реку.

В Тахе и летом, в самый жаркий период, вода – как лёд – холодная, собака будет пить её, а конь, уж как бы он ни запалился, не станет.

VI

Каменск-Кемский. Сорок третий год. Октябрь. Раннее утро дня Покрова. Снег выпал ещё в ночь. Глубокий – все колдобины сровняло. Возле колхозной конторы толпятся шумно женщины – пойдут в лес пилить для МТС чурочки. В руках у женщин – у той топор, у этой пила. Заря ещё не заалела, восток ещё не побледнел. Темно так, что если бы не снег, не разглядеть было бы женщин – тот оттеняет. Но слышно их во всех краях села: воздух студёный – звучно в нём, бегуче эхо. Не все ещё, похоже, в сборе. Ждут кого-то. Пошли, дождавшись. Растянулись по дороге вереницей. Идут так: как партизанский отряд, только громко разговаривают, не таятся – враг не услышит – далеко.

За рукав стёганки потянула Безрукова Мария Карманову Евдокию: попридержись-ка, мол. Та приотстала. Идут вдвоём от всех позади.

Мария (шёпотом). Знашь чё, девка, к нам же ночью вор забрался. Дверь сенную как-то отпахнул, в кладовку залез и ружьишко упёр. Митино было. В ограде глянула, как поднялась, с лучиной… мужик какой-то, по следам… в сапожищах, моих… Задами явился и в запятки убрёл обратно… Ладно, думаю, что в избу-то не стал ломиться, а то бы чё мы со свекровкой… Я, девка, знашь, уж чё решила?

Евдокия (голоса не приглушая): Ну?

Мария. Меня в военкомат-то нонче вызывали…

Евдокия. Ну?

Мария. Тогда бумага приходила, о ём, о Мите. Сбежал же с госпиталя где-то, дак уж не он ли?

Евдокия. Может, и не он, может, варнак какой, мало ли их.

Мария. Да он, девка, о-о-он, кто же ещё. Дверь-то никто бы так открыть не смог. О-он… но, через окошечко как, знат – любым прутом или палкой дотянешься и сдёрнешь крючок, слабо дёржится в петле, руки всё не доходят подогнуть. И где чё, знат, у нас стоит – ничем, девка, не брякнул, ни за чё нигде не зацепился, не запнулся, в потёмках-то у нас там чёрт ногу сломит… Не я – я как упала, так без задних, девка, ног, – свекровка, та бы услыхала, той, кто храпит, дак спать мешат, чутка шибко. Сразу и сунулся в кладовку, как будто знал… И там, в кладовке, сразу – где ружьё… Жменя мякины в миске на ларе стояла – варнак бы был, оставил б разве… Дак, девка, как ты посоветуешь, мне заявлять али не надо?

Евдокия. Тебе ружьё-то шибко теперь нужно?

Мария. Да дело, девка, не в ружье… хотя и да… А как не шибко. Нет-нет, когда да и убью где рябчика какого, время-то есть когда – спалкаю в ельник. Полно зарядов… в избе, до тех он не добрался. С ём-то, с ружьём, хошь с голоду не окочуришься.

Евдокия. А у него калибар был какой?

Мария. Ага, я в этом понимаю… Нашла кого спросить… Дак нет, я чё, тридцать второй, такой, ли чё ли?

Евдокия. Зайдёшь ко мне, отдам тебе Степаново, всё равно висит пока без дела.

Мария. Ну а Степан?

Евдокия. А чё Степан? Вернётся с фронта, заберу. Ничего Степан не скажет.

Мария. Ну а как кто-нибудь прознат?

Евдокия. Сама не скажешь, не прознат.

Мария. Не заявлять мне, девка, значит?

Евдокия. Ты же не видела его?

Мария. Кого его?

Евдокия. Да вора-то.

Мария. Да кабы видела… а то и не слыхала. Сплю-то я как – и пушкой не разбудишь. Дак хорошо, что и не видела, а то со страху бы и околела.

Евдокия. А заявлять-то станешь на кого?.. Молчи пока. Когда коснётся, скажешь, пропало, мол, а как, когда… не до него, мол. А то заявишь, и работать будет некогда.

Мария. Несмелов чё-то всё ко мне приглядываться стал. Не глядел так вроде раньше… Взглядом пытат меня всё будто… но.

Евдокия. Несмелов – ладно… чё тебе Несмелов? Холостой, дак и приглядывается.

Мария. Ну дак, конечно, скажешь тоже.

Евдокия. А чё?

Мария. И помоложе-то была, не шибко зарился… чё зря болтать. Он – однолюб.

Прошли женщины село, за поскотину выбрались, миновали заснеженное поле и скрылись в ельнике. Намаются в лесу, нагнут себе спины, руки наломают, словом, наробятся с утеху, домой прибегут, тюрю с луком, болтушку ли сготовят, похлебают наспех сами, детей, у кого они есть, кто их успел завести и, мало что завести, ещё и сохранил в такое лихолетье, тюрей, болтушкой ли напотчуют, накажут им строго-настрого, чтобы с огнём не вздумали играть, и скорёхонько на ток – рожь молотить до первых петухов. После часок едва вздремнут, продерут глаза – и на работу.

В

VII

1

Долго его не было, час, может быть, два, а может, и того дольше, но и для этого пора настала: скрипнув дверью, входит он, Макей, в избушку. Держит в одной руке закоптелую эмалированную кружку, прихватив её пучком сухой травы, другой рукой притягивает за собой дверь и говорит:

– Живой ещё?.. Заждался? – прошёл к кровати, место от книг на тумбочке освободив, поставил на неё кружку. И говорит: – С ног чуть не сбился, пока ёлку разыскал… Тут у тебя листвяг, смотрю, сплошной. Не зря Лиственничное называется… Не заблудился ещё как-то, далеко можно упереть – никого до Северного полюса не встретишь… Хоть не впустую – горсть серы целую наколупал, зубы целые бы были, пожевал бы. Хочешь, нет?

– Нет, – откликается с кровати Николай.

– Еловая только… сера-то, – продолжает Макей. – Никакая другая не годится. Листвяжной – той у тебя хоть завались, за той и бегать столько не пришлось бы… Вон они, красавицы, да и какие – втроём не обхватишь… Возле бани прямо… Прошёл нарочно, посмотрел… С одной такой дров будет на зиму… Баню-то сам рубил, помог ли кто?.. Будто игрушечка, стоит. Ладная. Сам, – спрашивает, – плотничал?

– Бригада, – отвечает Николай, морщась. – Омшаник делали, заодно и баню поставили… Три фляги медовухи им споил, пока тут были.

– У-у, – говорит Макей, – ну, это – свято, – и говорит: – Воск взял… там, по-моему, где ты сказал… у медогонки, в ящике, возле ларя… Там, нет?

– Да, – говорит Николай. И говорит: – Всё равно – где, нашёл – и ладно.

– Крыса попала в ловушку. Схожу после, – говорит Макей, – выброшу. Ногой задел нечаянно её – орёт, – сказал Макей и подался к печке, сунул в топку пучок травы, которым прихватывал горячую кружку, и говорит оттуда, от печки: – Живучие твари… Масло у тебя ещё то, конечно… прогоркло. Но ничего, сварганил чё-то, чё уж получилось… авось поможет… Что не солёное-то, точно?

– Масло? – спрашивает Николай.

– Масло, масло, про него я.

– Не знаю, точно не скажу. У бабки на базаре покупал, – вывернул Николай голову на подушке, чтобы видеть Макея. – С осени ещё осталось. Зимой не жил здесь, не охотился… Да вроде несолёное… Не знаю.

– Что с самой осени, заметно… Ладно, блины нам с ним не есть, – говорит Макей. – Ещё синички как-то не склевали… Ты вот лежал бы – и не шевелился, а то опять кровь потечёт… Синички б мигом… А не охотился-то почему?.. Ты – не охотился – сказал? Тут занимаюсь вот, шумлю, и не расслышал.

– Да-а… Обморозился, – говорит Николай. – Полоса пошла дурная… А что это? – спросил и так: глазами указал на кружку.

– Лекарство. От всего на свете, только что вот не от совести и не от смерти. И раны лечут им, и ожоги, – говорит Макей. – А обморозился-то на охоте?.. И обморозишься когда, дак тоже… Не хуже, чем гусиным жиром. И нарывы… Снадобье хоть куда.

– Нет, – говорит Николай, – не на охоте. В городе. Поддал немного… решил в снегу поспать, остыть немного… не помню толком.

– А-а, ну бывает, – говорит Макей. – На тебя, правда, непохоже… Со мной бывало. – Встал от печки, подошёл к тумбочке, потрогал рукой кружку. – Ну вот, нормально, – говорит, – и охладилась, – и говорит: – У нас старуха Фиста есть… там, в Ворожейке… если жива ещё, конечно… сколько уж не был, никого не видел – давно уж… так вот она и называет это дело пластырем, она – пластырь, и все за ней пластырь да пластырь, легко запомнить – как псалтырь… И как варить его, она же научила. Мать моя – от неё, а я – от матери. Вот и сгодилось… ничего зря не бывает. А как бы ни назвал, была бы польза. И сготовить – не задача, всё под руками-то когда.

– И что? – спрашивает Николай.

– Ничего, – отвечает Макей. – Хуже не станет, не бойся, – завернул на Николае осторожно майку и говорит: – Ого, – и тут же: – Бельё постельное у тебя тут?

– Да, – говорит Николай.

– Не напрягайся. Громко необязательно, – говорит Макей. – Я пока слышу, слава Богу, не глухой, – тумбочку открыл, достал из неё простыню, развернул её, осмотрел с обеих сторон и говорит: – Новая, – и спрашивает: – Ну, так и чё, я рву её?.. Или другую, эту, может, жалко?

– Да что жалеть, – говорит Николай. – Конечно, рви.

Оторвал Макей от простыни ленту шириной в ладонь, смазал тёплым ещё средством раны на животе у Николая и перевязал его, словно опоясал. И руку смазал Николаю, перевязывать её не стал: пусть, дескать, дышит – заживёт скорее. А как управился, и говорит:

– Ну, из меня медичка ещё та… Ничё, ничё, терпи, казак, атаманом будешь. Рукава бы не засучивал, дак так-то, может быть, и не обжёгся, да чё теперь… Не пошёл бы – не упал бы, не упал бы – не сломал бы, не сломал бы – не хромал бы… Может, ещё и хуже получилось бы… А я так толком и не понял, как всё случилось? Ты чё-то там бурчал, на берегу невнятно, не разобрал я…

– Да так, – говорит Николай, – по-дурацки… полоса какая-то!.. Ох, чёрт!

– Ничё, ничё, – говорит Макей, накрывая Николая полушубком. – Задел нечаянно. Ну, не беда… А руку можешь высунуть и – сверху… так вот, ага… Дак ну?

– Что – ну?

– Ну – по-дурацки… – говорит Макей. И говорит: – Только живот не напрягай, дых-то расслабь… Печь бы, конечно, истопить, чтобы прогреться, а не то ещё простынем оба, ко всему-то… славно накупались… ты – особенно, – и спрашивает: – Ну так и что, на перекате опрокинулся? Или нарвался на топляк?

– Да нет, – говорит Николай. И спрашивает: – А это… токает так… странно?

– Как будто пульс?

– Ну да, похоже.

– Так должно, – говорит Макей. – Это уже работать пластырь, значит, начал, значит, нормально… всегда так… кровь пружинит. Ну, так и что, блеснил тайменя, что ли?

– Да в мутной-то воде блеснит кто разве… Тайменя. Нет, – говорит Николай. – Кривун выше переезда… был переезд там раньше, может, знаешь…

– Да нет, откуда?..

– Из-за поворота вылетаю, смотрю, утки в курье плавают. Четыре селезня. Всё ждал… до этого их не стрелял. Мотор заглушил, за ружьём потянулся, а оно ремнём зацепилось… пряжками… сетушка там, снял только что, валялась под сиденьем… за сетушку.

– Ни кипешись, – говорит Макей. – И шибко не маши рукой… положи. Теперь-то чё ею махать.

– Пока вытаскивал, возился, – говорит Николай, – и утки улетели. Встал. Заводить начал. А что на скорости оставил, и забыл, в азарте… Накинь ещё фуфайку на ноги мне, что ли.

– Стынут?.. Эту? – спрашивает Макей, кивая головой на вешалку.

– Давай хоть эту, – говорит Николай.

Снял Макей с гвоздя фуфайку и накрыл ею поверх одеяла ноги Николая. А тот тем временем и говорит:

– Заводить начал – и кубарем в воду… через мотор нырнул. На винт тельняшка намоталась. Рвал, рвал… порви её… намокла – тянется… И не снимешь – несёт – течение-то, видел… Нож вытащил, резать стал, а всё – задыхаюсь… да и хлебнул уже немного… И обо что-то головой… И нож выпустил. Помню лишь, что вывернулся из последних сил и обхватил рукой… а что горячее – уж так… всё как в тумане…

– Понятно, – говорит Макей. И говорит: – Прямо как маленький… Ну, тут – на притчу…

– Но интересно, что без страху… совсем, – говорит Николай, – как будто знал…

– Да ладно, – говорит Макей, – уж не чуди. Как будто знал он… Как будто кто-то чё-то знает… Знал бы наперёд, мотор бы на скорости не стал заводить… Или на речку бы сегодня не отправился, или на уток бы внимания не обратил, или… Это теперь ты… знал как будто.

– Может быть, – говорит Николай. – Конечно… А может, просто не успел.

– Чё не успел?

– Да испугаться.

– Это скорее.

– Нет, точно, – говорит Николай, – Бог мне тебя послал.

– Кого кому… за Бога не решай, – говорит Макей. – Лежи, не двигайся.

Слышно, как шумит монотонно за лесом Таха, глухо шум её доносится, но вот отчётливо – скрип коростели. Забавляются в небе бекасы – заберутся ввысь и падают оттуда, вспарывая музыкально воздух, – слышно и их.

Постоял Макей молча, прислушиваясь к чему-то, и говорит после:

– Пойду-ка я… дровишек принесу.

С улицы вернулся с беременем листвяжных дров, затопил печку; сидит возле неё на корточках, смотрит, как поленья разгораются, и говорит:

– Берёзовых, поглядел, нет… С этих жару-то не сильно… А?! – спрашивает, повернувшись к Николаю. – Погоди, – говорит, – я подойду. Трещит… не слышу ничего, а не слышу когда, начинаю психовать… всегда так.

Подступил к кровати, глядит на Николая. Говорит тот:

– Да это так я… говорю: дела мои – наметил тут – накрылись… Накопил разных. Тянул, тянул, а тут ещё рыбалка… пока елец и хариус идут на нерест, на лето наловить, думал, немного…

Опять к печке отошёл Макей, топку закрыл, к рукомойнику подался после. И спрашивает на ходу у Николая.

– Чё за дела?

– Да их тут мало ли, в лесу, не перечислишь. Пчёл собирался подкормить. Рамы наващивать… Ещё и пасеку вон надо опалить, а то сгорит всё – пал подступит. Да и без этого… к сезону надо подготовиться, – и говорит: – Да чё об этом…

Сполоснул Макей руки, вытирает их о воском и прополисом запятнанный, белый пчеловодческий халат, что вместо полотенца на гвозде возле рукомойника висит; руки вытер и говорит:

– Поможем… время пока есть… не переживай… и чем, конечно, сможем… но, только – где, как и чё – подсказывать будешь. Может, и получится. Я помогал когда-то Сулиану… А опалить-то – уж несложно… Ты здесь давно?

– С середины апреля, – говорит Николай. – Пчёл как заехал выставлять, так и живу.

– Нет, я – вообще, – говорит Макей и глазами что-то будто ищет.

– Второй год, – говорит Николай. И говорит: – Кури, кури… Что ты замялся?

– А, смотрю… пепел?

– В банку… Тут стояла… Можешь и на пол прямо… у меня пока, сам видишь… После, поправлюсь, приберусь.

– А ты не куришь? – спрашивает Макей, вокруг оглядываясь. – Раньше-то, помню, не курил.

– Нет, – говорит Николай. – И никогда не пробовал.

– Ну-у, даже завидно, – говорит Макей. – А это чьи? – спрашивает, указав пальцем на пачку папирос, лежащую на тумбочке.

– Оставил кто-то, – говорит Николай. – Из плотников, наверное, кто-то… Смолили крепко. Кто-то, может, и из трактористов…

– Мог бы и больше…

– Что?

– Мог бы и больше, говорю, оставить… Да я про них – про папиросы… Мои раскисли, – говорит Макей. – Пиджак-то снял – бросал – куда, не посмотрел, а он карманом прямо в воду… А надымлю что, ничего?

– Дыми, – говорит Николай, – мне всё равно… Это когда уж так – хоть коромысло вешай… Отец у нас всегда курил, никого не спрашивал – привык к дыму. Я потому и не курю, наверное, что он курил…

– То некоторые не переносят, – говорит Макей.

– Нет, я спокойно, – говорит Николай.

Подошёл Макей к окну. Закурил. На косяк оконный плечом навалился, курит усердно, последний будто раз, дым, выдыхая резко, отправляет к потолку – касается тот потолка и отстраняется от него упруго. Мельтешит по стеклу с той, с уличной, стороны большой серо-коричневый мотыль, шелестит пыльными крыльями. Суетно. Мелькнула тенью проворная птица, скребнула по стеклу когтями коротко – и нет её – и мотыля не стало. Так вот. Тихо. Но недолго: обогнул сверху реактивный самолёт избушку и, чтобы помнили о нём на земле какое-то время, наверное, для этого, на небе светлом след оставил тёмный и, кроме следа, ещё эхо, догоняющее его от самой взлётной полосы, бегущее теперь по сопкам, а кроме эха – гул в ушах – на память тоже. Накурился Макей, в таз с ополосками, что стоит под рукомойником на чурке неошкуренной листвяжной, бросил окурок, как тот сердито, угасая, прошипел, дослушал и, от окна подавшись, говорит:

– Ни разу в жизни не летал на самолёте, – и спрашивает: – А ты женат? Баба-то есть? – и продолжает: – Страшно, наверное… такая высота… оттуда сбрякать…

– Женат, – говорит Николай, – не венчались ещё только и не расписывались… будем. А что?

– Да так. А кто, какая, я её не знаю? – спрашивает Макей.

– Фуфайку убери, – говорит Николай.

– Чё, жарко стало? – спрашивает Макей, направляясь к кровати от печки, где проверял, как топится и не пора ли дров в неё подкинуть.

– Да нет, не очень… Ноги ломит, – отвечает Николай; чтобы Макея лучше видеть, угол подушки смял затылком и продолжает: – Тоже с Каменска. Может, и знаешь. Но она моложе… Да далеко не убирай, тут положи её, возле кровати… ещё понадобится, может.

– Ну а на дужку если?

– Кинь на дужку.

Молчал Макей, пока с фуфайкой разбирался, а разобрался как, и спрашивает:

– Ну так и кто… какая, чья?

Прямо над избушкой будто просверлил барашек вертикально небо, притормозил над самой крышей и запел довольно, пилотажу словно радуясь. Номер этот, трюк воздушный, проследили оба слухом, а после и говорит Николай:

– Так когда-нибудь и крышу продырявит, расшибётся, – и говорит: – А Митя есть там… помнишь, нет?

Смотрит Макей на потолок, будто туда, на невидимого из избушки пикировщика, и говорит:

– Митя… Митя… А какой? – и глядит теперь на Николая.

– А без руки, – говорит тот. – И по фамилии – Безруков.

– А-а, – говорит Макей, – этот, контуженный… ну как не помню, помню… человек заметный.

– Его племянница, – говорит Николай.

– Племянница?! А я всё думал, он – один. Что у него ещё есть кто-то, и не знал. Такие всё по одному обычно… Ну и давно?

– Женат?.. Зимой вот только.

Руки в карманы штанов Макей сунул, наружу карманы вывернул и говорит:

– Смотри-ка ты, ещё и не просохли, – и к этажерке подошёл. Корешки составленных на ней книг разглядывает, с пятки на носок раскачивается и спрашивает:

– Ну а родители – те как?

– Мои?

– Да те-то чё, я ж тех-то и не знаю.

– Я их тоже не знаю, – говорит Николай. И говорит: – Нет у неё их. Нет и матери моей.

– О Господи, – с пятки на носок раскачиваться перестал Макей и говорит: – Надо же. Когда?

– Да тоже… осенью вот, – говорит Николай. И говорит: – По-моему… кровь, что ли, потекла опять? Там что-то тёплое…

– Может, вспотел?.. Вспотел, наверное. Жар вон от печки… Если прошибло-то, дак хорошо, – говорит Макей. И говорит: – Ты извини, не знал, – и после уж, как помолчал минуту, две ли: – А как отец? Он так же… в Каменске? Один?

– В Каменске, – говорит Николай, – где же ещё… А как – не знаю.

– А чё такое? Почему? – спрашивает Макей.

– Да мир никак нас не берёт, – говорит Николай. – Недалеко когда, но всё же врозь, так вроде лучше.

– У-у, – говорит Макей. – Не понимаю, да ладно. – Сказал, книжку с полки вытянул, заглавия не читая, раскрыл, полистал, в текст не вникая, на место её втиснул и спрашивает: – Ты же учился где-то, кажется?.. Мне вроде кто-то говорил… Голова-то у тебя, помню, работала, по всем предметам успевал.

– Ну, было дело.

– А где сестра? – спрашивает Макей. И спрашивает: – И брат же был ещё. Тот где?

– Был и есть… В Ленинграде, – говорит Николай. Сказал так, залез рукой под полушубок и под одеяло, потрогал повязку, руку вынул, на ладонь взглянул, к окошку развернув её, и говорит: – Да, ты был прав: действительно, вспотел… – и говорит: – А Катька – в Магадане.

– Поразнесло, – говорит Макей. – По всей стране, с краю на край… Погнало пот, дак это ладно. А я, – говорит, – своих почти пятнадцать лет не видел… Нормально, да?.. И что ж за люди-то мы за такие?.. Я про себя. – Прошёл к печке, головни в ней клюкой пошевелил. – Глаза даже закрою, – говорит оттуда, – бесполезно: не могу никак представить… так, что-то смутно… брат – как лежит, лицо закрыто, будто книгой, мать – как стирает или шьёт… с затылка её вижу, окликаю – вроде как и не слышит, не оборачивается, а обойти её пытаюсь – не могу, – сказал Макей и замолчал, глядит в распахнутую топку; огнём лицо его озарено.

Молчат оба.

Ночь – это если по времени, если какая, то – лунная, тихая и прохладная, к утру, если не заморочи́т, ещё и подморозит, наверное, да и всего скорее. Не все в тайге спят в эту пору – одни летают, промышляя, другие, озабоченные тем же, бродят, но стараются проделать это без лишнего шума – вот почему и ночь-то вроде тихая. Жертва изредка прошебуршит лишь, а успеет, так и вскрикнет, пискнет ли, отчаянно, но безуспешно отбиваясь, и успокоится – похоже, так уже: навеки. Тихая ночь в тайге, прохладная – за день отволглая прошлогодняя трава подстыла – хрустит, ступи на неё только, не так-то просто подобраться к жертве, – ещё ж и лунная – не раствориться в темноте.

Светло на улице. Светло и в избушке. Хоть и нет на полу лунных пятен – прямо в окна не светит луна – пока омшаник загораживает – пока за ним она, луна. Но ясно в избушке и всё различимо. Лежит Николай на кровати навзничь, в потолок смотрит. Шагает из угла в угол по избушке Макей. А позже чуть: сел он, Макей, вдоволь, видать, находившись, за стол, пальцами по столешнице барабанить принялся. Глядит: сначала – в окно рассеянно, на лиственницы, на туман, плотно окутавший их комли и луной осеребрённый, затем – внимательно – на Николая. И говорит, прекратив барабанить по столешнице пальцами:

– Тебя трясёт?.. Зубами бренчишь…

– Да, снова что-то, – отвечает Николай, – зябко стало.

– Ну, это тоже ничего, это нормально, – говорит Макей. – Это наружу дрожь выходит, подогнать бы её ещё чем-нибудь, подтолкнуть маленько… Сейчас бы водки или спирту… так, по стаканчику, по два, и больше можно… не помешало бы, конечно. Пойду – хоть чай поставлю, что ли, горячего попить – и то неплохо… с водкой-то, правда, не сравнишь, но, на худой конец, и чай сгодится… И здесь, в избушке, можно вскипятить?

– Да почему нельзя, – говорит Николай, – раз печка топится. Ставь, кипяти.

– А чайник где? – говорит Макей, озираясь.

– Там, у печи…

– Не вижу чё-то…

– Чайник под лавкой вон… Сварил я тут на днях, – говорит Николай. – Можно попробовать. Должна дозреть… Там, у печи, за занавеской.

– Чё, неужели медовуха?!

– Да… выставлял тут пчёл, так рамы были… старые.

– И он молчит!.. Ну, ты даёшь!

– А мне и не к уму.

– После купания такого!.. Ну, парень, ты!.. Сказал бы сразу, а то я – чай… какой уж чай! – поднялся Макей из-за стола, прошёл за русскую печь, открыл там, слышно, флягу – фыркнула та громко. – О-о-о! – говорит Макей. – И не одна ещё тут – целых три. И все с медовухой?!

– Да. Сам я редко принимаю… – отзывается с кровати, извиняясь словно, Николай. – Трактористы… Хлыст на дрова подвезёт – угощай, без медовухи не поедет… налей и до, налей и после… Да так когда… заехать на участок, кого наймёшь… Да, мало ли, случается…

– Да это ясно, – говорит Макей. – Без медовухи-то тут как – в лесу – никак… да хоть и не в лесу… нынче без этого никак, никто рукой не пошеве́лит… А зачерпнуть чем?

– Ковш где-то там, – говорит Николай, – на по́лке… над скамейкой, где ты сидел… смотри там.

Сходил Макей, взял с полки ковш, пергой и воском весь покрытый, зачерпнул, вернувшись за печь, из полной фляги медовухи, ладонь лодочкой, чтобы на пол зря продукт не капал, подставил и говорит:

– Век уж не пробовал… ага, всё – барахло из магазина… вон даже слюнки побежали. И он ни слова! – Глоток сделал, ковш ото рта отнял, паузу выдержал и говорит: – Отлично! Штука-то какая!.. И он молчит. Ну ты даёшь, – отпил ещё, а после спрашивает: – А где Сосницкая теперь, ты знаешь?

– Парна́я, – говорит Николай, – ещё неделю не стоит, надо будет в холод переставить… в амбар после вынесу, – и говорит: – Была в Москве, а где сейчас, не знаю… Видел девчонок наших – приходила, говорят, на встречу… встречу же нынче тут устраивали… выпускников… Не ездил я… В Елисейске. Все яланские и наши… Работы много было.

– Да-а, надо же, – говорит Макей. – А я там… как в затворе, и не слышал, – и говорит: – Тебе бы, в самом деле, спирту… стакан бы опрокинул неразбавленного – и нормально: изнутри бы всё прогрело… А в чё разлить? – спрашивает. – Пить из чего будем?.. Кулёк там, на полке, с чем-то… лентой белой перевязан…

– Зелёный?

– Ну,

– С крупой. Пшено, – говорит Николай. И спрашивает: – Есть хочешь?

– Да нет, не шибко ещё вроде, пока не думаю об этом… Я про кулёк-то – лента там… – говорит Макей. – Как где бант какой увижу, на ком ли, так сразу и Сосницкая на ум является. Увидел ленту вот – и… напасть прямо, хоть к бабке иди – урок снять. Помнишь красотку нашу? – и смеётся.

– Помню, – говорит Николай. И говорит: – Там… шкафчик вон… Стаканы или кружки, что подвернётся, и бери… из чего ли больше нравится.

Собрал Макей необходимую для выпивки посуду, на тумбочке разместил её хлопотливо, тумбочку передвинул так, чтобы удобней было Николаю, а после: табуретку для себя принёс и говорит:

– Лежи, лежи. Не поднимайся. Я тут, под шею-то тебе, подушку… Так или выше? А? Пойдёт? Ничё?.. Может, фуфайку вон ещё подсунуть?

– Да нет, не надо, – говорит Николай; полусидит, полулежит теперь он, – ладно, нормально… Выйди в сенцы, – говорит, – в ларе, в левом отсеке, на самом дне… сверху палатку положил я… банки с тушёнкой… возьми две, три… да сколько хочешь. Нож – можно этот вот… им и откроешь.

Сходил Макей в сенцы, скоро оттуда вернулся, сидит теперь возле тумбочки, открывает, высунув и прикусив язык – привычка у него такая – ножом банку. Открыл, тушёнку понюхал и говорит:

– У-у, один запах чего стоит. То ли дело наша. А вон китайская… там и не знаешь: собачатину положут, обезъянину ли… чё попало напихают.

Нож вытер о штаны Макей и спрашивает:

– Так будем?.. Или подогреем?

– Можно и так, – говорит Николай, – не жирная… А хочешь, подогрей, оно недолго.

– После уж, ладно… эту так. Некогда, – смеётся Макей. И тут же: – Видел – собаки на крыльце. Заявились – грязные – откуда-то. Меня услышали – зашевелились. Мельком глянул, вроде бы ничё, ушки торчком, хвосты крендельком… Погладил – добрые… А путняя-то есть?

– Да-а, с виду только… вроде красивые, посмотришь, – говорит Николай, – но с красотой не охотятся… Здоровый, рыжий… есть там у меня… так тот – дурак… Убить никак всё не могу… жалко. Бурундука да рябчика – облает, не пропустит, с пеной у рта, зарно… Надоел. Бусый – заметил, может, – соболя… за зверем… брал и медведя как-то с ним. Боюсь – доверчивый, – что уведут, поманят только – и увяжется. Ещё там две, те – молодняк, пока за кашей да за хлебом… Ещё ж и кашу им варить…

– Да я сварю, крупа где, скажешь, – успокаивает Макей. – А ты какой, перловкой кормишь?

– Да. Не знаю, будет толк с них, нет ли, – продолжает Николай. – Вообще-то с Севера они… А Пальма, сучка, что в лодке со мной была… везде хожу с ней… собака добрая, но старая уж очень. Зубов почти нет.

– Ох, чё-то понял вдруг… волной вот прямо… как по собакам я соскучился, – нарезая хлеб толстыми ломтями, говорит Макей. – По нашим только. Овчарок разных не люблю. Наши к душе, а те… не знаю…

– Овчарок? – говорит Николай. И говорит: – Я почему-то тоже их не очень… Никогда не держал, правда, так поэтому, может. Она мне ни к чему, конечно.

– А-а, ну их, – говорит Макей, махнув рукой; в руке нож. Хлеба нарезал, положил нож на тумбочку. Оживился как – заметно, а то совсем уж было скис. – Это уже и не собака, а другое чё-то, хоть и похожи вроде внешне… Не-е-ет, – говорит. И говорит: – Старик у нас в Ворожейке есть, Фостирий, да ты, может, и слыхал про такого, муж той самой Фисты, кстати, пластырь-то этот научила всех варить… жив тоже, нет ли, не знаю… в кровати – ноги отнялись, дак и лежал всё… лет, поди, двадцать уж, да нет, однако, больше… катал я иногда его на тележке, попросит… тот – с Сулианом подопьют… тоже старик у нас такой там… славно, бывало, поддавали – до матерных частушек дело доходило… подопьёт тот и толкует на полном серьёзе, будто вывели их, овчарок этих проклятущих, на Колыме, срок мантулил он там долгий, перед войной ещё взяли… будто волчицу спарили с охранником… самого лютого подобрали… так уж он, конечно, осердившись.

Выпили по первой. Закусывают молча. Николай – вяло. Макей – не ел до этого неделю будто, он и обслуживает Николая, обслуживает усердно, готов и ложку подносить ко рту болезного, нужды в том только нет – тот и сам, с горем пополам, но справляется. И по второй налил Макей. И по второй выпили. Закусывают. Похвалил опять Макей тушёнку: дескать, и мясо вкусное, и жиру почти нет в ней, а то набу́хают, мол, как китайцы, – яичницу на ней, мол, только жарить; о медовухе добрым словом отозвался: дескать, и резкая – вон, в нос шибает, как крем-сода, и пьётся радостно, как свежий квас; и спрашивает после, поглядев на Николая пристально:

– А ты чё морщишься?.. Живот болит?

– Нет, – отвечает Николай. – Рука… Живот – терпимо…

– Дак а ты левой… Да-а, угораздило тебя, – говорит Макей; и головой – представив, вероятно, что-то – покачал; и говорит: – Но, слава Богу, конечно, что кишки на винт не намотало. Тогда бы чё мы тут?.. А это-то затянется… Ох, Господи, подумать только… Ну, ничего, живой – и ладно, жить теперь ещё сто лет, значит, будешь… Давай хлобыснем, чтобы поскорее заживало.

Выпили. Помолчали. Погодя чуть:

– И как теперь, ума не приложу, – говорит Николай. – Работы столько тут поднакопилось… Да и время-то ещё такое…

– Проголодался я, оказывается, – говорит Макей, – сейчас лишь и почувствовал… Ковш чё-то маленький, – смеётся. – Может, ещё я зачерпну?

– Зачерпни, – говорит Николай.

– Обычно как? Обычно выпью – и не ем, а тут вон жор какой напал…

Встал Макей, отправился к флягам, говорит из-за печи – хлеб жуёт, а потому и глухо:

– Ты, парень, вот чё, про дела пока забудь… Будет утро – будет пища.

– Забывай не забывай, – говорит Николай, – но пчёл кормить надо, взятку-то нет… они голодные…

– Как я вон… Пчёл мы накормим, – говорит Макей, ставя на тумбочку полный медовухи ковшик, дно его ладошкой прежде вытерев, промокнув ладошку после о штанину.

– Сироп сварить…

– Сироп мы сварим, – говорит Макей. Разлил по кружкам, сверился, в них заглянув, не обидел ли кого, не обделил ли. И, выпили когда: – А дрожжи ты в неё не добавлял? – спрашивает.

– Нет, – говорит Николай. – Ни грамма. С дрожжами – это ведь уже не медовуха – бражка.

– У-у, – говорит Макей.

– А что, не крепкая?

– Да нет, я так…

– Она не сразу…

– Я не знаю!..

2

Сутки миновали, двое ли, сказать трудно. Судить по выпитому разве? С одной флягой расправились, оставив в ней на дне лишь гущу, другую расчали, – но тут так – как пить, при добром-то здоровье двум хорошим выпивохам можно и за сутки управиться – парная медовуха, скоро подаётся, а при похвальном воздержании, пожалуй, и на год растянуть удастся – чуть ли не сорок литров в ней, во фляге. Если по вскрытым и пустым консервным банкам, что громоздятся кучкой возле тумбочки? – но и тут тоже – как закусывать. По лицам бражничавших, вот по ним лишь, пожалуй, и можно – щетина на щеках у них двухдневная – так, примерно, но и в этом случае с такой вот только оговоркой: если на рост щетины медовуха выпитая не влияет.

Макей пробудился от сна и, приподнявшись на локтях, стал бестолково вокруг озираться. Осознав, где находится, поднялся с полу, на котором, голом, и лежал, присел на табуретку возле тумбочки и уставился на Николая, о котором тоже не тотчас, кажется, вспомнил.

Не спит Николай – потолок глазами подпирает.

– Ты это чё, так и не спал? – спрашивает его Макей. Банку с окурками на тумбочке приметил, порылся в ней пальцами, окурок выгреб, над банкой, разминая, подержал его, точно такой же в горле будто ощутил и, в отвращении скривившись, вернул окурок банке – приняла та безразлично, – а позже сколько-то: опять уставился на Николая удивлённо и повторяет: – Так и не спал? – и себе уже, бока свои ощупав: – Сопрел, как мышь, смотри-ка ты, зараза… словно катался кто на мне… а может, так оно и было?

Взглядом от потолка отвлёкся Николай, глянул на товарища весело и говорит:

– Спал, почему не спал… Пока ворочаться во сне не начал. Только что вот, перед тобой, проснулся… Кровь потекла, наверное, – прилипла майка к телу.

– А-а, – говорит Макей. – Ну, это мы сейчас проверим. Если и кровь, дак полбеды. Не загноилось лишь бы. Но вроде не должно, – говорит Макей. Сказал так, языком поцокал. И продолжает после: – Эхо по черепу, как жеребец по тротуару, – и пальцем так себя по темени: тюк, тюк, – и спрашивает: – А какое же число, интересно?

– Сегодня? – улыбается Николай.

– Ты – как огурчик, – говорит Макей. – А чё сейчас – сегодня или завтра?

– Ещё вчера, – шутливо отвечает Николай. – Похоже, ещё вечер… А если честно, сам не знаю… Не следил. Включи приёмник – и узнаешь.

– А кто его?.. его никто, по-моему, не выключал, – говорит Макей. – Где-то под боком бормотал всё… Не снились же мне песни по заявкам… Зыкина… точно, точно… точно, пела. Издалека долго течёт река Волга…

– Может, и снились, присниться может что угодно, – говорит, усмехнувшись, Николай. – Батарейки разве сели? Есть ещё где-то… были запасные… привозил. Тут вот, в тумбочке, или в столе.

– Ладно, – говорит Макей. – Потом… В голове кто бы выключил… и без радио тошно… Слушай, а чё мы так вчера с тобой смеялись… или – когда?.. над чем?

– Да над собой, всего скорее, – говорит Николай. И кивает на ковш, от перги и гущи медовушной жёлто-рыжий. И говорит: – Или вот… она над нами.

– Кто?! Медовуха?.. Эта может, – говорит Макей. – Да, а какое же число? Мне на работу бы не опоздать… А я ходил, траву палил?

– Ходить ходил, а палил, не палил, не знаю, – говорит Николай. – Лицо, по крайней мере, всё вон в саже.

– Да?! – удивляется Макей.

– Да, – говорит Николай. – И на носу… И на щеках… Палил, наверное, раз в саже.

– А-а, тот-то, чувствую, глядеть мешает, – говорит Макей. – Заводил туда-сюда глазами, завращал ими, – сказал так и подался к рукомойнику. Умылся, халатом вытирается и спрашивает: – А я менял тебе, нет… делал перевязку?

– А ты не помнишь?

– Нет.

– Ну, ты даёшь.

– Не говори.

Прошёлся Макей по избушке, пригибаясь, но не низко, в коленях и трогая себя пальцами то за плечи, то за локти, то за шею, то надавливая ими на рёбра, кривясь лицом при этом, и говорит:

– Кости болят… Всегда так с перепою. – Напротив кровати остановился, на Николая смотрит внимательно и говорит: – Лекарь из меня ещё тот, конечно… Вот так бы вырезал тебе что-нибудь… Нож у тебя острый… прямо как этот… – Не договорил, передёрнулся всем телом, от Николая отвернулся, место, где стоял, покинул и говорит: – А у меня бывает… иной раз, и пил с кем вечером, наутро позабуду. А с чёртом если?..

Помолчали оба: Макей – шагая из угла в угол, Николай – слушая, как половицы под ногами у Макея поскрипывают; после он, Николай, и говорит:

– А почему тогда спросил про перевязку?

Будто ждал Макей вопроса этого – отвечает на него тут же:

– А тряпка брошена… в тазу вон. И руки, пока не помыл, были липкие… Варенье ж мы с тобой не ели?

Засмеялся Николай и говорит:

– Ты же сироп для пчёл, ходил, варил… что-то готовил там, по крайней мере.

– Вон оно чё, – говорит Макей, – и сироп ещё варил… Варить-то варил, припоминаю вроде… точно… ну а пчёл-то накормил?

– А вот этого уж я не знаю, – говорит Николай, еле сдерживая смех.

– Если сироп варил, значит, и пчёл накормил, – рассуждает Макей. Подступил опять к кровати и спрашивает у Николая, лицо своё вперёд подав для обозрения: – Чистый?.. Помылся-то. А то размазал, может, только.

– Чистый, – отвечает Николай.

– Да ты ведь даже и не посмотрел, – говорит Макей.

– А куда тебе?.. Сойдёт. Боюсь смеяться, вот и не смотрю, – говорит Николай. – Да чистый, чистый, успокойся.

– Так-то оно так – некуда, но не ходить же с грязной рожей… Оно и самому, без никого, неприятно.

– В тумбочке зеркало есть – посмотристь.

– Да нет уж, ладно… так не по себе, ещё и рожу свою видеть…

Побродил по избушке Макей неприкаянно, на подоконник сел, попялился в окно бездумно, как в стену, а после так: о небритый подбородок почесал ладонь громко и говорит: – Над этажеркой!.. вспомнил… над этажеркой ржали мы, – глянул на ту и говорит: – Мебель как мебель, и чё накатило? – и, покинув подоконник: – Ну, Николай, а может, опохмелимся?.. А то тревожно как-то, а?.. Душа, как лист осиновый, трепещет… Хоть иди на Таху и топись. Так я, конечно… но вообще-то…

– Да я не знаю, – на потолок глядя, говорит Николай. Сказал так и, чуть помедлив, добавляет: – Мне, пожалуй-то, и хватит.

– Ага, правда, – говорит Макей. И говорит: – Лежать и мучиться-то лучше?

– Да я не очень как-то… не страдаю, – говорит Николай.

– Да уж, конечно, так я и поверил. Мне-то рассказывать не надо… хоть и, смотрю – как огурец вон, – говорит Макей. Сказал так и тут же: – А где Сосницкая теперь, ты знаешь?

– Где-то в Москве, – говорит Николай. – А что она тебе далась?

– Да не далась, – говорит Макей. – И шут бы с ней, с Сосницкой этой. И век бы больше не встречал… Пожалуй, и не встречу – в Москве мне не бывать, если насильно кто не увезёт… Просто, как где ленту, бант увижу, о выпивке ли разговор когда заходит, так почему-то тут и вспоминается… пойми вот… Противней бабы в жизни мне не попадалось. Хоть и красивая, ничё не скажешь… Ну, так и чё, маленько не поправимся?.. Я зачерпну?

– Немного только.

3

– Ты это брось, не к этому я!

– А к чему?

– Так ты послушай!.. Я говорю, а ты перебиваешь… Слова же не даёшь сказать!

– Ну? Я молчу.

– Вот и молчи.

– Молчу, молчу.

– Был с нами паренёк один… Хакас.

– Хакас?

– Ну да… да нет же, не-е-ет… только по прозвищу… из Абакана. Хакас – какой он там хакас… такой же, как и мы с тобой… или… ну мы-то – русские, а он – хохол… хохол, наверное… Володя Кравченко. Но и не к этому, ты обожди…

– Я жду.

– Опять ты…

– Всё.

– С тобой, как с бабой…

– Всё, всё… молчу.

– Я просто с этого хотел начать…

– Так и начни.

– С тобой начнёшь!

– Ну, говори, а то… вот тоже мне, Кравчук, Кравчук…

– Какой Кравчук?

– Да этот, твой… А-а, или как его?.. Володя Кравченко! А он-то тут тогда к чему?

– Так ты послушай!

Тут уж и вовсе не поймёшь, с ходу и не разберёшься, что на дворе сейчас – ночь, утро, вечер или день? Была гроза – или уже сегодня, или ещё вчера, – долго трещал, откликаясь на её разряды, радиоприёмник, теперь молчит – никто его не выключал, батарейки заменил Макей в нём, но и те уже, как видно, истощились. Простучал по крыше ливень, после обелило всё вокруг избушки снежной крупкой, сейчас вот – только моросит. Туман. Крупка растаяла. Темно на улице, вернее – слепо. К окну подступишь, ладонью запотевшее стекло протрёшь, в протёртое глянешь, но всё равно ничего там, за окном, не различишь, разве что лиственницы – те смутно мреют сквозь густую изморось, а оттого, наверное, и кажутся ещё более рослыми, чем есть на самом деле, и вот что кажется ещё: будто, забравшись на одну из них, и неба чистого коснёшься и выяснишь заодно, какое сейчас время суток; только вот некому это сделать и послать некого.

Темно на улице. Не светлее и в избушке. Лишь блики, выпавшие из печи, на полу, на стенах да на потолке место – каждый для себя – облюбовали, выявили их из мрака и дрожат, трясутся над ними, как скупой над барахлом, ни на миг от них не отлучаясь. Новый какой блик-чудак на догорающем полене народится, из топки в щель незанятую вырвется, объявит всполохом себя и сгинет, передав свою душу потёмкам.

Николай на кровати пребывает по-прежнему, нового в его положении только то, что скинул он с себя верхнюю одежду и лежит теперь в одних трусах да в майке – жарко так натоплено – поэтому; Макей, пристроив на коленях ковшик с медовухой, сидит в простенке между окнами, где прохладней; и чтобы разглядеть того или другого, нужно побыть в избушке какое-то время, привыкнуть к сумраку, но чтобы слышать их, и привыкать нужды нет – громогласят.

– Во!.. Заяц. Верно. Точно, – говорит Макей, – а то всё думаю… Вот он на зайца был похож. Щупленький, поджарый, небольшенький. И зубы… верхние – как два тесёлка… Как у бобра – не видел, не скажу, вот – как у зайца… А хохотать начнёт – жила на лбу взбухает… жила – не жилка, во там – в палец… но, как верёвка. Гы-гы-гы – она и взбухла… но, – говорит Макей. И говорит: – А сел за мальчиков каких-то.

– За мальчиков?! А это как? – спрашивает Николай. – Что, в смысле этот… голубой?

– Как – голубой?.. Ты чё городишь?

– А как – за мальчиков – ещё?

В печи потрескивает уже изредка лишь. Тихо сделалось. Но ненадолго.

– Ох, да ты, Господи!.. Да ну, ты чё, – чуть не кричит Макей. – Ну ты и скажешь… Нормальный был – мужик да и мужик… Ехал в Исленьске на трамвае… поздно ночью, на последнем – те же ходят не всю ночь. А в нём, в трамвае в этом, он, Хакас, да пареньков ещё каких-то трое – никого народу больше… Те – впереди, а он – вроде как я сейчас – на самом заднем… Едет и едет, а куда… да куда бы он ни ехал, не в этом дело… не помню, может, он и говорил… Ну и вот, а эти пареньки, те – трое, сидят впереди и режут ножичками кожу на сиденьях…

– Там дерматин, – перебивает Николай. И говорит: – Шикарно было бы, если бы кожа.

– Ну, хрен бы знал… А пусть и дерматин, – соглашается Макей. – Дерматин, дак резать, что ли, можно?

– Да почему! – говорит Николай. – Я это так… Какая кожа?

– Ну вот, – говорит Макей. И говорит: – Не доводилось ездить на трамвае, так только – издали и видел… На самолёте тоже не летал, но не жалею, а вот на поезде пришлось, но не об этом… я про пареньков… Сидят, шнурки, сидения кромсают. Им вроде и развлечься больше нечем… А он, Хакас… тут кто-то бегает?.. так, показалось ли?.. и не то чтобы ему, Хакасу, сидений стало жалко, сиденья – ладно, шут бы с ними, а, ну представь, ты бы – один… ты бы – не знаю, правда, – говорит Макей, – у всех по-разному оно… ты вон – охотник – торчишь, как сыч, в лесу один – и не боишься… Как бы получше-то?.. Эх, потрезвее был бы малость, наоборот ли, попьянее, а то язык – как неродной… Ну, вроде вот: власть над тобой какая-то, допустим, какая – неважно… а власти над собой он никакой не выносил – я тут про страх и тот момент… Те – по годам-то вроде бы и салабоны, но не хлюпики, из ясельного возраста давно уже вышли, но не изработались – силу дурную им девать некуда, головёнку оторвут тебе, как зяблику, – и не заметят. Встал он, Хакас, подходит к ним и… мне-то понятно, шкурой прямо чувствую… и представляю…

– Да ясно, ясно, – говорит Николай.

– Тебе и ясно… Ну, подошёл и говорит: добро казённое не надо, мол, ребята, портить. А те ему: козёл, мол, сгинь. А он – тянул уже, хоть и за драку, два года так и год условно – и про козла ему обидно было… от сопляков ещё, к тому же, но он стерпел – и говорит: ребята, бросьте, мол, не надо. Слово за слово – и началось… Сам заедаться первым не любил – хоть и росточком-то был небольшенький, а такие обычно задиристые, – но за правило держал: первым не рыпаться, а тут вдруг чё-то и сорвался, вскипел, ну там и я бы, правда… но не знаю… Заломил ручонку одному, ножичек у него отобрал и исполосовал на них их куртки… они – сиденья, он им – куртки… А самого вертлявого пырнул маленечко, но не нарочно, как рассказывал, – в пылу… легонько – только поцарапал. А у ребят у этих, у шнурков, где-то кто-то кем-то там-то… Я ненавижу их, хоть и знаю, что грешно, но не об этом… У них – родители на тёпленьких местах, а у того – судимость, да и не одна, а две целых. Тяп-тяп – рассмотрено, и – сел мужик… ну, как по норме, церемонятся-то мало, если с такими, как Хакас, когда без роду и без племени… А до того ещё, как сел, второй-то раз, после первой отсидки, и пить совсем бросил, в рот, говорил, не брал, не принимал ни капли, и даже пива ни глотка – то-то ведь ерунда, как квас почти, а он и – пива… и тоже из-за этого же – из-за власти… вино же – власть, да и какая… а власти он не выносил… ну есть такие, понимаешь?

– Да понимаю, понимаю, – говорит Николай.

– Он понимает… С вином, мне кажется, уж это зря… он перегнул, по-моему, немножко, – говорит Макей. – Дело хозяйское, конечно, сам как хотел, так и решал, в моих советах не нуждался… Я под таким ярмом вон – с удовольствием, а без него не знал бы, как и жить… Но то, что с другим не зря, дак это точно, тут уж и я согласен безо всяких, – сказал так Макей, из ковшика отпил, ковшик поставил опять себе на колени, помолчал сколько-то и продолжает: – Пить – кто не пьёт, кому разве болезнь какая мешает… язва, печень или чё другое, с чем шибко не попьёшь, а так-то большинство же… Он коноплю курил и чё-то там ещё… и говорил он, называл, но, без нужды-то, и не помню… А потом вроде и того хуже – до вен своих добрался… Слышал, – спрашивает, – колют?

– Слышал, конечно, – отвечает Николай. – Да и читал… нынче зимой статья была в газете… и про наших… то всё как не было, а тут вдруг появились.

– Вот… Власть?.. Власть – куда уж круче!.. Не чета вину, – говорит Макей. – Ну, думает, побаловался – будет, а то захватит, дескать, до печёнки – и не вырвешься. В степь, как рассказывал, с утра пораньше ушёл, где никого, ни человека, подальше забрался, суток трое там по земле, как конь, но не вставая только, пропластался, стерню зубами погрыз… и всё вроде, как будто – баста! – сказал это и рукой махнул Макей, отрубил будто, сломав нечаянно о край табуретки папиросу, так что искры лишь от той посыпались, и говорит: – Ширю клешнями тут своими… одна нашлась, и ту вон порешил.

Помолчали оба, пока он, Макей, нащупывая в темноте, собирал в щепоть рассыпавшийся по полу табак и бросал его в банку с окурками, а успокоился когда, затих Макей, тогда и говорит тот – Николай:

– Как-то не верится…

– Ты думаешь, он врал? – говорит Макей. – Не похоже было, не похоже.

– Я так не думаю, – говорит Николай, – но… тяжело, наверное… как-то не верится. Было бы просто…

– Ну, тяжело… не верится, – говорит Макей. И говорит: – Курить вон бросить тоже нелегко, бросают же.

– Другое дело…

– Ну, я не знаю.

– Один фокус – табак, другой – наркотик… Власть-то, ты сам же говорил… так не сравнимая же.

– Не знаю, – говорит Макей. – За что купил, за то и продаю, не убавил, не прибавил… А когда кто врёт, вроде видно. Да и зачем ему было врать?.. И там дурь эту добывали – он не касался, тут уж и я свидетель, тут уж я…

– Может, он и вообще не привыкал, – перебивает Николай, – так только, может, ради красного словца, брякнул…

– Да и шут с ним, ладно, – теперь Макей перебивает Николая. И говорит: – Не в этом дело… Хотя я думаю, что не брехал он, не похоже… Так я о чём?.. А-а, да… Нас целый месяц как-то там в карьер гоняли – песок белый для дорожек возили… перед райкомами, горкомами-то, знаешь, насыпают?.. И тут, в Елисейске, так же, но хрен с ними, пусть живут, песку не жалко… Прожилка там – и не песок даже, а хрящ – где, может, в метр толщиной, где больше, а сверху – гравий – того метров десять… да глины слой ещё приличный – метров пять. Глубоко уже – в пласт-то врылись, много выбрали, а гравий – тот пока не трогаем – дорога рядом, поверху, не обвалилась чтобы… берут и гравий, в стороне… песок такой не хочется смешать – как снег – белый, тут я не видывал такого. Чмо, паразит один… Да, был у нас там Торт, мужик, прозвали так, здоровый, полтора центнера весом, валенки на ногах вечно, а летом – и сапоги, в голенищах, чтобы влезали на голень, разрезаны почти до пят, ни одна телогрейка на нём не сходилась, а подберут – сойдётся какая, – так пуговицы, шевельнётся только, отлетают, всё и мотался – пузо наголе, – сказал Макей. И спрашивает: – Слушай, а чё это такое?

– Скрипит?

– Ну, чё-то вроде… звук какой-то…

– Да это флюгер у меня… на крыше, – говорит Николай. – Ветерок стал напирать, наверное, и ожил.

– Ну хоть бы смазал его, что ли, – говорит Макей. – Давно уж слышу, всё и думаю…

– А мне не мешает, – говорит Николай. – Да и зачем? Так и на улицу не надо специально выходить, отсюда слышно, если ветер. Скрипит – сидишь, к пчёлам не лезешь… ветер когда, зажалят, если сунешься к ним.

– Тебе видней, – говорит Макей. – А по мне, так лучше уж лишний раз выйти, чем это слушать. Или уж смазал бы… Прямо мороз по голове вон… Когда железом по стеклу – дак это хуже… но, – говорит Макей. И говорит: – Дело твоё, конечно, мне-то чё уж, – и продолжает: – Так-то ничё мужик был, этот Торт, беззлобный. Бригадирничал на гражданке, в колхозишке каком-то, под Исленьском. Не молодой уж – воевал… Ну и вот, прислали на уборку к ним как-то студенток – то ли учителок будущих, то ли медичек, а чё с них – барышни… Две девки ночью – ночь перед этим с местными парнями прогуляли – залезли в бункер отдохнуть, там, на току, никто и не заметил, зерном засыпало, и задохнулись, сразу не выскочишь оттуда – не вода… Кого-то надо… и вкатили… Может, и так ещё, помимо этого, где как проштрафился – у них законы свои, свои и согрешения, пусть хоть и маленький, но был начальник, – отпил из ковшика Макей, помолчал и говорит: – Без чая жить, представь себе, не мог, как я без курева вот… изведусь… а где его там шибко-то… не на базаре… достать-то можно – не всегда. Чмо… был там один… взял пачку чая… хороший, видимо, я в нём особенно не разбираюсь, мне – чай и чай, что есть, что нет, мне – хоть морковный, мы в Ворожейке раньше всё шипняг заваривали, пили, кипрей, душницу – мило дело… и вкус, и запах, я не знаю… вот, пачку эту чмо поганый взял… а сколько граммов в ней, в такой, и не скажу, не помню… самая маленькая, меньше не бывает… У Торта перед носом повертел… как кусок мяса на шесте перед собаками эве́нка, знаешь… мол, на, понюхай, Рыхлый, – его все: Рыхлый, или Торт, – ну и – ату! – а подразнил, поизмывался, как над молоденьким – это над Тортом-то, фронтовиком, – дал прочитать, на этикетке что написано, и, чё б ты думал… забросил пачку эту в щель.

– Где выбрали песок?

– Ну, в эту штольню, – говорит Макей. И говорит: – Торт аж затрясся, бедолага, застонал, рукой – за сердце… а телогреечка-то, как обычно, вздёрнута, на брюхе – пот, капли с горошину, а само брюхо – как кисель… И – не пролезет, и – задавит. И мы… Был бы бобыль ещё, а то – семейный – жена и дети, хоть и взрослые… ну или внуки там, не знаю… Да хоть и так, кому ж охота!.. Вверх как взглянешь – мать родная! – шапка с головы валится. Ну, а Хакас, я говорил уже, тот… обстановка… понимаешь?

– Ну, – говорит Николай.

– Ну, – говорит Макей. И говорит: – Ещё и чурка эта кривоногая… там почему-то больше эти всё, с юга, с востока ли, не знаю… короче, эти, узкоглазые… ушёл, паршивец, бы, дак нет! – концерт, гадёныш, учинил – сам же стоит и пялится – ну, псина… ещё и скалится – доволен: давай, дескать, Рыхлый, давай, тряхни брюхом!.. Стоим. Молчим. А – холодно. А чё?.. Хакас воткнул в песок лопату, свистит, в штольню-то эту заглянул, как на приступок будто – не добрали там немного – сел перед нею, сидит, свистеть перестал, на нас глядит и смеётся – жила на лбу взбухла… да ещё зубы эти – заяц зайцем… саданул бы, думаешь, и выбил бы ему их… Сидел, сидел, плечи приподнял после – чтобы за шиворот не насыпалось, – лёг на бок брёвнышком и… покатился… как ребятишки катаются по снегу или по поляне. А тут и самосвалы… вынесла нелёгкая… и не раньше, и не позже… караулили словно… ну раз на притчу… судьба ему, видно, такая… притык-впритык, гуськом штук двадцать… Снизу, с карьера, их не видно было, а всё гудит кругом – и не услышишь… Осело. Ухнуло. А как волной-то шибануло – мы только ртами: ап, ап, ап – рыбу поймал, на берег или в лодку её бросил – та так же… хватаем воздух. А в глотки – пыль со снегом и с песком… будто бы не глотнул, рот лишь раззявил, а экскаватор – вместо самосвала – в тебя ковш мёрзлых глыз свалил… Мандраж по телу. И ноги подкосились. И тихо, тихо… вот как здесь, если не тише: пыль, что взметнуло, слышно, как ложится… или не пыль, а шум в ушах… Ты спишь?

– Да нет, – говорит Николай, – не сплю. С чего ты взял?

– А-то мне чё-то показалось…

Сказал это Макей и умолк. Молчит и Николай.

На улице без явных перемен: всё так же пасмурно. Мало что изменилось и в избушке. Только на стёклах окон не испарина уже, а капли. Нет-нет да и сползёт какая-нибудь из них, отяжелев, вниз по стеклу, слившись по пути с другими. В потёках скоро будут сплошь все стёкла. Далеко где-то собаки лают, так далеко, что и лай их едва-едва доносится оттуда; так высоко, что кажется – на небе; на сопке где-то, на самой её маковке, пожалуй, барсука загнали в нору и добывают его теперь – ведь не на небе же, на самом деле.

– Да вряд ли, тихо-то что было, – говорит Макей, послушав дальний лай собак. – Всё же кругом работало, гремело. Оглохли временно… Прорва обрушилась такая… Чё же ещё… Стоим… будто как репродуктор – так под ним, указ о поскакухе объявить должны – дак будто слово пропустить боимся… а тот молчит пока, только шипит как будто, как вскипевший чайник… А тут…

– Обожди, – говорит Николай. – А что такое поскакуха?

– А чё, я разве так сказал? – удивляется Макей.

– А как?.. Что ли, не так?

– А может, – говорит Макей. – Сказал, наверное… Амнистия – её так называют… Я не люблю словечки всякие… Как-то уж вырвалось, не знаю.

Помолчали недолго – думая, к собачьему ли лаю опять прислушиваясь, а после:

– И что? – спрашивает Николай.

– А что? – спрашивает Макей.

– А тут… и что? – напоминает Николай.

– А что – а тут? – не понимает Макей.

– Ты что-то начал, – говорит Николай, – я перебил.

– А-а – тут… да, – вспомнил Макей. И говорит: – Учётчица поблизости крутилась. Вольнонаёмная. Девчонка. Посёлок рядом – из него. Всю заварушку, похоже, не видела, а и видела, дак, чё и к чему, не вникала, поди, шибко… ей и зачем – ума-то много ли – соплюха… после обвала – когда ухнуло – как по нужде будто, присела от испугу, на нас таращится, рот распахнув, а мы и сами-то – как рыбы… по рожам нашим, что ли, поняла, чутьём ли как – как завизжит, ну!.. режут её будто… заткнул бы кто, дак ладно сделал бы… Мастер дорожный – дочь его, а может, так, родня какая, кто, может, попросил, дак и пристроил, чтобы от дому не отрывалась, – увёл в бытовку – голоси там, – сказал Макей, по карманам портков и рубашки на себе похлопал, успокоился – и говорит: – А тут, моментом будто, и стемнело – дня, чё там, нет почти… как и у нас… да там ещё и севернее даже.

– А это где? – спрашивает Николай.

– В Эвенкии, – говорит Макей. – В Тайшет-то уж потом перевели.

Сказал Макей и на подоконники – сначала на один, затем на другой – обернулся.

– Потерял что?.. Вертишься, – говорит Николай.

– Спички, – говорит Макей.

– А-а, – говорит Николай. – Сходи, в печурке коробок…

– Да нет… ведь только что в руках его держал… тут где-то должен быть, – сказал Макей, по табуретке осторожно, чтобы не спихнуть с неё ничего, пошарил, коробок нащупал, встряхнул его резко, в кулаке смял, а после и говорит: – Пустой… Ещё один был где-то… полный.

– Да встань, сходи, – говорит Николай. – В печурке-то, уж точно, есть…

– Да ладно, обойдусь, – говорит Макей. – Присиделся чё-то, и не оторваться, – и говорит: – Недалеко от кромки три прожектора как раз стояло – все завалились… Был и ещё один, около экскаватора, и тот, чтобы не замкнуло, отключили. Темно. Ну, чё?.. Не ждать утра. Камазы полукругом вырулились, фары включили – нормально… Да, уж охрана поменялась. Наряд сменили… Че-пэ… И нас угнать хотели сразу-то, чё-то раздумали потом… не знаю… Прямо туда, в карьер, нам и баланду привезли – так и замёрзла – не дотронулся никто… Мы же и рыли… Ну а кому там?.. Гравий расплылся – как квашня… ещё и глина… Тут или тут?.. Не щупом же… Светать уж начало когда, тогда нашли.

Накувыркавшись вдоволь в тёмном небе и наглотавшись там мороси, где-то засели теперь на короткий отдых бекасы – тех не слышно. Только удод, из пустой бочки словно, ухает да ухает однообразно – как не устанет, как ему не надоест? Флюгер на крыше не скрипит – ветерок, подул было и перестал – до рассвета теперь уже не явится. Тихо в лесу. Тихо и в избушке. Мышка под полом – та лишь шороборится, скребётся: поработает, поработает и прекратит, но ненадолго – чутким ухом бархатным половит, что там, наверху, у мужиков, творится, и опять за дело примется – забот у той хватает, глаз ей сомкнуть некогда.

Пол вокруг себя обследует Макей руками, что-то под нос себе при этом бормоча. Смотрит на него, скосившись, Николай и говорит:

– И что… мёртвый?

Отвечает Макей, но не сразу:

– Мёртвый… Конечно, мёртвый… Такая масса, ты подумай.

– Да так я, мало ли, бывает ведь…

– Обратно полз уже, ничком так и лежал, – уже не возится Макей, унялся, снова припал спиной к простенку. – Хе, интересно, – говорит. И говорит: – Челюсть-то втиснуло – и зубы выломало даже… А с пачкой полз – та лопнула… Кулак едва ему разжали… Хе, интересно, где же коробок? Куда он мог запропаститься?.. Ты чё?

– Так, ничего, – говорит Николай. Заворочался в кровати – застонала та пружинами. – Дверь приоткрыть, пожалуй, надо.

– Тебе там жарко?

– Освежиться… то задыхаюсь.

– Э-э, нет уж, парень, потерпи, – говорит Макей. – Парно́й – моментом просквозит, и не заметишь, – сказал Макей, что оставалось в ковшике, допил, посудину порожнюю на подоконник поставил, губы рукавом рубахи отёр и говорит: – Вот так баклан и отбакланил… но. Со всеми властями над собой враз разобрался, ни одной теперь не подчиняется – я про земные… А чё тянуть? Может, и правильно. Так а к тому, к чему я начал… Девку-то – завизжала та – мастер увёл к себе в бытовку – ту увели, дак Торт заквохтал… Индюк не квохчет?

– А? – говорит Николай.

– Ну, как индюк, – говорит Макей. – Я их, правда, никогда не видел… так только, на картинке… Шапчонка на макушке, как на глобусе оладья… пролетала будто да и шмякнулась оттуда, сверху, так и осталась будто на макушке… слитно с Тортом и трясётся, а с головы не сползает, над головой отдельно не подскакивает… как и должно: сырой была оладья, не пропечённой будто толком-то – дак и прилипла… Потом расхныкался вовсю вдруг… честно слово… У них с Хакасом и койки рядом стояли… Чтобы мужик так, видеть мне не доводилось, ну, если пьяный, то – конечно, там не мужик, а водка в нём рыдает, ему ж никто не подносил в карьере… Чё разве вспомнил – это может… Нюни, как баба, распустил, кулачищами – а там по гире двухпудовой, добрые… стиснул их, волосатые, и попёр бульдозером на охранника, – говорит Макей, – а тот, не знаю, то ли растерялся, то ли так чё… может быть, от того, что натворил, дак обалдел, хоть и нерусь, их по лицу же не поймёшь… Стрелять не стал, а стойку сделал – на плакатах, что ли, так рисуют – и в пузо Торту – ыть! – штыком… да как-то ловко так, моментом прямо, как оса жалом, а автомат когда отдёрнул, и сам отскочил в сторону шустро. Там, поблизости же, бак большой с соляркой вкопан был в песок, наполовину, не по люк… Спиной к этому баку… И стоит. И, видно, скулы побелели. А Торт – тот, чё же, как копна, тот и согнуться, бедняга, не может… согнись с бедой его, штаны-то лёжа на себя натягивал… лапами только ширит, будто речку вброд по пояс переходит и ими, лапами, подгребает, словно вёслами… ага, похоже… А нам сзади это лишь и видно – я про других, а сам-то вроде видел… то есть и видел, и не видел, и все другие, может, так… Ширился, ширился, речку будто перебрёл, на берег другой как будто вышел, и – бу-у-ух! – навзничь… плашмя контейнер вроде уронили… Тряхни-ка банку там – окурок путний не остался?.. Ладно, не надо, не тянись, разбередишь ещё… не надо.

– А её здесь и нет, – говорит Николай. – Ищи возле себя.

– Да, точно, вот… и спички тут же!.. а я всё шарю… Ну, – говорит Макей, окурок подходящий выбрал в банке, прикурил, затянулся глубоко, а когда дым выдохнул протяжно, и говорит дальше: – Ну, грохнулся и грохнулся, а чё грохнулся? – да шут бы его знал, и всегда неповоротливый, а тут, может, и голова ещё закружилась, мало ли, может, ревел, дак и от рёву дурно ему сделалось?.. Никто ж не думал, думали все: дескать, пугнул, чтобы не рыпался, и только, никто ж ничё так толком-то и не заметил. Да и – что думали – я это так… не подберу другого слова… вряд ли тогда о чём кто думал, а уж про Торта-то и вовсе… не успели ж ещё и опомниться. Стоим. Смотрим. Нас только, дураков, фотографировать… Да и – что смотрим – тоже так, конечно… одно название, что смотрим… но, смотришь в книгу, видишь фигу – так вот и мы тогда… а как-то в памяти засело… да ладно, шут с ним, не про то я… Расплакался Торт, – говорит Макей, – лежит и подниматься, похоже, не собирается… и – с головой бы у него чё – дак… или бы с сердцем плохо стало – бывает так, что ноги подкосятся… ну, полежал тихонечко, очухался бы маленько да и поднялся бы, лежать-то чё, не смог бы сам, помог бы ему кто, кого бы попросил… в тепле бы где ещё, дак ладно, а то – на улице, в мороз… словом, не дали бы валяться, мозги отшибло, но не всем, если и всем, не насовсем же… Так я о чём… Э!.. Ты там не спишь?.. Чё-то всё кажется мне…

– Да нет, не сплю, – говорит Николай. – Что ты заладил?

– А так сипишь?

– Сиплю… Да в горле пересохло.

– Ну, пересохло… Выпей, – говорит Макей. – Тут уж… Сходить мне, что ли, зачерпнуть?

– Ой, нет!.. Мне хватит, больше не могу.

– А я б добавил, – говорит Макей. И говорит: – А тут ничё, с подполья поддувает… и от окошек тянет сквознячком… Ты, хочешь спать, дак чё ты… спи.

– Да сколько можно… Выспался.

– Смотри. Я ж как начну, меня не остановишь.

– А кто мешает, говори.

Потолковали так, помолчали после сколько-то, разделяя с окружающим всеобщее безмолвие, а уж затем:

– Ну и?.. – напоминает Николай.

– Сейчас бы ветер путний, смурь бы быстро разогнало, а то сидим… прямо как в бане. И не темнеет, – говорит Макей, – и не светлеет, всё вроде одинаково. Ветер начнётся, значит – утро, весной под утро так обычно. Ещё вон и барашки даже не проснулись, не слышно, воздух не сверлят, – сказал Макей. И говорит: – Ну так и вот… И сам он, Торт, как растянулся, так и лежит, развалина развалиной, и встать, похоже, не пытается, хрипит только, пыхтит… когда скотина обожрётся зерном или клевером, другим ли чем, вздует её – дак он вот так же… ещё и корчится… И мы – и нас как приморозило – ни с места, нет чтобы взять да подсобить, ведь не мальчишка… Ну, я же говорил – все вроде очумели, да и не вроде, так оно и было. Стоим и смотрим, ни шиша не понимая. Только потом уже, когда он с живота ладонь убрал, в сторону её наотмашь откинул… ну, мать честная… вся в крови… До нас тогда только дошло. Ну и… – умолк Макей, пососал окурок, потянул громко через него воздух, но угас тот намертво, не раскуривается, заново распалил его и говорит: – Вспоминает, поди, кто-то… Мать?.. Или – брат?.. Та-то вряд ли – спит, наверное, встаёт рано… Больше-то некому особо.

– Ну и?..

– Ну и… Тут и рассказать дальше как, не знаю… Ну как?.. Одно вот только что, и вот тебе – другое… Представь. И кто команду будто дал – разом оттаяли все будто – и кто за чё – кто за лопату, кто за лом, кому под руки подвернулось чё, тот то и подхватил – и на него, на паренька… Кто-то кого-то бы и порешил, как пить дать, кровь бы пролилась. Не он нас, мы б его забили… Бак-то большой – с ходу его не оббежишь, а попытался было… глазами зырк туда-сюда, как белка, сообразил быстро, что бегу ему нет, и – очередь в небо – шарах!.. а на морозе… эхо… знаешь… ещё карьер, хоть и гудит… видит: идём – он – под ноги нам… пули по гальке, как скворцы… и не задело как-то никого, не зацепило… потом на нас – на каждого – попеременке… кто шевельнётся – на того… прикладом звякает о бак – полупустой тот – отдаётся… чё-то орёт ещё, а чё – не разберёшь, чё-то по-своему, а не по-русски, по-русски-то, наверное, забыл с испугу, и эти… скулы посинели… всё – вроде стали мы… стоим… под пули-то не шибко кого тянет… и сзади уж – другие подбежали… обвал услышали, дак шли, – помолчал Макей, пока сминал и отправлял в банку окурок, а когда проделал всё это, пальцы о штаны вытер и говорит: – Так что вот так оно… одним Хакасом обошлись… Парня-то жалко… Ну конечно.

– А этот, – погодя немного, спрашивает Николай. – Рыхлый-то?

– Торт?.. В больнице после умер, – отвечает Макей. – Там, я не знаю… заражение, что ли, началось… так говорили… такую тушу не промоешь… да и не шибко-то, наверное, старались.

Дрова в печке давно прогорели – не трещат; мышь в подполье не скребётся – то ли, наработавшись, улеглась спать, то ли, стосковавшись в одиночестве, подалась к полёвке какой в гости; дневные птицы петь не начали – ещё пора им не настала, и ночные – те уже угомонились; время короткого затишья; и собаки лаять вдалеке перестали – либо, добыв барсука, терзают тушу его молча, либо отступились от него – источил тот всю сопку норами, запасных входов и выходов наделал, тоже не прост, ещё добудь его попробуй – и убежали дальше или спустились вниз, в распадок, откуда лай их вовсе не доносится. Так что не очень-то понятно, к чему теперь так долго могут прислушиваться Макей и Николай – разве к беззвучию – к тому, пожалуй. Блики давно уже потухли, не мельтешат, не скачут беспорядочно по стенам и по потолку. Так что не очень-то понятно, к чему они, Макей и Николай, долго так теперь приглядываются – разве к тому, что перед взором внутренним у них рисуется, – возможно. Непонятно на что насмотрелись, непонятно к чему поприслушивались, только тогда уж Николай и говорит:

– Ну… так ты к чему-то это начал?

– Ещё ладонь тут чё-то чешется, левая, нестерпимо… к деньгам? Откуда только? Получка, правда, скоро, – говорит Макей, потирая ладонь о колено. И отвечает чуть спустя: – Ну дак и вот, я к этому и начал.

– Хм, – говорит Николай. – Ды ты же вроде о другом…

– Да почему… как раз об этом, – говорит Макей. – Я просто начал с автомата… Он автоматом-то когда махал, чмо-то это… кровь со штыка в песочек белый капает… красное солнце… таёжка поодаль… в таёжку эту тёмную садится, карьер окрасило… не то что красным… и не розовым, а… у них петлицы – дак под масть им… я чё-то тут возьми да и спроси, а сам, стоял пока, пока смотрел, и загадал: угодно ли, мол, будет то, что я задумал… ну, то есть то, о чём и говорил… луч солнца по штыку скользнул, с него сорвался – и полоснул мне по зрачкам, как бритвой… ну, дело ясное – угодно Ему, дескать…

Налетел с востока крепкий, порывистый ветер, посланный с вестью о скором рассвете, – зашумел сырой лес, неохотно в непогоду пробуждаясь, надавил ветер мимолётом – если спит ещё кто, дескать, просыпайся – на стёкла в окнах – дрогнули те тревожно, заскрипел на крыше отчаянно флюгер, подчиняясь воле вестника, и замер, запоминая, вероятно, куда тот, в какую сторону умчался, – кто вдруг спросит. Отдохнув с часок, немногим ли больше – эти лишнего не станут нежиться, – взмыли опять бекасы в морочное, ещё и из-за поднимающегося от земли тумана вовсе непроглядное небо, в разных местах его буравить принялись. Затенькали тоненько возле избушки мелкие птахи – их, как мух, в крапиве прошлогодней.

Голову от подушки оторвал, на локтях чуть приподнялся Николай в кровати. И говорит:

– Нет, знаешь… что-то ты, Макей, по-моему, не то…

– А ты лежал спокойно бы, не шевелился сильно, – говорит тот. И спрашивает: – А чё не то-то?

– Да это всё, – говорит Николай.

– Дак чё всё это?

– Да то, что ты там назагадывал.

– То, что поеду и убью?

– Разве такое может быть угодно?

Потянулся Макей, взял было с подоконника ковш, вспомнил, что тот уже пустой, оставил его на месте. И говорит:

– А кто знает, что угодно, а что нет? Никому на ухо прямо не объявлено, – и говорит: – Ведь знак-то был мне.

– Ну, я не знаю, был ли, не был ли, ещё и как его растолковать, – говорит Николай. – Может, и было что-то там, но от кого, подумать ещё надо.

– А от кого?.. А от кого ещё могло?!

– А от того, кто постоянно около-то крутится, у сердца сбоку караулит…

– Ну а уж это-то ты не лепи!

– Но – «не убий» – же заповедь… и к ней поправок вроде не было. Так, помню, коротко и сказано.

– Сказано-то сказано, да не на каждый случай. Для кого-то там и солнце останавливается… А я убью!

– Как так убью?

– Как, как. А так, как убивают… Просто. Мудрить тут много нет нужды… Жил-был какой-нибудь и… не стало – и всех делов, а по кому-то, может быть, и лист осиновый не дрогнет. Тело – в землю, откуда и взялось, а душа – сама себе хозяйка – в рай, который потеряла… Может, кого от лишнего греха ещё избавишь: жизнь ведь прожить – и без греха… И кое-кто из праотцов ведь был человекоубийцей. Убить кому-то предназначено, кому-то должно стать убийцей. Кому позволяется, кому нет – оно и только… Один пророк кого – даже мальцов стравил медведям! Но. Да и – убить – не сам ведь ты решаешь, тобою движет…

– Вот на тебе!.. Вот это да! – говорит Николай. И говорит запальчиво: – И всех делов-то!.. Хочешь отца иного дело сотворить, который искони убийца?!.. Жил-был, говоришь, и – не стало!.. А ты после как?! Тебе же оставаться… Вспомни – Раскольников… Ты убивал?!

– Смотря кого, – спокойно говорит Макей.

Голову на подушку уронил Николай, от резкой боли в ране сморщился, глаза закрыл. И тихо говорит:

– Ну, извини.

– Да ладно, чё уж.

– Макей, ну, правда…

– Перестань, – говорит Макей. И говорит после: – Мне надо каяться, а не тебе… на то уж если… А ты жену свою представил бы… Не знаю, как там, но… жена ведь?

– Ну, так и что? Жена, – говорит Николай; открыл глаза, скосился ими на Макея.

– Так ты представь.

– Ну, и представил.

– И что?

– А что?

– Но только так, не мысленно, а – кожей…

– Ну, так и что?

– А кто-то взял да и увёл её – тот, кто совсем её не знает… Ну, имя знает, может, да и только, а ни зрачки, ни родинки… видеть-то видит, может, но не понимает…

– Увёл – увёл, – говорит Николай, опять смыкая веки и вдавливаясь в подушку потным затылком. И говорит с закрытыми глазами – Жива ж – и ладно.

– Это-то так, пожалуй, – говорит Макей. – Но ты-то без неё…

– Что ты?.. Что ты-то без неё? – говорит Николай шёпотом – брюшина у него порвана – в ней голос громкий больно отдаётся – поэтому. И говорит: – Ну, тут… не знаю… Не мы же жизнь, Макей, даём…

– Слова, слова… Не нам её и отнимать… Так, что ли?

– Да.

– Ну, может быть?.. Песня-то старая, конечно. Но Он же знал, как я её люблю, – сказал Макей, на окно обернулся, вершину лиственницы различил в поднявшемся тумане. И говорит: – Сытый голодного не разумеет – с этим уж, точно, не поспоришь, – отвлёкся от окна и говорит: – Идти мне надо.

Вскинулся взглядом на Макея Николай и:

– Куда?! – спрашивает.

– Да вон ведро пока хотя бы вынесу, – отвечает тот.

– Я сам потом…

– Лежи, лежи… ещё успеешь.

Сказал Макей, с полу кое-как, руками себе помогая, поднялся. И говорит:

– Ноги-то затекли… Не диво – столько посиди.

За дужку подхватил Макей ведро, что стояло у кровати, и вышел с ним из избушки. Вернулся скоро, ведро месту возвратил, руки помыл. И говорит:

– Свежо на улице, и во-о-оздух… Светает вроде. Всё заволокло… Туман ещё, но вроде – кверху… Я ещё выпью? Можно? – спрашивает. – Ты-то будешь?

– Нет, – отвечает Николай. – Ты, хочешь, пей, а мне на дух её теперь не надо – трёхгодовую норму, наверное, выпил.

– Смотри.

Взял Макей с подоконника ковшик, удалился с ним за печь. Почерпнул полный, выцедил его до донышка, из-за печи вышел и говорит:

– На посошок – чтобы идти было не скучно… И во второй уже там только гуща… Ничё мы, парень, потрудились.

– Поусердствовали славно, – говорит Николай. И говорит: – Рам полно ещё – сварю, её недолго… Поправлюсь вот… Ты что, собрался, в самом деле?

– Пойду, – говорит Макей.

– А что так резко?

– Ничё себе!.. И скажешь тоже.

– Сиди, – говорит Николай. – Куда сейчас… Прояснит, может. То дождь зарядит.

– А чё мне дождь?.. Да в дождь и лучше – не так тоскливо… Но дождь-то вряд ли, – говорит Макей. Сказал, по половицам шатким побродил, возле кровати остановился. И говорит: – Ну что, пока, брат. Счастливо оставаться, – и руку Николаю протянул, а тот:

– Спасибо, – говорит.

– Да брось, – говорит Макей. – Тебе спасибо. Вон как порадовал меня, давно не пробовал такой… забылся даже.

Потрясли друг другу руки – Николай здоровой, левой, и после он же, Николай:

– Ещё побыл бы.

– Нет. И так засиделся. Да и побыл бы… выпить есть вон… Мне на работу опоздать никак нельзя. Никак… бригаду подведу. Да и начальник там – мужик хороший… Нет, не могу.

Руку Макея крепче стиснул Николай в своей и говорит:

– Честное слово… если бы не ты…

– Да ладно, ладно.

– Серьёзно, если бы, Макей, не ты…

– Да ладно, брось ты, Николай, – говорит Макей. Отнял руку. Подался. И от двери уже: – Мне бы не появиться тут, и ты бы не пошёл в тот день на Таху… Всё это, может, для меня?.. Я лодку там, в курье, припрячу, – сказал и вышел. Дверь тут же приоткрыл и говорит:

– Я не Макей пока, я ещё – Дмитрий, – сказал, закрыл дверь.

И ушёл.

4

Промок лес насквозь. И – сумрачный. Но тепло. И пахнет прелым. Неба не видно, так как тут оно, прямо в лесу – сблизи его не разглядеть. Вороны на ветвях сидят – высоко не поднимаются и не летают – заблудиться, наверное, без солнца боятся. Скучно. Только жарки́ вовсю уже распустились – те лишь и радуют. Да ронжи, от ворон держась подальше, трещат без умолку на всю округу, те – слух, как могут, так и веселят. И моросит.

Коснулся рукой – влажные на голове волосы – и говорит:

– Кепку на пасеке оставил… Значит, туда ей и дорога.

Скользят ноги на сырой глине, разъезжаются.

И говорит:

– Иуда – тот в такую же погоду удавился?.. Вон их, осин-то, сколько за ложком.

Идёт.

Худо-бедно, с передышками, с привалами, прошагал много.

Подступил. Стоит около черёмухи, на обломанный им сук которой насадил бутылку несколько дней назад. Смотрит на бутылку.

О чём я, интересно, тут?.. Не вспомню?.. Нет… А голова – ох, никогда ещё так не раскалывалась… Спал где-то, что ли? – бок весь испачканный… Тут не табун – монголы скопом… И сердце тоже – рёбра расколотит… Почки набухли на деревьях – листья скоро начнут вырываться.

Оттянул рукой сук, отпустил его. Качается тот вместе с бутылкой. Ладонь плашмя подставил – сук и качаться перестал.

Не знает он, похоже, что мы – братья… Там, дома, в Ворожейке, у меня – родной… ну как – почти… единоутробный, а этот, Николай, он – вроде сродный… или – двоюродный… так вроде…

Бутылку снял с сука, швырнул её под ель ближайшую. Пошёл.

Идёт.

Кто?.. Он же это, Сулиан: а о том, мол, и не порадуешься и не повеселишься, был твой брат, дескать, мёртв и не ожил, пропадал и не нашёлся, – да, это он, пожалуй, Сулиан, кроме-то некому, но чуть иначе… похоже очень, но не так…

Идёт.

Ноги юзят – на откосе и вовсе – ещё бы трезвому, а то…

Он говорит:

– Приду.

Остановился. Оглянулся. И сказал:

– Я приду, приду… приду, мама, приду… И скоро.

VIII

1

Несмелов спрыгнул с коня, открыл ворота, вместе с конём вступил в ограду, к столбу у дымокура привязал его – и говорит:

– Здорово.

Дым по ограде вяло шляется, будто не знает, чем заняться, но вверх не поднимается – в тень под навесом норовит скрыться. Сам на себя с ограды нажимает клубами, набился под навесом тесно, выпирает во все щели. По крыше стелется, застреху огибает и снова рвётся под навес – и что его там привлекает? Комарам – тем под навесом делать теперь нечего. И в ограде их немного. Коню обрадовались, решили было поживиться, но и тот не лыком шит – по самый хвост в дым спрятался, не всхрапывает даже, чтобы забыли про него. Верхом на нём приехавшие пауты и слепни многочисленные, хватив едкого дыму, срываются с его потемневших от пота шеи, спины и крупа и ошалело кружат по ограде. Возле невысокого, в три ступеньки, покосившегося крыльца лежит свинья, а на крыльце сидит Макей, одетый лишь в сатиновые чёрные трусы, щепу ножом строгает, и у свиньи от этого всё рыло в стружках, как халат у столяра. Стружки свинью не беспокоят, не докучают ей, как кажется, особо – блистает она толстым панцирем из не просохшей ещё грязи, из того же «теста» и шлем на её морде – что ей в таких «доспехах» какие-то стружки. Сразу за огородом – густой, старый ельник. Убрели кормиться в этот ельник курицы, кудахчут там, прохладе радуясь; еле-еле их, но слышно. Только парунья с выводком осталась дома. Словно шары по бильярдному столу, катаются за ней по ограде цыплята, жёлтые ещё, как цветы одуванчика, не распятнались, щиплют мураву, козявок разных сноровисто глотают. Рыжий кот из крапивы, как из бильярдной лузы, на цыплят по-разбойничьи щурится, следит внимательно за их передвижением; велик интерес в его жёлтых, как горчица, гляделках: а вдруг да закатится какой из «шаров» под коготок ему случайно, велик в них, в гляделках его, и страх перед наседкой – та нынче прямо зверь и зверь, и что ей кот, она и на собак кидается, кто её будто подменил – ещё ж недавно была смирной.

Тут же, в ограде, и бельё стирает Василиса. От доски стиральной разогнулась – и говорит:

– Здорово… Гнусу натащил…

– Переночую, Василиса, – говорит Несмелов. Не спрашивает – сообщает. Сказал, снял фуражку с головы, пот со лба платочком вытер, вытер им и тулью фуражки изнутри, насадил фуражку снова на затылок, платочек в карман спрятал, из планшетки вынул папиросы и говорит: – Ну, мать честная, и жара.

– Окстись, – говорит Василиса, испугалась будто сильно. – Сёдни нельзя!

– А чё тако? – удивляется Несмелов. И папиросу в пачке задержал, из пачки вон её не вытащил. Замер. Стоит. И не моргает даже – так он удивился.

– А сам как будто и не знашь!

– Не знаю, – говорит Несмелов, замигав глазами теперь часто, словно что-то в них попало.

– День-то, месяц какой, вспомни! – говорит Василиса. – Когда тятенька-то помер! – Руки о подол юбки от пены мыльной обмахнула. И говорит, перекрестившись: – Царство ему Небёсное.

– А-а, да, ну да… Ну ладно… это, – забормотал Несмелов. И говорит: – Ещё же думал, ехал, чёрт возьми…

– Не чертыхайся, – перебивает его Василиса.

– Забыл совсем… замотался, – говорит Несмелов. И говорит: – Пойду к Фостирию проситься.

– Там и проситься нечего, – говорит Василиса. – И сам хозяин будет рад-радёшенек приветить, ещё от стястя бы не помер… но, а то – проситься… Мимо-то проезжал, дак, поди, видел, там и окно, наверное, раскрыто настежь – ждёт таперь там не дождётся, он идь лёжмя век-то, дак как маленький.

Папиросы – но уже не в планшетку, где от поту сохранял их, а в нагрудный карман гимнастёрки – затолкал Несмелов; курить не стал – расхотелось. Не стал тут дольше и задерживаться. Отвязал коня, лишив его редкой за последние сутки возможности понежиться в покое, из спасительного дыма вывел и, седло на нём поправив, из ограды вон подался, а в воротах резко вдруг остановился – конь ему мордой в спину даже ткнулся, как только ткнулся, так и отвернулся тут же, уши прижал, чтобы не слушать от хозяина пустого, и на верею начал пялиться.

– Спишь на ходу!.. Ворота, что ли, в первый раз увидел?! – говорит коню Несмелов. Сказал, в сторону чуть отступил после. И говорит, на Василису оглянувшись:

– Ты, Василиса, соберись тут, – сказал так и умолк, будто задумался о чём-то; раздавил пальцем слепца за ухом у коня, о коня же палец вытер; разглядывает теперь палец.

– Чё тако?.. Куды мне собираться? – спрашивает Василиса. – В дом темничный повезёшь? – и, улыбаясь вяло, говорит: – А я ничё нигде пока не своровала, а фулюганить – дак не пью всяку гадось… как некоторые.

Парунья что-то всполошилась, закудахтала встревоженно, перья взъерошила, взлетела вдруг невысоко и, выставив вперёд когтями лапы, метнулась разъярённо в сторону крапивы. Кота там, в крапиве, словно и не бывало никогда – так только: тень какая-то перетекла через забор стремительно. Свинья, разбуженная расшумевшейся наседкой, приподняла рыло, постонала и, не размыкая век, снова плюхнулась им в пыль.

– В Каменск поедем, – говорит Несмелов. – Я туда съезжу на день или на два, как там получится, пока не знаю… вернусь с телегой. Будь готова… Чё лишь важное, а всё-то не потащим… Триста лет, наверное, копили… от царя ещё Гороха… от Петра-то, инператора, дак это точно. Корчага треснет пополам, и ту хранят, ну, мать честная!

– Ну дак и ладно, а тебе-то чё за дело? – говорит Василиса. – Не ходить тебе, не спотыкаться.

– Да мне-то чё, мне-то ничё, конечно, так я это, к слову только, – говорит Несмелов. – А чё ты сразу… как парунья.

– А то что нече и болтать… И копили, да тебя не спрашивали.

Конь уши приподнял, навострил их – слушает. Не бывало у Несмелова ещё такого любопытного.

– Я не болтаю… Чё останется, шибко уж тебе нужное, – говорит Несмелов, на коня взглянув неодобрительно, – с чем расстаться сил не хватит, потом, наведываться сюда буду, чё негромоздкое, забирать стану… Ещё и куриц, тех в курятник вон – и на телеге… можно не сразу – тут не сдохнут.

Распустив заткнутый за пояс фартук, вытерла лицо им Василиса – долго вытирала, – фартук на юбке расправила, чтобы не морщился, и ещё немного помешкала, а после, указав на крыльцо рукой, и говорит Несмелову:

– А этот?

Взглянул Несмелов на Макея. Макей – сердито на него. Хохотнул первый коротко и:

– Нет, – говорит, – куда с собой такого строгого? Людей в Каменске пугать… Дом, сидит, пусть караулит. Страшное дело, какой грозный… Как абрек… Ещё тесак в руках, ты посмотри-ка, таким и голову снесёшь кому – не крякнет… но, – говорит. И говорит: – Чудная ты.

– А тот? – кивнув на избу, спрашивает Василиса.

Пробежал Несмелов глазами, как по буквам, по трём тёмным, кривым оконцам покосившейся в сторону улицы избы, с пыльной под ними, курицами изрытой, укреплённой кольями и пихтовыми плахами завалинкой, насыпанной по самые наличники, на одном из оконцев задержался взглядом чуть дольше, чем на остальных, и говорит:

– И тот, конечно… Чё смешишь-то.

Сказал так, тут же круто развернулся и, ворота полыми оставив, прочь подался, уводя с собой коня.

Погостил Несмелов сколько-то у Адашевских, чаю шиповного выпил с Фостирием и с Фистой, без Фисты уже – с её согласия, но без её поддержки и участия, – вдвоём с Фостирием помянули ладно Харлама Сергеевича, всяческих благ щедро покойному, ровно пять лет тому назад отошедшему мирно ко Господу, по старой дружбе пожелали на том свете, потолковали о насущном, поговорили о пустячном, пропели не в лад жалостную песню, другую, такую же тоскливую, было затянули, но осеклись вдруг оба разом почему-то… И так потом: посидел Несмелов на скамье, понурившись, несколько дней уже не бритым подбородком в грудь себе уткнувшись, то ли поразмышлял о чём-то невесёлом, вверх-вниз бровями двигая, то ли подремал, видя во сне что неприятное, вскинул после резко голову, отяжелевшую от короткого сна или от только что надуманного, отыскал глазами широкую деревянную кровать с резными, неокрашенными спинками, сам от которой через стол лишь и находится, различил на кровати подушку в вылинявшей от долгого пользования и от многих стирок, алой, наверное, когда-то, теперь бледно-розовой полотняной наволочке, завязанной по одному краю тесёмочками, а на подушке – без особых уже усилий – и седовласо-пегобородатое лицо в веснушках, на засвекловевшем и распухшем будто носу которого и сосредоточился, не позволяя ему, носу, ещё и в очертаниях расплыться, после чего и объявляет вдруг, что он сейчас, не медля ни минуты, в Ялань отправится, утра не станет, дескать, дожидаться. И никогда, и ничему сроду Фостирий так ещё не удивлялся будто – рот был открыт, так и закрыть его забыл, – а в себя-то будто как пришёл и говорит: ох ты, отец ты мой родной, да ты пошто, мол, это так-то?! – в расплох, то есть, – и солнце – то вот-вот за сопку упадёт – из-за сопок этих, с трёх сторон деревню обступивших, и день в Ворожейке короток, короче, чем в тех же Каменске или в Ялани, – но пока оно, солнце, сквозя через зеленоватое оконное стекло, по которому мотаются беспорядочно две длинноногие караморы, заливает тихо невесомым светом горенку, пыль, парящую в ней, снопом выявляя, в изголовье ярко улеглось на бледно-розовом, когда-то алом, ослепляя и приневоливая Фостирия щуриться то одним глазом, то другим попеременно, а то и сразу оба жмурить; и так и эдак кудлатой головой елозил по подушке он, Фостирий, но где же спрячешься – не увернёшься от прямых лучей закатных, заслонился в нетерпении от них ладонью, чтобы лучше видеть собеседника – тот в тени, тому проще, – и продолжает озабоченно: уж не обидели ли, Боже упаси, его, Несмелова, они, хозяева никудышные, чем, дескать?.. чё с дуру, может, ляпнули – да и готово: оскорбили… И со скамейки даже привскочил Несмелов, отмахнулся от такой нелепости: мол, не выдумывай-ка чё попало! – так что и столб солнечно-пыльный перед ним заколыхался, – а когда припал опять на своё место, локоть пристроил на кромке столешницы ощупью, и поясняет он, Несмелов: в ночь, мол, выехать – и гнуса меньше – только поэтому вот. Душно в горенке и жарко. На столе стоит закуска – хлеб, нарезанный толстыми ломтями, домашней выпечки, свежепосоленная черемша со сметаной – гостинец Василисин, и клубится ещё паром неостывшая картошка – солнце остыть не позволяет ей. Брага в бидончике, бидончик трёхлитровый. А пили они из гранёных стаканов – Сенька из города привёз в подарок; привыкли уже к ним Фиста и Фостирий, теперь и из стаканов пьют, но только бражку или медовуху, а воду, квас или молоко пьют по-прежнему из кружек глиняных, – стаканы рыжие от бражки; и для Несмелова стакан отдельный, больше никто которым и не пользуется. Утомился руку на весу держать Фостирий, загораживаясь ею от лучей, как козырьком, уронил её на пёстрое лоскутное одеяло – как воск, ладонь на нём желтеет, – смотрит избоку, слезясь глазами, на Несмелова и говорит: ну, это так, мол, против и не возразишь, но ведь дак ночь-то, Бог даст, не последняя, ведь и Вавилон ещё, не слышно было, чтобы пал, а сам Антихрист – на дне Ада, так что, отец ты мой родной, мог бы и уважить, мог бы и до следушшей ночи остаться, сёдня ли, завтра ли, не всё ли равно, брашшонки ещё вдосталь, всю и за ночь не осилишь, чтобы посидеть-поговорить, дак позволят, места, мол, хватит – не стеснишь, ещё и выспаться успел бы толком, чё же, мол, так-то, с кондачка!.. разве так можно, мол – нельзя пороть горячку! Влажные от пота волосы взъерошил пятернёй Несмелов – топорщатся те теперь на темени ёжиком, – после упёрся кулаком себе в колено, глубоко вздохнул, о чём-то горьком будто вспомнив, языком цокнул сожалеюще и говорит: да мог бы, мол, дак так и сделал бы, так, мол, и собирался поступить, но работёнка есть одна в Ялани, с кем положено уже обговорённая, к восьми утра к завтрему надо ему там быть, если бы в три часа, положим, или, на худой конец, в четыре, мол, отправиться, дак и успел бы ещё, может, чё непредвиденное не случись, но в ночь-то – и коню будет легче! – гнус свирепствует нешшадно. Ну чё, и с этим шибко не поспоришь, соглашается Фостирий, поперечить, дескать, нечем, но а чё за работёнка-то, отец родной, мол, за такая, срочность, спешка-то пошто такая, объяснил бы уж, за труд не счёл бы, если не секрет какой, конечно, не государственная тайна. Поодаль от стола и от кровати, в тени, как и Несмелов, на низенькой скамеечке, с какой коров доят обычно, прислонившись спиной к прохладной русской печи, сидит с задельем в руках Фиста – починяет сетку-накомарник, в разговор мужиков ни словом, ни полсловом не вмешивается, с улыбкой лишь на них порой поглядывает. Чёрная, гладкошёрстая, молоденькая кошка валяется у неё в ногах, с боку на бок перекатываясь, забавляется подолом Фистиной юбки, нитки из неё вытягивая цепкими когтями, но не гонит прочь кошку Фиста, не очурывает её. Тайны никакой, мол, нет, а государственной, уж и тем более, нет и секрету, дескать, никакого, есть, мол, Митя, говорит Несмелов, как-то уже рассказывал о нём он, да и так, поди, наслышаны, словом несмыслён и умом мутен – на фронте шибко его садануло, тот, что, как зверь, в тайге живёт уже лет десять, летом – в лесу: где прилёг, там и ночуй, и от дождя найдёшь, не степь голая, где, под какой выскорью, спрятаться, зимой – в какой-нибудь землянке, – и, мол, живи б он там, пока ему живётся, блуди, покамест ноги его носят, если бы не трогал никого, но тут, намедни, заловил Гришку Чеснокова, тот, правда, пакостный, как росомаха, того, по совести если, хоть самого бери и привлекай, сам ведь, стервец, и напросился – Митя силки-ловушки насторожит, чем-то кормиться ему надо, этот надыбает их и спустит или раскурочит, повадился после и капканы Митины проверять, то глухаря упрёт, кулёмник, то зайца выташшыт, говорит Несмелов, всё пока ему сходило, на днях не обошлось – поймал его Митя на месте преступления: заездок Митин Гришка проверял, харюзишков из него вытягивал – скрутил его Митя, одёжку с него сдёрнул, оставил в том, в чём мать родила, распял на жёрдочке – ступай, мол, но… а ваши, ворожейские же, дескать, мужики в Ялань поехали с горшками, едва живого подобрали – изъели Гришку комары. Хоть без руки, мол, а смотри ты, дак чё – разведчиком на фронте был, пока умишко– то ему не повредило. Слушал пока, пока вникал, держал голову Фостирий приподнятой, а тело – на взлокоточках, а как дослушал, то и вдавился: телом – в перину, головой – в подушку; и говорит: ну, коли так, задёрживать не станем, коли работа важная, дак, дескать, понимам, не агаряне, мол, какие, но, не сыроядцы, а на дорожку-то давай… уж на дорожку-то – никак тут…

Выпил Несмелов на посошок, громко – в одобрение напитка – выдохнул, стакан на стол поставил с пристуком, черемшой аппетитно закусил, поблагодарил хозяина и хозяйку за гостеприимство – каждого отдельно, со скамьи порывисто поднялся и, шатко стоя, говорит:

– Ну, я пошёл.

– Ну, с Богом, с Богом, – говорит Фостирий. – Ангела тебе в охрану. С Богом. С Богом, дорогой.

Обойдя стол, приблизился Несмелов к кровати. Сцепились друзья потными ладонями, потискали их взаимно, расцепились кое-как, расстались было – и по новой: друг другу руки потрясли. И так раз пять – но кто считал там.

– Вы рассалуйтеся ещё, – говорит им от печи весело Фиста.

– Тебя не просят, ты не суйся, – сверкнув глазами в её сторону, замечает строго Фисте Фостирий.

Та лишь смеётся.

Глянул Несмелов на хозяйку, после – на хозяина. И говорит:

– Ну, я пошёл… Вы не ругайтесь.

– Да ну её… она же глупая, – говорит Фостирий. И говорит: – Ну, ладно, с Богом, с Богом, Павел Павлович, с Богом… Коли уж дело есть, отец ты мой, и не держу… не смею. Рад бы, конечно, был, но… Планшетку-то, – спрашивает, – взял? Не забыл, – заботится, – фуражку?

На полу, возле скамьи, на которой он, Несмелов, и сидел, лежит планшетка, на ней – фуражка. Поднял их Несмелов, в скамью рукой уперевшись, планшетку на плечо, через голову, сразу накинул и говорит:

– Планшетку взял, фуражку не забыл. Поехал я, – и говорит: – Ну, чё, счастливо, чё ли, оставаться!

– А то побыл бы, может, погостил, – не унимается Фостирий, глядя на друга умоляюще. – К восьми утра! Подумай-ка… да тут кого… отец ты мой… часа за три, за четыре ли и доскачешь… уж обождали б там, ничё.

– Нет, нет, – упорствует Несмелов, мотая головой, и в окно, пригнувшись чуть, на вершину сопки заглядывает. В руке фуражку держит – почесал козырьком её за ухом. И говорит: – Поеду, парень… гнуса меньше будет… и прохладней. Солнце, гляжу, уже вон закатилось…

– Дак это тут, у нас, – спешит Фостирий ухватиться за соломинку, – а сопку-то, отец ты мой родной, обогнёшь, там ещё долго светить оно будет!

– Нет, нет, поеду, не уговаривай, Фостирий, – неумолим Несмелов.

– Жалко. Ну дак а чё теперь поделашь, – говорит Фостирий, смиряясь. – Не держу, отец ты мой, не смею. Придерживаю только. И рад бы был, но коли дело уж, работа… – и говорит: – Счастливо, Павел, Ангела тебе в дорогу, хошь ты и это… Ну, чё, и всё равно же с Богом – для Бога – дети мы, всех равно любит… таких нверов, может, ещё больше.

Провожает гостя Фиста. Вышел за нею из избы Несмелов, свежего воздуху полной грудью хватил, на небо светлое радостно прищурился. И говорит:

– Фиста, а дёгтю не найдётся?

– Да был, был где-то… был… помнится вроде, не Сулиан ли приносил, а то и Василиса, – говорит Фиста. И та прищурилась, из-под ладошки смотрит на Несмелова. – У нас вот только разве сразу-то отыщешь чё. Где чё уж сунем-приберём, дак и с концами, пока случайно не наткнёшься. Хочешь чё навеки спрятать, дак проси меня – я приберу… Ты обожди-ка, погляжу… Знаю, что был… да где вот только?

Сказала так Фиста, в чирки обулась, с крыльца сошла сторожко и направилась в противоположную от ворот сторону, а куда – двор большой, просторный, тёмный – и не видно.

То тихо всё, то загремит там, в глубине двора, чем-то – то металлическим, то деревянным Фиста, – долго ждать её, наверное, придётся. Опустился Несмелов на ступеньку крыльца, теплу нагретой солнцем за день плахи удивляется. И – чтобы время просто так не тратить в ожидании – себе занятие придумал: взялся фуражкой на коленях комаров лупить – пока Фисту ждал, набил их много.

Вернулась Фиста, стала перед крыльцом. Держит в одной руке за чёрный шнурок пол-литровую бутылку в чёрном холщовом чехольце, из-под другой руки глядит на Несмелова и говорит:

– Вот… еле-еле отыскала… всё перерыла – хламу там… Чё-то, побултыхала, хошь и не полная, но есть в ней вроде… и не вода, поди, – густое… Тебе, не знаю, сколько его надо?

– Да сколько есть, столько и хватит!.. Девкам ворота же не пачкать, – говорит Несмелов, поднимаясь. Поднялся, галифе сзади охлопнул, на Фисту сверху вниз смотрит и говорит: – Я, Фиста, как, не шибко пьяный?

– Да нет, не шибко… так: маленечко весёлый, – говорит Фиста, улыбаясь.

– Ну?! – говорит Несмелов. – То чё-то чувствую…

– Мой пьянее, – говорит Фиста, – у того и глаза уж как у яшшерки, – и спрашивает: – А как поедешь-то?

– А чё тут?.. Не за рулём, не на машине… А конь – полуторка моя – не пил, ему не наливали, – говорит Несмелов. И говорит: – Ну ладно, Фиста, ты уж нас прости… не кажен день… Сергеича немножко помянули.

– Бог простит, – говорит Фиста, – а я-то чё вам… не велика барыня: от спички шшепка.

– Ну, Бог-то Богом, – говорит Несмелов. – Бражку-то ты варила, а не Бог… Не у Него же был в гостях я.

– Все мы у Него в гостях, милый, – говорит Фиста. – Погостим – и кто куда, кого в чём застанет…

– Ну, это… да… ага… конечно, – бормочет Несмелов.

Пробормотал так и ещё что-то буркнул, а что, и сам вряд ли разобрал, с крыльца спустился, как по шаткой лестнице, с опаской. Надел фуражку, стоя уже на мураве и широко, чтобы не качало, расставив ноги. Принял от Фисты бутылку с дёгтем, из бутылки в ладонь помаленьку выплёскивая, помазал дёгтем коня в местах, где гнус обычно наедает больше, – паховину, взгрудок, за ушами, морду – так ту нарочно будто всю испачкал, – и сам намазался, после бутылку на завалинку определил, коня подвёл к чурке, на которой когда-то отбивал Фостирий литовки, с торчащей в ней посередине оржавевшей уже бабкой, с чурки в седло залез и отбыл, с Фистой попрощавшись, как рекрут с матерью – едва не плача.

До речки тут кого – на берегу деревня разместилась. А дом Адашевских – чуть не на самой кромке яра. Прямо под яром и хотел было Несмелов направить вплавь коня через Сонный омут, понукнул его ещё и каблуками, но тот и пробовать не стал, заартачился, как необузданник, развернулся своевольно и ринулся напролом сквозь густой, но невысокий, молодой ещё тальник к известному и ему уже броду. Не совладаешь с ним – ездок и отступился, наговорив коню обидного.

Благополучно миновал быструю на перекате Таху – и сапоги даже не забрызгал, их и от пыли не обмыл, – сухой старицей, глухо заросшей ольшанником, черемошником, крапивой и белоголовником, одуряющим своим медовым запахом, в целик прогнал коня прямками, поторапливая, из тёмной старицы на древний речной берег скоро вымахнул и вступил сразу в светлый, вызолоченный закатным заревом Щетинкин бор, на развилке указал коню дорогу, следовать которой надо, и предоставил ему полную свободу: назад, решил, мол, не вернётся – тут, в Ворожейке, ему делать нечего – одна кобыла там, и та жерёбая, с игрою к той не подберёшься; с пути, подумал, не собьётся – хоть и дурак, но, дескать, не настолько, чтобы жизнь себе усложнять.

«Сведу как-нибудь на ветеринарный пункт, – подумал Несмелов, – попрошу, чтобы выхолостили, то всё жалею… Ну а сейчас-то пусть торопится… От-те-те-тё, как он ногами-то!»

Всхрапнул конь тревожно, мысли сидящего на нём человека угадал будто, потянулся тут же и сорвал с обочины переросшую пучку – той хоть полакомиться – в бору не шибко чем разживёшься.

Сплошь облепили комары коня – время самое им до ночной прохлады – из серого в гнедого превратился: зорька вечерняя так комаров окрасила. И гимнастёрка у Несмелова разом будто вылиняла – от комаров же рыжей будто стала. И галифе теперь того же цвета. На сапогах нет только комаров – не диво: дёгтем те пропитаны. Да вот ещё: нет их и на козырьке фуражки. Конь топает, не слышно топота – гудят как. Так кажется, со стороны если смотреть: рой оседлал Несмелов – рой его везёт.

Никакого внимания на комаров не обращая, сидит он, Несмелов, в седле, узду ослабив, за луку придерживается, на опоминающуюся после знойного дня тайгу поглядывает, солнце за вершины сосен провожает – тут и солнце стало видно, сопки здесь его не загораживают – и, бражкой подстрекаемый, о разном думает, перебирает в памяти прошлое – есть что перебирать, есть о чём ему и поразмыслить – больше полвека уже прожито. Вспомнил родителей – и сердце защемило, – надо бы как-то навестить их, – так подумал, – тридцать с лишним лет не виделся с ними. Ну, мол, и сын, не сын, а кукушонок. Будто по разным людям вырос и выкормился, а не дома. Вспомнил про Фанчика, про жену его, бесследно сгинувшую, и подумал, что напрасно тогда проминдальничал и не пошёл сразу к Фанчику в его избёнку, в тот же день, когда жены его хватились, не сделал то, что надлежало сделать, – обыск. Ну да ладно, шут с ним, мол, мужик-то он не злой, иное что-то там, не зло, а если и зло, то не по умыслу – сквозное. Вспомнил одно, другое вспомнил, третье. И до того события добрался.

Перед самым закрытием уже забежал тогда Несмелов в магазин за куревом – запасы у него кончились. Не протолкнёшься – людно в магазине: ватники завезли – стоят бабы за ними, а говорят наперебой все вот о чём.

Был обудёнкой в Елисейске Меньшиков Семён – толь там, на пристани, да гвозди получал, – вернулся в Каменск и рассказывал, что по Ислени – сам как будто видел – протащили на север баржу, народу на барже – как будто – тьма тьмущая, и все по-лёгкому – будто – одеты. И с баржи Сухов – будто бы – Степан да ещё двое мужиков каменских, Сергей Мордвинов и Иван Усольцев, на фронте без вести пропавшие, кричали в город, кто, мол, их услышит, пусть, дескать, передаст о них в Каменск. Семён услышал – передал: но, Сухов, мол, Мордвинов и Усольцев. Зашёл Семён и к Дусе Суховой – и ей сказал. Собралась та по-быстрому, с двумя другими бабами, Марьей Мордвиновой и Лукерьей Усольцевой, чьи мужья тоже на барже будто были, словом перекинулась, но ждать не стала, пока решат те, идти им с ней или не идти, и побежала одна в Аверьяновку, что Елисейска ниже по дороге километров на восемь, а по Ислени, берегом – все двадцать. Ну, мол, и зря это она, – рассуждают в магазине бабы, – баржу, ли чё ли, обогнать надумала? Ну и догонит, дескать, а потом? – бежать за баржей, мол, до Океана? Шугу несло уже, но льду-то пока, дескать, нет, ни здесь – здесь-то, мол, ладно – нет его и на Низовке, если гуси только что вот полетели, дак чё, теплынь такая столько продержалась – мол, далеко-о-онько баржа уплывёт.

Домой пришёл Несмелов – и, не то что кусок хлеба, чай в горло ему не полез, спать бы завалиться, да сну ни в одном глазу, – из угла в угол послонялся, занятие себе подыскивая – из рук всё валится, – пока подыскивал, накурился до тошноты – и из избы на улицу выскочил – как от угара будто. Вдоль и поперёк ограду истоптал бесцельно, возле ворот на месте покрутился, сесть на крыльцо было намерился, но передумал вдруг – рысью кинулся во двор, где конь стоял; что тот не ждал его, так это ясно.

Осень – темнеет рано, ещё и морочно, так уж и вовсе: ни зги. Никто не видел, как выехал он из своей ограды, как обогнул задами село и поскакал опрометью в Аверьяновку; даже собака ни одна не взлаяла, а тем ведь только бы на что погавкать. Лес голый, тихий – безветренно. Едва дорогу – пригляделся – различает; положился на коня – ноги того не занесут куда попало – хоть и домашний, но зверь всё же – тот и чутьём, так не промажет. Похолодало. Грязь стала подстывать – гулко ухают по дороге копыта; к утру снег не выпадет, так мороз ударит добрый.

Возле самой Аверьяновки, только версты не доскакал, встретил Дусю – шла обратно. Снег повалил – густой, идёт она, в снегу вся, так и чуть-чуть её не затоптал. А когда спешился – и говорит: «Садись», – и слышит: «Нет», – и вся на том беседа. Молча и в Каменск вступили: она, он следом, конь – в поводу, – колонну замыкая.

Не стал Несмелов заезжать домой, на просёлок ворожейский коня вывел. В Ворожейку прибыл к полудню, когда солнце из-за сопки уже вынырнуло и снег на деревенских полянах есть принялось – так по нему, по снегу, соскучилось. Зашёл к Меркуловым, у Василисы квасу попросил, та принесла, попил и говорит: «А где отец? Куда он подевался?» К побелке готовится Василиса – глину в корчаге толкушкой месит – и отвечает, на Несмелова не глядя: «Куда!.. Куда он мог… На Сым к родне подался. Укатил ещё на Дионисия». – «Вон оно чё, – говорит Несмелов. И спрашивает: – А назад-то скоро обещался, нет ли?» – «А мне он чё-то не докладывал. Но, я как думаю, покамест на Аверкия там хорошо не отгулят, и не появицца, – отвечает Василиса, голос её дрожит от строгости. – Ещё и ладно, еслив очурацца, а то, ведь знам… когда шлея-то под хвостом елозит… уёму нет на нас, ага… Все вы такие, мужики!»

Не стал Несмелов за себя и за всех мужиков оправдываться: какие есть, такие есть.

Помог Василисе побелить в избе, после побелки мебель по местам расставить, а поздно вечером, затемнело когда в небе и в избе, легко поужинал приготовленным Василисой наскоро, отведал молодой медовухи, ею, Василисой, сваренной – тятя, отбыть как, дескать, дак наказывал, чтобы к его приезду поспела, – ею теперь ему, Несмелову, за помощь только поднесённой, и спать в другую комнату отправился, где для него было постелено. А там: долго-долго, загоняв до смертного скрипа кадык – глотая горечь, глубоко вдыхая запах сырой глины и помытого наспех, но не выскобленного ещё с песком и воском не натёртого пола, лежал-ворочался он… На образа, подсвеченные бликами из печки, впотьмах нагляделся, тоской измучился собачьей – и позвал под утро уж негромко: «Э?.. Слышишь?.. А?.. Иди сюда, присядь-ка рядом, Василиса».

– Ну, мать честная!.. Сын-то уж большой, – подумал вслух Несмелов. – Сидит – строгает… ну, зараза…

– Чё? – дрогнув кожей на боку и поведя назад ушами, спросил конь.

– П-паш-шёл ты!.. Лихорадка, – прикрикнул на него Несмелов.

Так вот и ехал. То задрёмывал в седле, то просыпался. Забудется – голову на грудь свесит; очнётся – кругом осмотрится – деревья, из тумана выступающие, обнаружит, различит внизу дорогу – и снова в дрёму погрузится. А когда конь… то ли на рытвине споткнулся, то ли, нагнувшись, чтобы сощипнуть травы, остановился резко, то ли и сам уснул да оступился… словом, слетела с темени Несмелова фуражка – не стоптал её как-то конь, повезло коню – промазал. На землю соскочил Несмелов, фуражку подобрал, коню сказал, чего тот стоит, и после так: держит в одной руке узду, в другой – фуражку, широко шагает, порывисто – некогда теперь коню склоняться за травиной – едва за хозяином поспевает.

Ялань увидели одновременно – конь, он и солнце. Солнце с Несмеловым – те молча, конь – заржал.

– Ну, полудурок… Зубы растеряешь!

2

Во вторник ещё, когда обескровленного комарами и мошками, с еле-еле душой в теле, Чеснокова Гришку ворожейские скудельники привезли в Ялань, где его, едва тёплого, положили тотчас же в больницу, вечером состоялось в клубе – по другому, правда, случаю – партийное собрание, на котором, тем не менее, помимо прочего, постановили: Митю во что бы то ни стало изловить, так как умом он, Митя, неисправен – и мало ли ещё что может натворить по нездоровью, попускать ему нельзя – в лес ходят женщины и дети, этих поскотиной не удержишь – пора ягодная приближается, – пусть ничего он им и не сделает, но напугать напугает. И те из мужиков, кто, дел неотложных дома не имея, не желая ли ими заниматься, вызвался участвовать в поимке Мити, сегодня, то есть в воскресенье, пришли к восьми часам утра в контору МТС. Ждут участкового – и тот не запозднился.

Трое суток до этого промотался Несмелов по тайге, подкрепляясь сухарями да быльём съедобным, запивая для веселья кипяточком, ночевал, подпаливая пень гнилой для дыма, где придётся, до Ворожейки аж добрался – и таким вот обзавёлся мнением:

А. Логово Митино находится, скорее всего, в районе Малого Соснова, если и не на самом ручье, то где-то рядом.

А почему? Да потому, что:

А. От Чеснокова Гришки ничего пока нельзя добиться – сил ещё не набрал, чтобы рот открыть для ответа, – и кормят с ложечки ещё его – так он ослаб, а может, притворяется. Но что известно, то известно. Где подобрали Гришку ворожейцы? В Галинином логу. Так? Так. А от Галининого лога ходьбы на час до Малого Соснова – Гришка никак не мог продюжить больше часа, хоть и тощий – тощие дюжие.

Б. Он же, Несмелов, от Малого Соснова через Большое Сосново прямками следуя на Медовое, наткнулся около Малого Соснова на крохотное, осотью и кипреем затянутое польцо в четыре – так, примерно, вряд ли больше – сотки, где никогда такого не было. Уже взошла на нём, на этом крохотном польце, картошка, скоро и зацветёт. А кто её там умудрился посадить? А кто вскопал? Да кто же, кроме Мити? Надо так чокнуться, как он, чтобы туда с картошкой потащиться… Не прополол – так это он нарочно – чтобы в глаза не бросалось.

Если учесть два этих обстоятельства и добавить к ним обычное чутьё, то он, Несмелов, так считает:

А. И никуда больше пока не соваться, время попусту не тратить, а искать нынче только там, в районе Малого Соснова.

Б. Идти всем туда не по одной дороге, а по разным – на всякий случай, так сказать, хоть и: день, похоже, опять будет жарким, вряд ли Митя станет по тайге шарахаться, из берлоги своей не вылезет сегодня, – но ещё раз надо повторить: на всякий это случай.

В. И не всей гурьбой, значит, не всей компанией, а – разделившись на пары. Здесь десять человек – пять пар, выходит, ну и дорог на Малое Сосново ровно столько, если не исключать ещё и зимника, им тоже следует пройти.

Г. Ружья взять, но по дороге не палить, какой бы зверь ни выскочил где; птица на гнёздах – бить её нельзя.

Д. Собак с собой не брать, чтобы лаем не спугнули: ум Митин теперь весь – в осторожности, он и лисе сейчас даст в этом фору.

Е. Какая пара первой выйдет на поля, возле конюшен старых, стародубцевских, пусть дожидается других. Лучше внутри одной какой-нибудь конюшни, чтобы не мелькать лишний раз и на жаре зря не париться.

Ж. После, как соберутся все, окружить кольцом Сосново, сойтись, сужая петельку, в том месте, где была когда-то заимка Черемных, где от двора столбы ещё остались… где три ручья стекаются в Бобровку – Малый, Большой Сосновые и Медовой.

Если всем всё ясно, можно и по домам пока, мол, разойтись, а через час прибыть всем на Куртюмку.

Кто не успел до совещания позавтракать – прежде всего холостяки, конечно, – отправились дружно в чайную. Перекусили там плотно, по стакану чаю крепкого выпили, взяли и с собой в дорогу харч, вышли из чайной на улицу, на сытый желудок, кто курит, покурили, кто не курит, стоя рядом, дым понюхали, и двинулись к назначенному месту встречи.

И уже там, на невысоком, муравой поросшем и обжитом ребятишками и гусями берегу обмелевшей от долгой засухи до скудости речушки, подступил к Несмелову новый, недели две назад приехавший в Ялань, рослый, плечистый, с чёрной, как дёготь, окладистой, не тронутой ни бритвой, ни ножницами и ни сединой ещё, лишь гребешком, наверное, добрую часть лица занявшей бородой – из кержаков, как кто-то сведущий всех оповестил, – инженер МТС, Горченёв Борис, направленный из края, и спросил у участкового, глазами только улыбаясь:

– Мне с вами можно?

– Можно, можно, чё ж нельзя, – ответил ему Несмелов, в его сторону не глядя. Высматривает Несмелов из-под ладошки, заломив при этом круто шею и придерживая рукой на затылке фуражку, плавно парящего в белёсом небе над селом коршуна. – Дож, ли чё ли, соберётся – пить вон просит?.. Пойдём, пойдём… Какая разница, кто с кем, – так сказал когда, только тогда и бросил взгляд на инженера. – Хорошо, что у меня цыпушек нет, а то пошёл вот – и заботься… Так вроде медленно… по небу-то… а падат, парень… но, как камень.

Кто с кем пойдёт, разобрались, как мальчишки перед игрой, распределились и пятью группами по двое направились к ельнику – одновременно все, но разными тропинками – к дорогам разным. Все те дороги сходятся на Медовом – так называются ручей и место.

3

И отшагали уже немало, а не обмолвились ещё ни словом. Рот откроешь – опаляет дёсны воздух – может, поэтому и не разговаривается, или уж молчуны – тот и другой – подобрались такие, что случается, иные вместе годы проживут, но как немые – тоже ведь не выдумка. Солнце и от утра ещё не поднялось, туман едва успел рассеяться, а жаром пышет уже нестерпимо – как будто в кузне возле горна. Идут – сопрели – не оденешься в тайгу по-лёгкому – гнус заест до смерти, не помилует – не на курорте. Лица от пота то и дело вытирают накомарниками, ну а толку-то – и накомарники хоть отжимай – как и исподнее на теле. Ключ – небольшой, но весело воркующий в лесном затишье знойном – узким руслицем дорогу перерезал; донце его из мелкого, как пронизи, камешника. Задержались около ключа: попили жадно, освежились, прежде чем дальше тронуться, ещё попили. Водица в ключе чистая, студёная – долго потом такая помнится.

– Благодать, – охлаждая лицо и шею намоченным в ручье накомарником, говорит Несмелов. – Будто заново родился… но, вот чё значит… а чего бы оно вроде… Жаль вот, фляжки нет, бутылки ли какой, а то наполнили бы, – говорит, – чтобы с собой-то… Дома есть, дак чё-то не подумал… Ох, мать честная, зуб опять заныл. Зубов-то, падла, не осталось, все повыдерьгивал почти что. Ничё, зато просторней языку… промеж колов будто гулят, ишь чё… как ветер… ага, ограда без заплота… Зубы такое, парень, дело… не продумала природа… такое что-нибудь бы, вроде мясорубки… и если выпал, новый бы нарос.

Сказал это Несмелов, и как запрет словно снял – теперь, мол, можно – если желаешь, говори.

Как будто так оно и есть, тут же и спрашивает Горченёв, словно терпел, терпел – молчал, скрепившись, и разрешения едва дождался:

– А этот… Митя… Митя же его зовут?.. он, что, с оружием?

В дупле ноющего зуба языком пошарился Несмелов, потянул из него шумно воздух и отвечает:

– Я же докладывал… Чем, сидел, слушал?

– Да я… – начал было, но не договорил Горченёв. Желна перелетела с дерева на дерево – на неё смотрит.

– Да ты… – говорит Несмелов. И говорит: – Тридцать второй. Ружьишко старенькое. Сам у себя из дома спёр… давно ещё, – фуражку приподнял, лоб краем накомарника вытер. И продолжает: – Если, конечно, ещё цело?.. В тайге живёт – не без ружья же… Был бы монах, дак ещё ладно, Духом Святым те да молитвой… Карася, карася, обратися в порося.

– А порох… дробь? – спрашивает Горченёв, на желну всё ещё оглядываясь – пищит та жалобно. – Как с провиантом?

– А чё ему… подворовывает помаленьку, чё где сворует, бережёт, зря-то, по рябчикам да по бурундукам, не лупит, – говорит Несмелов. – Нет никого когда – спрячется, понаблюдает, выследит, – на пасеку к кому залезет или в зимовьё. В город покупать не ходит – кто-нибудь бы видел – личность приметная – дурной… и без руки ещё, к тому же… Тут у охотников как-то пропало – заявляли… шестнадцатый, двухстволка тульская… но. Мужик он ловкий, сноровистый – мог и он, – прошёл сколько-то молча Несмелов, а после и говорит: – Так я, конечно, предполагаю только, а, чтобы точно-то, кто его знат… Другое чё, дак не крадёт. Вором-то не был – не в кого, у путних родителей на свет появился… так уж, нужда – та, видно, заставляет… в мозгах ли чё маленько повернулось… после контузии… дак оно… может.

– А раньше, – спрашивает Горченёв; отвлёкся от желны, забыл про неё, под ноги себе теперь поглядывает, – а раньше, – спрашивает, – что, не могли никак поймать?.. Или никто и не пытался?

– А ты спроси, кому он нужен был… никого когда не трогал, – говорит Несмелов. – И без него забот хватало, пора-то, чё там говорить, была – не масло… Жил и жил себе в лесу, не мелькал хоть тут, в деревне. – Залетел под накомарник паут, жужжит, снуёт бестолково по личинке перед самыми глазами. – Выудил его рукой Несмелов, задавил в пальцах и швырнул щелчком в сторону. Продолжает после: – Поначалу искали… Залёг где-то – решили, ушёл… в болота Сочурские забрался, может, или через Ислень – и в Эвенкию, или на Сым – ищи-свищи его там… А лагеря как строить начали, военнопленных навезли, дак уж и вовсе не до него стало… Был бы нормальный-то, дак и поймали бы. Двоих тут выловили – увезли. Но те нездешние, те – из России… Во аж откуда занесло… Один – с Орла, другой… забыл вот… то ли с Ельца, то ли из Мценска… откуда-то оттуда. С сорок второго года ещё бегали.

– Ну так а что ж тогда он там? – спрашивает Горченёв, вперёд кивая.

– В тайге-то?

– Да.

– Спроси его… Поймаем если.

Дорога широкая, просторная – не пешая и не конная, – года два назад, три ли на тракторах была проторена: зерно по ней с полей в Ялань вывозили. Идут бок о бок по дороге инженер и участковый, но не теснятся, даже локтями не касаются друг друга – места хватает – не тропа. Одна беда – колеи глубокие – ступать неловко, ноги в плюснах и в бабочках устают, ломить их скоро начинает. Иное дело – между колеями, шёл бы и шёл, один-то был бы, но ситуация другая: вроде нейтральной полосы – не посягают на неё ни инженер, ни участковый. На бровку выйти – вышли бы давно, по колеям не путались бы, да заросли бровки сплошь шиповником и жимолостью – не продерёшься. Так и бредут, к колеям ногами приноравливаясь и подминая сапогами в них, в колеях, траву-мокрицу – той без порухи.

Сменившись молодым и светлым разнолеском, старый осинник позади остался, а с ним и это неудобство, грунт тут твёрже, и дорога – без канав.

Долго шли молча – сменился лес – так, может быть, приглядывались к лесу. И говорит Несмелов вдруг:

– Гришку, по правде-то сказать, прохвоста этого, совсем не жалко… Мало ещё ему, паршивцу. Он же каменский, а не яланский.

– Это тот-то?..

– Тот, тот, тот самый… Гусь добрый.

В крутобокую сопку поднялись, и вовсе спарились, назад одновременно обернулись, на распадок, а после, откинув накомарники и отдышавшись, закурили и, на ходу дымя, пошли дальше. Что освежались в роднике, что нет: в любой луже готовы искупаться – нашлась бы только где какая – земля насквозь просохла – как камень; одна и попалась, но вода в ней зацвела и от водяных вшей вскипела будто, ещё и с пятнами мазутными на поверхности – пить из такого водоёма не отчаялись, даже и через ситец накомарников цедить не решились.

Дым папиросный в знойный и бездвижный воздух Горченёв, в такт шагу своему, после затяжки клубом резко выпустил, помешкал малость и спрашивает:

– Вы… извините… не узнали?

Окурок в пальцах смял Несмелов, опустил его, разжав пальцы, в траву себе под ноги, на солнце за берёзовой кроной прищурился и говорит:

– О чём? – и вскорости: – Кого?

– Меня, – ничуть не медля, отвечает Горченёв.

Прошли молча опять сколько-то, с сопки вдаль мреющую повглядывались, потом только, когда от горизонта сизого отвёл взгляд Несмелов, тогда и говорит:

– Я чё, по-твоему, слепой?

– Да нет, – говорит Горченёв, – я думал… с бородой теперь, так и…

– Так и?..

– Да и виделись когда… давным-давно, к тому же мельком и в потёмках… и в сельсовете, правда, раз.

Пеньком прикинувшись, сучком ли, торчит на обочине, не шевелится, бурундук – прошли бы люди мимо него и не заметили, – всё же положил себе, наверное, не рисковать: припал к земле, в крючок согнулся и, подгоняя сам себя писком, вроде как «ура!», перебежал дорогу вприскочку. В траву юркнул, прошебуршал среди стеблей и объявился на талине. Сидит. Хвостом трясёт устрашающе. Сердито на людей смотрит.

– Зверь! – любуясь бурундуком, говорит Несмелов. – Напугал. Не задрал, на том спасибо. Рот-то раззявил… тоже жарко. Дожжа не будет – вроде не курлыкал… Когда курлычат, дак к дожжу, – сказал так Несмелов. И говорит тут же: – Мельком… давным-давно… ну дак и чё, что мельком и давно!.. У меня, парень, память цепкая. Так-то дырявая… На лица только. Раз где кого увидел – шпок! – и готово, будто на карточку заснял… но. Вся голова ими, карточками всякими, путним бы чем, забита… такие ж, точно, как на документе. Морды лошадей – и те почти что все… иную спутаешь и с человечьей… Не веришь, чё ли? Да… То – в бороде он!

– Верю, – говорит Горченёв. – Что ж тут такого?.. Естественно: зрительная память у вас хорошая. А у меня – на цифры вот, на лица – нет, лица не запоминаются.

– Ну а чё ж тогда смеёшься? – спрашивает Несмелов.

– Да так, – отвечает Горченёв.

– Где, правда, кого и когда видел, быват, что и забуду… такое происходит, – говорит Несмелов. – А иногда и так, что хрен и вспомнишь. – Махнул рукой, ногой притопнул и в ладони ещё ударил – свалился бурундук с талины в траву, пропал из виду. И говорит Несмелов дальше: – День бродишь, два, а иной раз и по целой неделе… мозгами крутишь, как волчком, пока не съедут набекрень… О-о-о-ох, чёрт, не выспался… не человек, когда не высплюсь… И так ещё печёт, – зевнул Несмелов протяжно, зевоту от лица отогнал рукой. И говорит: – А ты, наверно, как подумал… бородой, дескать, по самые глаза оброс, волосы, смотрю, по году вон не постригашь, дак и за кержака тебя сочтут. Ох уж, парень, нет и не-е-ет. Ну, может, кто-то – кто в жизни с ними не встречался, с кержаками, – тот, может, и сочтёт, тому и поп любой – чем не кержак. У них и кость – там, слава Богу… как-то и в тулове они… покрепче вроде, потужее. И у нас есть мужики, конечно, чё там говорить… возьми вон Дымова, не знашь ты ещё, может… тот тоже – пальцем дров тебе наколет листвяжных. И ты вон в добром теле, но не так. Они приземистей, плотнее. Но, само главно, взгляд у них тяжельше, не то что… Зуб доня́л, зараза, – потискал зуб во рту пальцем, палец о галифе после вытер, воздухом из дупла поциркал сухо. И продолжает: – И больше рыжие они всё почему-то… А это чё-то значит, а?.. Смуглых не видел среди них, не попадались… может, и есть… да есть, наверное… ну а вот пегих – тех хватат… или уж рыжий, или пегий.

Как только где в низинку какую спустишься, так и дышать сразу легче становится, и идти веселее. Тень в низинах – роса в них с травы ещё не испарилась. Солнечный луч сквозь стену леса где прорвётся, каплю росы на былинке нащупает, сверкнёт в ней, в капле этой, радужно переломившись, и уколет остро глаз. В дубровах свет рассеян мягко – не утомляет, не слепит – покой внушает. Тихо в дубровах. Только мелкие, проворные, как пули, пичужки, те, что размером со шмеля, едва ли больше, еле слышно тенькают в берёзах, листья посильно шевеля, – сучок от них не поколеблется. Макушки сопок начали уже плешиветь – растительность на них какая уродилась по весне, и та завяла, улеглась безвольно – уж слишком близко к солнцу – то бороздит почти, минуя в полдень эти сопки – так они взмыты выспрь; кое-где – нарочно кто поджёг или случайно – чернеют сажей. В глухих распадках, словно охру рассыпали густо, жарки ещё не отцвели – всю зелень собой заглушили.

Берёза в комле разломилась на две сестрицы – давно: разлом зарубцевался толсто и коряво, – одна стройно вытянулась к небу, другая, круто изогнувшись, нависла над дорогой, как надвратицей, земли касается плакучими ветвями. Поравнялись они с этой берёзой, вступили в её зыбкую, но всё же сень, на бровку под ней сели. Посидели, покурили, отпугивая увязавшихся ещё от ельника комаров табачным дымом; какой ни есть тенью и духом парным берёзовым понаслаждались. В дорожную глину, сухую и прокалённую, как свежий пепел, окурки вмяли – пал чтобы, мало ли, не народился: сейчас достаточно одной искры, – поднялись с бровки, из завесы запашистой выбрались, пошли дальше.

– А у тебя-то как там было дело? – спрашивает Несмелов. И говорит тут же: – Травёнка нынче вроде путняя… хоть и жарит вон чуть ли не месяц, да и ещё, поди, подтянется. А чё, подтянется, конечно. В прошлом-то годе была никудышная, трень-брень… Дожжик пролил бы, дак и, может… одного-то теперь мало… а как направится – дак загноит, оно – обычно, – сказал так и спрашивает: – Как ты добрался-то тогда? Нормально?

– Ну как сказать?.. Жив-здоров – значит – нормально, – отвечает Горченёв.

Комаров здесь всё же меньше – место высокое, открытое – ветер их сюда не допускает, да и негде им тут наплодиться – никакой рядом болотины – ни кочкарника, ни мочажины, да и в зной-то самый они прячутся: висят, к листу любому снизу прицепившись, ещё ли где – им много площади не надо. Слепни и пауты – те хоть в лицо назойливо не лезут, на одежду только липнут, если та окраски тёмной, а на одежде-то они сиди, пока не надоест им – не задавят, – так что идут путники теперь с отпахнутыми накомарниками – всё не так душно, да и мир без личинки перед глазами гораздо светлее.

– Плутал? – спрашивает Несмелов.

– Не без этого, – отвечает Горченёв.

– Лыжи, давал, те ухайдакал?

– Да… перед самым уж… сломал.

Сошёл в сторону с дороги Несмелов, лапу смолистую у пихты обломал, постегал лапой этой себя крепко сначала по лопаткам, затем – по галифе, а после, помахивая ею около лица, как опахалом, шумно и глубоко вдыхая, на дорогу опять вывернул и говорит:

– Я это так… Не мудрено – тайга всё ж таки, не степь – колода на колоде, чё там, пень на пне, – и говорит: – Пошто-то мне никак тогда не удалось к вам выбраться. Всё как-то так… И собирался вроде, но не получилось. И причина даже как-то подыскалась, а тут – война… На фронт стал проситься – сказали: нет… здесь, дескать, будешь воевать. Мотались вместе с Засекой как раз по вашим местам, дак, ладно, мест-то этих он не знал, а я его водил всё мимо… куда тащу, туда идёт, а чё он смог бы… и так пожёг, поразорил сколько. Цыбулю видел, захаживал в Каменск и в Ялань тот частенько, с того чё, правда, толку, – говорит Несмелов, – чё бы ни спросил, один у него на всё всегда ответ, если ещё и докричишься: ничё не знаю, мол, ага… ничё не видел и не слышал… глухарём сразу и прикинется: а?! чё?! ня панямаю!.. Ну, холера. Так бы по уху ему треснул… Не панима-ает он, хохол…

Проходя мимо муравейника, резко на жаре источающего в воздух крепкий запах кислоты, бросил на него Несмелов пихтовую лапу, посмотрел, не останавливаясь, как быстро обсыпали её сплошь муравьи, ладонь, смолой испачканную, понюхал, после продолжает:

– У Акулины, пришлось как-то, ночевал, та тоже… не продохнёшь – от муравейника-то как!.. глаза шшыплет, вон чё… заговариваться уже стала, начнёт плести – на жеребце не увезти… всё про своих собак да кошек, собак штук шесть и кошек – тех не двенадцать ли?.. однако… все волосы у ней пообсосали, тьпу ты… спать ложится – они рядом. Окочурюсь – съедят, и хоронить, мол, не надо будет – вот весь её и разговор… Сказал ей как-то, дак, давай, я, дескать, застрелю их. Ну, что ты, что ты, парень, ни в какую, и слушать даже не желат… Борис-то умер?

– Умер, – говорит Горченёв.

– Один умер, другой, как я понял, народился, – говорит Несмелов. И спрашивает: – А чё с ём случилось? Здоровый же был, такой битюжина. Кровь с молоком… взглянуть любо было.

– Под лёд провалился, – говорит Горченёв, вынув из пачки папиросу и разминая её, скрипучую, в пальцах. – С охоты – лося завалил – с мясом шёл… Мешок пока снимал да выбирался… – прикурил Горченёв, спичку задул, в коробок её, горелую, обратно сунул, коробок в карман спрятал. И продолжает:…долго в воде пробултыхался. Да до избы пока добрёл… Ему бы в баню сразу да попариться, а он быка ещё погнал…

– Быка?! Сохатого, ли чё ли? – спрашивает Несмелов.

– Да нет, – говорит Горченёв. – Быка. Быка обыкновенного. Бык был у них чужой – тёлка гулялась… Мог бы, конечно, и потом… мало ли, сказали бы, что не огулял ещё… но срок оговорён был… обещал, что приведёт к такому-то такому. – Руку ко рту поднёс, дым изо рта на запястье себе выпустил – заметался комар испуганно, завязнув в коже хоботом, кое-как всё же вырвался и полетел прочь с трелью. – Ну и простыл сильно, – говорит Горченёв. – Пожил при мне ещё неделю. Быстро скрутило. Ведь я его и хоронил, там, на горе, вблизи от речки.

– Жалко… Жа-алко, – говорит Несмелов. – Мужик толковый был, стоюшшый. И молодо-о-ой… А Мавра где?

– Да у моих пока.

– Чё, в Шиловке?!

– А что?

– А не боишься?

Спасения никакого от солнца – хоть в землю от него вкапывайся; и под деревом не укроешься – и те нагрелись, будто веники в парилке, жаром пышут. Редкая птица мимо пролетит – и та – клюв распахнувши: к речке куда, к ручью ли направляется. Идут мужики – ко всему, похоже, привыкшие – идут – и всё тут.

– Не знаю, как-то… надоело, в общем, – говорит Горченёв. – Бояться надоело – выше крыши… И воевал… Да и награды…

– Ага! Спасали кого-то когда-то награды, кто-то на них когда-то шибко посмотрел… но, – говорит Несмелов. – Пить, падла, хочется… Сейчас бы квасу… и из погреба, – сказал так и спрашивает: – Перевозить-то думашь, пока нет ли?

– Кого? Своих?

– Ну да.

– Сюда?

– В Ялань, куда ж ещё.

– Буду, конечно… устроюсь толком вот.

За чёрной таёжкой, на самом горизонте, в белёсо-сизом мареве заблазнились поля – едва от неба отличимы – так лишь: одной догадкой только – слилось всё в дымке. В чёрной, что взору представляется, таёжке этой, с берегами, непроходимо поросшими где тальником, где черемошником, а где крапивой, малинником или смородинником, петляет мимо одиноко высящихся, замшелых по комлю кедров, вековых пихт, елей и лиственниц, обдавая их прохладой, всем и всеми столь сейчас желанной, Бобровка, вода в которой и об эту пору студёная, из родников по малой струйке собранная, весной, в разлив, пока не схлынет и не отстоится – непроглядно мутная, летом – светлая, хоть и теперь вот, а осенью – прозрачная – точно такая же, как над ней воздух, в самом глубоком её омуте дно можно рассмотреть до крапинки ничтожной, дно – в ямах – глинистое, глина чаще голубая, а реже – белая, на перекатах – камешниковое, кроме вьюнов, гольянов и пятнисто– серебристых хариусов, харюзов по-старожильски, никто в Бобровке и не проживает больше, не считая мелочь разную, конечно, – жучков-плавунцов, ручейников и водомеров, ну а бобры, если – Бобровка-то? – бобров давно уже всех выбили, ещё, наверное, первопроходцы; да вот ещё: выдру, ондатру, норку, мышь и водяную крысу можно встретить на Бобровке.

– А дети есть, не завели? – спрашивает Несмелов. – Там чё-то… кажется… не знаю я…

– Двое. Парни, – говорит Горченёв.

– Смотри-ка ты! – говорит Несмелов, замедлив даже шаг; когда ускорил его снова, тогда и говорит: – Молоде-е-ец, ничё не скажешь. А у них-то вроде не было… не получалось чё-то, кажется.

– Нет, – говорит Горченёв, – не было… ну, то есть как… был один – родился мёртвым.

– Вон оно чё! – говорит Несмелов. – Я и не знал… Ну дак и чё, и не сказали бы – не велика радость, чтобы делиться ею, – говорит Несмелов. И спрашивает: – А ты когда в партию, успел, вступил? Для кержака-то это как-то… не стыкуется.

– Вот. Успел, – говорит Горченёв, не одними лишь глазами – всей бородой теперь улыбаясь окладисто. – Там, под Курском, в сорок третьем.

– А кандидатом?

– Кандидатом.

Семь коршунов – со всей округи собрались, подлетели ещё и с соседней, наверное, – круги незримые рисуя, крохотными чёрточками блуждают в выцветшем от яркого полуденного солнца небе, глохнут их алчущие всклики в раскалённом поднебесье – мышиным писком лишь доносятся. Из-за обильных воспарений, волнисто курящихся над тайгой и над полями, – ещё осталось, к удивлению, чему-то испаряться – видимость неважная, кромка земли нечётко различается, но высмотрел Несмелов чуть ли не на самом горизонте тёмную ленту густого сосняга, кряж ощетинился которым, и говорит:

– А вон и Малое Сосново… ну и идём уже, конечно… А вон в сторонке – Медовое… куда и надо нам, маленько вправо… тоже гряда, пониже будто, – сказал так и говорит: – Послушай-ка, я чё-то как-то не пойму, а инженером-то – ну, ты-то ладно, но Борис безграмотный же был – как умудрился?..

Куда кивнул Несмелов только что, взгляд машинально бросил Горченёв, но долго там не задержался им: что Медовое, что Сосново – едино всё ему, и отвечает:

– Да вот… скажи кому, и не поверит. Так получилось… – и умолк. Молчит.

Молчит пока и его спутник.

Пень высокий, обгорелый – в прошлом лиственницу, молнией убитую и искореженную, – привлекающий внимание, как пугало, прошли когда, только тогда и говорит Несмелов:

– Так получилось, ишь… Тайна, ли чё ли, уж такая?

– Да почему… какая тайна, – говорит Горченёв. – Ещё от вас… В два слова просто не уложишься, а так-то… ничего такого.

– И есть же фляжка!.. Как забыл?!

Водораздел пересекли: всего за шаг до этого ещё в бобровском бассейне находились, теперь в бассейн Тахи начали спускаться – но ничего, как кажется, не изменилось, разве что в воздухе наметилась какая перемена, но не уловишь её с ходу, да и не думают об этом путники, дела им нет никакого до этого, похоже: Несмелов слушает, а Горченёв – тот говорит:

– Как ни скрывай, дело известное, никак не скроешь. Редко, наверное, кому когда такое удавалось. Я не разведчик – это тех готовят… не дипломат. Ладно – в тайге, тут как-то проще: и догадываться будут, но не спросят – тебе, мол, жить… таишь – таи… И там, на фронте, поначалу пытался… Кержак? Кержак. И в Бога, дескать, верю… И двумя пальцами крещусь, ну, и другое… Кому потешно, а кому диковинно. Может, на месяц меня и хватило бы – шила в мешке не ухоронишь… Мавра тут за меня молилась, наверное, крепко… Носки как-то получаю – посылочку отправила… из собачьего пуха… в носке – листок, читать стал, а там – молитва… в четыре строчки, помню её даже… бумага жёлтая… давно…

– А чё ты… вроде как смеёшься? – говорит Несмелов. Стянул с головы фуражку вместе с накомарником, фуражку из накомарника извлёк, в накомарник нарядился снова, фуражку – ту в руке теперь несёт – в ней, в фуражке-то, и вовсе нестерпимо. И говорит: – Ничё смешного… Оно, вобшэ-то, это глупость… но чего баба шибко хочет, оно… не знаю… но сбыватса… хоть и по молитве.

– Да это так я, – говорит Горченёв, – другое совсем вспомнил, по другому поводу, а сейчас не об этом, – и говорит: – В штаб батальона как-то вызывают. Прихожу… А когда шёл ещё туда, и думал: ну вот, мол, и конец тебе, Горченёв-Забалуев, Иван-Борис, жаль, что убить не успело, и взятки гладки были бы – с мёртвого-то – так ведь говорят… не имут сраму… В блиндаж спускаюсь – лампа там, – смотрю – полковник – и глазам своим не верю… Преподаватель мой. Чеботарёв. Славный мужик. Владимир Алексеевич. По сопромату лекции читал. Вот он – из бывших… Так и держал меня потом при штабе – он из дивизии – до самого Берлина. Я в охране – так погранвойска… А в сентябре сорок пятого и отпустил. Рекомендаций надавал. В Москве он теперь, ещё в Берлине ли, не знаю… В Москве, наверное, – мужик башковитый, ему и генерала там ещё присвоили… Вернулся я в Исленьск и на работу на завод устроился. Школу вечернюю закончил за два года, и за год мог бы, и за месяц, но формальность… У Бориса-то – ни класса, по документам – безграмотный… В свой институт поступил на заочное, защитился по второму разу и по той же теме. В Ялань отправили – место освободилось – не стал отказываться… и не мог.

– Ну, прямо чудеса. Как в книге, чё тут скажешь… но, как в фильме, – говорит Несмелов. И спрашивает: – А брат-то где?

– Не знаю, – отвечает Горченёв.

– Чё, так ничё и не слыхать?

– Нет, ничего – без права переписки.

– Смотри-ка ты. Ну, может, и объявится…

– А как у вас тут обстояло?..

– Хоть и вряд ли.

Без ветра, без дождя – лесина в логу ухнула – упала. Стоять ей надоело, наверное, а ветра дожидаться сил и терпения не хватило. Медведь ли её уронил – людей услышал – осердился, а лесину повалил – вроде и злость сорвал, и людей напугал. О ней, о сухостоине, только что рухнувшей, возможно, думая, о медведе ли, её повалившем, и говорит Несмелов:

– Полегче бы о чём… Как тут у нас… По-всякому. Нормально. От радости и старики со старухами помолодели даже… но. Тебе про всё? Сразу про Дарью ли?.. Язык чё зря чесать – жарко. Про всё и времени не хватит… Ты как ушёл тогда, и Засека приехал. То ли назавтра же, а то ли через день, но где-то тут же, не тянул. Меня в Каменске не было, не знаю точно. Ты – туда, я – в Ворожейку… здесь деревенька есть такая – может быть, уже и слышал… горшками торгуют… глина там у них добрая, – сказал так Несмелов, фуражкой по предплечью себя хлопнул – убил на гимнастёрке комаров – налетели тотчас новые. И продолжает: – После, гляжу, частенько стал наведываться. Каменск не жаловал так чё-то раньше… Всё и попивал чаёк у Панночки, дружбу завёл с ней, спасу прямо никакого. Поездил сколько, чайку попил… не зря, выходит… и увёз с собой он твою Дарью. Ох, и снегу было той зимой – что ты! – чтобы столько-то когда ещё, и не припомню… Тоже двое сыновей. Старший уже и большенький – лет десяти, однако, так, примерно, а младшему мало, сколько, и не знаю, ну, некорыстный… Так в Елисейске с ними и живёт. В школе вроде всё работала, учила… и, то ли путаю, то ли нет, даже директором была вначале… Да ты и так, поди, всё знашь… ведь узнавал, наверное?.. Я чё тут…

– Нет, – говорит Горченёв, – не знаю и не узнавал.

– Ну, не поверю, как так можно?! – говорит Несмелов. И говорит: – Сам-то он, Засека, на Колыме… Это-то слышал?

– Нет, – говорит Горченёв, – не слышал.

– Жив или нет, вот это не скажу, – говорит Несмелов. – Так что, вот видишь, всё нормально.

– Недавно, значит, – говорит Горченёв.

– Чё недавно? – спрашивает Несмелов.

– Забрали Засеку.

– Да как недавно… Уже порядочно… В сорок девятом.

Спряталась где-то в густой листве черёмухи, трещит на всю тайгу сорока: всё, дескать, вижу, всем всё расскажу.

– Вот расшаколда-то уж где, дак расшаколда, и чё за птица, – говорит Несмелов, – какая от неё кому польза? – сказал так и всхохотнул вдруг коротко, но громко. И закашлялся.

Обернулся на него Горченёв и спрашивает:

– Что с вами?

– Да с Засекой… чё-то вдруг вспомнил, – говорит, прокашлявшись и усмехаясь, Несмелов. – Мы же с ним давно знакомы тоже. Давным-давно – ещё с Гражданской… Партизанили тут вместе.

– Вон оно что.

– А ты как думал… но. Ну а смеюсь-то: в девятнадцатом, под самый Новый год – уже по-новому… морозы стояли страшенные: вороны сыпались, как шавяки, – в воздухе мёрзли!.. налетел Портнягин с колчаковцами в помощниках на Елисейск, раздетыми нас, как чапаевцев же… но, кино-то видел?.. взяли… ага, кто-то и так – проснуться даже не успел. Посекли, сволочи, тогда много народишку. А кого не зарубили сразу, на Ислень после свели, в цепочки всех увязали – и в прорубь… налимов подкормить, те уж, поди, попировали… Кого так – верёвок-то на всех не набралось бы – из пулемётов покосили, мёртвых уже на льду в поленницы поскладывали. Сколь их, таких поленниц, потом, в водополицу, по Ислени к северу уплыло – жутко… льдину несёт – на ней поленница – ну, мать честная, что ты, парень!.. А мне грудь навылет – жив, видишь, – недошеверёдно… Лежу ночью в поленнице… я всё: поленница… ну как?… ну – штабель, что ли – одна язва… про людей-то как-то тоже, пусть и убитые, дак несуразно… и стонал ли, может, бредил ли, ли чё ли там, не знаю… А баба… Стародубцев был, купец, здесь-то всем у нас известный, ещё и золотишком промышлял… его работница, батрачка… сам-то он тутошний, яланский, его домов в Ялани было много… где магазин теперь, это ж его, и там, где ясли, и возле церкви, весь заулок почти что, где мастерские эмтээс… чё говорить, одно – имушшый был, не чета всякому, хоть и зажиточному… и в Елисейске сколько-то имел домишков… мужик смешной, чудаковатый, хоть и деньгой такою воротил, и собака у него была, стой на него, такая же, не наша – вроде из Англии её выписывал… морда – и до сих пор вот будто помню… по деревням вокруг народишку уйму укокошили, когда Колчак стоял, да и Портнягин поусердствовал – тот и особенно, по-свойски… свой своего – ну, ты же знашь… ещё и личные разборы… вон, в этой, в Чалбышевой, сорок человек, а где и больше, может, кто их когда подсчитывал… в Ялани, парень, – никого… один – в санях его – тот, правда, пьяный в сиську был… дядя Гришки Чеснокова… и тоже Гриша, тоже Чесноков, тоже охальник был порядошный… ехал, спал, в доху укутавшись… проверять стали, а он на них – увидел, спьяну, разбуженный – материться на них начал… всех Стародубцев отстоял, ну, откупил ли, я не знаю, не присутствовал при этом… потом – его… уже от наших… не дал народ его в обиду… здесь же тоже казачьё, и верховодили эсэры… из Ялани-то чуть ли не треть позже сгинула да и из Каменска порядочно – целые улицы пустыми оставались – под корень брали… это сейчас подзаселились, а то идёшь – и как-то плохо… на душе-то, хоть и её, души, вроде нет.

Похлопал Несмелов рукой по карманам галифе сначала, потом – гимнастёрки, потерял что будто, нашёл, не нашёл ли, непонятно, и продолжает:

– Ну так и вот, лежу я, как оно было-то, наверное, а баба… зачем она на берег заявилась – то ли сама чё по себе, то ли хозяева её за чем туда отправили… да, чё я! – требуху же полоскать – днём-то шибко никуда не сунешься: постреливают, и ночью тоже, конечно, но пореже, а она уж кратче, всё по задворкам, недалеко там… стон-то – стонал же я – услышала, и взапятки… но, и давай обратно чё есть мочи… я это после уж узнал, рассказывали, тогда-то чё я – без сознанья – парад пушечный устрой, дак не запомнил бы… Уж лично сам, ага, с помощником своим – жил у него в работниках какой-то его родственник, не знаю… Александра… не побоялся и стрельбы. Стонал-то кто – нашли меня среди убитых… уши-то там я отморозил, а вон, ничё вроде, как новые… в рогожку меня, бельё будто, завернули, ещё и шнурочком обмотали – и домой к себе на саночках… так всё и кажется, хоть и знаю только по чужим рассказам, что скрип полозьев будто слышал, потом ли уж себе всё напридумывал, но – как сейчас вот прямо – быват оно… Дом двухэтажный, негромоздкий, как сельсовет в Ялани вон – один к одному – тоже его же, Стародубцева, в ём он и жил, когда в Ялани находился, – с кирпичным низом, с палисадом, там только – не как здесь – чугунная решётка, у сельсовета-то – штакетник, и палисад там – целый огород… деревья были понасажены какие-то… Он и поныне там стоит и, вижу, вроде не пустует. Частенько мимо пробегать приходится – от милиции-то близко. И та – решётка – пока целая – как в Зимнем-то, её не своротили… Красивая – ковать умели… или их льют?.. А у него, у богатея, кто бы искать-то стал, никто бы и не сдогадался… к ним с уважением – ну что ты!

Раз теперь только – и не по всем, а сразу по карману гимнастёрки – хлопнул Несмелов свободной рукой, вынул из него пачку папирос, закурил, несколько скорых затяжек молча сделал, под ноги себе окурок опустил, каблуком сапога втиснул его в землю. И продолжает:

– И ночью же, но уже другой, поди что в самый Новый год… да и наверное… мне поначалу-то и не сказали даже, и не до этого мне было – ясно… и он, Засека, приполз туда же, тот-то уж как-то так – случайно… или чутьё уж у него – он как собака… нюх-то – охотиться бы с ним… Сутки, рассказывал, в сугробе где-то пробыл, не закопался бы, дак и замёрз, замёрз бы, точно. А закопался-то он от портнягинцев. И закопаешься – захочешь жить. Так и скрывался потом там, ногу, чуть колена выше, ему прострелили, и лечил, покуда наши не вернулись. И я. И носу оба не казали… А чё подумал – засмеялся-то: и до спасителя бы своего добрался Засека – вот уж ни капельки не сомневаюсь… Опередил его купец – в двадцать втором, однако, помер… так, видно, – век его никто не подточил, – от старости, ему и было… под девяносто.

Рассказ Несмелов завершил и – то склоняясь, то вытягиваясь, то поводя головой, как встревоженный чем-то рябчик, из стороны в сторону – принялся через густую листву старой вербы, вольно разросшейся на небольшой яланке и заслонившей собой горизонт для обозрения, как будто что-то впереди выискивать глазами, выискав, вероятно, отступившись ли по тщетности, успокоился, надел фуражку, так и держал в руке которую из-за жары, накинул сверху, как и было прежде, накомарник, гимнастёрку – из-под ремня та сзади выбилась – заправил. Вербу прошли когда, тогда и говорит:

– Во-он там, за тем осинничком, за листвягом который… что за хребтиной – за этим… видишь, нет?.. Галинин лог. За ним сразу и дорога раздвояется… Коротенький развилок. Хоть по тому иди, хоть по другому – одинаково. Сойдутся там уже, у Медового, у ручья… Давай-ка, парень, срежем маленько, а заодно уж и проверим – есть тут местечко славное, меня коснись, я б себе там землянку вырыл… Не заглянул туда я в прошлый раз.

– Как скажете, решать не мне, – ответил Горченёв на это предложение.

Свернули с дороги, прошли пожелтевшим от засухи папоротником – по плечи тот им. На сопку, по́том обливаясь, поднялись. Взглядом окидывая дымчатые дали, на её маковке, горячей, как только что вынутая из печи коврига, постояли, но – не закуривая. Спускаться стали. Галька из-под ног осыпается с шорохом дробным, глубоко в распадке замирает, вспугивая эхо – то будто силится взбежать, но духота его стреножит. За куст ольховый уцепился Несмелов, сосне – красивую увидел – радуется. Крону – от ветви к ветви – осмотрел – каждая с дерево отдельное, – комлем объёмистым стал любоваться – от сажи чёрный весь и в наростах витиеватых тот. Жёлтый приклад ружья заметил мельком – краешком из-за комля тот на миг всего лишь обнаружился, – ладонь, куст выпустив, разжал, руку отвёл на кобуру, как зверь, врасплох застигнутый, в охоте ли, метнулся и – в два прыжка – успел – встал перед спутником своим: к нему спиной, лицом – к сосне красивой…

4

Сначала так – как будто воздуху кругом не стало: хвать, хвать – ых, ых – но нет его, а погодя сколько-то – его уже с избытком вроде – до захлёбу, но затвердел он, воздух, словно гипс, – и не глотается, и не жуётся, и изо рта никак его не вытолкать – ни языком, ни язычком – и те ещё не подчиняются, а после – и раскрошился воздух, будто канифоль, всыпается, царапая гортань остроугольными крошками, через воронку словно, в лёгкие и наполняет их – как сухарями торбу кто-то, – тесно в них, в лёгких, сделалось, тесно и в теле стало: народилась в нём тоска необоримая – молнией изнутри вскромсала от паха до темени – набухает тело, кровью пенясь, и слова неясные со дна всплывают пузырьками, будто в топели… да и слова ли?.. а не буквы?.. из тела кости разом будто вытряхнули, протащили вместо них колючую проволку – остов такой теперь не держит грузное – в пояснице переламывается – буквы с нёба – словно известь с потолка от сырости – срываются и затор устраивают в горле: мым-мы, мам-ма…

Всё быстро так… как бурундук через дорогу… Как же идти теперь?.. Я всё куда-то собирался… Больно ступать – подошвы расщепляет… как лучины… Хвоя сухая, колкая – на ней босому худо… А если мне они совсем откажут – тогда и не дойду? Может быть, он, Макей, дойдёт – сидит, с ножом, строгает что-то… Или не он это, а – я?.. Чуть полежу… Как бурундук через дорогу – и жизнь моя – так скоренько, и не заметил, будто в рулон свернулось время: лицом к лицу – теперешний и маленький я… А это кто, выше деревьев и светлее неба, ко мне склонился?.. В глаза мои глядит пытливо… Солнце?.. Но ярко так… Кто же вокруг тогда?.. А-а, прилетели… Спросить у них: она придёт?.. Её зовут красиво – Евдокия… Придёт, придёт… Мне можно подождать?

IX

«Получил вчера письмо от Оси. Четыре дня шло. Пишет, что проезжал Каменск, забегал к моему отцу – там всё нормально. Слава Богу. И пишет Ося ещё вот что: “Это не сон, Иван. Не сон. Батя тут, пьяный был, проговорился…”

Всегда тот в эту пору пьяный – и от крови забиваемой им скотины, и от морозного воздуху.

Как мне теперь переубедить Осю, ума не приложу».

«Двадцатое ноября. И до сих пор нет в Ленинграде снега – несколько раз пересыпал вместе с дождём, но не держался долго даже в виде слякоти – привыкнуть так и не могу. И не привыкну: если и не три, то два месяца обязательно к этому дню лежит в Каменске снег – а какой белый!

Уже не кричат мне со двора: “Ва-ля!” – кричать не будут до весны: горит в окне свет, “Валя”, значит, дома – и поднимаются, не проорав. Света нет – и подниматься зря, значит, нечего.

В белые ночи в редком окне увидишь электрический огонь.

А “Валя”? “Валя” – чтобы жителей дома ввести в заблуждение, чтобы они ругали не Ваню, а какую– то там Валю». Псевдоним Сивков придумал.

«Кирилл, сосед, на доски, украденные им на мебельной фабрике, выменял кастрюлю-скороварку. Литров шесть в неё вмещается, не меньше. Больше всего на свете я боюсь теперь этой кастрюли. Когда она стоит, пошипывая, на плите, на кухню я не выхожу. И гостям своим не советую. Всё и жду: когда взорвётся. Кирилл уже ошпарил себе руки. Обмен считает неудачным, а к высказанному Сивковым предложению, как с большей пользой можно применить этот агрегат, прислушался с интересом – так показалось мне – который день, смотрю, как отрешённый, бродит по квартире».

«Я часто забываю, как моих героев по имени– отчеству… но только городских».

«Вспомнил об Илье, навсегда отъезжающим во Францию, и поймал себя на мысли, что уж очень бы хотелось мне подслушать разговор двух удивительных русских чудаков – В. В. Розанова и А. М. Ремизова. С чего бы это?»

«Когда вечером пью чай, чашку стараюсь держать в руке так, чтобы бултыхалась в чае отражённая электрическая лампочка, с едва различимой вольфрамовой дугой. Вкуснее. Кажется, что чай пьёшь не с сахаром, а со светом. И разбалтывать легче. А когда выпиваю чаю очень много, собственный желудок начинает казаться мне целлофановым мешком, дополна набитым, так что чуть не разрывается, остывшими вольфрамовыми спиральками».

«У Марины есть кот. Обычный внешне. На улицах города таких полно. Когда Марина, поставив на плиту что-нибудь вариться, ту же уху из килек в томате, к примеру, заходит поболтать ко мне, дверь моей комнаты не закрывает, чтобы слышать, что происходит на кухне – не кипит ли там, не подгорает ли. Кот садится перед открытой дверью в коридоре и смотрит мне в глаза – тянет из меня жилы. Я нахожу повод, иду на кухню или в туалет, закрываю дверь… Кот не орёт, когда его я притесняю. Прихожу обратно, дверь оставляю распахнутой. Кота не видно.

– А где Петя? – спрашивает Марина.

– Там, на кухне. Лачит вроде что-то, – отвечаю я.

– А, вот ты, мой невыносимый, – говорит радостно Марина.

Я начинаю больно выгибаться в позвоночнике, но не поворачиваюсь.

У нас с Петей психологическая несовместимость. На космическом корабле, в одной кабине, вместе бы нас с ним не отправили… Хоть и делить нам нечего, как будто».

«Петя не кастрирован. Чем это может мне грозить, я и не предполагал. А тут как-то готовил себе что-то на кухне, Петя воспользовался моим отсутствием, вошёл безвозбранно в мою комнату, бесцеремонно забрался на мой стол и обильно пописал в раскрытую книгу «Археология. Бронзовый и Железный века». Книга чужая – вот беда. Марина, за эту сволочь и не извиняясь, только заливисто хохоча, объяснила негодяйство Петино мне тем, что он, паршивец, в “девочке” нуждается.

Ну, пусть нуждается. Да я-то тут при чём?»

Звонок в дверь. Иван отложил тетрадь и пошёл открывать. Один Сивков. Без Синкина.

– А у меня была двоюродная тётка, – говорит Иван. – Тётка Секлетинья. По матери. Женщина крупная, дородная. А у неё был муж. Дядя Федя Почекутов. Тоже немаленький, ядрёный, под стать ей, тётке Секлетинье, разве чуть её пониже, но сбитее, та – рыхлей. Приехали они с Игарки, купили в Каменске домишко. Обмывать стали. Пока гости плясали – ничего, как сами вышли, так через несколько хозяйских притопов и печка в домишке рухнула, русская. На гулянку куда придут, бывало, дядя Федя скоренько напьётся, а как «мерочку переберёт», по выражению тётки Секлетиньи, так и давай шаньги, иную ли какую выпечку со стола себе за пазуху напихивать, а тётка Секлетинья и следит уже, трофей у мужа отнимет, по рукам его, как малого, нашлёпает и объявит во всеуслышание: ну, нам пора, мол, – мой наполнился, уж извиняйте нас, хозяевы. Наголодался он по лагерям. Покойные оба. А пока живы были, обитал у них в соседях, в добрых шабрах, как дядя Федя говорил, Чесноков Гриша, тоже уж среди мёртвых, Царство всем им Небесное, тот с женой своей частенько воевал. Ну и на это раз вот… Гриша с женой своей бранятся – у мышей в подполье зубы крошатся; тётка Секлетинья грядки в огородчике у себя пропалывает; а дядя Федя, разомлев на солнышке, стоит неподалёку, возле изгороди, руки на верхнюю жердь сложил ладошка на ладошку, подбородок на них устроил – наблюдает, слушает, уже ли дремлет. Из избы Гриша выскочил и кричит: «Захлестну, корова конопатая! Убью, и глазом не моргну, дура большеротая!» Крикнуть-то крикнул так, и вроде в сени за ружьём. Жена – в окошко – и к амбару. Тётка Секлетинья, видит такое дело, душа была отзывчивая и до горя тараканьего, прополку оставила, полезла, от одышки пыхая, через изгородь, «чтоб православных умирить» – её слова, – а когда выстрел прогремел, жерди сломав, и повалилась на парник соседский замертво, бездвижно распласталась. Лежит на нём навзничь, на тёплом. Гриша ружьё в сторону, оторопев, швырнул, с крыльца долой – и к ней стремглав по своим грядкам. А дядя Федя, позы не меняя: «Н-но, парень, молодец, одну добыл».

– Убил? – спрашивает Сивков.

– Да нет, – говорит Иван. – Он вверх стрелял. «Поучить только». Но, тем не менее, перепугался: может, от неба как, решил, отрикошетило – так после он и говорил.

– Нормально, – говорит Сивков. – Норма-а-ально… У нас притока на Оби… Мереть… – так было начал, но Иван его перебивает:

– Толя… а можно, – спрашивает, – я тут написал… тебе прочитаю?

– А чё, читай, конечно, можно, – соглашается Сивков, но вот с каким условием: – Только давай сначала выпьем.

Выпили.

С полки достал Иван тетрадку. Открыл её. Начал читать.

КАК ФОМИНЫХ ЕГОР, ЕЩЁ НИКТО ТАК

НУ, НАПРИМЕР, А. И. СИВКОВУ

Вы можете, конечно, представить себе Ялань, в Ялани – небольшой, елового бревна, скособоченный в сторону улицы, по простой причине будто – близорукости, под низкой, пологой, двухскатной, из пихтового, трухлявого уже от времени желобника крышей дом в три оконца на дорогу, одно из которых забито наглухо листом фанеры. На фанере трафаретная надпись: «Не кантовать!» – попробуй ослушаться. На фанере же: рюмка, зонтик и ливень косой – всё это, конечно, символически, не натурально. Не как предписано, фанера приколочена – наоборот. Перед оконцами – заросший крапивой и одичавшим, выродившимся малинником палисадник с раскуроченной свиньями изгородью. Там же, в палисаднике, засохшая несколько лет назад берёза с обглоданным овцами комлем. На мёртвой ветви берёзы висит закинутая туда когда-то мальчишками велосипедная покрышка, скрутившаяся от дождей и солнца в правильную «восьмёрку» – не всякий выпишет и от руки такую. На мшистом желобнике крыши лежат давнишние, истлевшие до прожилок берёзовые листья, неведомо как попавшее туда цинковое ведро без дна и без дужки и кривые, с размочаленной на них корой, черёмуховые удилища, которых три.

Вы можете, конечно, без особого труда представить, как дом выглядит и изнутри: стол без клеёнки и без скатерти, заляпанная пятнами томатного соуса из рыбных консервов и усыпанная зачерствевшими хлебными и табачными крошками столешница; две-три неокрашенные табуретки; диванчик деревянный, или лавка; железная кровать, застеленная серым суконным одеялом, солдатского образца, со старческой бахромой по краям; на стенах с облупившейся местами побелкой в простеньких чёрных рамках несколько фотографий с виньеткой елисейского фотоателье «Полярный фотофокус»; по верхним углам избы жирная копоть и лохмотья паутины; в закутке умывальник, под ним таз на лиственничной чурке, возле которого петляют кучно мухи, тянет сыростью оттуда; на печи тараканий табор. И покатый к окошкам, что на улицу глядят, пол. И естественно: свисает с потолка электрический провод, а на конце его болтается патрон – и в патроне, как мыльный, мутный пузырёк, засиженная мухами лампочка ватт на сорок. И патрон, и провод – в толстом коконе из слоёной извёстки. Ну и ещё: запах ветхого, источенного жуками дерева и не стиранного давно белья. А про умывальник вот что следовало бы ещё сказать: он протекает – и поэтому там, в закутке, слышится беспрерывное: шлёп-шлёп-шляп. Ну и про таз под умывальником: подобный встретить можно в бане – казённый таз в казённой бане.

Всё это так. Всё это вы вообразите запросто. Но стоит вас спросить: кто в этом тереме живёт? – и вы стушуетесь, вы попадёте пальцем в небо. Не стану вас дразнить, открою: дом этот Егора Фоминых. Егор в нём родился, вырос, осиротел, женился, овдовел – и вот уже лет двадцать как живёт он в этом доме бобылём.

И вот что ещё можно сказать про Егора:

Многое позабыл Егор напрочь, от многого отказалась его семидесятилетняя, уставшая сама от себя память, но то, что нынче, в эту жаркую пору июньскую, когда запах хвои и черёмухового цвета душит разомлевшую Ялань, его день рождения, Егор помнит. И подумывать о своём дне рождения Егор начал сразу после того, как в огороде Мецлера Ивана Карловича сошёл просыпанный золою снег и Иван Карлович со своей старухой Эльзой выставили на весёлую проталину пчёл. Одна пчела, ошалевшая, наверное, после долгой зимней спячки, так ли что на неё накатило, залетела в ограду к Егору и ужалила в склизкий нос вечно сонного кобеля Марса. Проснувшись и от боли обезумев, Марс двумя лапами сгрёб с носа занозившую жалом и обречённую на смерть виновницу его пробуждения, вмял её в землю, с места взвился и, перемежая жалобный визг редким, отчаянным брёхом, пустился кружить по ограде и совать раненый нос во все щели, то и дело ударяя по нему лапой. Тогда-то, заслышав плач Марса, выйдя на крыльцо и взглянув из-под ладошки поверх худых ворот в мецлеровский огород, Егор и подумал впервые после пережитой зимы: «Скоро же и день рожденья, ёжки-палки», – подумал так, обратился взглядом к Марсу и сказал: «Дикуешь-то пошто, гад!» – сплюнул, развернулся – и скрылся в тёмных и сырых из-за прогнившей кровли сенцах.

В утро своего юбилея Егор проснулся, проснувшись – поднялся, долго в постели не валяется: кости этого не терпят, – попил жиденького чайку, размачивая в нём окаменевшие «тульские» пряники, без интересу и бездумно поглазёрствовал в окно на воробьёв, облепивших сухую берёзу, затем вышел из избы и, застыв посреди двора, начал прикидывать: кого же зарубить ему на юбилейный ужин – петуха или курицу? Выбор нелёгкий: кобель, петух, курица да мыши в подполье – всё и богатство, а поторопишься – не пожалеть бы как после. «Тебя бы порешить вот, шалопутного, – сказал Егор, зло глядя на млеющего в тенёчке кобеля, лишь чуть-чуть разомкнувшего слипшееся веко. – Дак не китайцы ведь – собачину не жрём, – и добавил, отвернувшись от Марса: – Тебя, дурня чумоломного, и дохлого-то, не то что китаец оголодавший, а ворона – и та, наверное, не клюнет, за версту – клюв стиснет – и облетит, побрезгует потому что – и понятно». Хвост Марса в знак полного согласия едва заметно шевельнулся, веко его опять сомкнулось: чё правда, то правда, мол, хозяин, но мне, дескать, один хрен как до тебя, так и до вороны, а уж про китайца – про того и толковать тут нечего – он же китаец.

– Пустобрёшина, – сказал Егор. И так ещё сказал он: – Хвост-то оттяпаю, дак поваляшься мне здесь… но.

Белый, голенастый петух молча, но яростно разгребал возле козел слежавшиеся опилки – скрёб, скрёб, а после пятился и одним глазом, свесив на бок рыхлый, фиолетовый гребень, внимательно пялился, что там выскреблось; по виду-то – не густо. А пёстрая, плешивая на шее и гузке курица, уткнув клюв в перья на груди, угрюмо дремала, зябко покачиваясь на одной обшелушившейся лапе.

– Чёрт-те знат её, такую инвалидку, – пробормотал Егор, – зернишком-то тебя как следует если попичкать, дак, может, ещё и нестись, засранка, будешь. Яичко бы, натужилась, к Пасхе-то где одно хошь обронила бы – дак и то много, больше-то жирно будет уж с тебя, такая ты болезная… вон – как поганка… А как опять – вдруг если околешь? До Пасхи-то ещё почти что год… И где его, зернишко-то, достанешь? – пробормотал Егор и махнул рукой на курицу.

Утреннее, но уже палящее нещадно солнце легко пробивалось сквозь голые, редкие жерди, которыми покрыт двор, косо укладывалось на землю, на щепы, широкими пыльными полосами пятнало спину Егора и – будто специально – как главное действующее в трагедии лицо – высвечивало петуха. Щурясь, Егор разглядывал его обмороженный в одну из зим мясистый гребень, напоминающий старую пилу с обломанными зубьями, отдувал машинально назойливую муху, атакующую ноздри, и про себя решал. Долго решал. Но всё-таки решил. А что решил Егор, петуху и в голову не приходило, видно: не обеспокоился, не побежал тут же и не схоронился в лопухах, где его и за сутки было бы не отыскать, заквохтал только, простодырый, червячишку откопав, да так: тихонечко – чтобы курицу-иждивенку, вероятно, не разбудить, а то ещё и с ней делиться надо будет. И вот же как: божок куриный не забил тревоги – забылся, вероятно, там, на насесте в небесах куриных.

Постоял ещё Егор, рассеяв взгляд на петухе и что-то обдумывая трудно, затем подался к поленнице, разглядев там среди хлама, поднял с земли оржавевший в сырости топор, ощупал пальцами зазубренное острие и, матюкнувшись на что-то, на кого-то ли, отнёс топор к чурке, на которой колол дрова обычно. Сам сел на чурку, закурил. И дым от него густой, тягучий потянулся в щели промеж жердей.

Докурил до горечи папиросу, до самой гильзы, затоптал её, гильзу, с чурки поднялся, поплевал в ладони и стал подкрадываться к петуху.

А с тем, с петухом, такое дело вот: и не чает будто, ворошит себе лапами – то той, то другой по очереди, словно заведённый, – опилки, трясёт студенистым гребнем да восхищается жирными находками простодушно – ну и на беду свою.

Изловчился Егор, ухватил петуха за вскинутые в последний момент крылья, зажал, поймав, его под мышкой и направился с ним к месту казни.

Петух вскудахтнул сипло и умолк, соображая, вероятно, что к чему, или того проще: голоса лишился с перепугу.

Марс вздрогнул и оторвал от земли заспанную морду. Вид бестолковый у него – такой: «Пугало, мать твою…» – определил его так Егор.

Курица дёрнулась, выпустила, едва не завалившись на бок, вторую лапу, но глаз не открыла. «Спящая краля, язви бы яё», – буркнул Егор.

Покосился Егор на присмиревшего петуха – и померещилось ему, будто слеза из глаза выкатилась у того. То ли слеза действительно, то ли солнце так в зрачке расширенном сыграло? «Вот падла», – выругался Егор. Сорвал на ходу сушившуюся на верёвке портянку и обмотал ею птице голову. Колотится куриное сердце, добавь ему чуть мочи – вырвется. Крепче стискивает жертву Егор.

Сел на чурку, петуха на колени переложил и обдумал всё ещё на раз. «А тут хошь думай, хошь задумайся», – сказал так, встал резко и, пристроив петуха, тюкнул топориком. Портянка свалилась. Петух – с надломленной, как стебель, шеей, с головой, поникшей, как цветок после заморозка, – сорвался с чурки и понёсся по ограде, размахивая крыльями и разбрасывая пух.

Марс привстал на все четыре лапы, облизнулся, но помогать хозяину не рискнул.

Курица оставила свой пост и подалась, кандыбая, в дикий бурьян, затянувший завозню.

Измаявшись, запыхавшись, но изловив-таки петуха, распалившийся Егор положил его снова на чурку – и махнул топором изо всех теперь сил: оп-пля!

Голова птицы осталась на чурке, а туловище её взлетело и – случаю, привычке, чуду ли благодаря – уселось на слегу. Из горла полилась на землю струйка крови.

Тут уж и Марс, возбуждённый её запахом, не выдержал, подскочил и стал лаять, задрав морду, прыгая, давясь слюной и кромсая зубами столб, что опорой под слегою. «Облай, облай, дурья твоя башка, – сказал Егор. – А то в тайгу-то умахнёт. Ума-то нет, дак тут вот хошь, в ограде, на готовое позарься».

Сказал Егор так, наговорил ещё много худого и про самого Марса, и про всю его родню, пошёл после к амбару.

Вернулся оттуда Егор со щербатыми граблями и сдёрнул петуха со слеги, или то, что от него осталось.

Марс, ощерившись и вздыбив загривок, кинулся было, но получил в бок сапогом вовремя, охнул, заскулил и, втиснув хвост под брюхо между лапами, убрался под крыльцо, откуда заискрились дьявольски его растравленные зенки.

«Вот и сиди там, гамнюк, и не высовывайся лучше, если вон топором по рёбрам схлопотать не шибко хочешь… по добру-то по-хорошему», – сказал Егор, подобрал убоину и пошёл с ней в дом.

Ощипав в избе над лукошком и содрав, чтобы не палить, с петуха кожу, Егор сунул его, выпотрошив, в чугунок, налил воды, бросил соли и поставил чугунок в русскую печь, но растоплять пока её не стал. Подумал: «Потом уж, вечером… недолго». Помыв руки, Егор вытер их об штаны и подошёл к столу.

Сел Егор за стол и снова задумался. А задуматься ему было над чем: там, под столом, за его ножкой, ночевала со вчерашнего бутылка винца «Южное», и винца в бутылке той было на треть, а на треть той трети была муть – осадок хлопьями. Поставил Егор бутылку на стол перед собой, рассеял на ней взгляд и принялся размышлять. Размышлял Егор вслух и таким вот образом:

– Пензия позавчерась, значит, была, от пензии десять рублёв уже осталось, а два рубля потрачено на это. Еслив я это выпью – ни там и ни сям. Еслив не пить – скиснет совсем – и вовсе выльешь. А за неё ведь деньги плочены. Да и не малые. Хочешь не хочешь, а пить надо. А еслив я это выпью, то ни там и ни сям, а не пить еслив, то скиснет, а уж скиснет, дак только вылить, куда его – уксус не потреблям, не китайцы, а зачем выливать, еслив за неё деньги такие уплочены, а деньги уплочены такие, значит, и пить надо, нечего пялиться на неё за так-то просто, а еслив я эту кислятину выпью, то… – и умолк Егор, уставши размышлять, а минуты через три-четыре остановил на этикетке винной взор – и снова начал:

– То ни там и ни сям… Пойду-ка лучше я схожу к фашисту, плесну ему с полстаканчишка, проглотит фриц – и заусит его, ну а тогда, быть может, чё-нибудь да и получится? А не получится – а скажет, мол, что занят шибко, распивать ему, мол, некогда, дак и жалеть тут не о чём: один хрен, что самому эту кислятину выпить – ни там и ни сям, что с нацистом разделить.

Спустился Егор с горки, на другую взобрался и предстал перед аккуратненьким домиком Мецлера Ивана Карловича. Взялся Егор за покрашенные, гладко обструганные прежде штакетины палисадника, в окно слепое с улицы уставился и крикнул:

– Хозяин!

В черёмухе и на малине, что в палисаднике, пчёлы нудят, на тропинке возле дома в пыли куры справные вошкаются, в тени у забора две жирные свиньи вальтом расположились, друг дружку угощая сдобными ветрами, одни лишь уши и хвосты у них живые, туши бездвижные – сомлели свиньи. Где-то поблизости без умолку трещит сорока – на яйца мецлеровских кур зарится – не иначе. «И молодчина!» – похвалил сороку мысленно Егор.

Время идёт, Егор нервничает, а хозяина в окне так и не видно.

«Куда же запропастилась морда эта эсэсовская?» – думает Егор и кричит громче, чем в первый раз:

– Хозя-а-а-а-ин-н!!

В глубине глухого, сплошь тёсом крытого двора, твёрдо хлопнула калитка, послышались гулкие шаги по деревянному настилу, лязгнула щеколда, ворота мягко распахнулись, и из полумрака добротных построек на вызолоченную солнцем улицу вышел красноликий, крупноносый, тугощёкий и седовласый Иван Карлович.

– О-о, – говорит Иван Карлович. – Егор! Ну, здравствуй, здравствуй.

– Здорово, Карлыч, – говорит Егор. – Передохни малёхо – то в трудах всё. Посидим чуток, немного покалякам, а то давно чё-то не виделись… Нельзя же только всё работать, парень… В лес-то не убежит, а убежит, дак и… и шут бы с ей… С неё и кони-то – те дохнут.

– Давай посидим, – соглашается Иван Карлович. – Оно и правда, что давно уже не виделись, чуть ли не с майских самых… так, пожалуй?

– Да и, поди, что так оно и есть, – говорит Егор.

– А кони-то и так, и без работы, Егор, дохнут, – говорит Иван Карлович. – В Чалбышевой вон десять штук в один день, как сговорились будто, сдохли.

– Все дохнут, – говорит Егор. – Тут хошь сговаривайся, хошь нет… Камень разве – тот – и не родится, дак и не дохнет… Но он и – камень.

– Умно, – говорит Иван Карлович.

Прошли они – Иван Карлович впереди, Егор следом – в палисадник и сели под черёмухой на белую скамеечку, густо усыпанную черёмуховым цветом, словно скатёркою застеленную.

– Хорошо у тебя здесь, – говорит Егор, – не жарко. Как в Крыму, – говорит Егор. И думает: «А хрен бы знал, как там, в Крыму-то в этом, я ведь там с роду не бывал… Но чем лучше скажу, – думает Егор, – тем и верней, может, получится?»

– Ну, в Крыму, конечно, не в Крыму. Крым есть Крым – место, Егор, правительственное. Но всё равно неплохо, это точно, – говорит польщённый Иван Карлович. – Тут на днях с края приезжали, кино для телевизора у меня в палисаднике снимали. Многосерийная картина будет. Скоро, обещали, что покажут. Как пойдёт, я позову тебя. Переживательное вроде очень. Правда, теперь не знаю, какую программу включать. Ванька же в отпуск приезжал, весь отпуск с телевизором провозился, сделал восемнадцать программ. Куда нам столько, говорю. Смотри, отец, теперь, что душа, мол, пожелает. И Новосибирск берёт, и Кемерово, и Барнаул, и Иркутск, и Омск, и Исленьск, и Берлин, и смутно-смутно так, как сквозь разбавленное сильно молоко, китайское что-то. Китайцев-то я по наружности да по мундирам узнаю, а другие передачи – там всё не на русском и не на немецком – так только, глаза потаращишь, но чудно-о-о… чудно, конечно… такое безобразие покажут иногда – Эльза плюётся и уходит.

– Да-а, – говорит Егор заискивающе. И думает: «Брешет или нет, гестаповец?»

– А ты разве не видел? – спрашивает Иван Карлович.

– Ивана-то?

– Да нет.

– А-а, телевизор-то?!

– Да не-ет. Кино-то как снимали, – говорит Иван Карлович. – Тут, в палисаднике-то у меня.

– Нет, – чистосердечно признаётся Егор, – не видел, – и виноватым вроде себя чувствует. И говорит: – Да я чё-то, Карлыч, последнее-то время никуда и не хожу, вот только сёдня…

– И не слышал?! – удивляется Иван Карлович.

– Не-а, не слыхал, – говорит Егор совсем обескураженно. – Да я чё-то, Карлыч, последнее время, кроме кобеля своего, никого и не слышу, а в мой-то край никто шибко и не заглядыват, кроме овечек. Да это… сам я виноват, конечно… Знашь чё, Карлыч, – поспешно, чтобы совсем-то всё уж не испортить, чтобы задуманное-то не загубить, говорит Егор, – у меня тут, – по карману хлопнул, – есть маленько, совсем, правда, кот наплакал… Со мной не выпьешь? Эльза-то ругаться не станет? – не скажи Егор про Эльзу, отказался бы, возможно, Иван Карлович, но вот – взыграла гордость в нём тевтонская:

– Эльза? Э-эльза?! А что мне Эльза?! – говорит, чуть привскочив при этом на скамеечке. – Эльза как Эльза. Ты не смотри, что она родня кайзеру Вильгельму, прабабки у них в разное время за одним мужиком замужем были. Мы тут с Эльзой на днях посидели… чё-то тоскливо стало – Ваньку-то как проводили. Выпили с ней двенадцать бутылок водки. Не залпом, конечно. А то подумаешь… За вечер. И ночи ещё немного прихватили, пока кино японское смотрели. Хоть бы на стопочку отстала: я хлопну, и она следом. Ну, под хорошую закуску – под поросёночка… тут закоптил. А что, мне говорит, я, мол, тоскую твоего не меньше.

– Да ты чё! – восклицает Егор, с собой не совладав. – Она у тебя разве пьёт?!

– Да нет, не пьёт, – говорит Иван Карлович. – Пьёт – про неё никак не скажешь. Так что-то уж, с тоски… с тоски – бывает, что и тяпнет.

– А-а, – говорит Егор. Говорит и извлекает из кармана бутылку. Затычку бумажную вытягивает. Вытягивает, на Ивана Карловича изучающе поглядывает и говорит:

– А стаканчиков у тебя, Карлыч, тут не найдётся?.. Или за ними в дом идти?.. Тогда не надо…

– Найдётся, почему же не найдётся, – говорит Иван Карлович. – Кино-то когда снимали артисты, так тут же сидели, здесь вот, сейчас как будто вижу, и закусочка у них стояла. Сами выпили и меня угостили. Штука такая смешная – грамм сто отведал, а четыре дня после пьяной ходил. Она вроде и не жидкая, и не густая, как смола, или повидло, а точнее, как прополис, пожуёшь, пожуёшь, потом проглотишь, проглотил – посиди немного, руки чтоб по швам, а то назад выйдет – капризная, – говорит Иван Карлович, говорит и нагибается, нагибается и достаёт из-под скамеечки два стакана – прикрыты были лопухом. Достал стаканы, дунул в них, маленьких чёрных муравьёв выгоняя, пальцем внутри протёр, поставил их, гранёные, на столик и говорит: – А назад вышла – первый тебе признак: печень хворает, а если печень хворает, то сиди не сиди руки по швам, она всё равно выйдет, потому что штука эта, как главный артист сказал мне, из мумия готовится, а мумий этот – чёрт бы его знал… тейфель, по-нашему… А кино-то про нашего великого поэта будет, про Есенина. Будто это не мой дом, а его. Будто ночь лунная – а черёмуха тогда цвела-то ещё пуще, – и приводит Есенин, как к себе домой, в мой палисадник девушку. Девушка ладная, красивая – артистка, тех некрасивых не бывает, в белом платье бархатном и в розовой шляпенции – у меня и поясница даже зачесалась. А Есенин усадил её к себе на колени – давно, похоже, знакомы, – стихи ей про черёмуху мою на ухо, сочинил только что, читает, а сам рукой под платье ей бесцеремонно. Девушка-то будто бы и ничего, не против такого разворота дела, так потом главный-то ихний, что с киноаппаратом под черёмухой сидел – приревновал, наверное, – кнопочкой щёлкнул, аппарат притормозил и говорит, мол, так, под платье-то рукой не надо, так, говорит, партия не поймёт, а народ смотреть просто откажется, плеваться станет, как вон Эльза, скажут, мол, не Есенин это вовсе, а какой-то Мефистофель. И говорит ещё: мол, без фривольностей. А потом, когда мы выпили уже, мазь-то эту, мумий-то прикончили, он, главный, и сам под платье к девушке полез… и мне начислил сто рублей за то, что они в моём палисаднике все марьины коренья и астры затоптали. Если фильма, говорил, начальству там понравится, то, может, и медаль какую мне за щедрость выхлопочет.

– Да-а, – говорит Егор. И думает: «Свиньи же твои, наверное, ди швайны забрались сюда да порезвились… а прозевал – дак и – артисты!» И говорит: – А у меня там тихо, в околотке… как в могиле… и ни кино тебе, ни телевизора.

– Да-а, – говорит Иван Карлович.

Выпили. Посидели с минуту молча – так, как на воду большую посмотрели будто, на огонь ли.

– В Японии… передавали… то ли на днях, то ли вчера уж, – начал солидно и неторопливо Иван Карлович, – ураган пронёсся… Дом один стоэтажный в Токио – столица-то у них – с места сорвало и километров за двести перебросило. Ладно ещё, что вдоль страны – она же длинная, не поперёк – уж очень узкая, тогда бы в море… Так и поставило. И ни один японец в доме не проснулся. А утром встали, позавтракали – мало они едят, как воробьи, чуть поклевал – и сытый, ложка рису, им и до обжорства, – а на улицу-то как вышли, так и поахали же да поохали: на работу столько шлёпать, представляешь? А кому ещё и детишек в ясли да в детсад забросить. А там, ведь и сам знаешь, никто разбираться не станет сильно, долго чикаться с тобой не будут – влепят прогул тебе, и всё, отскрёбывай, а то и с работы попрут без лишних разговоров, с работой там, Егор, у них неважно: народу много, а работы нет: вся почти сделана, по мелочи ещё осталось.

– Да-а, – говорит Егор. Говорит Егор и думает, что бы ему-то рассказать, что бы такое рассказать, чтобы завести, как трактор пускачём, гитлеровца и медовухи бы из него вытянуть. – Да-а, – говорит Егор, так ничего и не придумав.

– А другой дом, – продолжает Иван Карлович, – но тот полегче, правда, этажей-то в нём поменьше… к нам на Дальний Восток, аж под Хабаровск – это куда вон! – зашвырнуло. Так всех их сонными и захватили пограничники. А потом, это уж Ванька мне сказал, всех их, японцев-то, на радиодетали поменяли: за взрослого, говорит, транзистор, за ребёнка – конденсатор, а за баб ничего давать сначала не хотели – бабы-то у них всё мелкие и не ценятся, там больше роботы по дому-то – чё приготовить, постирать. А наши им: ну, мол, и хорошо, баб мы себе, дескать, оставим – у нас и равноправие, и роботов пока не так уж много, чтобы всех баб позаменять. Не знаю, как уж там мужикам-японцам удалось правительство японское уговорить, сошлись на том, что десять баб – один трансформатор. У них бабёночки-то… как синички… нашу вон роботом-то замени попробуй… А третий дом, Егор, так пока и не нашли, но розыски, передают, ведутся в районе Аляски… С американцами-то тяжело им будет сторговаться – кто уж кто, а те не прогадают, им и название одно – акулы.

– Да-а, – говорит Егор. – А у нас тут, до вас ещё, председателем один был, молодой, с города командированный, шустрый мужик – как иголка в швейной машине… В шляпе и в галстуке… да ещё и в этих, как их… тухли, чё ли?

– Туфли, – подсказывает Иван Карлович.

– Дак я и говорю, что… тухли… чёрт их… Мясом решил колхозишко в передовые вывести, – говорит Егор. – Закупил бычков, поместил их в загон, так чтоб не развернуться было им в этом загоне, чтоб ни прилечь бычкам и ни присесть, и давай их комбикормом пичкать. А чё же без движенья-то!! Хошь до кого коснись, до человека хошь, дак, Господи, не приведи… Жрут да жрут, жрут да жрут. До того дожрались, такого весу набрали, что копыта у них поразъехались, а ноги – непривышные – у всех в коленках и переломились. Лежат, еле от ожирения дышат. А председатель – тот: кормов, мол, не жалеть – кормить, кормить, пусть, дескать, лёжа жрут, нам на них землю не пахать, мол, дрова и сено не возить. Распорядился, значит, и на заседание какое– то в край на целый месяц умотал. А скотникам чё, те, как им было велено, так и исполнили. До тех пор кормили, покуда кожа на быках, как на рассыпчатой картошке, не полопалась, а в трещинах черви не завелись. Один хрен, всё равно сдали. А потом это же мясо и выкупили со скидкой. И снова сдали. И опять выкупили. И опять сдали. И так до тех пор, пока и на самом деле в передовые не вышли и грамоту почётную от Молотова, Маленкова и Булганина с Кагановичем не получили, и письмо от них же – попросили производство мяса прекратить, в Москве, мол, некуда его уже девать, ну и Америка там начала маленько мандражировать. Вот что значит, Карлыч, грамотный-то человек, нашему мужику и в жизнь такое в голову бы не пришло, ну, мне вот… ни за что бы… Его потом какую-то область, говорят, отсталую приподнимать правительство назначило. Но. Такой хошь чё, пожалуй, приподымет – хошь и страну – и ту, наверное.

– Да-а, – говорит Иван Карлович. – А мясо-то, скорей всего, не в Москву, а куда-нибудь там в Африку отправили. Там же какой, писали, голод был – мор настоящий. Пол-Африки корова вроде языком слизнула. Там уж одно время и негров-то почти не оставалось, потом уж из Америки немного подвезли, так и те бы вскоре все позагибались, наверное, сами-то они работать не умеют, пляшут только да поют, если бы мясо наших яланских бычков туда не подоспело.

– Да-а, – говорит Егор. И думает: «Клюнул, нет ли, швабер, интересно?.. А чё-то кажется мне, получатса… но, правда, хрен бы его знал?» И сплюнул трижды – въяве, а не мысленно. И сказал вслух: – Ну, язва!.. Крошка какая-то попала, чё ли?..

– А ты мне с мясом, – говорит Иван Карлович, – историю одну, Егор, напомнил. Мы раньше на самом берегу Волги жили. А перед началом войны с отцом колбасы наделали, окороков накоптили и всё это на чердаке развесили – и красотища же! А тут нам – бац! – и ультиматум: на сборы сутки – и сюда. А у меня там дружок, чуваш один, оставался, хороший парень, на пятёрки одни учился… так он писал мне после. В дом наш мужик поселился. Ну такой, писал чуваш, ленивый был. Чувствует, что вкусным пахнет, а на чердак ему лень было забраться. Лежит да лежит на нашей пуховой перине. И сапоги, наверное, не снимал, такая чушка. Лежит да слюни в подушку пускает. А к осени дожди зарядили. Колбаса и окорочка набухли от сырости, отяжелели, сорвались, потолок проломили – такая масса там! – и мужика того зашибло сразу насмерть.

– Да-а, – говорит Егор. – Ну а у нас вон, вишь, быки… с быками дело было… вот чё… Вот, чёрт, Карлыч, – говорит Егор, – а может, чё, а может, мы маленько это… может, ещё малёхо треснем?

– Давай, – с ходу, с горяча-то, соглашается Иван Карлович.

– Дак… а у меня-то это всё… и было только, – говорит Егор, от неожиданности оробев; он и не думал, что так скоро всё решится; но тут же и хватает за рога быка – и говорит: – А у тебя, случайно, медовушки не найдётся? Так только, малость, чтобы посидеть… шибко уж хорошо тут у тебя… но, – говорит, – как на курорте, – и для надёжности уж добавляет: – Разве уж Эльза – та не разрешит?

Иван Карлович задумался, замешкался, после, повеселев вдруг, говорит:

– Ну ладно… может быть, чуть-чуть, – встаёт, идёт и на ходу роняет: – Нам Эльза что – нам Эльза не указ.

«У, рожа оккупантская, – думает, сплюнув, Егор. – Окорочка и колбаса. Да то да сё да ещё третье. А если бы винишка не принёс Егор, и медовухи хрен бы от тебя дождался… Ещё – ему там в голову придёт чё – и откажет… тьпу, тьпу, тьпу… счас медовухи-то бы ладно…»

Солнце в черёмухе, как малое дитя, играет. Воробьи за наличниками возятся – гнездятся. Кот сибирский вышел из ограды и упал на траву, задрав кверху лапы, – жирный.

«У-у, морда полицайская, – думает Егор про кота, – сам вроде наш, а служишь фрицам».

А тут уж и Иван Карлович поспешает с бидончиком. И до калитки лишь коснувшись, говорит:

– Наливал сейчас – и вспомнил… Это… когда сюда нас с Волги… доставляли… тогда. В теплушках. Жара. Двери настежь. Яйца в котелках на солнце варили – пекло так. Ну, и один мужик был… Мерклингер – по фамилии. Возле двери задумался о чём-то, сало подвяливая на ладони. А к Челябинску-то, что ли, подъезжали – поворот крутой там, градусов на девяносто – как вильнуло, так и вылетел Мерклингер. Вылетел да и не совсем удачно, совсем даже неудачно – головой об столб. Вскочил да и давай бежать, от поезда, глядим, не отстаёт. Ещё, пожалуй, и быстрее. Поезд-то – тот остановки делает, а Мерклингер – этот уж без передыху. Перед Новосибирском, на виду уже, так, с салом в руке, его и подзамёл патруль. Связанного и привезли. А толку-то. Он и связанный бежал всё, всё сучил ногами. Так и со свету сбежал – от перенапряжения в Исленьске помер – и третьей родины своей не повидал. Не жара такая бы, так он и до Ялани в полном здравии бы доскакал. Сало бы только, может, растопилось. Врач его ощупал, осмотрел, всего обследовал, как птицу, и заключение такое вынес: нерв скоростной какой-то повреждён… Врача потом сослали ещё дальше – ненцев лечить. Вот так, Егор, такое дело, – говорит Иван Карлович, на скамеечку уже присаживаясь и на столик ставя бидончик.

– Да-а, – говорит Егор. И думает: «А вот уж тут-то, точно, брешешь, фюрер: хрен кто в вагоне дверь бы вам открыл… Я уж у родственничков-то твоих по фатерлянду вдоволь накатался», – думает так Егор и на бидончик косится. Запотел бидончик вкусно: холодненькая, значит, медовуха – из погребка, из ледничка ли. – Да-а, – говорит Егор, воспрянув духом, умом оживившись. – А у нас тут вот быки, холера… А в том загоне, где они кормились, после репей – повыше этой вот черёмухи – поднялся, а на листьях его гусеницы завелись… ну, я не знаю, прямо, как и с чё… ну с чё?.. ну, разве вон чуток свиней твоих поменьше. А из гусениц этих потом бабочки чёрные вывелись; вывелись, огляделись, с обстановкой сладились на глаз, – а там глазишшы-то, помилуй Господи, – позицию тщательно изучили, взлетели – и будто ночь среди дня наступила: люди стали лампы зажигать да на часы с большим сомнением поглядывать – в чём, дескать, дело? На скворечник где какая, смотришь, если села, дак и скворешня, слышишь, тут же хряснула. Народ до того переполошился, что чуть с ума некоторые не свихнулись. Мужики, из дома и не выходя, прямо из окон по ним картечью из ружей лупили, а им картечь – слону дробина. Как налетят на чей огород, кочан капусты в лапы заграбастают – и к себе в загон обратно, там пируют – хрускоток стоит лишь. Всё повытаскивали, всё пообъели, потом уж и изгороди, посвежее-то которые, глодать принялись. Успели, провода они пока не перегрызли и столбы телеграфные не подточили, связались по телефону с Елисейском, объяснили кое-как такое замешательство, долго ничего понять там не могли, дак и не диво, потом посылают к нам «кукурузник». Прилетел к вечеру, когда бабочки на ночлег тесно, одна к другой, как овцы, устроились, сначала по рупору объявил, чтобы уши все позатыкали, все в подполья ли спустились, а потом как фуганул в загон бомбу трофейную, так только яма и осталась – в ней после колхозники силос квасили, – а в домах у всех стёкла повышибало, у меня вон, видел, до сих пор в окне фанера – всё никак не вставлю… Отбомбился «кукурузник» и умотал к себе на арадром, а у нас в избах – с выбитыми-то стёклами, с полыми-то окнами – такой уж после шмон… Так не об этом я, конечно, а о чём – ох, парень, а как жорко окунь-то клевал на этих гусениц – ну что ты! Кирсан Иваныч, был у нас здесь такой, Кирсан Иваныч Лебедь, вы-то его уж не застали, за год до вас, наверное, помер, вы ещё там, в Песковске, поди, жили, так тот такого выхватил, что… я не знаю… живот ему циркуляркой вспарывали – топор не взял, не то что нож уж… Вскрыли, а там – шкилет и… всяка ещё бяка – по дну-то лазил – подбирал. Кирсан его и есть не стал, в город свёз, продал на базаре тунгусам – те его идолом в тайге поставили. Ага… И бородишша… как у кержака.

– У кого, у Кирсана? – спрашивает Иван Карлович.

– Да нет, пошто у Кирсана-то, Кирсан – тот брился, – говорит Егор. – Тот не кержак. Усы носил вот… У окуня. А Кирсан с Кубани был. Казак кубанский. После плена немецкого сюда попал. Мы вместе с ним тут лес валили. А в Гражданскую он в «Тихом Доне» участвовал. Как, помню, завезут в Ялань эту картину, так месяц-два её и крутят. Наберёт Кирсан баб со всего околотку и ведёт их в кино. А там, в картине, показыват им, где он, Кирсан, а где его друзья, враги ли. Не то сам Гришка Мелехов, не то другой какой казак разрубает его напополам саблей. Бабы – в рёв, а после – изнервничаются – заташшут Кирсана к себе к кому и поят его бражкой как воскресшего. Жив-то, голосят, как ты, Кирсан, остался? А чудом, бабы, говорит, счастливое стеченье обстоятельств. Я, говорит, так, разрубленный-то, упал удачно в лужу с мочой конской, очень, как вам должно быть известно, целебной, говорит, как упал половина на половину – ладно, что разрубили, дескать, аккуратно, – так и сросся, что даже и шва теперь не видно, а там, где видно, говорит, показывать нельзя, чтобы застолье не смутилось, но если бы и там срослось, то разрубать тогда пришлось бы, дескать. А Гришку Мелехова, говорил Кирсан, знал он как облупленного, даже, говорил, ссора у них из-за какой-то деушки там получилась. Но. Только под конец, особенно когда бабы его перед картиной перепотчуют, путать себя стал, раньше показывал на себя среди красных, а потом – среди белых. Дак, и правда, Карлыч, у любого тут спроси, и тот, и другой, и разрубленный-то – гольные Кирсаны. Кирсан и карточку с себя, с молоденького-то, показывал. Ну, что ты! – видный. Киномеханик уж потом, афишу-то вывешивать как, дак и писал на ней: с участием, дескать, Григория Мелехова, Аксиньи, Кирсана Иваныча Лебедя и остальных. А дети, мол, не допускаются.

– А так, на самом-то деле, за кого он воевал, не говорил? – спрашивает Иван Карлович.

– Да говорил. Кто, мол, поймат, – отвечает Егор, – за того, говорил, и воюю. А неделю в поле-то как полежал, когда срастался, так, говорил, и цвета путать начал, а по ошибке зрительной и к Махно угодил, за батьку Нестора Иваныча, говорил, целый месяц зря рубился, пока зелёные его не отняли.

– Да-а, – говорит Иван Карлович.

– Да-а, – говорит Егор.

Выпили. Молча посидели.

– А здесь, в Ялани-то, – спрашивает после Иван Карлович, – белые были?

– А где их не было, – говорит Егор. – Здесь, правда, не самые белые стояли, а наш Портнягин да Колчак. Тот-то, Портнягин, тот бесцветный, а Колчак, я и не знаю толком, считался каким?.. Шинелки у них, правда, серые были, а околыши – те вроде как красные, вот про петлицы не скажу, врать не буду, точно уж не помню. Здесь, у Дыщихи на квартире, избы уж нет той, и штаб у них размещался. А сам Колчак, говорят, как Ялань занял, так сразу же Врангелю, Деникину и Ленину с Троцким телеграммы разослал, мол, я – такой-то и сякой-то – здесь, в Ялани, Яланскую Антинародную Демократическую Республику организовал, что, мол, хотите, то, дескать, теперь и делайте, но к сведению своему примите. Был от них какой ответ, не было ли никакого, не скажу. Месяца четыре, однако, республика эта продержалась, а потом партизан Щетинкин получил приказ от Дзержинского и размолотил в пух и в прах её к чертям собачьим. Вроде грех и поминать, но Колчак, на старости-то лет еёных Дыщихе ребёночка сварганил, а Щетинкин ребёнка этого под трибунал пустил – и расстреляли мальца по тайному указу Свердлова и Троцкого, чтобы наследнику республики не быть и под ногами у них не путаться, перед глазами не маячить. Оно, наверное, так и было, ну а отец мне толковал, будто из ревности: они же все – и Троцкий, и Дзержинский, и Свердлов, и Калинин, и – кроме Ленина, того как главного сюда же, но южнее, чтоб отдельно был, ссылали – всё будущее руководство здесь перебывало, в разное время, чтоб не сговорились, это и правильно, если со стороны царя взглянуть на дело, а жили все у Дыщихи попеременно, ну и, конечно, шуры-муры… А сам Колчак с проводником – с Дерсу Узалой, кажется, – тайгой, тайгой – и до Иркутска, а там его в бабьей одёжке да с грудями накладными, говорят, сцапали и повесили. Так, говорят, ни в чём и не признался, и что не баба – в этом тоже. Так, говорят, в платье бабьем и висел, пока китайские лазутчики его по просьбе Керенского не выкрали. А Дерсу Узале – тому орден дали за то, что привёл Верховного Правителя России куда надо, но после, правда, орден отобрали – из-за того, что не выведал, куда тот золото своё заныкал.

– Да-а, – говорит Иван Карлович.

– Да-а, – говорит Егор, сам на себя дивясь: и разошёлся же, мол.

Выпили, лепестками цветов черёмуховых закусили.

– А я, – говорит Егор, – пареньком тогда же ещё был, за девкой одной тут ухлястывал настырно и успешно. За день, за два, может, дело было до прихода-то Верховного. Куда с ней, с девкой-то, податься? Думали, думали, ничего не придумали – везде люди, а где нет людей, там сыро – роса, ночь как-никак, а где не роса, там комары заедают – лето. Забрались к Дыщихе на стайку. Легли. Лежим. Милуемся. Кровь пеной в голову – понятно. Пока рядом-то, дак всё вроде и нормально, а потом, сам знашь, одну ногу так-то вот переместил – упорный, затем другую так же вот, сам знашь, не мне тебе рассказывать, а целовать-то как отчаянно начал, так плаха потолка не выдержала и сломилась…

– Ну да, ну да, хе-хе, хи-хо, – смеётся Иван Карлович. – От перемены мест слагаемых сумма изрядно увеличилась – закон природы.

– Ну да, ну да, – говорит Егор, – сумма-то увеличилась, еслив, как ты-то, по-учёному, а по-нашему– то еслив, дак плаха под нами просто треснула, и мы с ней, с девкой, в стайку провалились: я – на девку, девка – на овцу. Перепугались до смерти: с такой-то радости – и так-то низко. Прыгал, прыгал я, одежонку с потолка кое-как ухватил, из стайки вылетел и – в крапиву… неделю после как в огне горел… от крапивы-то. А тут вскорости и Колчак в Ялань со знамёнами да с песнями непотребными вступает. И разместился тоже, как на грех, у Дыщихи. А та, влюбившись на старости-то, и пожаловалась под одеялом своему постояльцу. Так на следующее же утро на волости, на магазине, на крыльце трактирном и на церкве объявление такое появилось:

«Тому, кто изловит или хотя бы укажет местопребывание того бандюги, уголовника того отъявленного, который у хозяйки моей, Дыщихи, в ночь с такого-то и на такое овце брюхатой ноги с особой злобностью переломал, даю пятьсот миллионов керенок и бесплатную прогулку по Ислени до самого Океана на пароходе “Святой Николай”».

– И, – продолжает Егор, – под всем этим подпись: «Председатель Яланской Антинародной Демократической Республики енерал-адмирал Колчак».

– Да-а, – говорит Иван Карлович. – Ну, так и чем всё это завершилось-то?

– А чем. Ничем, – говорит Егор. – На прогулку-то до Океана да на керенки, может, никто и не позарился бы, а на пятьсот-то миллионов обязательно охотник бы нашёлся. Отец мой – и тот было дрогнул, хотя кремень был по характеру, да, слава Богу, мать моя его очурала – опомнился: решил меня на всякий случай спрятать, чтобы – уж коли не себе, дак и не людям. Он, отец-то мой, ленивый шибко был – всё на звёзды да на пуп себе поглядывал – и навоз из стаек дальше пригона отродясь не вывозил – коня ему было жалко, ну дак там, на пригоне, навозу этого с пригорок накопилось. Вырыл отец, не поленился, в навозе яму и закопал в неё меня по самые уши, а сверху – темячко моё – прикрыл корытом, чтобы никто не увидал да чтобы курицы или вороны глаза мне не повыклёвывали. Вот – кажен день ходила мать, кормила меня с ложки, а ночью приходил отец, корыто убирал, ложился рядом и болтал мне разное про звёзды. Всё бы ничё оно, да жутко жарко было, чуть не сварился, мать честная.

Смешно Ивану Карловичу – хохочет; слёзы вытирает и спрашивает:

– Ну и долго ты в навозе просидел, Егор?

– Да до самого разгрома.

– До разгрома?.. А какого?

– Да Яланской-то республики.

– Ого!

– А Щетинкин-то с Несмеловым, когда пришли, узнали про деньги, которые Колчак за меня посулил, и сапогами хромовыми наградили…

– Тебя?

– Меня. Кого ж ещё… Так сапоги эти отец мой дотаскал. В них его и похоронили… Им, поди, и там, на том-то свете, сносу нет – добротные. Может быть, и счас ещё в них ходит – там-то и вовсе не об чё стоптать их – везде всё мягко там, наверное?

– Да-а, – говорит Иван Карлович.

– Да-а, – говорит Егор.

Солнце тем временем за дом уже завернуло, на закат нацелилось. В палисаднике Ивана Карловича цветочки какие-то, после артистов уцелевшие, лепестки свои свернули – ночевать собираются. Под крышей, у карниза, клубок комариный, бесшумный, как плёс, свился – мотается, мак толчёт – так говорится. Огромные, грозные жуки проносятся в воздухе, будто место, где бы лучше отбомбиться им в Ялани, подыскивают.

А перед мужиками не то третий, не то четвёртый раз содержимым своим бидончик уже обновился.

Кричит из ограды Эльза:

– Ваня! Огурцы и помидоры поливать уже надо!

– Обойдутся твои огурцы и помидоры! Завтра гроза будет! Все парники в Куртюмку уплывут! Тайфун идёт, передавали! – из палисадника так смело отвечает Эльзе Ваня.

И дальше сидят себе мужики, беседуют – и горы так же вот стоят.

– Ты, Карлыч, Борхеса читал? – спрашивает Егор.

– Это тот, который немец? – спрашивает Иван Карлович. – Тот, который всё про огурцы писал?

– Нет, – говорит Егор, – ты чё-то это… путашь, парень… это другой… который – негр.

– Негр?! Нет! – страшится Иван Карлович. – Негров я не читал. И не читаю. Боязно. Негры всё про негров пишут, а про негров одних как начитаешься, так тебе после и приснятся негры, а кому ж охота во сне негров видеть. И разгляди его ещё во сне-то – жутко. Нет, – говорит Иван Карлович, – такого не читал я. Лучше уж сразу помереть.

– И я не читал, – сознаётся Егор.

– А вот в Австралии где-то, по моему телевизору на днях передавали, – говорит Иван Карлович, – самые эти негры, будь они неладны, вывели пчёл таких, с ворону каждая. Так эти пчёлы вот негров самих сначала съели – тех, которые их вывели, съели и съели, этим-то и поделом. Потом всю деревню негритянскую – они у них, деревни-то, на сваях – сожрали. После этого на воинскую часть американскую напали. Так там только четыре танкиста и одна собака в танке чудом уцелели. А теперь, передают, и вечером ещё послушать надо будет, попозже, в нашу сторону они направились. В Монголии парочку из зенитки уже подстрелили. Маршал зенитчикам Героев сразу выдал. Вот, а американцы, кто уж кто, а эти-то не спустят, австралийскому правительству и ихним горе-пчеловодам ноту быстренько нарисовали.

– Да-а, – говорит Егор. И думает: «Вот уж брешет-то, дак брешет, бешеный ариец, аж цветы его завяли».

– Да-а, – говорит Иван Карлович.

– Да-а, – повторяет Егор.

И Эльза уж в окно стучит. Так пока, одним лишь пальцем. Постучала и говорит:

– Ваня, ты спать сегодня собираешься ложиться?

А Ваня в сторону окна даже и головы не повернул. Так говорит Егору Ваня:

– Вот… женщина, вот… кайзеровская внучка, – и потом уже ей, Эльзе: – Дай хоть раз в жизни с человеком мне поговорить спокойно!

– Вот интере-е-есно всё же, – говорит Егор, – у вас они – женщины, у нас они – бабы, а с виду вроде одинаковые… еслив на глаз судить, конечно, еслив смотреть на них поверхностно.

– Да нет, – говорит Иван Карлович, – у нас они тоже – бабы, только иногда бывают женщинами – когда с ними в гости идёшь да в гостях с ними пока сидишь, а как домой опять направились, ещё и в дождь-то если да в потёмках, ну, тут уж снова она – баба.

– А-а, – говорит Егор немного разочарованно. – Смотри-ка ты. Не знашь когда, и думашь чё попало.

– Да-а, – говорит Иван Карлович. – Баба – она и в Африке – баба, а там-то – и тем более…

– Да? Почему? – спрашивает Егор.

– Да потому, – говорит Иван Карлович, – что там она ещё и негр вдобавок.

– С умным-то человеком говоришь когда – приятно.

Допили то, что в бидончике оставалось. Посидели. Ялань послушали, послушали и то, что из тайги доносится. После Егор и говорит:

– А вот мне интересно, Карлыч, Борхеса ты не читал?

– Читал, – говорит Иван Карлович, – читал, конечно. Грех, Егор, Борхеса не почитать. Только я мало что там понял, будто не человек писал, а негр.

– И я читал, – сознаётся Егор: в чём, мол, в другом, но в этом он не грешен, – и мне после этого одни эфиопы в танках снились… Из танков будто бы палят они по мне твоими огурцами.

– Да, это правильно, – говорит Иван Карлович. – Мурины окаянные, они же у меня их в огороде схорьковали!.. И, ты подумай, только народились… Чужими-то бы и дурак обстреливал! Моим – попал – и сразу наповал!

А потом уже ночь северная – тихая, молочная – спустилась. Слабо звезда Полярная обозначилась. Туман сгустился по низинам. В тумане лошади бродят, боталами побрякивают. Где-то лягушки непрерывно квакают. И утка с лывы крякнет изредка. Стервятник ночной снуёт, добычу выглядывает. Перепёлки – из огорода в огород – переговариваются. Коростель скрипит в болоте Мыкало.

А Иван Карлович и Егор Данилович против резных ворот у дома мецлеровского стоят и за грудки друг друга держат. Похоже, крепко ухватились – трещат рубахи.

– У-ух ты, проклятый гауляйтер, окороки-то и колбасу, наверное, – говорит Егор, набычившись, – для Гитлера тогда с отцом-то наготовили?! Из-за Гитлера твоего наш мужичонка-то, колбасой да окороками порешённый, и пострадал, наверно?! Тонко продумано, ничё не скажешь! На планы вы уж мастера!

– Я тебя, чушка пьяная, – говорит Иван Карлович, опору ногой нащупывая, – медовухой-то своей зачем, спрашивается, потчевал?! Чтобы ты, лапоть– на-культю-напяленный, придурком германским в глаза мне тыкал?!

– Мне, геноссе, медовуха твоя – тьпу! – говорит Егор. – И еслив бы я первый винцом тебя не раззадорил, шиш, конечно, а не медовуху от тебя увидел бы! Понятно, Геббельс?!

А потом Егор Данилович Ивану Карловичу ещё что-то про Гимлера, Геринга, план «Барбаросса», про Эльзу – дочку кайзеровскую – и про проститутку Еву Браун что-то рассказал, но коротко. А потом Егор Данилович под гору покатился, как чурбанчик, и забыл на время, почему он там. А потом очнулся, в тишине и в полном уже одиночестве, в гору к избе своей пополз, росу с травы сбивая, по-пластунски, вспомнил про пчёл вдруг, негров съевших, и забормотал:

– Сам втихаря, поди, таких выводишь, чтобы всех яланцев тут сожрали… Ты у меня погоди. Счас, счас, дай мне только до наших добраться, перехвачу парочку противотанковых – и от твоей хвалёной пасеки, Адольф, яма лишь останется, с внучкой кайзеровской и с дымарём пойдёшь пчёл этих людоедов проверять, медку ли для кайзера качнуть в гостинец, грохнешься в яму – и ноги переломаешь, и ни в одной больнице костылей тебе не выдадут, сам мастерить начнёшь – из сучьев-то еловых – и пальцы топором себе оттяпашь… беспалый, в улей-то уж не полезешь… а то мо-о-оя-а, мол, медовуха…

Так, с передышками, с остановками, с оглядом боевой позиции да с монологами, короткими и длинными, то про соседа, то про негров, добрался Егор до ворот своего дома и, положив голову на согнутую в локте руку, уткнулся теменем в подворотню. А с другой стороны выспавшийся за день, бдительный теперь Марс подкрался, нос в лаз для куриц осторожно высунул и зарычал.

– Я те дам, гад, – головы не поднимая, заругался на него Егор, – я те покажу, овчарка ты немецкая! Это ты на кого, а?! На того, кто тебя хлебом, сволочь этакую, кормит! Это тебе тут не концлагерь! Не Фатерлянд! Это там ты надо мной поиздевался вволю, покуражился! Это там ты отхватил мне пол-икры! – хожу вон хером… Отдам вот фюреру – ему послужишь… там тебе сла-а-адкай жизь покажется!

Узнал Марс хозяина, успокоился, забарабанил часто по бокам себе хвостом – гулко в пустой его утробе отзывается.

А Егор – тот ещё долго ниц лицом лежал у подворотни, вдыхая туго запах травы и земли, прислушиваясь, что в ней, в недре, происходит: тук-тук-тук – колотится там что-то. Долго ещё в ушах его звучали слова: Африка, Австралия, кино, артисты, мумий, танки, телевизор. Перед глазами возникали негры, пожирающие яланских быков, как печёную картошку, пчёлы, пожирающие негров, как огурцы, Мерклингер, с подгоревшим и шипящим салом на ладони через всю Сибирь бегущий, девушка в белом платье и розовой шляпе, сидящая чинно рядом с усатым кубанским казаком Кирсаном Ивановичем Лебедем, и летящие в домах многоэтажных на Аляску косяком японцы; в домах не двери, а – летки. А потом на ум Егору пал вдруг зарубленный с горем пополам утром петух. И припомнил Егор, что петух уже в чугунке, а чугунка в печке, огня дожидается. Перевернулся на спину Егор, открыл глаза – и видит: всё то же – та же бледная, одинокая звезда над Севером, те же лёгкие, реденькие, как тюль, облака. И безысходность та же в ночном, светлом небе. Прислушался. И звуки вокруг те же… Семьдесят лет, а тут – одно и то же!

Поднялся Егор, вошёл в ограду и побрёл к крыльцу. «Нет, кайзер, нет, и у нас не всё так просто, – бормочет Егор, – и у нас нет-нет, а чё-то да быват. И мы не лыком, небось, шиты. И мы не зря, наверно, землю топчем. И петуха ещё никто, поди, так не варил, как Фоминых Егор Данилыч… немец-то, точно, не варил уж…»

Ступил Егор в избу. Посидел согбенно на кровати. Встал, снял со стены рамки с фотографиями отца и матери, жены своей, давно покойной, и сыновей своих, на фронте сгинувших, завернул рамки в одеяло, содрав то с постели, вынес тюк из дому, вышел из ограды, на погребок тюк положил. Затем сходил в амбар, взял там канистру с бензином. С крыльца облил избу бензином. Поджёг. Вспыхнула изба, занялась споро.

Сел Егор на погребок, уставился на огонь.

Марс пулей на улицу выскочил, пометался из стороны в сторону по угору, после чего устроился напротив хозяина и, глядя на него, чесаться стал, как очумелый.

– Чё, падла, вылупился? – говорит ему Егор. – Давно не видел, сволочь, чё ли… Паш-шёл, дур-рак, к чертям собачьим!.. Тут, поблизости-то, будешь околачиваться – Мецлер, может быть, и подберёт – не бессердешный же, наверно… ему хоромы надо охранять… толку-то с тебя, правда, как и с курицы… Не судьба, дак не подохнешь… А мне туда уж – в Инвалидку… все уж дороги исходил, одна осталась…

Зарево на северо-востоке – день оттуда надвигается. Спит Ялань.

Спит Ялань. Накрылась туманом – как суконным одеялом. Тихая.

Спит Мецлер Иван Карлович, распластался пьяно на широкой кровати и елозит по подушке головой кудлатой.

Спит Эльза, жена его, отвернувшись к стенке, носом в ворс ковра «персидского» уткнувшись, и не шевелится.

Задремал Марс, подрагивая лапами: к петуху во сне, возможно, подбирается, крадучись; дёрнулся судорожно, подобрал живот свой впалый: жертву сцапал, вероятно, – ну, теперь он и насытится; заскулил вдруг – получил под бок во сне, наверное.

– Тут-то оно привычно всё, знакомо до кола всё и до жёрдочки – дак, поди, долго протяну ещё, прирос тут к жизни, а там всё ново будет да чужое – дак и – сподобит, может, Бог – не выдержу…

Спит Ялань. Дрёма её деревянная. Катается по траве Егор, по муравушке.

Воет кто-то.

Воет Егор.

Спит Ялань – дымку нигде ещё пока, ни из какой трубы не тянется.

Зенки у Марса бегают под веками бугорчато: следят, поди, не подобрался бы к его добыче посторонний кто; от сапога хозяйского ли отстраняется.

Разогнав туман, летают над пожарищем лохмотья пепла, похожие на огромных чёрных бабочек: звезду закрыли.

Перестал Егор выть, прекратил по мураве кататься, лицом в землю вдавился крепко, будто в подушку, в неё втиснулся, пустыми дёснами поскрёб по дёрну и ударил кулаками по поляне.

– Ну, надое-ела-а, сволочь, надое-е-ела-а… Стучусь, стучусь, и всё, зараза, бестолку…

– Всё, – после недолгой паузы, тихо и сипло от продолжительного чтения, говорит Иван. Тетрадь захлопнул. Смотрит на неё – не на Сивкова. Собрался что-то, было, говорить, но:

– Всё? – спрашивает Сивков.

– Всё, – повторяет Иван, прежде прокашлявшись.

– Норма-а-ально, – говорит – запел будто – Сивков. – Честное слово… В самом начале там вот только чё-то вроде… может, и показалось, что коряво… может – читать глазами это надо, на слух – плохо воспринимаю, – и спрашивает: – А много у тебя таких?

– Рассказов? – спрашивает Иван, уже глядя на Сивкова, хоть и понял, о чём речь. И говорит, пожав плечами: – Да есть… много или мало… есть… порядком… правда, не знаю, с чем тут сопоставить.

И как в графике компьютерной, очень уж на то похоже, превратилось вдруг лицо Сивкова из добродушного в злобное, и не узнать его, Сивкова, сразу стало, и говорит он, Сивков, набычившись:

– Ну и хреново!

– Что?

– Если порядком.

– Почему? – спрашивает Иван; опешил – видно.

– По кочану и кочерыжке… Понял? – говорит Сивков. И говорит совсем уже сердито: – Чё, для эстрады, что ли, сочиняешь? Лавры одесских гумористов не дают тебе покою, хочешь им конкуренцию составить?! А?! Так ради Бога! Напросись в какой-нибудь дэка, почитай со сцены – похлопают! – и после, паузой не отделив, но подобрев лицом заметно: – А-а, ты меня, Ванька, не слушай, я говорю так, мол, Сивков всё знает и, спасу нет, какой он, Сивков, будто умный… бе-е-е-е-е-еа-а-а-а… – и тут же, после, как проблеял: – Слушай, слушай Сивкова, Сивков – он и на самом деле не дурак… Разлил давно, а всё никак не выпьем!

Не тянули особо, стаканы в ладонях долго не тискали – опорожнили тотчас их. И водку, выпив, похвалили: крепкая.

Тихо в квартире: Марина спит, наверное, телевизор не смотрит: матч хоккейный транслируют, а тот ей ни к чему; Кирилл на фабрике – в ночную нынче смену. И лишь динамик в репродукторе на кухне звучно цокает – радиопередачи только что закончились. Да кот ещё – Петя – тот в коридоре изредка прошебуршит, лениво гоняя по полу коробок со спичками, – тому заняться больше нечем; мешает Марине спать – та в коридор его и выставляет до утра; озвереет за ночь там от одиночества – и обои драть на стенах примется, придурок.

– Отличный зельц, – говорит Сивков, закусывая им, зельцем, аппетитно водку. – А чё, – говорит, – то, что надо: вкусно и недорого… Его старушки кошкам – своим, дворовым ли – обычно раскупают, – сказал так и жевать вдруг перестал, задумался, на зельце глазами рассеявшись, будто остяк-рыбак на неподвижной водной глади: то ли старушек в затхлых комнатах вообразил, то ли их кошек и котов стерилизованных, зельц уминающих, брезгливо ли его обнюхивающих, представил – борода у него, у Сивкова, как у разбойника с большой дороги, а сам он сердобольный, как монахиня, – затем сглотнул надуманное спазматически. И продолжает: – Может, и сами вместо кошек… Как у Егора твоего пенсия, не больше… Жаль, что горчицы нет… Нет? – спрашивает.

– Нет, – говорит Иван.

– А там, на кухне… у соседей? – спрашивает Сивков.

– А там – не знаю… не пойду, – говорит Иван.

– С горчицей бы… хоть и… да это разве холодец!.. Эрзац какой-то!.. с Лотарингией! – говорит Сивков. И вилку в зельц воткнул. И говорит: – Забыл спросить, а как с работой?

– Пока никак, – говорит Иван, – и говорит: – А у нас не «холодец» обычно, а «холодное»… так говорят.

Окурок, щерясь, прикурил Сивков. И спрашивает:

– Подыскать не можешь, что ли?

– Подыскать не проблема, – отвечает Иван. – Не берут… хоть и подыщешь.

– А-а, – говорит Сивков. И говорит: – А мои бабушки: одна, по матери которая, та – «студень», а по отцу которая, та – «дрожунец»… Везде забито всё?

– Нет, – говорит Иван, – не знаю… Да потому, что беспартийный. И в комсомоле не был никогда.

– А-а, ну понятно, – говорит Сивков. – Идеология… А чё с жильём?

Тетрадку, из которой прочитал только что Сивкову свой рассказ, потянувшись, но не вставая с места, взял со стола Иван, положил её на полку, кусочек зельцу проглотил и отвечает:

– Да пока так же всё, без изменений.

Пососал Сивков потухший окурок, изо рта его вынул, глянул на него бегло и, положив окурок в переполненную пепельницу, спрашивает:

– Но отсюда-то пока ещё не гонят?

– Нет, – говорит Иван, – неделю ещё дали, а где неделя, там и две… Поживу, пока дворник новый не объявится.

Гудит соседствующая с домом фабрика, монотонно шумит на Кировском проспекте транспорт, ярко белеют за окном рядком построенные на кромке крыши противоположного дома буквы слов, кратко выражающих идею руководства, одну из многочисленных.

– Тут, кстати, рядом, – говорит Сивков, – совсем поблизости… Филонов жил.

Отвлёкся от окна Иван:

– Кто?.. Извини, я не расслышал.

– Павел Филонов, – говорит Сивков. – Очень клёвый был художник.

– Диссидент? – спрашивает Иван.

– Сам ты диссидент, – говорит Сивков. Разлил остатки водки по стаканам. И говорит: – Придумал тоже: диссидент… Большеви-ик! С большой буквы! И чё, действительно, не знаешь?

– Не знаю, – говорит Иван.

– Ну и дурак.

Ещё тогда, когда Иван читал ему рассказ свой, прикладывался он, Сивков, к бутылке единолично, чем, вероятно, и разрушил тот душевный лад, который создаётся, по обыкновению, кропотливо или разом, с первого же разлива по стаканам, при равномерном опьянении, когда у выпивающих совместно появляется одновременно желание запеть или заплакать. Может, почувствовав этот разлад и сознавая, что забежал далеко вперёд, а положение исправить уже нечем, Сивков и сделался враждебным к безнадёжно отставшему. Обско-тунгусскими глазами смотрит нелюдимо на Ивана. Смотрел, смотрел и спрашивает:

– А где Малевич умер, знаешь?

– Малевич?

– Да! Казимир! Не Изя Моисеич!

– Нет, – говорит Иван. – Наверное, в Париже?

Вилку – алюминиевую, общепитовскую – из зельца выдернул Сивков, скрутил в спиральку и швырнул её на стол. И говорит:

– В фуиже, пень!

Волосы на его, Сивкова, голове всклокочены, борода у него взлохмачена – чисто шаман самоедский – камлает. Страшно. Из своего стакана выпил, стул опрокинув, встал из-за стола, горой над ним возвысился, после молчком оделся, из комнаты вышел, вернулся тут же и, не глядя на хозяина, его стакан опустошил. Совсем ушёл.

Двор вскоре прокричал Сивковым:

– Каз-зёл! Бе-е-ея-а-а! Писатель хренов!

«Сивков – земляк мой, из Сибири. Рычит иногда, когда переберёт, ругается. Но душа у него нежная. Редкой породы человек. Дорог он мне в этом чужом, почти что иностранном городе».

«“Окно в Европу”. Одни выпрыгивают, другие заглядывают. Да и сквозит. В Россию глубже – там уютнее».

«Чуть ли не четыре столетия назад предки мои – как с материнской стороны, так и с отцовской – пришли из-за Большого Камня на Ислень, терпя “в том дальнем ходу всякую нужу, и жару, и стужу, и бедность, и голод, едя коренья и сараны, хвою и кору”, и иные напасти, и там обосновались. А меня вдруг дёрнуло обратно. Зачем, Господи?!»

«Как 25-й кадр: Люблю Россию».

«Есть в моём характере черта, типичная для русского, наверное (на исключительность не претендую, пусть заберёт себе любой, кто пожелает): в драку полезу без оглядки, шалею, как растравленный бык, лось ли осенью во время гона, но ходить по жилищным трестам и конторам, по другим подобным заведениям и, что называется, по начальству – боюсь панически. Не так ли мне уже тут показывается то – инфернальное?»

«Сивкова унесла лихая, принесла нелёгкая Синкина – тот, бедолага, “вымотался” в поисках Сивкова: потеряла Саша Машу. Но какой, однако, остроглазый – от порога разглядел, прямо как коршун с неба в поле мышку, на столе бутылки из-под водки, и – что пустые – тоже высмотрел. Злобно кивнув на них, спросил:

– Сивков?.. Смотрю – “Сибирская”…

– Он, – признался я.

– Порожняком был, – спросил Синкин, – или с “гипсухой”?

– Что за “гипсуха”? – я не понял.

– “Вечеря Тайная”… из гипса, – объяснил мне Синкин неохотно.

– Нет, – сказал я, – без “гипсухи”… Разве что в сумке?.. С сумкой был… Я мог и не заметить.

– Заметил бы… И в его сумку не вошла бы! – сказал Синкин шёпотом от гнева. – Ну и скотина – не Сивков! Найду где, репу проломаю.

Сказал. Ушёл, не попрощавшись.

Сижу. Глаза таращу на порожние бутылки, пересчитать пытаюсь их, как слоников: одна, две, три… три, две, одна… Звенит что-то тоненько – или в бутылках от шёпота Синкина, или в ушах у меня. Думаю: “Если найдёт, действительно проломит, – и ещё думаю: – Детдомовский, послевоенный…” – сижу, переживаю».

«У Марины есть кот…»

– Нет, нет, писал уже про гада.

«Кирилл на фабрике…»

– Об этом тоже… Ну, ладно, шут с ним… Где я буду жить?

И после, помню, сижу, думаю, что прозвенел дверной звонок как будто, а вернее, забыв напрочь другое что-то, роившееся до этого в моей голове, принялся думать, что прозвенел тот, звонок, послышалось ли, и когда возникла передо мной неожиданно Юлька, о чём мне думалось уже, я и не вспомню. А позже сколько-то – о том, наверное, кто мог открыть ей, Юльке, дверь – Кирилл или Марина?.. Может, и Синкин – вышел – не захлопнул. Юлька – она; сняла пальто, возле двери на гвоздь его повесила – и вижу: слился жёлтый драп– велюр пальто с обоями, не отличишь, только воротник выделяется: лисица красная, чёрночеревая, на него, на этот воротник, была загублена – и ещё одна, но та уж, как из сказки, чисто рыжая – на шапку; шапка – как кайсацкий малахай – похожа очень, по нему, возможно, и кроилась – родом Юлька из Калмыкии, казачка будто, но, явно, настоящая чухонка по замашкам и по внешности – отец военный у неё, их и мотало по Союзу, донесло и до Калмыкии. Морось стряхнув с шапки, положила её, шапку, на спинку дивана – Салаватом Юлаевым смотрится – про шапку я, а не про Юльку. С шапки на Юльку взгляд переметнул и вижу: молнию сумки с громким треском, слышу, расстегнула, как вспорола, извлекла из сумки бутылку «Саперави» и на стол её поставила, пустые, из-под водки, презрительно отодвинув; отвернулась при этом брезгливо от зельца. Ишь ты, думаю, принцесса. Не замечал я за Юлькой, никогда ещё, пожалуй, с ней подобного и не случалось – кисленьким себя повеселить не дура, но только так, как правило, когда кто угощает, не за свои студенческие, кровные, и не за папины, которые ей каждый месяц присылали, но Бог и ей судья, барышня всё же. Сижу, думаю: долго она, наверное, по городу ходила – решение нагуливала: стоит, румяная… или румяна просто навела, а не гуляла. Подумал, помню: не к роже румяна, не к рукам пироги… Словом, стоит, румяная, и говорит: она по поводу, мол, курсовой, посоветоваться, дескать, забежала – в таком вот смысле. А я: с кем посоветоваться-то – со мно-о-ой?! Она: а почему бы, мол, и нет. Хм, говорю. Сказал так, хмыкнул то есть, и сижу после молча, думаю, что всё это туфта на постном масле, что дело здесь совсем не в курсовой – в другом, а именно: намедни был Илья в амурах тесных с моей Люськой – вот и решила Юлька отомстить им разом – своей подружке, Люське, и Илье, моему приятелю, – вилка конём, что называется. Она-то – ладно, ну а я?.. кого я, местью пламенея?.. себя самого разве, себя – кого ж ещё-то… Илья мне честно сам – под утро заскочил, перед открытием метро – во всём признался: прости, мол, старичок, так получилось. Как, дескать, так? Случайно, мол: ночь, как в Каире, была тёмная – без намерения кровати перепутал, а после страсть и вовсе всё затмила. Они же, дескать, как близняшки. Оно, конечно, ночью ведь все кошки… Не собираюсь я ей, Юльке, помогать, пусть другого подсобника ищет. К тому же, всё гораздо проще: не надо мне в горьком отчаянии, как яркословому протопопу Аввакуму, лепить к налою три свечи и прижигать себе руку до боли, чтобы угасло злое разжежение, – Юлька, как женщина, мне безразлична, блудный огонь во мне не вспламеняет, да и какая она женщина – стручок гороховый… та, кстати, тоже – я про Люську, – один ботаник будто вырастил их, агроном ли, – но вот поддался как-то, словно волхв какой меня подпортил, бес ли попутал – скорее так… Только – как ближних – Бог велел любить – люблю, по мере сил своих стараюсь… но, ох, и трудно же, ох трудно. Ну а с вином – с тем почему б и не помочь, конечно, помогу – на тот момент я его море одолел бы… Сижу, думаю – не о процессе, а про состояние – думаю, и с синтаксисом у меня – до Юлькиного ещё прихода – что-то неладное твориться начало, а сухого вина немного пропустил – и вовсе он, мой синтаксис, нарушился, засвоевольничал, как необъезженный жеребчик, – я и кавычки перестал где надо обозначивать, чуть ли и не совсем про них забыл – не до кавычек сделалось мне. Помню, что Юлька – после вина в лице её румянцу поубавилось – мне говорит: Ну, хорошо, ну а – Василий Тёмный, мол, – если о том периоде ей, дескать, написать?.. Сижу, думаю. Подумал сколько-то и говорю: а почему Василий-то… да ещё Тёмный, добавляю, в нашей истории других, что ли, нет? Вечно вас тянет на увечных… А она, Юлька – тоже в винишко губы обмакнула – и говорит, что параллель, мол, хочет провести… какую? – спрашиваю… Как какую, отвечает почти шёпотом, как будто сам не понимаешь!.. Нет, говорю, тупой – не понимаю… Сижу и думаю, вина пока не пью. И слышу: вздыхает она, Юлька, обиженно – и говорит: ну а жестокость?.. Ну а какая, мол, жестокость, какие, дескать, параллели, если и так – и без тебя, и без меня – всё параллельно, говорю, давным-давно запараллелено… Как, дескать, это как?.. Так!.. Мол, ну а кем?… Богом, говорю… Ну ты и тёмный, дескать, жаль только вот, что не Василий, – это она так скаламбурила, а я – рукой лишь потянулся, достал с полки книгу, какую первою нащупал, – читаю в книге наугад: Салманасар Первый сообщает в своей надписи, что он взял в плен четырнадцать тысяч четыреста воинов (хеттов, арамейцев и митанийцев) и всех их, дескать, ослепил… и от себя уж добавляю, какой, мол, изверг… и открываю другую книгу и читаю там, где книга эта распахнулась: переехавши Вздвиженский мост, Сновид с товарищами, мол, остановились, сняли с Василька кровавую сорочку и отдали попадье вымыть, а сами сели обедать; попадья, вымывши сорочку, надела её опять на Василька и стала плакаться над ним, как над мёртвым, Василько очнулся и спросил: где я? – попадья отвечала: в городе Вздвиженске, – тогда он спросил воды и, напившись, опамятовался совершенно; пощупал сорочку и сказал: зачем сняли её с меня; пусть бы я в этой кровавой сорочке смерть принял и стал перед Богом… и добавляю так, какие, мол, злодеи… и третью – Книгу теперь открываю, где Книга разломилась, там в текст уткнулся и читаю: и сыновей Седекии закололи пред глазами его; а самому Седекии ослепили глаза, и сковали его оковами, и отвели в Вавилон… и, прочитав это, умолк, молчу… и тогда Юлька говорит: всё это частности, а тут, дескать, глобально, – и говорит: ну, мол, и ладно, всё равно, дескать, сдую у Соловьёва, Карамзина или Ключевского, а я отпил ещё вина и говорю, что теперь этого – после того, как ситуацию немного усложнил Илья, собою с Люськой поделившись, – ей, Юльке, будет недостаточно, что надо будет ей теперь сдувать старательно ещё и с Иловайского, не пропуская, мол, раздела и о инородцах, а лучше-то всего теперь ей шибко не мудрить, а подобрать тему попроще и запараллелить с грохотом «Союз Михаила Архангела» с «Союзом русского народа», я лишь ошибки, мол, потом проверю… а тут на кухне Марина с Кириллом начали сражаться – гикают там, словно индейцы. Юлька наслушалась и говорит: ну и соседи у тебя… А что тебе мои соседи, соседи, дескать, как соседи, дай Бог таких каждому… Быдло и быдло, говорит… А я опять за книгу – благо полка рядом – и читаю: быдло, а., мол, собир. обл. Рабочий скот. бран. О людях, которые бессловесно и покорно выполняют на кого-л. тяжёлую работу, – книгу закрыл и говорю, прямо марксистская трактовка, и говорю, мол, нет и нет, совсем не то, не быдло вовсе и не быдло, позволь с тобой не согласиться, и говорю, винца отпил и говорю, что у неё, у Марины, в душе и в сердце, если они, душа и сердце, адресом не совпадают, столько доброты и доброты такой, какая нам с тобой, заморышам духовным, и не снилась, ёмкости нет внутри у нас с тобой, чтобы вместить такую… души у нас с тобой тучны, словно быки мясной породы, а у неё, у Марины, душа светлая, готовая, не трубит об этом просто Марина, нужды в том не имеет… сказал я так, вино – в стакане оставалось – допил, смотрю – и вижу: выскочила Юлька из-за стола пружинкой, Бога всуе помянула и говорит, что спать, мол, хочет… ну и давно бы, говорю, там, мол, в диване, под тряпицей, бельё постельное лежит… тряпица?! – спрашивает Юлька… да, отвечаю, красная – под ней, это не стяг – скатерть свою Илья оставил… скатерть?!. да, аппетит, мол, возбуждает… бельё достала Юлька, молча постелила, до выключателя дошла, свет погасила, оглянулась, к дивану двинулась и говорит, рывком сдирая с себя свитер, – не шерстяной тот, синтетический: и затрещал, и заискрился… выйти не в силах, мол, так отвернулся бы… но это лишнее, пусть всё и видно, будто на праздник Алых парусов, на день Еленин ли… С проспекта Кировского свет лучится сочно – с крыш двух домов, что тут, за Карповкою сразу, – призыв партийный прямо мне в окно – на безыдейную мою макушку изливается – ловко устроился я на полу, – но… говорил уже, что как стручок… к тому же так: дремал уже, наверное… вскоре и вовсе отключился.

Так и проспал я – до утра, как мне сначала показалось, – сидя на полу, возле окна, лицом приткнувшись к батарее отопления – тесно настолько к ней, к одной из её секций, что на щеке, на лбу чугун шершавый отпечатался фактурно, словно на сыре, ни на тот, ни на другой бок при этом не завалился – втиснулся крепко-накрепко, как вбитый в чурку клин, между батареей и спинкой дивана – и вот поэтому не завалился… только продрых не до утра – утро в декабре до вечера, спросонья и не разберёшься, – а до полдня, и ещё бы спал, наверное, но разбудил меня Илья, двери ему открыла Марина, его подружки уже не было, когда ушла она, не знаю, вспомнил о ней и посмотрел: рыхло постель её лежит, в рулон небрежно скатанная, на диване… вот в этом вся она, подумал я про Юльку, всё дома папа с мамой за неё, похоже, делали… ушла – и ладно – прочь и с языка…

А тот, Илья, сально подтрунивая надо мной и зубоскаля по поводу ночевавшей здесь и до его прихода убежать успевшей гостьи, вытянул за ноги меня из закутка, поднял, обмякшего, под мышки ухватив, поставил, шаткого, потряс – стою, – не дал и чаю толком выпить: с чаю тебе, мол, хуже только будет – сказал так, помог мне одеться и повёл меня под руку, больного будто – больной и был, что же, как не болезнь, оно, похмелье, – во дворец «Ленсовета», благо недалеко тут, тем не менее: плетусь я рядом с ним, с Ильёй, бодреньким и разговорчивым, как пионервожатый, колыхаюсь бессловесно, как водоросль в реке, и подло трушу слабости в коленях, словно взволок только что, как Сизиф, тяжёлый камень в гору – и еле-еле жив ещё пока, но скоро и помру: сердце не выдержит и разорвётся, как переполненный воздушный шарик – п-пах! – и конец, и только оболочка, – ноги мои, как не мои, выбивают мелкую дробь по стылому асфальту, прежде чем наступить твёрдо на него и раньше чем снова от него оторваться, будто и в самом деле груз тащу, трясусь и, едва губы растянув, выдавливаю из себя с мучением, что у меня, мол, с синтаксисом что-то не в порядке, язык грамматику забыл, а он, Илья, и говорит, что и не только с синтаксисом и грамматикой, но и с фонетикой моей дела неважно обстоят, мол, не фонетика, а – перегар сплошной и тошнотворный, но не беда, мол, там поправим, там, дескать, будет чем… а что там, спрашиваю, будет?.. джаз, старичок, с капитализмом, дескать, смычка – и похохатывает всё, – парни по блюзу погоняют, джаз, старичок, не понял, что ли, джаз! – музыка, говорит… нет, говорю я, Боже упаси, всё что угодно, но не это, я не смогу сегодня пережить такое, что ты удумал, изувер, и говорю: разве оттуда только – из буфета… там, дескать, будет и буфет – понятно, нет?.. понятно, что уж… смеркаться начало – декабрь…

Одни всё, на что вдохновились, по выражению Ильи, «перелабали», другие всё, на что терпения хватило, переслушали – остались в зале и на сцене только меломаны и фанатики, трудно с похмелья было мне понять их, хоть уж чуть-чуть и подлечился вроде и снисходительнее ко многому сделался, и в голове моей как будто стало посвободнее, батарея отопления из неё как будто на пол где-то выпала, – после чего собрал Илья тех, кто отыграл, и часть из тех, кто внимал им либо из зала с мягких кресел, либо, как я, от столика в буфете – джаз и оттуда было слышно без ущерба как для меня, так и для джаза, – чуть ли не сорок человек, и зазвал всех с собой к Алисе, то есть к жене моей фиктивной, у меня, у «мужа» то есть, и о согласии даже не справившись, а по дороге скинулись мы все по сколько кто не пожалел и купили немало бутылок дешёвого вина, уже не помню, и какого, ну а пришли когда – взвод музыкальный будто прибыл – одеждой, сумками и упакованными в чехлы и в футляры музыкальными инструментами завалили коридор в квартире почти до потолка и сами кое-как разместились в Алисиной комнате, только на шее друг у друга не сидели, скоро всё выпили – и скоро все ушли, кроме меня, Алисы и Ильи, – сидим, молчим, ну я-то ладно, так как и с синтаксисом, и с фонетикой… уж говорил… только-только поправляться будто начали… да и вообще: не мастер слова… но он, Илья, в беседах паузы не допускает, в пьяных особенно, однако тут: вынул из пачки сигарету – разминает пальцами табак в ней, на конец её, как на прицел, сосредоточенно уставившись, по карманам своим после шариться принялся – зажигалку будто потерял, хотя та тут же, перед ним, на столе, и на него, как говорится, смотрит, – на тишину – дверь за оравой многозёвой только что захлопнулась – так реагирует, возможно, или задумал что, и вдруг: ну, дескать, вот и дождались – и мент родился! – так говорит Алиса и встаёт, встала, направилась к серванту, к столу с бутылкой возвращается и говорит: коньяк… армянский, пятизвёздочный… Илья – тот: ох! и, мол, молчит! – знаток, куда там, дегустатор, цедит из рюмки по граммульке да губами в восторге причмокивает, мне же – любой, чем крепче, тем и лучше, чтоб и грамматику ещё восстановить… стакан нальют, стаканом алчно, не смакуя, выпью… видя такое, бесится Илья и говорит: о маркоманн, о квад, сармат! – убил бы паразита… А позже сколько-то, может быть, часом, может быть, двумя, едва успели мы с армянским коньяком управиться, Илья, глаза под веки заводя от удовольствия, ещё себе им дёсны окраплял, уже одёнками, эпикуреец, и дружок её, Алисин, заявляется – в ЛГУ, на филологическом факультете, когда-то год они, на первом курсе, вместе проучились, пока его, дружка её, оттуда не отчислили за что-то, всего скорее, за «хвосты», – его представила: Аношкин, меня – ему – приятно, дескать, очень… Илья с Аношкиным давно знакомы: ещё когда от службы в армии косили, кровати их стояли рядышком в «дурдомовской» палате… пришёл, принёс он, Аношкин, две бутылки портвейна «777» и две «33» – а у Ильи отвальни что-то вроде – дня через три или четыре в Париж улетает, и не просто так, не по Монмартру побродить, не поглазеть на Эйфелеву башню, а насовсем, «на ПМЖ», вот мы и пьём – прощаемся – вроде того, и он, Аношкин, говорит, ну, мол, и здорово, и скатертью дорожка, за что и выпью, дескать, с радостью, что, мол, Прибалтика – прибалтам, имеют право – арии, Россия – русским, всех жёлтопузых до единого собрать, скопом отправить за Урал и не пускать их больше ни на шаг выше пятидесятой параллели, а если сунутся – напалмом, чумазых надо, мол, загнать обратно в их аулы, пусть там хвосты своим коровам крутят, или ослам, или верблюдам, самим себе ли, у кого не отпали, говорит Аношкин и говорит: и у других – пальцем показывать, дескать, не буду – есть земля обетованная – и им пора уже туда кагалом шумным возвращаться, должно же, мол, исполниться пророчество Иеремии, и та, Алиса, слушая его, Аношкина, смеётся, смеётся и говорит, что Чукотка – чукчам, дескать, а Камчатка – камчадалам, и говорит, смеясь, что он, дружок её любезный, – а тот в предлинном, как ряса, и чёрном пальто, так и не снял которое, в котором и сидит, и волосы у него, у Аношкина, по плечам, как у хорошенькой барышни, раскиданы, и не какой-нибудь метёлкой замусоленной, как у иного хиппи грязнолапого, а сияюще-светло-каштановыми локонами, – что, мол, его, Аношкина, возле Никольского собора прихватил недавно постовой милиционер – перебежал дорогу в неположенном месте Аношкин, не в то ли время – штраф получить с него намерился, но бабки, дружно налетев, как воробьи, сорвавшись со скамьи, неподалёку там сидели, его, Аношкина, отвоевали – не трогай батюшку, мол, ирод окаянный, и чуть спустя: мол, батюшка, благослови – благословил старух Аношкин… рассказала Алиса историю эту, смотрит с нежностью во взгляде, как на сына, на своего дружка блаженного и похохатывает так: басисто, и Илья, чуть побледнев от коньяка – на скулах только, только от коньяка он так бледнеет, – и тот смеётся, локоны поправляя на висках обеими руками, за уши убирая их, смеётся и Аношкин, и я смеюсь, наверное, как малое дитя, когда все взрослые вокруг него смеются, икаю, может… ну и она, Алиса, скоро улетит, уже и визу получила… к мужу… муж ещё тот, конечно, навроде меня, то есть такой же, как и я, фиктивный, только я – русский, он – американец… а комната, вот эта самая, в которой мы сидим, мне остаётся… ну а потом я потерял нить разговора, а когда снова ею овладел, тогда и слышу: каждый народ – Илья глаголет, узнаю – заслуживает, дескать, своего правительства – и то же самое, но по-немецки, а я ему и говорю: один германец чушь сморозил, а ты её тут повторяешь, чушь, говорю и говорю, что доказательством тому, мол, как корейцы, северные и южные, так и сами немцы, западные и восточные… и… и… да мало ли, так мямлю я… а он, Илья: а, мол, проснулся, старичок! – и: твой пример, дескать, хромает – итог войны тут, мол, и только, время исправит, в норму приведёт… нет, говорю, тут – трансцендентность – но попытался только, да язык не справился… и снова, видимо, уснул, ну а опять когда очнулся, слышу – теперь Аношкин громко рассуждает (и те, Илья с Алисой, говорят, но заглушает их Аношкин), – что, мол, Россия обязательно должна быть полубедной (в массе народа своего – не государства, и только так: материально), полуголодной, сытость России возбраняется – такой, мол, Промысел над ней Господний, что русский человек чуть только с голоду не должен пухнуть, что, мол, Россию сытую болезни тут же начинают разъедать, Россия сытая – уже и не Россия, мы – сердцевина, дескать, соль земли, а если соль солёной перестанет быть… и то да сё да потому, словом, решил всё за Россию он, Аношкин, на Божий Промысел сославшись, обрёк на нищенский нас пай… А та, Алиса, слышу, говорит, что мрак такой – дышать, мол, нечем, будто в общественном сортире, и что валить отсюда надо хором, чем, мол, скорее, тем лучше, скоро вообще всё, гады, перекроют, а тот, Илья, устроил руку на плечо мне и говорит, ну, что, мол, старичок, готовься тут пока морально – пришлю тебе невесту из Парижу, я говорю, не надо мне невесты, моя невеста, дескать, здесь… а спал когда, портвейну мне в стакан ещё плеснули, хватив портвейну, с мысли сбился – и говорю о том, за что умом случайно зацепился: что самое паскудное теперь, после всего последнего паскудства, осталось для страны перетерпеть, мол, наше поколение, а перетерпит если – слава Богу… и продолжаю: ещё мои, мол, старшие сестра и брат – те, говорю, так беззаветно во всё верили – в то, что тогда провозглашалось со всех дыр, – они и книжки пионера – как бы устав и партбилет одновременно – наизусть заучивали, кто «Одиссею», мол, Гомера, а кто-то – книжку пионера – сострил… душой ещё не зажирели, как он, Аношкин, тут толкует… а уж у нас не то и не другое, у нас и в комсомол никто вступать уже не собирался, разве две-три отличницы на три-четыре класса, и те не так, конечно, не по зову сердца, а – будто замуж – по расчёту, и в монастырь никто из нас не удалился – я, например, не слышал о таких, – подлое время было, говорю, подлыми были мы, время-то – вряд ли, мы вот – точно, я не к тому тут, плохо это или хорошо, не мне судить о целом поколении, я тут про то, что стрелки наших компасов как будто размагнитились и – где добро, где зло – указывать нам перестали, с пути и сбились мы, но так при этом: не страдаем – что и паскудно… да, дал бы Бог… обидно за державу – это не я уже, это – Аношкин… а я, на сей раз мысли не теряю, продолжаю, что есть там у нас, где я родился и вырос, недалеко, посёлок леспромхозовский, построенный после войны, в сороковых ещё годах, Усть-Песковск, в котором пьяными, как сами про себя они, песковцы, говорят, на свет появляются, пьяными его и покидают, и жили-отбывали в нём, в этом посёлке, чуть ли не одни уголовники – они да прибывшие по вербовке, те – за обещанным им длинным рублём, да из обеих столиц и крупных городов западной части Союза к нам в Сибирь отправленные жулики и воры да, среди прочих, сифилитики и проститутки – не цвет общественный – пыльца – продукт значительный для жизни… вот и сейчас – гляжу и вижу будто: почерневшие, грибком изъеденные стены и углы бараков, незанавешенные, голые, как в хлевах, окна, а где какое кто прикроет, то так лишь только, временно, газетой, чтобы в грехе содомском утаиться, но не от Бога – от прохожих, страха-то не было, стыд ещё, может, тенью оставался, и поножовщина, и матерщина, и жертвы карточной игры, ну а теперь совсем иное дело, теперь их дети или уже внуки, что не спились и не погибли в пьяных драках, держат красивых, но не охотничьих, собак, ездят на дорогих заграничных машинах и слушают в машинах музыку, они, говорю я, совсем уже другие и с их родителями в ряд их не поставишь… они – буржуи, говорит Аношкин, что и противно, это – грибок, кричит Аношкин, плесень, с которой мирным способом не справишься, разве Россия это, а?!. Нет, сам себе и отвечает, нет, не Россия, а какая-то Голландия, банка консервная, ночной горшок, а не страна, пенсионер, уставший жить и не способный ни на что, только анализы сдавать, внуки и дети – гнусная буржуазия, это же хуже, чем бараки, в бараках дух имперский, дескать, был, хоть и не русский, но российский, пусть он кому-то и не по нутру, а это, мол, с заморской музыкой и псами иноземными, крах для России, полное банкротство! – не говорит – кричит Аношкин… и тот – Илья – но не Аношкину, а мне: брось, старичок, поедем, дескать… нет, говорю, нет, никуда я не поеду… там, старичок, свободен, дескать, будешь… да я и тут вроде свободен, свободен изнутри и так, что даже Бог её не нарушает – мою свободу… порой – стеснил бы – рад бы только был… и говорю: свобода там, где Святый Дух, а Святый Дух там дышет, где захочет… пока могу сказать: как светел мир Твой, Господи, – я и свободен, ещё бы только стрелка намагнитилась, чтобы добро со злом размежевать, мне б и с лихвой, зачем другая мне свобода, свобода внешняя – фантом: не дашь её и не отнимешь, и она, внешняя свобода, ввергает в рабство, говорю, рабство идей: права, к примеру, человека – и вырождается в засилье, в новую одержимость… а он, Илья: э-э, ты славянская, безвольная душа… я: это почему?.. Илья: это не я сказал, а Шпенглер… а я: не очень умным, значит, был он, этот Шпенглер… сказал я так – и вон из-за стола и – в коридор, оттуда уже слышу: ох и Аношкин, мол, ты и наскажешь – Алиса так, она и дальше: и кровожадные пророки и кровожадные цари, Ветхий Завет – сколько там крови, дескать, инородческой… а что, не так?! – кричит Аношкин – пророк плешивый разобиделся на ребятишек – сорок мальцов медведицам стравил!.. Ну а Христос твой, кто, по-твоему?.. Он – полукровка… и смеются: и та – Алиса, и Илья, и сам Аношкин… ну а я…

А я одеться забываю – бегу в том, в чём за столом сидел… бегу домой – не дом, конечно, а норушка в каменной горе, и я там – мышкой, – недалеко тут, почти рядом, пути трамвайные – по ним – и по прямой, и не собьёшься – как по визиру, – между рельсами – в пределах допустимого – петляю… и слышу: дробно и гулко по асфальту колотя копытами, как, задавая ритм, джазист по барабану палочками, скачет ошую от меня враг человеческий – и мой, надеюсь, хоть и стрелка у меня маленько размагнитилась, как раз поэтому, быть может… и вижу: ангел-хранитель летит одесную, меня крылами прикрывает – безрадостно печален… ну, вот и ладно, вот и хорошо… а может: плохо… и что-то ещё?.. что-то ещё?.. да, вот: но никуда она, оказывается, и не выпадала, батарея отопления, так в голове моей и находилась, только теперь на секции со скрежетом распалась и брякает в ней, в голове моей, как горох сушёный в детской погремушке, – то хоть тихонько в ней располагалась, а теперь стучит по стенкам черепа, как в колокол, сбивая с толку мой вестибулярный аппарат, но не волнуюсь, не отчаиваюсь: где и упаду, так только в радость, и боль сладка, как ушибусь, будто последняя… пусть где и занесёт чуть в сторону, пусть и уронит… только вот что-то… что-то… вот: снег же валит – сырой и грузный – как вата мокрая… кидь – хлопьями… и что же это значит?.. а значит это: новый год грядёт… грядёт, грядёт, но что он мне готовит?.. мама так когда-то: снег пошёл – начался новый год… ну, вот, начался… рубаха тонкая на мне – остатком тепла парусит под затылком, ворот, как трос стальной, кадык мне пилит – жертвую пуговицей – жизнь себе спасаю – воздуху в лёгкие, как в мяч футбольный, туго накачал – да не взлететь бы – выдохнул лишнего – ну, слава Богу… спас сам себя?.. да спас как будто, но вот издрог, как пёс, ещё и снегу наглотался… какой восторг, когда он первый и убирать его когда не надо… в горле-то – ладно, тут понятно, как на лодыжки он попал?.. шаг мой стремительный, так, может, оттого?.. локти горят, как габаритные огни, пылают, ещё не светятся ли?.. как будто полз, а не бежал… или – бежал, бежал и – как журавль долговыйный – полетел, а там об крыши оцарапался – видимость слабая такая – зацепился… как ещё шею не сломал… колени тоже вон – словно подфарники… могло б и так: вспыхнул бы факелом, на проводах повиснув!.. но не случилось, ангел-хранитель уберёг… всё это так, всё это ладно, только вот где же я оставил свитер?… уж не содрал ли кто его с меня?.. вряд ли… разве тогда, когда вздремнул?.. но где?.. где же я был?.. осадок горький… думаю, бегу… или весь день вот так – в дороге?.. скорей всего: ноги мои, словно пружины заводные – из гнёзд их вырвали – они вонзились в пах мне, но не кричу, а взвыл бы – ночь не позволяет…

А вот и мост – рывком через него – словно, спешу, седлаю Карповку, вода в ней чёрная, как тушь… значит, не русло, а – чернильница… что б окунуть в неё, чем написать?.. снег на асфальте – чистый лист – только мой след на нём компаративным предложением, забыл уже, что было в первой части, а в этой вот что:

Мост миновал – и сразу же направо, перебежал дорогу – и под арку, а там уж прямо – и подъезд… тот? – тот, мой? – мой… орнамент на полу, пол это? – пол, не потолок… стены вокруг меня, я вроде ротора… глаза закрыл – сбавляю обороты, сосредоточившись на лампочке, образ которой ирис-радужка пленила, пленив, неспешно истребляет – паук так муху… ёжусь… молчу, а закричал бы… уже не ротор я, а – лейденская банка, с подъездом комплексно, конечно, в тесном единстве с ним… стены шероховаты, как наждачный шлифовальный круг, – заходит в память это через плечи, через лицо – шлифую лоб, шлифую щёки… запах извёстки втягиваю глубоко – до детства… поешь, поешь, попробуй – соблазняет враг – уже забыл, наверное, когда последний раз и пробовал… нет – упираюсь… отколупни кусочек, это ж мел… нет… крохотный!.. не сера… нет, говорю, отстань… так и стою, не поднимаюсь вверх по лестнице, не думаю о ней как о предметном знаке, никак не думаю о ней, а чуть спустя: от электричества избавился упруго, дугой в пространство разрядившись, – корм так волчица отрыгает, глаза открыл и с места стронулся – прямо туда, куда качнуло, – к почтовым ящикам, в один из них зрачком упёрся – сколько-то так вот пребываю… не до сих пор ли?.. наш не закрыт – нутром своим доступен всякому, и я – рукой в него – письмо там… вынул, смотрю, но не могу никак осмыслить… только по почерку лишь распознал – и говорю вслух: от отца, мол… но не вскрываю – боюсь читать – укора опасаюсь: э-э, посулил похлопотать насчёт оградки на могилку, а сам на годовщину даже не явился… отец, отец, ох Господи, ну не явился, душой я там… и в завершение письма: будь, мол, здоров, что основное, а остальное всё приложится… как у кого– то там, быть может, у Луки… а может: у Матфея… ну а к чему мне это основное, если и прилагать его не к чему, к нему ли нечего, но суть не в этом… есть там, в письме, ещё такие строки: теперь частенько, мол, когда сажусь подле окошка в сумерки… отец, отец, ох Боже мой, ну не садись ты в сумерках возле окна… я не читаю – не могу… я будто слышу: теперь, мол, всё чего-то и боюсь, теперь боюсь, а раньше, мол, ни в чох, ни в кашель… раньше, мол, так, теперь вот этак: солнце за ельник только, мол, завалится, хай заполошный свой вороны прекратят, в ельник, гыркая, за солнцем вслед отправятся, всем от себя давая отдохнуть, дым между небом и Каменском тоненько расплющится, шаньгой прогорклой повиснет над нею в безветрии, слабо звезда замерцает, возникнув, над ельником, тихо изморозь зашелестит в синеющем морозном воздухе, а на меня вдруг оторопь какая-то безудержно начнёт накатывать, так бы и ничего ещё, но не пойму – пошто вот?.. теперь боится, мол, а раньше не боялся… и прекратил гадать о содержании письма, сунул за пазуху его, не распечатав, к рёбрам его рукой притиснул крепко – а то, мол, ветром ещё выдует из-под рубахи… стою, за ящики почтовые уж не цепляюсь, вверх, в пролёт – как рюмку, опрокинув голову – стараюсь больше не заглядывать, чтобы опять не обратиться в ротор – не для меня, так для подъезда-статора плачевно может кончиться, для мира – Армагеддон вообразил и запечалился, себя виновником единственным сочтя… ну, будет, так-то уж не убивайся – мне будто кто-то говорит – я успокоился – уснул, ухом прильнув к стене и слушая, о чём беседуют стена с фундаментом, а тот – с землёй, а та… и сам себе вдруг заявляю: надо тебе к нему поехать!.. прямо сейчас?!. да… а зачем? – так вроде тот, что приставал ко мне с извёсткой, с мелом… в углу, тепло от батареи – она со мной всегда отныне… того глазами не ищу, уверен, что тот не покажется, но отвечаю: надо поехать – рядом с ним пожить… а кто мешает, поезжай, мол… поговорить и как-то подготовить… к чему? – ехидно и противно – не зря: Противник, – тебя-то кто бы подготовил!.. я зубы сжал и продолжаю: надо сказать ему, что… что?.. что там всё будет… как там будет?.. что там всё будет… будет – ну?.. что там мы встретимся… ну, наконец-то… встретимся все… конечно, встретитесь, конечно, все, если вам дело будет друг до друга там… я: я… он: ты?.. сейчас я встану – и пойду… пойдёшь?.. пойду… уж не смешил бы… И вроде не было меня там, лишь дверью хлопнул оглушительно, а что уж с домом стало – рухнул или устоял – чтобы проверить, и не оглянулся, не посмотрел – прочь от него, и вон из памяти его: чужой мне, – по рыхлому, мягкому, как пух лебяжий, снегу, завалившему уже мой прежний след, простую фразу скорописно настрочив: я скоро, скоро – вбежал в метро – и только-только: рослый ефрейтор за моей спиной дверной задвижкой звонко щёлкнул, как будто выстрелил мне в спину, но не убил, занят был этим он, ефрейтор, может, поэтому… я тут про то, что – без задержки… два пятачка в кармане – чудом будто, я – за себя и – за отца… сижу, гляжу в широкое окно: вдвоём в вагоне – друг дружку взглядами сверлим… так, в такт качаясь, и доехали… как по команде, поднялись, а выхожу – и в полном одиночестве… смотрю – лесок – через него – туда, где – Пулково, аэропорт – хвост моей родины… отец, отец, я скоро, скоро…

Как тут заснеженно, тихо, безлюдно – в Каменске ночью поздней в глухозимье, когда все спят, даже собаки, и шумят только неторопно падающие на село и беседующие при этом с воздухом или между собой хлопья да мыши, перебегающие от норы к норе стремительно, бывает так же, но ведь не в Каменске же я?.. ещё?.. или уже?.. нет, там иначе пахнет снег – небом… разве тот – враг?.. исключено… и сердце дрожью не сжимает мне, а страх – душа превозмогла… чуть потеплее бы ещё – и спи, свернись калачиком и спи, что я и делаю – и сплю… и сон не с ложью, но только как произнесу?.. а так: не дикий вовсе, не грозящий – чей давний ужас в памяти несу, на тот совсем и не похожий… это не память, Ося, это – батарея отопления, чугун не выдержал – рассыпался, как вдребезги стекло крошится ветровое в быстро несущемся автомобиле от удара в него камнем, на груду мелких и фигурных крошек – из них в мозгу моём мозаика сложилась – лежу теперь вот и любуюсь… и так, и этак, и вот так – а так, присмотришься, вроде и интереснее, и лучше: яснее лица проступают, ещё не снег бы – тот плавно, мягко, как зарничный свет, ложится на глаза, будто не снег, а – тени в яркий летний жаркий полдень листья берёзы мне на веки отсылают, напоминая мать… или: тайга, струящейся поверхностью сверкает небольшая речка, по берегам её взметнулись кедры ввысь, хвоя кедровая – и блики сквозь неё… или: полощет в плёсе женщина бельё – вода измята – солнце на пятна золотые разметало… кто это зычно так горланит – поёт задористо про боевое: по военной-де дороге шёл петух кривоногий, а за ним – восемнадцать цыплят, он забрёл в ресторанчик, чебуртыхнул стаканчик, а цыплятам купил шакалат-т?.. кто же это, кто? – голос щемительно знакомый – если не вспомню, разрыдаюсь… да кто же – он, конечно, Охра – и шрам пунцовый там, под ухом, как у солдата… с горном школьным за плечом, отбивает марш на барабане – в поход уводит отряд пионеров, затылком броским кличет и меня: айда, айда, Ванька, айда за нами, – но не подняться, не взлететь – в снегу – как в гипсе – тот уж схватился, зачерствел… но разве это он был – Охра?.. кто же тогда, если не он?.. это – Сивков?.. нет, не Сивков – Христос с пермяцким ликом… тот, полукровка?.. нет, не Христос, а – Йомали биарманландский… ну, так и что, придумал, злой Язычник?.. мог и не спрашивать – и по улыбке самоедской мог бы догадаться… растолковать мне сон мой хочешь?.. за что же, боженько, за что?.. за то, что только в мыслях посягнул, за то, что только вознамерился?.. не отыскал ведь я страну твою Бирамию, не раскопал богатств её мифических, не приобрёл за них я золотого инструмента, не овладел его душой и не сыграл на нём мелодию, похожую на чёрную – с зелёными глазами – кошку… да и теперь мне этого бы стало мало, теперь нужна мне – топотунья… сон твой – зыбун… забыть бы, Йомали… бровями грозно тот: не сметь!.. забыть бы, Господи… Господь безмолвен… помню я всё, и это помню тоже:

Мороз крещенский разрывает, как тряпки, шоссейные и асфальтовые дороги – те в поперечных расщелинах, громко трещат деревянные дома, как будто охают, и замерзают на лету птицы, словно в полёте засыпают, падая на землю, солнце низкое и красное – от изморози и от дыма, никуда который не уносит, – нахлобучился тяжёлой шапкой над посёлком, но не греет, где он, а где изморозь, не разберёшь – слились розово, – святки на исходе, занятий в школе нет уже неделю, нет их и сегодня – не потому, конечно, что святки, а потому, что в школе – как на улице, если ещё не холоднее – в кабинете у директора графин с водой стоял – развалился, – на Рождество, в канун его кануна, – в Полоусно раньше красовалась на пригорочке небольшая церковица во имя Рождества Христова, в память о ней фундамент только и остался, – наш школьный кочегар Егор Егорович Егоров – мы называли его Гошей-В-Кубе, – бывший танкист, «поджаренный фашистами – как сам он нам рассказывал частенько в добром настроении, а он из доброго не выходил – в танке, заместо котелка, не съели только, сволочи», в битве под Курском, носивший на оплешивевшей, как старая и больная собака, от долгого таскания, зиму и лето не снимаемой с «обугленной» головы ушанке – как кокарду – орден Красной Звезды, заслуженный им «под Кёнигсбергом», в честь Новорожденного где-то загулял, престольный праздник отмечая, и не успел за ночь добраться до кочегарки – вышло из строя водяное отопление – прорвало трубы в тамбуре и – батарею… но мы не очень-то огорчены – кто любит поспать, тот, нарядившись, словно в полярную экспедиицию, отводит душу – отсыпается под грудой ватных одеял вперёд на сутки, а то и на двое, кому не спится, кто уже отоспался, тот слоняется по выстуженному из-за разбитых в окнах стёкол, лишь кое-где заткнутых подушками, интернату – одни без дела, чтобы только к полу не примёрзнуть, другие притесняют ребят помладше и потрошат, под пыткой вызнав, где находятся их продовольственные тайники, кто-то у печки, почти без пользы уничтожая в ней запасы дров, зудится в «очко» без интереса, кто-то… да мало ли кто чем может заняться в интернате, когда нет в школе уроков… и тут: был проездом в Полоусно мой отец, наведался ко мне, чего никогда раньше не делал, не сделает и позже, и сообщил мне, что нынче вечером последним рейсом из Исленьска в Елисейск должна прилететь мать – звонил вчера, дескать, справлялся: выписали – месяц с лишним пролежала там в больнице, перенеся две операции на среднем ухе, а когда её увезли туда, остались мы с отцом вдвоём дома, сварили суп, набросав в кастрюлю всё, что под руки, голодным, подвернулось, но после ложки кое-как нашли… да не об этом… тётки твои её там, дескать, встретят – договорился я, мол, – сказал отец так и ушёл – долгих свиданий не любил, как и прощаний тоже, кстати, – ему ещё до Каменска добраться как-то надо было – не помню, чтобы он когда-нибудь на холод жаловался…

А я – так сильно я соскучился, так стосковался, как покойник по земле на Феодора, ещё мучительнее, может… ну, словом, так, что и на время даже ополчился – течёт то, дескать, очень медленно… стою и думаю, отца-то проводил: сегодня – пятница, завтра – суббота, до понедельника учиться не начнём, это уж точно, подамся-ка я в Елисейск, а на следующий день вместе с тобой, мол, мама, и в Каменск поедем на автобусе, подумал – мало, надо исполнять… ну и собрался – долго ли… ну и пошёл – кого там – тридцать километров – рядом: батогом дотянется старуха… за посёлок уже выбрался – догоняет меня Ося, друг мой, и говорит, пойду с тобой, мол… нет, говорю, и отослал его обратно… сказал мне только напоследок он: хоть бы унты мои надел, давай-ка, дескать, поменяемся, – нет, сказал я, решил, что в войлочных ботинках идти мне будет легче… оно и в самом деле – будто босиком… иду пока… скоро стемнело, благо луна взошла – и полная: цедит сквозь редкий вдоль дороги лес – освещает путь мне… вдохну со свистом через шубенку, выдохну, шубенку отстранив от лица, – смотрю, она, луна, за отпыхом расцветится – красиво… ну и машин – ни встречной, ни попутной – в ночь-то, да без нужды, да в стужу лютую мало кто рискнёт куда отправиться – а как сломаешься, не дай Бог, верная гибель, – лучше уж в утро… ели застыли, инеем мерцают – сказочно; иглой не дрогнут, лишь искрою – как новогодние… ну и снежок – похрустывает у меня тот под ногами коротко – уже бегом бегу – поэтому – гуд проводов, как паклю спицей, хрустом этим протыкает – говорит он, снежок, подошвам моих войлочных ботинок что-то отрывисто – если те ему и внимают, то немо – стопами не слышу… так вот и тороплюсь, и добежал часа… не знаю… ну, за четыре, может быть… вступил в город – луна над ним уже, за дымом мутная, и дыму тут – не продохнёшь, не дым, а – чад, ещё и пар от иорданей – полно их по Ислени, уж и вовсе, – спешу один по улице – собак, и тех нигде не видно, – думаю: к той, что живёт поближе, – к тётке Матрёне для начала забегу – к старшей сестре твоей – и будто навело… к двери припал спиной – затылком постучался – сразу открыли, будто поджидали, – ввалился я и, когда изморозь собакой под столом свернулась, увидел: сидишь ты – на плечи шаль пуховая накинута – пьёшь чай, подстриженная, словно новобранец, сёстры твои вокруг тебя и рой моих сестёр двоюродных, хорошеньких, моих – сестёр, твоих – племянниц… так и стою возле порога, весь в куржаке – как из ямщины долгой – узнать меня под ним непросто… все на меня глядят, я – на тебя – ресницы смёрзлись – из-под них – и как-то больно, больно, больно – как позже сколько-то, когда вьюном по полу извивался… боль эту помню – ноги хоть отпиливай, – но что она! – от осознания своей душевной скверны – пуще: взгляд медленно перевела ты на мои ботинки, побледнела, как чего-то будто испугалась сильно, чашку на стол поставила поспешно, словно горячая – не удержать тебе её – не уронить бы, ладонь к сердцу приложила, будто то прихватило, вышла из-за стола и – ко мне, а я – ноги мои, как не мои, как будто полые, как будто свёрнутые из бумаги, подломились – осел вдоль притолоки… и лежу… и тужурочку с меня тугую, будто накрахмаленную, помню, стаскивают, и ботинки с будто мёртвых стоп моих снимают – помню… и ты, заплакав подбородком, говоришь негромко что-то, но что, уже не понимаю – все говорят, но вот о чём, никак не вникну – руки мои взяла в свои – я ни твоих и ни своих пока не чувствую, – но вижу – вижу сестёр своих двоюродных – и: эм… эм… эм… а – мама – вымолвить не в состоянии – губы как будто из резины – застыли так – не растянуть… и зубы будто бы из хрусталя – сильнее стиснешь их, и, кажется, раскрошатся… и только вот: отчётливо и остро и так, наверное: до самой смерти не изжить – стало мне стыдно вдруг за твои руки – руки крестьянки пожилой – а погодя минуту, век ли: и стыдно сделалось мне за свою убогость – вот и теперь – душу пронзил укор – и я заплакал… так же, как иногда, когда хулят мой дом, мою страну и мою веру, а я легонько подпеваю…

Кто ж я такой, о Господи, да кто же я такой?!

Мой блудный сын.

Эпилог

– А кто же ты?

– Я твоя дочь, твоя невеста.

На этом листы закончились. Изнутри папка исписана именами, адресами и телефонными номерами. Но вряд ли стоит их здесь приводить…

Всего вам доброго. Спасибо.

1983–1987, Ленинград,

2020, Санкт-Петербург

Content

Василий Аксёнов
Блики, или Приложение к основному

А

I

II

III

IV

V

VI

В

VII

VIII

IX

Эпилог