Кэйкаку Ито, То Эндзё

Империя мертвецов

伊藤計劃, 円城塔

Project Itoh, Enjoe Toh

屍者の帝国

Shisha no Teikoku

© 2012 Project Itoh, Enjoe Toh

© Старостина Е. Ю., перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

“Good old Watson! You are the one fixed point in a changing age. There’s an east wind coming all the same, such a wind as never blew on England yet. It will be cold and bitter, Watson, and a good many of us may wither before its blast. But it’s God’s own wind none the less, and a cleaner, better, stronger land will lie in the sunshine when the storm has cleared. Start her up, Watson, for it’s time that we were on our way.”

«His last Bow», John H. Watson, M.D.[1]

Пролог

I

Позвольте, я расскажу о своей профессии.

Перво-наперво в нашем деле не обойтись без трупа.

В полутемной аудитории витал странный запашок.

Мне пришлось вытащить из жилетного кармана платок и зажать нос. Я быстро сообразил, что это может быть. Не запах университета, а запах мертвого тела. В центре лектория восьмиугольной формы возвышался патологоанатомический стол, а рядом с ним стоял наш профессор с газовой лампой и настраивал механизм загадочного назначения. Мы с приятелем Уэйкфилдом вошли в аудиторию, заняли места на одном из рядов, что восемью секциями окружали профессора и стол, и стали ждать остальных вольнослушателей.

– Как думаешь, это… – прошептал мне на ухо Уэйкфилд, указывая в центр зала. Там, вне всякого сомнения, лежал накрытый белой простыней труп. Эти бренные останки, материал сегодняшней лекции, приковали взгляды всех студентов. Как только профессор убедился, что все в сборе, он вытащил старый добрый «люцифер»[2], чиркнул им об угол стола и зажег газовую лампу. К витающему по аудитории тлетворному запашку примешались едкие нотки горящего фосфора и газа. Профессор прочистил горло и сказал:

– Сразу уточняю. Материал для занятия заготовлен свежайший. Думаю, вы все слышали о скандале, который разразился вокруг Кембриджа. Так вот, знайте: в Лондонском университете таких историй не бывает. Будьте любезны учиться прилежно и держаться с подобающим достоинством.

– Ну-ну, – хихикнул Уэйкфилд, но от тяжелого взгляда профессора сжался, точно кролик. Вечно ему надо ляпнуть, а мне, его ближайшему товарищу, потом выкручиваться! Я протеже профессора Сьюарда, мне не с руки пятнать репутацию.

– Прикуси язык, дурак! – толкнул я своего приятеля, которому явно недоставало такта, в бок. Уэйкфилд только пожал плечами.

Нет, оно, конечно, понятно – над таким занудой, как профессор, грех не посмеяться. Об этой новости уже кто только не написал: от уважаемых изданий типа «Таймс» до газетенок вроде «Дейли Телеграфа», которым грош цена. Речь шла о скандальном анекдоте: один профессор в Кембридже прикупил мертвое тело для своих экспериментов у расхитителя могил. Трупы нынче в дефиците, и многие исследователи, наверное, сочувствуют оконфузившемуся коллеге. Никто не спорит, рост свободной экономики напрямую зависит от рынка мертвецов, но пригодные тела не бесконечны, да и получить на материале штамп одобрения от духовенства – та еще задачка. Короче говоря, от роста спроса количество смертей не повышается, что бы там ни завещали нам отцы экономического либерализма.

– Читал? Вчера в «Дейли Телеграфе» писали… – не унимался Уэйкфилд.

– Чего еще? – огрызнулся я.

– Одна вдова прогуливалась по Пикадилли, а тут бац – ее муженек, который второго дня Богу душу отдал, на козлах сидит, омнибусом правит. Удивилась, бедняжка. Она-то была уверена, что он покоится себе в могиле.

– Хочешь сказать, его зафранкенштейнили без прижизненного согласия?

– В точку! Лорд-мэр говорит, что с мертвыми в Британии до сих пор полный кавардак.

– Все так плохо?

– Судя по сводкам Скотленд-Ярда, количество дел по факту хищения тел возросло на шестьдесят процентов по сравнению с прошлым годом.

Я вздохнул. Спрос на трупы растет, а мы все топчемся на месте. Чтобы собрать больше урожая, увеличивают площадь засева, чтобы получить больше масла – популяцию скота, но с мертвыми все не так просто. Подданные Ее Величества не «произведут» больше трупов за год, если только не разразится какая-нибудь эпидемия.

– Я слышал, уже появились кладбища с круглосуточной охраной. Представляешь, работенка? Сидеть ночью среди могил, – театрально вздрогнул Уэйкфилд. – Ужасно.

– А ты что, привидений боишься? – спросил я, и мой друг покачал головой.

– Нет, духов хотя бы изучать интересно. А вот всякие вурдалаки и оборотни…

– Нет, ты положительно безнадежен.

– Уэйкфилд! – прикрикнул лектор, и мы с Уэйкфилдом замерли на своих местах. Профессор раздраженно ткнул в нас указкой. – Если вам есть что сказать по делу, спускайтесь ко мне и поделитесь с аудиторией! Может, расскажете нам про духовную эссенцию?

– Ч-что вы, профессор! Я нижайше прошу прощения.

– Тогда позвольте уж мне!

Профессор Сьюард откинул простыню с патологоанатомического стола, выставляя на всеобщее обозрение, как и обещал, чистейший и свежайший, без единой царапины, обнаженный труп. На вид я бы дал бедолаге лет тридцать пять, и, судя по отсутствию ранений, скончался он от болезни.

Тело, утратившее духовную эссенцию… иными словами, которое оставила душа, не лишено своего рода жестокой красоты. Пока его не покинула жизнь, этот труп был человеком, а после смерти превратился в неодушевленный объект… То есть все не так просто, но на подобных невредимых телах эта разница ощущается острее. До своей гибели жизнь скрывала под телесной оболочкой красоту тонко и сложно функционирующего механизма, образованного переплетением костей и сухожилий. Обнаженную вещественную красоту.

– Ватсон, сможете ответить, что отделяет живых от мертвых? – спросил профессор, и я спокойно откликнулся:

– Наличие или отсутствие духовной эссенции.

– Именно так, наличие или отсутствие духовной эссенции. Известной в простонародье как душа. Экспериментальным путем установлено, что масса мертвого человеческого тела отличается от живого на три четверти унции[3]. Именно это значение считают массой духовной эссенции.

Профессор направил указку на тщательно выбритую голову кадавра. На обнаженном черепе нацарапали френологическую карту по методе Галля и в разные зоны воткнули иглы. К ним, в свою очередь, крепились провода, пучками уходящие к дьявольской машине – Внедрителю Духа, который передает мертвому телу искусственную душу, – и питающие его энергией из гальванического элемента Лекланше[4].

– Сегодня я имею честь представить вам ведущего специалиста в области изучения духовной эссенции и бывшего наставника вашего покорного слуги, профессора из Амстердамского университета. Он прочтет лекцию, и я верю, что она подстегнет ваши умы и станет прекрасной основой для будущих изысканий… Прошу вас, профессор.

– Благодарю, Джек, – раздался голос из коридора.

В лекторий вошел ученый весьма крепкого телосложения, лет шестидесяти на вид. Он обворожительно улыбался, но взгляд – пронзительный, без тени улыбки. Он подошел к профессору Сьюарду прямо с тростью и в цилиндре.

– Позвольте представиться. – Протянув цилиндр бывшему ученику, он обернулся к аудитории. – Хельсинг, профессор Абрахам Ван Хельсинг.

– А он разве не по вампирам специалист? Вот не думал, что у нашего Сьюарда такие учителя! – прошептал мне заядлый сплетник Уэйкфилд, и я только вяло покачал головой:

– Он изучает фольклор. Давай обойдемся без желтой прессы!

– Ничего не знаю, в «Дейли Телеграфе» его называют «охотником на вампиров»!

Профессор Сьюард бросил в нашу сторону яростный взгляд и громко прочистил горло. Я с упреком ткнул Уэйкфилда под ребра.

– Я имею честь занимать должность почетного профессора в Амстердамском университете. Находятся индивиды, которые приписывают мне степень в вампирологии и прочих странных науках. – Профессор оглядел студентов с вежливой улыбкой. – Но разумеется, диссертацию я защитил по психиатрии. В область моих научных интересов входит также и духовная эссенция. Статьи, посвященные сказаниям о вампирах, – это своего рода ответвление от моих основных занятий. Что ж! – Профессор Ван Хельсинг похлопал труп по голове, испещренной рабочими установками. – В сером веществе, сиречь мозгах, внутри этой черепной коробочки сейчас ничего нет. То есть нет никакой духовной эссенции. В момент смерти три четверти унции души покидает тело. Ответьте мне, кто установил, что духовная эссенция – основа жизни человека в общепринятом смысле? Вот вы, пожалуйста!

Профессор Ван Хельсинг, должно быть, наметил жертву еще в ту секунду, когда его младший коллега сделал замечание Уэйкфилду, и трость указала на моего друга. Тот явно не ожидал такой напасти и вздрогнул всем телом. Отчаянно повертел головой и покосился на меня.

Поделом, приятель!

– Ну, э-э-э, так Франкенштейн же?

– И это все? Ответ, недостойный воспитанника Лондонского университета! – съязвил Ван Хельсинг. Уэйкфилд вжал побагровевшую голову в плечи и смиренно снес насмешку. Я знал, что он сам навлек на себя эту кару, но все же невольно посочувствовал приятелю. И поднял руку, спрашивая разрешения ответить.

– Давайте, сосед… Как вас зовут?.. В общем, отвечайте.

– Джон Х. Ватсон, – спокойно представился я и продолжил: – Считается, что идеологический фундамент этого понятия – «эссенция души» – заложил в прошлом веке доктор медицины Франц Месмер, выдвинув гипотезу «животного магнетизма». Таким образом, теорию разработал немецкий ученый Месмер еще до того, как Франкенштейн создал свое Чудовище.

– Совершенно верно. Сьюард, сдается мне, Ватсон – прекрасный студент! – похвалил Ван Хельсинг, что мне, признаюсь честно, польстило.

Вы можете подумать, что я потешил свое самолюбие за счет друга, но мне показалась нестерпимой мысль, что всех студентов Лондонского университета будут судить по мерке Уэйкфилда.

– С древнейших времен бесчисленные ученые бились над научным объяснением души. Многие полагают, что учение о духовной эссенции поставило в этом вопросе точку, но важно помнить, что к его разработке привело положение о животном магнетизме. К слову, если покопаться в записях, которые оставил после себя в Ингольштадте[5] сам Франкенштейн, можно обнаружить, что он прекрасно знал работы Месмера. Среди историков науки уже давно принято считать, что свои идеи Франкенштейн позаимствовал именно у него.

Студиозусы зашуршали перьями. Мы с Уэйкфилдом тоже вытащили из саквояжей тетради и бросились нагонять профессора Ван Хельсинга.

– В честь профессора Месмера его учение о животном магнетизме иногда еще называют месмеризмом. Оно гласит, что в каждом животном имеются тысячи каналов с курсирующей по ним жизненной энергией. Современная наука уже отказалась от этой концепции в пользу фаз, алгоритмов и феноменов, проистекающих в мозгу согласно учению о духовной эссенции. Но Франкенштейн в своей лаборатории в Ингольштадте развивал именно эти идеи, а понятие духовной эссенции породил в процессе, обнаружив, что она исчезает из организма в момент смерти, и позже придумал внедрять псевдоэссенцию в опустевший мозг.

– Но ведь животный магнетизм уже один раз опровергли? – спросил я.

– Вы неплохо осведомлены. Пожалуй, Сьюард может гордиться учениками, – кивнул профессор Ван Хельсинг, а профессор Сьюард неопределенно взмахнул рукой. Он меня высоко ценил. – В 1784 году король Людовик XVI основал комиссию из академиков науки, чтобы проверить теорию магнетизма, и ученые пришли к выводу, что она ошибочна. Это произошло за несколько лет до того, как Франкенштейн создал Чудовище в Ингольштадте. В наше время учение о животном магнетизме Месмера вновь обрело ценность как концепция, предшествовавшая разработке понятия духовной эссенции. А для современников ей недоставало клинической обоснованности… Ну что ж, а давайте-ка и мы попробуем внедрить псевдоэссенцию в труп.

Сьюард стал прилаживать в считыватель установочной машины, Внедрителя, перфокарту с выбитой на ней новейшей стандартной моделью Кембриджской Лаборатории Духовно-Эссенциальных Исследований. Считается, что эта система самая устойчивая из всех, которые вдыхают новую жизнь в мертвые тела. Ее создали на основе анализа бесчисленных моделей поведения, просчитанных Аналитическими Вычислительными Машинами, или АВМ. Когда карта встала на место, профессор Ван Хельсинг опустил особый рычаг на боковой панели Внедрителя. От элемента Лекланше пошел ток, Внедритель списал с перфокарты данные о модели и передал всю информацию в мозг через иглы в черепе.

– С тех пор как появились батареи Лекланше, проблема электроэнергии наконец нашла стабильное решение! – растроганно проворковал профессор Ван Хельсинг, пока мертвая плоть наполнялась искусственной душой. – Вот во времена моей юности приходилось из кожи вон лезть. К слову, Ватсон, вы знаете, как работает это устройство?

– На положительном полюсе – смесь диоксида марганца и углерода, на отрицательном – цинк. В качестве электролита выступает хлорид аммония, – без запинки отрапортовал я, и Ван Хельсинг восторженно воскликнул:

– И в химии разбирается! Во времена Франкенштейна батареи еще только-только начинали разрабатывать. Гальвани собрал первый элемент в 1791 году, почти сто лет назад. Остается только поражаться, каких трудов стоило раньше внедрять псевдоэссенции в этих бездыханных… Сьюард, не пора?

– Пожалуй.

Профессор Ван Хельсинг хмыкнул и щелкнул пальцами у мертвого уха. Студенты затаили дыхание и смотрели во все глаза. Никто из них, включая и меня с Уэйкфилдом, ни разу не видел воочию, как франкенштейнят трупы. Рядом кто-то судорожно сглотнул. Сам я и вовсе не дышал.

И тут покойник открыл глаза.

– Ох! – подпрыгнул Уэйкфилд.

Труп и сам казался озадаченным своим воскрешением. Он уставился в пространство пустыми глазами, словно пытался понять, занесло ли его в ад или рай.

У нас на глазах мертвый восстал из могилы.

Так спокойно, будто такой порядок и положил Господь.

Нельзя сказать, что к нему вернулась жизнь. Нет, перед нами был труп, который работал по алгоритмам внедренной в него псевдоэссенции. Но все равно! Только что он лежал совершенно бездыханный – и тут вдруг снова обрел способность двигаться. Мне по позвоночнику как будто полоснули ледяным ножом, и вместе с другими студентами я не мог побороть отвращения от этой неестественной картины.

Еще сто лет назад, в конце XVIII века, считалось, что жизнь вернется к мертвым лишь в час Последнего суда. Но теперь это не так. Сразу после смерти покойнику тоже найдется довольно работы.

– Мы внедрили нашему покойнику стандартный многофункциональный Кембриджский движок. Рабочим франкенам, которых используют на производстве, поверх этого алгоритма в соответствии с потребностями записывают дополнительные коды. Например, кучера, дворецкого… И конечно, профессионального рабочего. Встань! – велел Ван Хельсинг, и покойник слез со стола и вытянулся рядом по стойке смирно. – С развитием френологии мы расчертили довольно подробные карты мозга. Новейшие разработки в этой области позволили создать более естественные модели для псевдоэссенций и сделать движения франкенов намного точнее. Хотя, конечно, даже для отдаленного сходства с живыми людьми потребуется еще не меньше века… Иди!

Покойник сделал шаг, и в его походке не было и капли той естественности, что есть у нас. Он двигался неуклюже и слишком сдержанно – словом, походкой франкена. Как будто находился под водой. Губы профессора Ван Хельсинга тронула ироничная усмешка:

– Скоро стукнет сто лет с тех пор, как Франкенштейн оживил своего первого покойника… и вот предел наших достижений! Военные и рабочие франкены заполонили всю Британскую империю от Канады до Индии, но о том, чтобы мертвые начали походить на живых, мы пока можем только мечтать.

– Мне рассказал коллега из Копенгагена, – обратился Сьюард к старшему коллеге так, будто забыл, что в аудитории еще сидят студенты, – будто модели «Глобал Энтрейнмент» с полным контролем конечностей подают большие надежды.

– А, с нелинейным управлением! Слышал о них, говорят, они жутковаты. Больше похожи на живых, но что-то все равно не так… и от этого очень неприятное ощущение.

– Зловещая долина…

Как раз тут, отмеряя конец лекции, прозвучал звонок. Профессора повернулись к нам, и Ван Хельсинг смущенно улыбнулся безмолвным студентам:

– Простите, мы что-то увлеклись собственной беседой. Речь шла о духовно-эссенциальном моделировании высшего класса, пусть Сьюард вам сам об этом в следующий раз расскажет. Для меня было честью выступить перед вами.

Он поклонился, и аудитория разразилась аплодисментами.

– Удивительно, что можно вот так растолкать мертвого! – со счастливой физиогномией выдохнул Уэйкфилд, покидая аудиторию вместе с остальными студентами. Он всем своим видом излучал готовность еще раз взглянуть на оживление трупа. Я убрал записи в саквояж, поправил жилет и тоже собрался уходить, как вдруг…

– А! Ватсон! – окликнули меня. Профессор Сьюард. Я обернулся и обнаружил, что они с Ван Хельсингом оба смотрят на меня.

– Мы с профессором хотели с вами поговорить. После занятий загляните в лабораторию!

II

Мы втроем, я и два профессора, тряслись в четырехместном ландо, пробираясь под пепельным лондонским небом в сторону Риджентс-парка и минуя по пути бесчисленные хэнсомы, кабриолеты, омнибусы, брумы и прочие повозки и экипажи самых разных видов, половиной из которых правили покойники. Современный рынок лондонского труда полон мертвых рук. Наш извозчик, к счастью или несчастью, был живым.

– Простите, но куда мы едем? – спросил я у профессора Сьюарда. Тот какое-то время молчал, будто подбирая слова.

– Ватсон, вы считаете себя патриотом? – наконец спросил он в ответ.

Я мысленно отметил, что с его стороны это удар ниже пояса, но сказал:

– Да. Я служу Ее Величеству.

– Похвально. К слову, я слышал, вы в этом году после окончания медицинского факультета планировали поступить на службу в армию?

– Так и есть. Получив степень, я намереваюсь пройти в Нетли[6] курс полевой хирургии.

– А потом, боюсь, вас отправят в Индию или Афганистан… Но вы, верно, к этому готовы?

– Безусловно, – ответил я, хотя представление об Афганистане имел наисмутнейшее. Когда услышал, что в какой-то азиатской стране началась война, то даже думал записаться добровольцем в солдаты, но зачем я тогда учился? Раз уж избрал для себя путь врача, то разумнее сделаться военным медиком.

Профессор Сьюард кивнул:

– Вы самый ревностный и прилежный из моих студентов. Если бы вы изъявили желание устроиться в большую больницу, я бы с радостью вас рекомендовал. Но ваше патриотическое сердце ведет вас на поле боя. В таком случае для вас есть работа. И никто не справится с этой миссией лучше столь серьезного и влюбленного в Отечество молодого человека, как вы.

– Вы меня заинтриговали.

– Я тоже занят в этом деле, – подмигнул профессор Ван Хельсинг. – Весьма захватывающее! Я уверен, оно окажется вам по зубам.

Наше ландо наконец преодолело Мерилибон и остановилось у старого, обветшалого дома напротив Риджентс-парка. Его серый фасад заметно выделялся среди окружающих зданий. Сбоку от массивной двери висела неприметная медная табличка: «Юниверсал Экспортс».

– Здесь какая-то торговая компания?

– Де-юре – да. Ну, заходите.

Профессор Сьюард открыл перед нами дверь, и я прошел внутрь вслед за Ван Хельсингом. Шаги по мраморному полу отражались гулким эхом. В фойе путь нам преградила регистрационная стойка. Мой преподаватель представился рецепционистке, сказал, что ему назначена встреча с неким мистером М, и протянул свою визитку. Девушка приняла карточку, опустила ее в черный футлярчик, закрыла крышку и поставила в пневматический лифт, захлопнула герметичную дверцу и нажала рычаг. С характерным чпоком визитка улетела наверх.

– Минутку!

Вскоре звук повторился, рецепционистка достала из отсека ответный футляр, вынула оттуда какую-то записку и сказала:

– Вас ожидают. Пожалуйста, пройдите к лифту и поднимайтесь на восьмой этаж.

Оба профессора даже не спросили дорогу и прошли дальше, как будто все давно тут знали. Девушка на стойке, кажется, тоже их помнила, потому что не предложила проводить. Безлюдные коридоры переплетались таким причудливым образом, что я перестал ориентироваться в пространстве. Думаю, непривычным посетителям и впрямь случалось тут заблудиться. А меж тем никто не удосужился повесить на стену какой-нибудь даже самый простенький план.

– Настоящий лабиринт! – поразился я.

Профессор Ван Хельсинг ответил:

– Так и задумывалось!

– Да зачем же?

– Чтобы опознать непрошенных гостей. Согласитесь, человек, который бродит по зданию неуверенно и явно наугад, сразу привлекает внимание. Сама планировка выявляет новых посетителей.

Наконец мы добрались до лифта, потянули рычаг, закрывая за собой дверь, и поднялись на восьмой этаж. Там профессора опять без всякой заминки провели меня через еще одну сеть коридоров и остановились перед какой-то дверью. По дороге нам то и дело попадались мертвецы в алых военных мундирах с винтовками мартини-генри на плечах. Их еще лет десять назад приняли на вооружение вместо снайдер-энфилдов. Сьюард постучался, и чей-то голос пригласил нас войти. Профессор опять открыл перед нами с Ван Хельсингом дверь, пропуская вперед. Нас встретил, поднявшись из-за рабочего стола, сухопарый джентльмен лет сорока пяти.

– Джек, Эйб, рад вас видеть! – пожал он руки обоим профессорам, прежде чем перевести взгляд на меня. – А этот молодой человек – новый участник нашей Большой игры?

– Посмотрим, захочет ли он присоединиться, – ответил Сьюард.

Я, признаться, почувствовал раздражение оттого, что они говорили обо мне так, будто меня в комнате не было:

– Я прошу прощения, но куда вы меня привели? Профессор, представьте нас! Что за игра? Зачем я здесь?

– Огоньку не найдется? – Не обращая ни малейшего внимания на мое негодование, Ван Хельсинг вытащил из жилетного кармана серебряный портсигар.

Хозяин кабинета в свою очередь извлек на свет спички с головками из красного фосфора, чиркнул одной и разжег Ван Хельсингу его сигару.

– Давайте обо всем по порядку. За раз вам на все вопросы не ответят. Присаживайтесь, побеседуем. – Амстердамский профессор подвинул мне стул, и я без всякого удовольствия последовал его совету. Хозяин кабинета, в свою очередь, присел на край стола.

– Сперва позвольте спросить…

– Как вас зовут?

– Что?..

– Имя! – воскликнул я.

Представиться в начале беседы – это элементарная вежливость. Сьюард и Хельсинг весело рассмеялись, чем вызвали у меня еще большее негодование. Хозяин кабинета никак не отреагировал на мой вопрос, и я повторил:

– Как вас зовут?

Присоединившись к общему веселью, он наконец ответил так:

– «М». Здесь меня называют М.

– А как на самом деле?

– А это вам пока что знать необязательно. Право узнать мое имя нужно заработать. Потерпите. И позвольте вернуться к теме. Итак: как вы считаете, что это за место?

– На входе висела табличка торговой компании, – все так же раздраженно отозвался я, прекрасно понимая, что это не так. М похлопал меня по плечу:

– Но вы же знаете, что это неправда. Или нет?

– Положим.

– Я понимаю, как это все внезапно. И мне очень жаль, что приходится идти на такие меры. Но вы уже не маленький ребенок, будьте любезны, перестаньте дуться.

Я вздохнул и обвел всех троих – Ван Хельсинга, Джека Сьюарда и джентльмена, назвавшегося М, – взглядом:

– Мы в здании военной разведки? В секретной службе Ее Величества?

– И что же навело вас на эту мысль?

– Когда здание планируют так, чтобы новые посетители в нем плутали, это указывает на секретность. А еще у вас в коридоре армейские франкены. Торговой компании военная охрана ни к чему, а франкен, в отличие от живого человека, не разболтает, что подслушал на службе. Они же как деревянные болванчики.

– Весьма проницательно. Вас бы познакомить с моим младшим братом.

– А кто ваш брат?..

– Частный сыщик. И весьма, поверьте в мою беспристрастность, талантливый, хотя без работы хиреет. Он снимает комнату в Монтагю, а между заказами убивает время в Британской библиотеке. Впрочем, неважно. – М поднялся со стола и встал у моего плеча. – Мы секретная служба Ее Величества. Формально находимся в ведении министерства иностранных дел, но в реальности подчиняемся напрямую премьер-министру. Даже в правительстве наше название знают лишь немногие.

– Аппарат Уолсингема, – бросил у меня за спиной Ван Хельсинг. – В честь сэра Фрэнсиса Уолсингема. Вы же знаете, кем был сэр Уолсингем?

– Начальником разведки Елизаветы I, – ответил я, не сводя глаз с лица М. – Раскрыл два заговора против королевы. Развернул сеть агентов по всей Европе.

– Верно. Один из европейских шпионов на службе у Великобритании – я, – обошел меня Ван Хельсинг, вытаскивая изо рта сигару. – Я периодически путешествую по Европе под предлогом интереса к вампирам и прочим диковинным преданиям. В том числе побывал и в Восточной Европе: в Румынии и соседних странах я изучал легенды о Дракуле Колосажателе. Да-да, в той самой Восточной Европе, на которую так облизывается российский царь. Под предлогом исследований – хотя чего уж там, исследование я все-таки провел! – я объездил весь континент на деньги Лондонского университета, а заодно составил для британской армии карту восточноевропейских стран и выяснил настроения российских подданных.

М подхватил:

– Российская империя намерена расширяться в двух основных направлениях: на запад, в Восточную Европу, и на юг, в страны Среднего Востока. По первому направлению они здорово обожглись во время Крымской войны, но в том регионе нам все еще нужны способные люди вроде профессора Ван Хельсинга, чтобы развернуть шпионскую сеть и следить за движениями русских. У царя агенты по всему миру, нам тоже нельзя расслабляться. А что до южного направления… думаю, излишне напоминать, что сейчас творится в Афганистане.

Часть первая

…Rebooting the Standard Cambridge ENGINE.

4.1.2…check…OK.

…Rebooting the Extended Edinburgh Language ENGINE.

0.1.5…check…OK.[7]

I

Звон колокола в часах на башне Раджабай лениво растекся по тропическому воздуху, и я открыл глаза.

– Джон Х. Ватсон. Бомбей, 15 сентября 1878 года.

Вслед за моим голосом по бумаге заскрипел стальной кончик пера.

Щуплый юноша сидел, выпрямившись, за безыскусным столом в комнатенке за стенами Бомбейского замка, и из-под его пера вытекали изящные строчки полукурсива. Столь ровный почерк, что его можно принять за типографский шрифт, при удивительной беглости письма стал возможен только после создания франкенов.

– Пятница, – позвал я существо, навечно застывшее в своей юности. Его перо замерло, и в следующее мгновение он скупым движением повернулся ко мне – только головой, не пошевелив плечами. Как будто ему перерубили шею и теперь он может свободно проворачивать ее вокруг своей оси. Движения этого юноши совершенны в деталях, но в целом смотрятся так себе. Как он замирает в ожидании приказа – тоже характерная примета рукотворных чудовищ. Казалось, будто отданный в его распоряжение угол мягко освещенной комнаты застыл во времени.

Сразу видно, что он не живой человек, но вместе с тем и не обычный покойник. Почему-то даже дети легко различают обычные трупы и неподвижных мертвецов.

– Зловещая долина, – пробормотал я, и Пятница, все так же не сводя с меня глаз, механически записал мои слова. Он протоколирует в тетради все, что я говорю, слово за словом. Плавно, но неуклюже, будто новоявленный шахматный автомат Мельцеля. Чем больше ученые бьются над тем, чтобы сделать поведение мертвецов похожим на естественное, тем жутче оно кажется. Этот феномен называют «зловещей долиной». Труп – он и есть труп, но если подкрасить его макияжем, то почему-то он становится страшнее. А если еще и шевелиться начинает… Между живыми и мертвецами простирается глубокая и темная долина.

Регистрационный номер Уолсингема – Noble_Savage_007[8], кодовое имя – Пятница. В пустой мозг внедрена универсальная операционная система на Кембриджском движке, расширенная Эдинбургским языковым, – экспериментальная двухоперационная модель. Выражаясь простым языком, Пятнице поручено вести лог моих действий, в процессе накапливая практический опыт. Об этом написано его рукой в самом начале протокола.

Пятница – мой слуга, но при этом собственность Ее Величества. Судя по бумагам, мне его выписали из отдела разработок Уолсингема, так называемой секции Q. Мертвец с записанной в него поддельной душой буравил мир живых пустыми глазами и ожидал моих указаний.

В его молчаливую голову загрузили целую гору словарей, справочников и энциклопедий, которые я собрал по всему Большому Двору в Блумсбери[9]. На ум невольно пришел каламбур: лексикон (corpus) втиснут в тело (corpus) мертвеца (corpse), как само тело (corpus) втиснуто в армейскую (corps) форму. Пускай Пятница еще только проходил стадию испытаний, но мой безмолвный друг уже умел с горем пополам делать пословный перевод. В прямом смысле ходячий словарь.

С тех пор как моя жизнь перевернулась с ног на голову в одном из кабинетов «Юниверсал Экспортс», минуло уже три месяца. Все это время я зубрил некроинженерию и доводил до ума Пятницу. Его изначально разрабатывали как полигон для испытаний языкового движка, а я обучил его переводу и стенографированию. Пока дело не касалось, собственно, речепроизводства и артикуляции, все шло неплохо.

Потом меня, как вы уже поняли, отправили в Бомбей. Bom Baim, «Хорошая бухта», Бомбей. Сколько ни повторяю, слова так и не обретают телесности, и я сам до конца не верю в реальность происходящего.

До стен замка докатился гром далекого взрыва. Я подошел к окну – грубому квадрату, прорубленному в массивной каменной кладке. Без особого участия посмотрел на черную ниточку дыма, поднимающуюся со стороны доков.

Фабричный Бомбей, утопающий в пышной южной зелени. В зеркальной глади его бухты дремали торговые суда с флагами всех стран, лениво курсировали буксиры, паромы, рыбацкие лодки и баржи. Люди, заметив пожар, начали размахивать цветастыми платками. Прочь от причала неровными линиями во все стороны потянулись торговые тележки. Дети с корзинами на плечах бросились врассыпную и устроили давку. И среди всего этого хаоса только мускулистые мертвецы с оголенными торсами продолжили безучастно переносить груз.

Мой взгляд остановился на большом пароходе, пришвартованном дальше того места, откуда донесся взрыв. Два флага: государственный американский с тридцатью восьмью звездами, а под ним – серебряный глаз на черном фоне. Похоже, на сей раз террористы выбрали своей целью его, но весь удар принял на себя причал. Тут я заметил среди россыпи каменных обломков на пирсе белый зонт-парасоль, раскрывшийся тут, словно цветок, совершенно не к месту. Зонт повернулся, как будто его владелицу окликнули с корабля, и девушка беззаботно помахала своим друзьям в ответ.

Нет, пожалуй, я поспешил предположить, что террористы нацелились на американцев. Сейчас Бомбей, как часть Индии, подчиненной Британской империи, превратился в пункт переброски войск в Афганистан. Правительство не делает ничего, чтобы снять международное напряжение, и ситуация накаляется. Взрывы тут уже никого не удивляют, и я сам к ним тоже привык.

Лондон, вокзал Виктория – Бомбей, вокзал Виктория-Терминус. И все. Путешествие пролетело так быстро, что оставило мне только разочарование. Дуврский пролив, Бискайский залив, Атлантический океан, Гибралтар, Средиземное море, Суэцкий канал, Красное море, Аравийское. Пейзажи разных стран пронеслись передо мной, как будто я пролистал альбом с картинками, и всего через месяц я оказался у цели.

С приближением нового столетия Земля стала значительно меньше, чем раньше.

Всего шесть лет назад один эксцентричный богач, Филеас Фогг, решил поспорить на все свое баснословное состояние, что он обогнет свет за восемьдесят дней. И вот уже предприниматель Томас Кук берется организовать любое путешествие – только сообщите в его контору, куда хотите поехать. Для того чтобы отправиться в приключение, больше не нужно тщательно готовиться: достаточно взять всего несколько чемоданов. А все благодаря надежной власти великой Британской империи.

Планета стремительно покрывается сетями. Железнодорожными, корабельными, телеграфными – все переплетается. Мозг мира Альбион и Индийский субконтинент – две большие железнодорожные сети, но им мешает пожать друг другу руки и вынуждает добираться морем от одного вокзала имени Виктории до другого еще одна великая держава, дремлющая на просторах Евразии.

За окном, заглушая крики, слились в какофонии клаксоны извозчиков и вой ручных сирен. Носилки с окровавленными телами раненых мелькали у меня перед глазами, подобно изображениям в зоотропе[10].

Слишком быстрое путешествие отбирает ощущение, что ты находишься вдали от дома. Тело и разум не поспевают за бешеным темпом дороги. Я понимал, что все изменилось, но по-прежнему считал себя простым студентом-медиком из Лондона Джоном Ватсоном. Все казалось каким-то ненастоящим, как во сне. Купола и шпили в индо-сарацинском стиле с примесью готики, которые возвышались по всему городу, только усиливали это чувство. Смесь из средневековой Англии и романской Венеции, щедро сдобренная восточными орнаментами, как будто вышла из чьего-то лихорадочного бреда.

Меня – несколько пространно – приписали военным врачом при Бомбейском замке во 2-ю алхимическую роту Ланкаширского полка 3-й бригады в составе 81-й полевой армии долины Пешавар. К началу Второй англо-афганской войны нынешний вице-король, Роберт Бульвер-Литтон, мог похвастаться, что его наспех сформированная трехчастная полевая армия из тридцати пяти тысяч человек имеет вполне представительный вид. Теперь она шагала через всю Индию, исполняя отчаянный по своей дерзости план: захватить афганскую столицу Кабул, лавиной нахлынув через Хайберский проход, долину Калам и Болан.

Новый взрыв тряхнул стены замка. Я чуть поежился.

Почти одновременно с тем, как я развернул Пятницу обратно к столу и вытащил карманные часы, раздался нервический стук.

– Открыто, – откликнулся я, дверь отворилась, и на пороге возник стройный мужчина под охраной франкенштейнов в красных армейских мундирах. Вся нижняя часть его лица скрывалась за густой бородой. Он чеканно прошагал ко мне и протянул правую руку, унизанную кольцами.

– Ватсон. Джон Ватсон, – представился я.

– Мне докладывали. Вице-король индийский Литтон, – важно назвался он и два-три раза мощно сотряс мою кисть, украдкой бросив взгляд за окно. Заприметив черный дым, он слегка нахмурился и скривил губы.

– Грант, – процедил мужчина, прищурившись. – Значит, на «Пинкертон» надежды тоже нет.

Это он, должно быть, увидел черный флаг с серебряным глазом. «Пинкертон» – одно из частных военных предприятий, работающих на молодые Соединенные Штаты Америки. Такие компании стремительно обрели вес, набрав солдат, в том числе мертвецов, оставшихся после Войны Севера и Юга. Теперь «Пинкертон» расширил границы влияния и вышел на международный уровень. Их логотип – глаз, символизирующий девиз «Мы никогда не спим».

Я вспомнил статью, которую читал в «Иллюстрированных лондонских новостях»:

– Вы имеете в виду – Улисс Грант?

Литтон дерзко усмехнулся:

– О, великий и ужасный восемнадцатый президент Соединенных Штатов Улисс Грант! С тех пор как его вытряхнули из президентского кресла, якобы ушел на покой и отправился в кругосветное путешествие. А на самом деле этот герой Гражданской войны поехал ратовать за «Пинкертон». Весьма, конечно, похвальное стремление, но ведь очевидно, что он пристраивает своих бывших солдат. А то ведь нельзя же допустить, чтобы они слонялись без дела по стране. Им надо пар выпускать.

– Значит, на него напали террористы? Сразу по прибытии?

Литтон отмахнулся, как будто отгоняя муху:

– Тут это обычное дело. На меня каждую неделю совершают по три неудачных покушения. Милостью этих головорезов теперь приходится таскать с собой вот этот неповоротливый привесок. – Литтон махнул через плечо на своих франкенштейнов. – Мы предвидели нападение и сразу послали в Штаты предупреждение, но они отказались от наших услуг. Решили, видимо, что будет прекрасная реклама «Пинкертону». Ну, пусть пеняют на себя!

Вице-король, совершенно не обращая внимания на предложенный ему стул, спросил:

– Как думаешь, почему «Пинкертон» подпустил мертвецов-подрывников так близко?

«Проверяет он меня, что ли?» – устало подумал я.

– Мертвецов можно переделать в самоподрывные бомбы, но для здешних мест это необычная тактика. Кажется, они называются «кричер-бомба»? Их сложно выявить без пальпации, потому что взрывчатые вещества они носят не в качестве груза.

– Гляжу, ты неплохо ознакомился с местной спецификой!

Во время Крымской войны Российской империи предложили взять на вооружение подводные мины – и предложил это не кто иной, как выпестованный Санкт-Петербургом эксперт по взрывчатым веществам Альфред Нобель. Он усовершенствовал динамит, вещество на основе нитроглицерина, побочного продукта при производстве мыла. То есть динамит похож на кусок жира. В наше время в ходячих хранилищах жира недостатка нет и нет ни одного препятствия для того, чтобы химик заполнил подкожный слой мертвеца вместо жира динамитом. Разве что здравый смысл, который большинство людей от таких идей отвадит. Однако в век химии все, что теоретически возможно, осуществят на практике – вопрос лишь в том, рано или поздно.

– Надеюсь, Гранта не задело…

– Если бы его было так просто убить, нам бы всем спалось крепче, – фыркнул Литтон.

Я ограничился кивком и стряхнул с рукава пиджака несуществующую пылинку. Вытащил из нагрудного кармана письмо от М, поправил лацканы и вернулся к тому разговору, первоначальное течение которого нарушили беспорядки снаружи.

– «Юниверсал Экспортс» выражает подозрение, что вы скрыли часть информации в интересах военной операции. Однако по долгу миссии мне предстоит внедриться на территорию Афганистана, и я имею право требовать у вас…

– За мной! – не дав договорить, скомандовал Литтон, едва пробежавшись по письму равнодушным взглядом. Развернулся и выскочил прочь, не одарив моего возмущения и крупицей своего внимания. Убедившись, что Пятница сложил тетрадь и перо в сумку, я догнал Литтона и пристроился за ним немного сбоку, а за мной зашагал своей правильной, но неестественно плавной походкой и мой подручный мертвец. Я бросил взгляд на суетливые движения военных франкенштейнов и прикинул, что им, вероятно, внедрили Оксфордский движок, но определить год его выпуска моей поспешной выучки не хватило.

– В добром ли здравии М? – гаркнул Литтон, широким шагом пролетая сквозь коридор.

Кажется, его не беспокоило, что охрана едва за ним поспевает. Я несколько сконфузился тем, что вице-король вот так запросто, во весь голос помянул моего начальника. Впрочем, он не стал дожидаться ответа.

– Хотя мне, в общем-то, на его здравие плевать. С этим что-то случится – поставят следующего. Так что послушай меня, дружок. Дожидаться еще одного агента времени нет. Следи за собой. На некроинженеров всегда большой спрос. Квартирой доволен? В замке, к сожалению, места не хватает, так что не взыщи за неудобства. Кормят вкусно? Как тебе тут у нас? Уф, жарко! Я поначалу, когда только назначили, тоже чуть не расплавился. Ничего, скоро обвыкнешься, – обрушил он на меня громогласный поток слов. Я, конечно, понимал, что тут британский штаб, но зачем же так громко кричать на такие секретные темы?..

И все же в первую очередь меня встревожило не это.

– Простите, в каком смысле «дожидаться еще одного агента»?

– А, так предшественничек твой того. С концами канул. Даже до Пешавара не добрался. Растяпа оказался, а по нему и не скажешь, – загоготал Литтон.

Мелькнула мысль: а не из-за того ли он погиб, что кое-кто болтает направо и налево о своих агентах? Внезапно Литтон остановился так резко, что я в него врезался.

– Расскажи, что знаешь об Афганистане.

Я про себя усмехнулся: до чего скачет у человека мысль – не поспеешь. Похоже на невроз, но, с другой стороны, при таких обстоятельствах и в его положении это неудивительно. Мой собеседник снова бодрым шагом пустился по коридору, а я вызвал в памяти все, что узнал за последние два месяца, и заговорил ему вдогонку:

– Все началось в прошлом году с Русско-турецкой войны. Конфликт на почве восстаний в Боснии и Болгарии, который быстро эскалировал в полномасштабные боевые действия. В какой-то момент русские дошли аж до Константинополя. Война закончилась победой России, и её успех скрепил Сан-Стефанский мирный договор, но европейские державы встревожились расширением российских границ и в июле этого года провели Берлинский конгресс, в ходе которого Российскую империю вынудили отказаться от притязаний на Балканский полуостров. Западный фронт остановился, и тогда царь решил взамен усилить позиции в Средней Азии, двинувшись на юг. И отправил военному совету в Кабул подкрепление. Кабульский эмир Шир-Али отказался принять дипломатическую миссию из Великобритании. И теперь вы пытаетесь вскрыть закуклившийся Афганистан силой.

Индия, находящаяся во власти английской короны, с трех сторон защищена Гималаями, пустыней и Индийским океаном – это естественная крепость и опора Великобритании, и за укрепление ее границ ратовал ныне ушедший в отставку Гладстон. В свою очередь, новый премьер Дизраэли, ярый поборник агрессивной политики, видит спасение в динамическом равновесии сил. С учетом назначения на пост вице-короля Индии такого радикала, как Литтон, решение Шир-Али с трудом поддавалось политической логике. Верховный владыка содружества племен оступился на тонком канате и вот-вот с него сорвется.

– Большая игра! – размахивая руками, возбужденно подхватил Литтон. – Ватсон! Отвечай, почему во время Русско-турецкой войны при осаде Плевны русские потеряли больше двадцати тысяч солдат?

– Я слышал, дело в новых некрограммах… – ответил я, невольно вспоминая строгое лицо профессора Ван Хельсинга. Того самого, который параллельно с научными исследованиями работал на британскую разведку, составляя карты неизведанных земель, собирая слухи о войсках всех стран, да еще и разнюхивая причины возникновения того или иного военного учреждения. Это все рутина для шпиона, но он ведь и в научных изысканиях добился значительных результатов. Со временем я понял, что «Юниверсал Экспортс» – это не просто прикрытие для Аппарата Уолсингема. Они отправили противнику Российской империи новые некрограммы, тем самым сохранив наше преимущество и подорвав вражеские силы. В Уолсингеме действительно занимались экспортом.

Большая игра…

Британская империя играет в войну с Российской империей на большей части Евразии. Избегая по мере возможности прямого конфликта, обе страны свято блюдут свои интересы и вставляют палки в колеса противника. Пешки в этой игре – не войска. Государства устанавливают буферные зоны и бьют по рукам всякого, кто потянется сорвать сладкий плод, а порой, напротив, подстрекают его сорвать. Учинять беспорядки в других странах дешевле, чем содержать армию. Игроки – начальники разведок, которые распоряжаются своими агентами, и теперь я пополнил ряды разменных фигур. В этом смысле сам факт того, что мы вынуждены отправить в Афганистан войска, – признак неудачной диспозиции.

– Прекрасно, – кивнул Литтон, сворачивая в коридор, стены которого увивали паровые трубы. – А теперь объясни, почему Россия отступила, несмотря на то что православная святыня, Константинополь, уже маячила у них перед носом.

Такого вопроса я не ожидал. Какое-то время по коридору разносилось только эхо наших шагов, затем я осторожно предположил:

– Они слишком растянули войска, и европейцы все сильнее трепали им фланги. Улучив момент, они…

– Прекрасно, – повторил вице-король, снова меня перебив. – Понял, к информации о наутилусах у тебя доступа не было. Российская империя не могла проигнорировать три наутилуса, которые мы запустили в Средиземное море. Они не всплыли, конечно, но наделали шуму. Да уж, любит М шуточку отколоть! Отправляет человека в Афганистан и ничего ему не объясняет. Ну хорошо, а как насчет Крымских призраков?

Я силой воли удержался от вопроса про эти непонятные наутилусы и удивленно склонил голову набок, недоумевая, как это во мне до сих пор не закипела злоба по отношению к Литтону. Возможно, град его бессвязных вопросов слишком быстро ее тушил, но, быть может, на самом деле я осознавал, что таким образом он восполняет мои информационные пробелы.

– Крымских?

– Крымских. Право слово, что за задание в Уолсингеме придумали юнцу, который не знает даже таких элементарных фактов?! Или они так зубоскалят в ответ на мою критику по поводу их скрытности? Или намекают, что истинный джентльмен не станет вовсю трезвонить о своих подвигах? Или считают, что у меня слишком много времени? Это возмутительно! Я напишу ноту протеста!

Литтон без колебаний и сомнений летел сквозь хитросплетения коридоров вниз по лестницам, ныряя под старинные арки, и все больше распалялся.

– Так мы назвали отряд под предводительством безумных некроинженеров, который двадцать лет назад, в конце Крымской войны, сбежал из осажденного Севастополя. Знаешь, что они учудили? – Вице-король потряс в воздухе кулаком. – Перебрались через Черное море, засели в Трансильвании и со своими куклами основали там «автономный округ». Они натурально собирались производить мертвецов. К счастью, их инициативе помешали…

– …Ван Хельсинг и Джек Сьюард.

– Именно так. Секция Q в Уолсингеме тогда реквизировала некротехнологии, которые до сих пор хранятся в тайне. Это хорошо, что они не оставили официальных записей по этому поводу. Трансильванское дело до сих пор не раскрыто. Все пойманные некроинженеры оказались мелкими сошками.

Пока Литтон громко причитал, какие вокруг остолопы, мы дошли до огромной двери в конце коридора. Двустворчатой, с помпезными рельефами льва и единорога. Свет тускло блестел на ее массивной поверхности. Стальные створы на высоте роста Литтона поддерживались петлями размером с чемодан. Вице-король указательным и средним пальцами вытащил из нагрудного кармана металлическую перфокарту, сверкнувшую в темноте. Провел ее через считыватель сбоку от двери, и из-за стен до нас донеслось мощное шипение пара.

Массивные створы подались к нам, открывая лестницу столь широкую, что по ней могла пройти боевым строем целая рота. В центре утопающей в подземном мраке лестницы гладкая каменная кладка образовывала транспортировочный спуск, а вдоль стен вместо перил протянулся рельс.

– Добро пожаловать в сердце Бомбейского замка! – развел руками Литтон, будто приглашая меня спуститься в пучины ада.

II

За спуском ждала непроглядная тьма.

По стенам путеводной нитью горели газовые рожки, и в их мерцающем свете из мрака выныривал лес из вертикально стоящих гробов. Свет плясал на их серебристой поверхности чарующими переливами металлического блеска, как на японских лакированных безделушках. А инкрустированные в крышки золотистые месяцы навевали мысли о ночных волнах, в которых луна разбивается на тысячи осколков.

Катакомбы под Бомбейским замком распахнули свою пасть, простираясь насколько хватало моих глаз. Куда ни глянь – ровные ряды могил. От обычного кладбища это место отличалось тем, что из земли торчали не кресты или надгробные плиты, а сами гробы. С открытыми, между прочим, крышками, так что видно спящих внутри мертвецов. Хотя нет, «спящие» – не самое точное слово. Они мертвы и не дышат, но в любой момент готовы пробудиться от смерти и прийти в движение.

Сейчас, в конце века, даже само слово «умирать» означало уже не процесс перехода в небытие, но пребывание в продолжительном состоянии ожидания.

От гробов по каменному полу змеились испещренные разными пометками газовые трубы толщиной с руку и пучки из электрических кабелей. Тут и там висели таблички – по всей видимости, инструкции по эксплуатации, но смотрелись они как неуместно веселенькие розовые и желтые треугольные флажки. Могилы этих мертвецов кощунственными эпитафиями оскверняли каракули с шифрами – будто таблички к чучелам в музее. Поистине ни с чем не сравнимое и очень практичное равнодушие.

Вокруг голов и тел внутри гробов вились бесчисленные электроды и датчики, которые считывали жизненные показатели мертвеца. Впрочем, сюда, пожалуй, тоже вкралась лингвистическая путаница: эти так называемые «жизненные» показатели отражали только состояние материи. На посеревшую кожу чья-то небрежная рука нанесла рабочие отметки.

Пока я стоял столбом, Литтон практически пропел мне над ухом:

– «Вы – наше письмо, написанное в сердцах наших, узнаваемое и читаемое всеми человеками; вы показываете собою, что вы – письмо Христово, через служение наше написанное не чернилами, но Духом Бога живаго, не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца»[11].

Вице-король картинно перекрестился.

Целый отряд мертвецов, которые только и ждут призыва. Возможно, лимб, подвешенный меж нашим земным миром и адом, похож на эти катакомбы – такое же тихое место. Или это чистилище? Я не слишком разбираюсь, в чем разница. Не допущенные ни в рай, ни в ад, эти мертвецы на веки вечные обречены зависнуть в сумраке.

Получается, подземелье Бомбейского замка оборудовано для работы с армейскими франкенштейнами. Одновременно здесь могут размещаться и обслуживаться не меньше двух тысяч солдат-мертвецов. Когда я услышал от своего собеседника это число, то обомлел, но Литтон сказал, что этого все равно недостаточно.

– Нам нужно не отдельные единицы скрупулезно настраивать, а придумать, как этого добиться на больших массах. Конечно, мертвец даже с самой базовой прошивкой будет следовать командам, пока не сгниет до скелета, но невозможно же по-настоящему воевать с кучкой недоделанных болванчиков. Академики бьются над вопросом, как сделать каждого мертвеца эффективнее, но они не понимают одной простой вещи. Эффективность больших групп измеряется по способностям самого слабого элемента.

– Насколько я знаю, сейчас идет работа над гармонизирующим дополнением…

– Ну еще бы! – фыркнул Литтон. – У нас треть мощностей хваленого британского Олл Ред Лайн[12] уходит на постоянные обновления и прочую галиматью от АВМ. Зачем мы только прокладывали кабель по Атлантике и защищаем узлы связи на Суэцком канале? Все забивает болтовня нелюдей, и с каждым днем все сильнее!

Гармонизация – неотъемлемый элемент слаженной работы военных франкенштейнов. Каждый из них – довольно мощная боевая единица, но в массе они бесполезны, если не научиться координировать их работу. Любая тонкость настройки теряет всякое значение перед численностью войска. Чтобы вы понимали, даже заставить мертвецов вышагивать строем – значит уже обеспечить себе победу над большинством противников. Конечно, нельзя утверждать, что остановить наступление большого отряда мертвецов невозможно, но эта задача определенно очень и очень сложная. Представьте себе муравьев-солдат. Мертвецы не остановятся от удара саблей или пули из винтовок – если только не попасть по литографии с оттиском искусственной души. До тех пор, пока от слова «эмет»[13] не отлетит первая буква, образуя «мет»[14], мертвец продолжит безрассудно исполнять любые приказы.

Даже я понимаю, сколько вопросов появляется, стоит только задуматься о боевом потенциале этих чудовищ. Им могут дать приказ уничтожать все живое на пути, пока не поступит новой команды, и это будут уже не солдаты и даже не каратели, а самое настоящее стихийное бедствие.

Мертвому солдату в голову не так сложно вложить разницу между движениями живых и мертвецов, поскольку мы способны замечать ее на инстинктивном уровне, и никаких дополнительным механизмов тут изобретать не надо. А вот размежевать своих и чужих уже задачка не из легких. Живым объяснить – проще простого, а мертвецов такие мелочи не заботят. Мы различаем врагов и союзников, руководствуясь не какими-то там медицинскими показаниями, а обычной логикой и знаниями.

Естественные, с позволения сказать, мертвецы не обладают механизмом распознания «свой-чужой». Как они распределят то, что видят, по этим двум категориям, зависит от приказа и вшитых в них некрограмм. В конце концов, мертвец в состоянии различить разных живых. И даже их голоса по тембру. Например, франкены-извозчики в городах не путаются, когда слышат команду из другого экипажа, но на поле боя, переполненном криками, грохотом орудий и взрывами, – это уже совсем другое дело.

Можно, конечно, пользоваться особыми паролями и цветовой палитрой, но этого, увы, недостаточно. Легкое подражательство в голосах или одежде – и пиши пропало. Такое случается даже с живыми, а у мертвецов способность учитывать обстоятельства и вовсе отсутствует.

Вот, скажем, во время Сацумского восстания в Японии, которое произошло не далее как в прошлом году, мертвые войска правительства Мэйдзи чуть не пропустили переодетых в их форму мятежников через гору Табарудзака. Говорят, франкены неправильно распознали условленное знамя, так называемое «нисики-но-михата»[15].

Солдаты-мертвецы только зовутся солдатами, но, по сути, они – оружие, и как оно справится с поставленной задачей, зависит от таланта живого полководца. Как нет своей воли у винтовки, так и мертвецы, попавшие в руки противника, становятся частью его арсенала. Поэтому среди мертвых войск бывают такие части, которых настроили взрываться, если через определенное время они не получат оговоренную команду.

Поскольку мертвецы – простое оружие, их можно экспортировать. «Пинкертон», одно из частных военных предприятий, нередко сегодня сражается с теми, за кого воевал еще вчера, и такое может случиться в любой армии мира. Следовательно, необходимо быстро переписывать систему распознания «свой-чужой» в соответствии с актуальными нуждами. Правительства воют от необходимости обслуживать такой поток войск и все чаще обращаются к услугам частных компаний. Воистину война – огромная индустрия.

Пытаясь облегчить эту задачу, инженеры решили внедрить в операционную систему экспериментальную некрограмму, которая использовала бы как основу для распознавания различия в мелкой моторике. Чтобы войска опознавали друг друга по малейшим колебаниям рук или спонтанно возникающим жестам. Система, слишком сложная, чтобы ее смог сымитировать человек, а мертвецам такое не стоит большого труда. Главное – поставить им соответствующую прошивку. Битва полностью мертвых войск начинается с обмена сигналов операционных систем, как стычка между муравьями – с приветствия. Только они не направляют друг на друга усики, а обмениваются жестами, в том числе незаметными человеческому глазу, и определяют, к каким силам принадлежит встреченный отряд. Это похоже на то, как рыцари перед поединком обменивались формальными приветствиями.

Можно сказать, что мертвецов научили сложно зашифрованному языку жестов, понятному только им самим. Им неподвластна речь, но они представляются друг другу с помощью характерной дрожи. До языка эта система, впрочем, не дотягивает: это просто однонаправленный код. Мертвецы с одной маркировкой в операционной системе приписывают себя к одному и тому же командиру – собственно, считывают индивидуальный профиль и распознают человека как командира. Так система должна работать в идеале. Но в реальности все, разумеется, мгновенно усложняется.

Я все это знал, но чем дальше шел по этой обслуживающей мастерской, тем больше у меня ум заходил за разум. Аналитические Вычислительные Машины каждый день генерируют дополнительные данные, некрограммы записывают их на перфокарты, и этот сигнал рассылают с помощью подводных кабелей по всему миру. В настоящее время стремительно расширяющаяся всемирная сеть уже пересекла Атлантику, из Бомбея сигнал ретранслируется в Калькутту, Сингапур, Австралию и Новую Зеландию, на подходе – прокладка кабеля через Тихий океан. На том конце провода информацию копируют на перфокарту и записывают новые данные в бесчисленное множество мертвецов.

– Нам нужно не каждого солдата доводить до совершенства, а такое ноу-хау, чтоб из сотни наших мертвецов после обработки хотя бы восемьдесят потом сражались по-людски.

Литтон протянул руку к лесу из гробов.

– Проблема в том, что никто не видит полной картины, – промелькнула на его лице тень тоски. – Нам отчаянно не хватает некроинженеров. Перед тобой полуавтоматическое предприятие, тут за раз готовится и может обработаться несколько тысяч мертвецов, но среди работников не наберется и трех, которые понимают, по какому принципу тут все устроено. Чинят, если что сломалось. Это они умеют, да, но и только. Мало вставить на место вылетевший кабель, чтобы познать таинство души. Мы ставим на место шестеренки, зашиваем раны, залатываем то, что пришло в негодность, и избавляемся от тех мертвецов, которые повреждены безвозвратно… Расскажите же мне, в чем смысл медицины, доктор Ватсон!

Он не ждал от меня ответа на свой вопрос, и я промолчал. Я был принят на новую должность до того, как успел окончить университет, но М позаботился, чтобы в моих документах значилось, будто я доктор медицины. И мне не кажется необходимым лишний раз поднимать эту тему.

Я молча следовал за Литтоном через ряды гробов, и наконец мы пришли к стене, которую охраняло два охранника-франкенштейна. По мановению руки вице-короля они оставили пост, а он вытащил из нагрудного кармана еще одну перфокарту, которую на этот раз передал мне. Кивнул в сторону считывателя, который до этого закрывали собой охранники, а сам подошел к другому, у противоположной стены. Детский, в сущности, трюк, но, похоже, этот проход открывается только при одновременной активации двух карт. Я дождался знака, и мы синхронно опустили руки к считывателям.

Раздался низкий гул, который отозвался у меня внутри, параллельно с линией кладки пробежала трещина, посыпался песок. В стене проявилась квадратной формы дверь. Литтон легонько нажал на нее с правого края, поманил меня пальцем, и я прошел сквозь еще одни врата подземного царства.

В ноздри ударил трупный запах.

Я на своем веку успел повидать достаточно мертвецов, но тут мертвечиной воняло совсем уж невыносимо. А ведь я уже несколько месяцев живу под одной крышей с Пятницей! Уверенность, будто у меня уже выработалась привычка к этому запаху, пошатнулась, но тут я сообразил: все дело в том, что сюда примешался запах крови. Человеческие ощущения накапливаются не простым арифметическим прибавлением, а смешиваются в нелинейных пропорциях. Представьте себе, как незаметные нотки специй совершенно меняют вкус супа. Литтон, зайдя мне за спину, опустил рычаг, и тут же, издав звук сродни человеческому вздоху, загорелись газовые рожки. Помещение – весьма просторное – озарилось дрожащим светом.

У дальней стены виднелась человеческая фигура.

Человека привязали к распятию. Он безвольно свесил голову, лицо скрывали длинные тени. Беспощадно скованные металлом запястья почернели. То есть поначалу мне показалось, что несчастный прикован, но, возможно, на самом деле его прибили к кресту гвоздями. Пальцы заканчивались черными когтями. Из-под лохмотьев проглядывала бурая кожа, а тело в десять слоев крепко оплетали железные цепи.

На левой половине груди я увидел у него черный круг размером с кулак. Под забрызганной чем-то черным одеждой темнел срез цилиндрической формы. Кол… В тело вогнали кол, который потом срезали на уровне груди.

Литтон прошел сквозь это помещение, похожее на христианский храм, и остановился чуть поодаль от злосчастного. Поднял к его лицу правую руку и помахал перед носом пальцем. Голова окованного медленно поднялась… и железные зубы лязгнули прямо возле ладони Литтона. С уголка губ свесилась черно-красная слюна.

Глаза у чудовища налились кровью и выпучились, оно яростно забилось, от чего крест заскрипел.

– Vere passum immolatum in cruce pro homine: cuius latus perforatum fluxit aqua et sanguine[16], – насмешливо пропел Литтон фрагмент из «Аве верум корпус» и спросил, оглядываясь на меня: – Как тебе?

– Женская особь… – кое-как выдавил я, борясь с порывами тошноты. Вице-король наблюдал за мной без тени веселья или сочувствия, но с каким-то странным блеском в глазах.

Женская особь… Церковь милостиво смотрела сквозь пальцы на мертвецов, при первом запуске одаривала их крещением, но ни англиканская церковь, ни Ватикан никогда не разрешили бы создать такое… Запретное, невозможное создание висело связанным перед моими глазами. В эпоху Ее Величества королевы Виктории такое даже вообразить себе невозможно! Это грубейшее нарушение всяких устоев и морали. Литтон же тихо спросил:

– Удивился?

Я изо всех сил пытался сглотнуть комок в горле, и вице-король отчитал меня, как нерадивого подмастерья.

– Ну что же ты, Ватсон, не такой реакции я от тебя ждал. На тебя возлагают большие надежды! Что это за поверхностное суждение? А, слуга науки? – посыпался на меня град насмешек, но я чувствовал в этом бормотании – без тени улыбки – трепет на грани безумия.

– Но ведь…

Как и в случае с мертвецами-подрывниками, технически ничего сложного тут нет. Для некроинженерии нет разницы между мужским и женским мозгом. Но меня инстинктивно начинало выворачивать от одной только мысли об этом. Разум отказывался верить, что на свете найдется человек, который готов замарать себя подобным деянием. Конечно, такая возможность существует. И я повторил себе, что все, что возможно, рано или поздно произойдет. Однако мне потребовалось все самообладание, чтобы не перекреститься. Мертвец – это просто мертвец, даже если он женского пола. Никакого здоровья не хватит каждый раз креститься при виде мертвеца.

Мертвечиха продолжала свои бесплодные попытки растерзать Литтона железными зубами и когтями, она неистово билась на кресте. Цепи, что сковывали ее, бешено звенели. Звенья на ногах так впились в ее плоть, что готовы были вот-вот лопнуть, а срез кола на груди то и дело задевал Литтона, но вице-король ничуть не изменился в лице.

– Неужели не заметил? – появилась на его губах ухмылка, тонкая, как лезвие ножа.

Я, задыхаясь, произнес:

– Эта женщина…

– Повторяешься, – скучающим голосом ответил мой собеседник.

Я чувствовал, что у меня вот-вот подломятся колени, но усилием воли заставил себя договорить:

– …мертвечиха.

– С чего ты взял, что это… – бросив на женщину быстрый взгляд, задал не вполне понятный мне вопрос Литтон, – рукотворный мертвец?

Да потому, что это понятно с первого взгляда! Кто еще может биться с колом в сердце, как не мертвецы, славящиеся своей выносливостью? Не говоря о том, что живые – впрочем, и мертвые тоже – сразу видят разницу. Их еще ни разу никто не спутал. Меж нашими царствами проведена печальная черта, и в ограде смерти возведены незыблемые врата, что пропускают лишь в одну сторону. Эдем оберегает херувим с мечом.

Лишенная живой стати мертвечиха, эта жуткая тварь, извивалась в своей подземной темнице. Ее почерневший от прилива крови язык змеей свешивался из неестественно распахнутого рта, и весь ее вид кричал о жажде крови. Мертвецам не нужно дышать, поэтому из них не вытянешь ни звука. Она крепко сжала кулаки и конвульсивно скребла когтями на босых ногах пол. Ее брюхо вздулось, а мышцы плеч так напряглись, что у нее чуть не лопалась рубашка. Волосы метались, как живые, а с губ брызгала черная жидкость.

Меня разбило легкой дрожью.

Плечи создания двигались, словно их дергали за невидимые нити, а пальцы, будто вырвавшись из рук кукловода, плясали вразнобой. Бедра тряслись, колени дрожали, зубы впились в язык и скрипели. Я внимательно вгляделся во внутреннюю форму, скрытую в этой плоти, которая приняла женский облик. Напряг глаза, пытаясь разглядеть символы, записанные в ее черепную коробку.

Как складно.

Она движется так, как полагается мертвецу, но очень складно. Не одно движение за другим. Несмотря на конвульсивность, движения очень последовательные и слаженные, как у живой. Как у бьющегося паука, которому оторвали лапки. Будто в эту женщину вселился злой дух и заставляет бесноваться. Это вовсе не та агония, которую мне доводилось видеть у мертвецов, а зловещее чувство, что я испытал при виде нее, имело совсем другую природу. В ее человеческую оболочку будто вложили предсмертные корчи сразу нескольких существ.

– А что у нее за операционная система?..

Литтон закивал.

– Правильно. Если верить анализу наших работников, то этой леди внедрили базовый Оксфордский движок.

– Но ведь не только?

– Весьма проницательно. Жаль только, что так медленно! – саркастически усмехнулся вице-король.

– Новейшая модель из Российской империи?

Литтон только пожал плечами.

– Говорят, какое-то неизвестное дополнение восточного типа поверх системы. Кстати, та же версия Оксфордского движка, что у моделей, которые Ван Хельсинг передал в Болгарию незадолго до начала Русско-турецкой войны. Гармонизация похожа на Московское дополнение, но детали пока уточняются.

– Вы намекаете, что утечка произошла через болгарскую армию?

– Любые тайны утекают. Это неизбежно, когда предоставляешь некрограммы третьим сторонам. Впрочем, именно поэтому их необходимо постоянно обновлять.

«Очевидно же», – хотел, судя по холодному смешку, добавить Литтон. В конце концов, некрограммы – это просто набор символов. А раз так, их можно переписать, размножить и передать по проводу. Все, что может быть скопировано, однажды попадет в чужие руки.

– Весь вопрос в том, – засмеялся вице-король, – только ли Оксфордский движок ушел на сторону.

Новая модель с плавными движениями, соединяющая в себе лучшие качества двух технологий…

– Крымские призраки?..

Литтон поднял на меня темные глаза и расхохотался. Смахнув слезинку, он ответил:

– Теперь понял? Некроинженерная техника, которую не смог искоренить профессор Ван Хельсинг со товарищи. Как выяснилось, не смог. Уолсингем пытался ее скрыть.

У меня в голове эхом пронесся разговор Ван Хельсинга со Сьюардом: «Модели “Глобал Энтрейнмент” с полным контролем конечностей подают большие надежды». – «А, с нелинейным управлением. Я слышал».

Вице-король отвернулся от бушующей мертвечихи.

– Перед тобой… – бросил он на выходе из помещения, не оборачиваясь, – жительница «царства мертвецов», в которое тебя отправили.

Свет погас, и во тьме голос Литтона сплелся с лязгом цепей.

– Ты должен понять, кто твой истинный враг.

III

Позвольте рассказать вам байку.

Дело было три года назад, зимой 1875 года.

Капитан британской армии Фредерик Густав Барнаби, предвкушавший солнечные ванны на Африканском фронте, внезапно придумал попроситься в отпуск и отправиться в северные широты повидать русскую зиму. Шесть с половиной футов росту, двести двадцать фунтов весу[17] – словом, здоровенный шкаф, который ну никак не тянет на шпиона, захотел собственными глазами поглядеть на Российскую империю, о которой ходило столько толков.

Вряд ли, конечно, от отвечал на закономерные вопросы о целях своего визита, что ему просто любопытно, но и легенды никакой для своего путешествия придумывать тоже не стал. Везде назывался настоящим именем, просто взял и приехал в одиночку в морозный зимний Петербург, и Российская империя не придумала, что с ним делать. Пока правительственные чины ломали головы, Барнаби спокойно укатился на санях на восток и успешно осмотрел Среднюю Азию, куда до тех пор не ступала нога англичанина. Короче говоря, пробивной оказался человек.

Он выехал из Лондона, прибыл в Петербург, через Москву добрался до Черного моря, оттуда двинулся на юг к Афганистану и остановился в Хивинском ханстве[18] на северной с ним границе. Тут, к счастью для Российской империи, отпуск у него закончился, но по возвращении на родину он опубликовал записки о своем путешествии, «Поездка в Хиву», и эти совершенно не военные хроники покорили сердца читателей всех социальных слоев.

Читать про такого Барнаби весело, а вот повстречать лично – не очень.

– Да что ты нос-то воротишь? Сыграешь в ящик – так я и твое тело домой отправлю. В наш век можно и после смерти Родине послужить! Так что не переживай!

Да, вот в чем меня с порога беззаботно заверил сей персонаж.

– Вы так поступили с моим предшественником?

– Ага, – скорбно закрыл глаза Барнаби… не столько закрыл, сколько моргнул. – Не повезло бедняге.

Коротко, ничего не скажешь.

– Напиши, что я красавец, – обратился он уже к Пятнице, который вел свой протокол в сторонке. И тот прилежно записал: «Сэр Фредерик Барнаби, самопровозглашенный красавец».

1 ноября 1878 года, север Карачи, река Инд.

Мы с Пятницей по указанию Уолсингема сели на баржу в компании сего неприятного джентльмена. Не обращая ни малейшего внимания на неудовольствие экипажа, этот тип подвесил на палубе гамак и обустроил себе место. Пятница присел рядышком, уложил планшет на борт и молча продолжил вести записи.

Мы плыли вместе с подкреплением, следующим в Ланкаширский полк в составе 81-й полевой армии долины Пешавар. Меня на борт пустили по перфокарте с информацией о моей персоне, а Барнаби добился того же самого эффективным применением грубой силы. Похоже, для человека, которому в одиночку проникнуть в зимнюю Россию – как сходить по желуди в ближайшую рощицу, понятие «бумажной волокиты» неведомо.

В этих краях баржа – один из главных видов транспорта. Если путь от Лондона до Бомбея занимает всего месяц, то путешествие по Индии, подконтрольной Великобритании, до афганской границы – где-то три. Конечно, частному лицу добраться до цели – не то же самое, что перебросить целую армию, но в любом случае сухопутный маршрут без железной дороги требует времени, а пропускная способность у рек ограничена.

Будь на Земле одна сплошная суша, едва ли Британская империя добилась бы своего нынешнего могущества. Для эффективного управления важна скорость: подумайте только про вечное соперничество Британской империи, покорившей полмира за счет проложенных магистралей, и неповоротливой Российской, которая железной рукой оберегает свои границы и при первой возможности их расширяет.

От точки к точке мы продвигались вперед. На любом отрезке маршрута нас окружали мертвецы. Спокойные, тянущие плуг вместе с быками, или целые процессии скованных цепью, несущих грузы мертвецов. Мне сразу вспомнилась колонна из сотни таких вот мертвых работяг, которые тащили большое судно через Суэцкий канал.

– Почему бы не наделать мертвых быков и лошадей? – легкомысленно предложил Барнаби, и я не стал отвечать, что медицина пока попросту не научилась реанимировать других существ, кроме людей.

Перебравшись из Бомбея в Карачи, мы теперь поднимались вверх по течению Инда. Пересечем Раджпутану, окажемся в Пенджабе, оттуда двинем на север через Кафиристан – и в горы, в Гиндукуш. По дороге, в Пешаваре, я собирался встретиться с российским агентом, к которому до этого стремился Барнаби, да только потерял по дороге напарника. Пешаварская полевая армия под командованием сэра Сэмюеля Брауна развернула боевые действия в Хайберском проходе, в тридцати милях от самого города, и подкрепление, к которому нам так любезно разрешили присоединиться, как раз следовало туда же.

Вьючные лошади и ослы уже привыкли к мертвецам, но слоны от них пока еще шарахались. Вдруг, к своему немалому удивлению, я увидел на берегу цепочку верблюдов: до сих пор я полагал, что они обитают только в пустынях.

– Так это и есть пустыня, – поморщился в ответ на мое изумление Барнаби. – Чем дальше на север, тем меньше осадков, вся вода – от вечных снегов. Тут очень сухо. Вот ты что себе представляешь, когда слышишь «Гиндукуш»?

– Снежные вершины?..

И действительно, по мере продвижения на север зелень чахла. Сколько хватало глаз, буйные заросли сменились возделанными садами. За то, чтобы посадки не увяли, отвечали системы орошения. Раз мать-природа не одарила этот край своим благословением, остается только заменить ее заботу человеческой наукой. Инд проистекает из Гиндукуша, и река вместе с его землей и песком несет к своей дельте питательные вещества. Но на карте река – это тонкая линия.

– Бо́льшая часть континента – белые пятна, – объяснил Барнаби. – Мы имеем о тех местах очень смутное представление, но тут ничего не попишешь. Там, собственно, и представление составлять не о чем. Одна сплошная величественная природа, далеко за рамками людского разума. В основном, правда, скалы и песок.

– Там, где есть земная твердь, пройдет и нога человека, – пожал я плечами на философскую речь своего нового напарника. Тот обернулся ко мне.

– Твердь-то там есть, – поколебавшись, сказал он. – Как ни странно.

И зачем-то продолжил:

– Как ни странно, в подобных краях, на лоне природы, обостряется чувственная натура человека. Остаются только непосредственные впечатления, а слова и прочая шелуха мигом отпадает. Кроме парочки самых общих, «холод» и «боль», да и они превращаются в незамутненное ощущение, в очевидную истину. В подобных местах бывает что угодно. Когда утрачиваешь речь, грань между фантазмами и реальностью тоже исчезает. Это страна-мираж. Тебе кажется, что Афганистан – это просто очередной военный театр, но там само мироздание не такое, как у нас. Ты, наверное, веришь в существование государственных границ?

– А их нет?

Признаться, мне даже в голову не приходило, что это может стать предметом обсуждения.

– Точно не в том смысле, как полагают Британская и Российская империи. Глупо прозвучит, но в тех краях до сих пор нет даже военных карт. Можно сколько угодно бодаться за бумажки и линии, но в таких местах становится очевидно, что это всё фикция.

– Но там же живут люди. А раз живут, то разве границы для них мираж?

– Эк вы логично рассуждаете! – хохотнул Барнаби. – Ясное дело, что там живут люди. Это с древних времен важный перевалочный пункт между Востоком и Западом. Империи появлялись и распадались. Среднюю Азию, знаешь ли, называют «кладбищем империй». Но мы с тобой тоже не жить туда едем. Люди проходят, а это место – как коридор. Пока ты там, оно реально. Но стоит уехать – и ты больше не осмыслишь и даже не вспомнишь, что только что был высоко в горах. Понимаешь, эта страна существует не в голове. А только в рассказах, которые люди передают друг другу. Правда, кабинетные крысы вроде М никогда этого не поймут.

Я решил, что пора выбираться из этих философских дебрей:

– Но раз так…

– Раз так – смотри-ка!

И Барнаби из своего гамака весело покачал в воздухе невесть откуда взявшейся бутылкой эля.

Моя миссия началась с разговора, который Барнаби случайно подслушал в Хиве.

Мол, один из отрядов российского военного совета покинул Кабул и выдвинулся в сторону Памира.

Это явно было какое-то стратегическое подразделение, но вот чего британское командование никак не ожидало, так это что кто-то перепутает, в какой стороне фронт. С кем русские собрались воевать в зимнем Памире? С китайцами, что ли? Когда Барнаби спросил об этом, ответ его несказанно удивил:

– С русскими.

– С товарищами, что ли, поссорились? – простодушно спросил Барнаби, а у его собеседника на это уже было готово остроумное замечание:

– Ну, если вы там, на западе, мертвецов за товарищей почитаете…

– И правда. Зависит от того, чьи мертвецы!

– А как это – чьи? Все они в руках Аллаха. Потомков адитов лучше всего не трогать.

– Разумно! – восхитился путешественник, поспрашивал еще про этот случай, счел, что он достаточно серьезный, и отправил рапорт в Уолсингем. В «Поездке в Хиву» этот эпизод, разумеется, не освещается. Тут-то Уолсингем и схватил Барнаби за шкирку и забросил в самую гущу событий. Казалось бы, зачем приставлять к нему еще кого-то? Но я понимал ход мыслей М, который отправил меня с этим человеком. Афганистан – это слишком тонкое дело, чтобы стрелять по нему из пращи и ничем не ограничивать полет камня.

Если за Барнаби не приглядывать, то этот неудержимый субъект, чего доброго, еще ворвется в окружение войск Цзо Цзунтана, подавившего восстание Якуба-бека в Кашгаре, и радостно развяжет тройственную войну между Россией, Великобританией и Великой Цин. Не человек, а ходячая бомба.

– Вот это было грубо!

Я оставил возмущение вояки без внимания. Мы потратили несколько недель драгоценного времени на то, чтобы замять фарс с «Пинкертоном». Мало того что тех мертвецов-подрывников изначально подослали именно к этой ходячей катастрофе, а он спихнул их на американцев, но потом Барнаби стал налево и направо называть свое имя, привлекая к себе внимание, и я осознал, с кем имею дело. Тем не менее обстоятельства сложились так, что за это время я стал обязан неординарным способностям этого человека жизнью. Правда, мне больше нравится считать, что это не более чем случайность, и вообще, без него и вовсе не случилось бы войны, так что и благодарить его не за что.

Когда Уолсингем провел расследование по наводке Барнаби, всплыло одно имя.

Алексей Федорович Карамазов.

Так звали того самого человека, что покинул военный совет и увел один из взводов. Он направился на север Афганистана и задумал основать новое царство, где все подданные – мертвецы. Уолсингем попытался прощупать почву, и, ко всеобщему замешательству, Третье отделение собственной канцелярии российского императора не просто подтвердило сам факт, но и поделилось информацией сверх необходимого минимума. Оказалось, что русским это новое царство тоже свалилось как снег на голову. Получив сведения от Уолсингема, Третье отделение отправило своих людей в Кабул самыми быстрыми лошадьми, и наконец…

– После легкой конфронтации с разведкой ситуацию взяли под контроль, – доложили им. Похоже, произошла внутренняя неразбериха. Происшествие не сразу заметили из-за того, что в диких землях на границе человеческой цивилизации, куда не протянут телеграф, скорость информации зависит от длины лошадиных ног.

– Российская империя не рада новому участнику Большой игры, – ответило Третье отделение, и с того момента Аппарат Уолсингема и российская канцелярия решили распутывать дело о Мертвом царстве сообща.

Их человек должен был присоединиться к следовательской группе в Пешаваре, которая оттуда отправилась бы в карамазовское царство…

Я воздержусь от комментариев по поводу того, насколько удачным мне казалось решение назначать на это дело легкого на подъем Барнаби. Мое возражение все равно отклонили, оставалось только подчиниться приказу. Я решил, что он хотя бы в проводники сгодится, однако и тут этот человек не оправдал моих ожиданий. Вояка быстро дал понять, что он из тех, кто прорубает дороги там, где их нет. Конечно, буйный нрав жеребца усмиряет умелый наездник – но одного наездника Барнаби со своей спины уже сбросил.

– Эти новые подрывные мертвецы странные, – оправдывался он.

Когда Барнаби с моим предшественником направлялись в Пешавар, чтобы встретиться с российским агентом, мертвецы напали на них в форте Атток, расположенном в месте слияния Кабула и Инда, и мой предшественник погиб. Барнаби спасся, но только потому, что «вышел сложением». Справедливости ради я должен пояснить, что основной удар пришелся именно по Барнаби, а агент в ту секунду стоял у него за спиной. Действительно, можно сказать, что ему просто не повезло. Барнаби раздавил бедолагу, отлетев к каменной стене.

– Я достаточно навидался мертвецов-подрывников, но эти другого сорта. Они сразу нас заприметили.

– Мертвецы хорошо определяют на вид живых.

– Ну, пока сам не увидишь – не поймешь. – Барнаби решил не спорить и не углубляться в детали.

Ту женскую особь, которую мне показали в подвалах Бомбейского замка, поймал тоже он. Сказал, что вогнал ей кол в сердце, чтобы не взорвалась, хотя с медицинской точки зрения в этом не было никакого смысла.

– Мертвецы, вампиры – все едино, – пожал плечами бравый авантюрист. Профессор Ван Хельсинг от такой ереси, наверное, упал бы в обморок.

Потом, когда стали разбираться, выяснилось, что взрыв должен был произойти через установленный промежуток времени, и уничтожение сердца действительно остановило механизм, но ведь это везение чистой воды и ошибочная атрибуция причины к состоявшемуся следствию. А Барнаби со всей возможной расторопностью взвалил на плечи своего напарника с переломленным хребтом и мертвечиху с колом в груди и вернулся в Бомбей.

«Лучше б его тоже домой услали», – в очередной раз мысленно вздохнул я.

Черт с ними, с деталями. Но дело правда очень странное, многое не стыкуется. Забудем на время об интересах Уолсингема, но, предположим, Афганистан, который и так получает поддержку российских инженеров, успешно запустит вместе с ними новую линейку военных мертвецов и те заменят старые модели. Разве стране это не выгодно? Может, им не хватает оборудования? Или опытные образцы слишком дороги? Возможно, у новой линейки есть какой-то роковой недостаток?

Или Карамазов увез с собой секретную технологию и производство встало?..

Барнаби развалился в гамаке и уснул. Я оставил его в покое, вытащил из мешка кипу документов, завернутых в кусок макинтоша, и развернул их. Это копия данных, которые переслали по телеграфной сети в штаб Бомбейского замка, а именно тексты и бертильонаж[19] с физическими характеристиками некоторых лиц, засекреченные кодом Доджсона. В Пятницу был установлен простой механизм дешифровки, и эту гору бумаги он выдал после обработки.

Я сел, прислонившись к борту нашего судна, и в который раз изучил записи о предполагаемом царе Мертвого государства. Я уже выучил эти строки наизусть, но до сих пор не понял, что же он все-таки за человек.

Алексей Федорович Карамазов. Уроженец города Скотопригоньевск.

Третий сын помещика Федора Карамазова. В этом году ему исполнилось тридцать три года, значит, он старше меня, но младше Барнаби. Вроде он раньше как-то участвовал в делах церкви, но вернулся в мир после смерти человека по имени Зосима. Насколько ясно из отчета, все дело в том, что от тела старца повеяло тлением. Похоже, Алексей довольно сентиментален.

У него двое старших братьев, Дмитрий и Иван. Братья в целом относились друг к другу с любовью, но после загадочной гибели отца, Федора, судьба семейства перевернулась с ног на голову. Среди этой кутерьмы умер слуга по фамилии Смердяков, второй сын Иван сошел с ума, а старший, Дмитрий, взял на себя вину за отцеубийство и был сослан в Сибирь. От рода ничего не осталось.

Все эти подробности стали известны потому, что на родине инцидент получил широкую огласку и Третье отделение не сочло необходимым скрывать данные, которые и без того печатали в газетах.

После гибели Федора Карамазова следы Алексея расплываются и теряются. Вроде бы он отправился в Москву и снова поступил в духовную семинарию, остались записи о том, что он участвовал в деятельности подпольной антиправительственной организации «Деятели», но, если бы он был революционером, кто бы такого человека отправил в составе военного совета в Кабул? Совершенно естественно заключить, что он на самом деле служил правительственным агентом.

Он окончил семинарию, и его, как заведено, отправили в колонии Сибири, но по каким-то причинам несколько лет спустя он занял там должность надсмотрщика. Возможно, стало известно его происхождение и его прикрытие раскрыли. Во время приготовлений к Русско-турецкой войне вызвался служить полевым священником в авангарде подразделения, созданного для улаживания дел с Кабулом. И тут этот неожиданный мятеж с военными мертвецами. Погиб в ходе его подавления. На этом его карьера, казалось бы, должна была закончиться.

Однако сотрудник аппарата Уолсингема зачеркнул слова о гибели двойной линией.

Человек, отказавшийся умереть.

Запись о том, что он служил надсмотрщиком в Сибири, в который раз притянула мой взгляд. В Сибирь сослали его брата Дмитрия. Мне хотелось думать, что, возможно, Алексей отправился спасать брата. Это, конечно, больше похоже на сюжет приключенческого романа, но ведь естественно предположить, что восстание в Кабуле спровоцировано чем-то, что он увидел в поселениях. Однажды он уже усомнился в вере и вернулся в мир, стал работать на тайную полицию, а когда в Сибири собственными глазами увидел ад на Земле, то решил поднять знамя восстания и основать государство мертвецов.

Возможно, Алексей считает себя новым апостолом Петром и потому повел за собой мертвое стадо?

Мне много раз доводилось слышать про каторгу в Сибири. Можно сказать, она куда больше достойна звания «Царство мертвецов». Это безмолвный загон с людьми, которых переводит в цифры и которыми распоряжается московская Аналитическая Вычислительная Машина «Иван».

В бертильонаже Алексея значился его рост и вес, соотношение длины рук и ног, форма его головы – не более того. Судя по конфигурации черепа, этот человек весьма одарен умом, но в карточке никак не комментировались морщины, изъевшие его исхудавшее лицо. Потому что Аналитическая Машина бесполезна, когда дело доходит до выявления индивидуальных особенностей человека.

Этот человек предпочел окружить себя мертвецами и смотреть на пустынный пейзаж, и едва ли его лицо теперь хоть изредка озаряется улыбкой. Или же он, напротив, не прекращает хохотать?

Я отбросил записи на мешок.

Мертвое царство. Рай для мертвецов. Говорят, что Эдем, рай на Земле, когда-то располагался в Гималаях. Такие толки ходят среди людей вроде популярной нынче в Штатах мошенницы, называющей себя «теософом», – мадам Блаватской. Из Эдемских садов проистекает четыре реки. Само слово «Пенджаб» вроде как значит «Пятиречье». Это про Инд и его притоки, Джелам, Чинаб, Рави, Сатледж[20]. Значит, выходит, меня сейчас несет по волнам дороги, ведущей в Эдем? Я устремил свой взор в бесшумные воды, и мне подумалось: а ведет ли наш век науки и мертвецов человечество в рай?

Адиты, про которых Барнаби рассказали в Хиве, – это, как я понимаю, древний народ неверных, что отказался от Аллаха. Я поискал в библиотеке Пятницы и нашел вот что: они возводили «на каждом холме по примете», то есть по высокому зданию, и «хватали людей, подобно деспотичным тиранам»[21]. Это был народ великанов, сильных и рослых. Они прогневили Аллаха, и их город погребла песчаная буря. Говорили также, будто их рост составлял сто локтей, что даже для великанов как-то слишком, но, вероятно, это метафора, призванная отображать их силу.

Мертвое царство. Второй Эдем.

Первого человека звали Адам.

В моей голове мелькнуло сомнение: не Адам ли первым и умер?

Второй Адам – Иисус Христос. На месте его погребения – храм Гроба Господня. Иисус был распят на кресте, а три дня спустя чудесным образом воскрес. Не хочет ли стать Карамазов третьим Адамом?

Первым воскрес Христос.

Вторым же… Гений Франкенштейна распахнул врата ада до Судного дня, обещанного нам Книгой Откровений, и ад хлынул на Землю. Я начал думать, что Чудовище Франкенштейна – второй Христос, но тут же оборвал свою бесплодную умственную игру.

Алексей Карамазов, тридцать три года.

А ведь, кстати, и Христа распяли в тридцать три…

IV

Глава статистического департамента национального общества Красного Креста Флоренс Найтингейл выдвинула три принципа, которые почему-то стали известны под названием «законов Франкенштейна». А именно:

1. Запрещено создавать мертвецов, которые не будут отличаться от живых.

2. Запрещено создавать мертвецов, превосходящих живых своими способностями.

3. Запрещено внедрять псевдодуховную эссенцию живым.

Эти заветы, как нередко бывает, казались несколько оторванными от реальности, но на медицинском факультете их все-таки вбивали в головы студентов как основу основ. Двадцать лет назад Найтингейл, тогда еще медсестра, лично столкнулась с трагедией Крымской войны, и, судя по всему, развитие некроинженерии рисовалось ей в мрачных красках. В те годы, когда еще только ставили первые эксперименты и военные мертвецы, совсем неповоротливые, с трудом соединяли команды в цепочки, она предсказывала, что вскоре их доведут до пугающего совершенства. Но сейчас кажется, что ее опасения были напрасны.

Если бы она выдвинула свои принципы сейчас, то их бы следовало сформулировать подобным образом:

1. Мертвец не может причинять вред живому или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред.

2. Мертвец должен повиноваться всем приказам, которые дает живой, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону.

3. Мертвец должен заботиться о своей безопасности в той мере, в которой это не противоречит Первому и Второму Законам.

Найтингейл предвидела шок, который вызовет в обществе появление мертвецов, и старалась настроить общественное сознание таким образом, чтобы предотвратить возможный ущерб, – пожалуй, в некотором смысле она стояла впереди эпохи. И все же законы Франкенштейна показывают, как сложно предсказать течение научного прогресса. Мертвецы застряли на том берегу зловещей долины, и инженеры могут только мечтать, чтобы их детищ путали с живыми людьми. Мертвецы могут выполнять многие задания лучше живых, но то же самое можно сказать о большинстве механизмов. Скажем, Аналитическая Вычислительная Машина славится скоростью вычислений, многократно превышающей человеческие способности, пароходы значительно быстрее плавают, с плугом значительно проще пахать землю, чем голыми руками. И не найдется ни одного человека, который по собственной воле позволит внедрить в свой разум некрограмму. Да живой мозг и не примет в себя это громоздкое чудовище.

Никто не станет спорить, что величайшее достижение Найтингейл – применение принципов санитарии при оказании помощи раненым и что благодаря ее трудам смертность в госпиталях кардинально снизилась. Этим она оказала обществу неоценимо бо́льшую услугу. Есть даже своя ирония в том, что этой своей службой мисс Найтингейл лишила общество ощутимой части «сырья» для массового производства мертвецов.

Для убедительности своих аргументов эта леди произвела статистические расчеты, которые сильно повлияли на тыловое обеспечение и другие армейские структуры.

Из-за широкой славы упомянутых законов одна из организаций, подчиненная Красному Кресту, стала называться Аппаратом Франкенштейна, и из-за этого легко забывалось, какую большую роль сыграла Найтингейл в ее учреждении. Цель Аппарата – оценивать и отслеживать численность мертвых войск в разных странах. Это международная организация, которая не спускает глаз с новых разработок. В каждой стране, конечно, своя политика, но по крайней мере на бумаге прописаны именно такие принципы. При необходимости Аппарат имел право организовать экспертный отряд для расследования.

– Ватсон. Джон Ватсон.

– Николай Красоткин, – с прекрасным английским выговором представился, протягивая мне руку, молодой человек примерно моих лет. Мы встретились в кафетерии Пешавара. Архитектор спланировал здание на западный манер, но стены испещряли арабески. Я чувствовал, что и ковер в глубине зала повесили в основном для того, чтобы окунуть гостей в восточную экзотику. Пешавар – древний центр торговли, все здесь пронизывали причудливые завитки вязи, где конец не отличишь от середины предложения, и люди тут прекрасно знали, как обходиться с чужеземцами. Барнаби с насмешкой наблюдал, как меня со всех сторон облепляют торговцы, и в итоге прошляпил свое портмоне, а у Пятницы в волосах откуда-то взялись белые цветочки.

Кафетерий напротив каменной улицы выбрали русские.

Агент Третьего отделения. М уже передал мне его бертильонаж с описанием внешних данных и краткую биографию. Но все же этого молодого человека я представлял себе совершенно иначе.

– Член экспертной комиссии Аппарата Франкенштейна, – протянул мне перфокарту Красоткин. Я подумал, что не бывает экспертных комиссий из одного человека, но вместе с тем отметил: к сотруднику международной организации не придрались бы даже в Англии.

– Прекрасная легенда.

– Пешавар – нейтральная территория, но и тут, согласитесь, бывает ветрено, – невозмутимо отметил Красоткин.

С первого взгляда понятно, что русский. Молодое, типично русское лицо, немного слишком правильное. Еще несколько лет – и, наверное, станет таким же грубым медведем, как все они. Я тихонько помолился про себя, чтобы этот юноша поскорее состарился.

– Не люблю притворяться. Но я в самом деле изучал в Московском университете математическую теологию, так что документы ничем не отличимы от подлинных. Если расследование завершится успешно, их даже в Красном Кресте признают.

– Хотите сказать, после такого дела у них не останется выбора?

Красоткин пропустил мое замечание мимо ушей и проводил взглядом английские войска, марширующие мимо кафе с мартини-генри на плечах. Каждый раз, когда кто-то обращал внимание на его необычную внешность, он беззаботно махал в ответ рукой. То ли бдительности ему не хватает, то ли он просто сама невинность. Правда, если попадется местным, то даже мне будет сложно вытащить его из передряги. Должно быть, и место встречи он выбрал напротив оживленной улицы, а не в каком-то закоулке, потому что боялся действовать в одиночку. Красоткин поставил чашку на место и сказал:

– Вы довольно долго добирались.

– Приключения, – коротко объяснился Барнаби. Кажется, он на каком-то зверином уровне сразу невзлюбил русского юношу. Красоткин делано похлопал ресницами и склонил голову набок. Мне он показался олененком предо львом… хотя скорее даже газелью перед гориллой.

– А вы, стало быть, тот самый капитан Барнаби, что первым услышал про мертвое царство?

Мой напарник нахмурил брови и начал нервно стучать по столу пальцем, похожим на жирную гусеницу. От мелкой дрожи по поверхности чая в его чашке из веджвудского фарфора пошли круги.

– Как эта принцесса собирается штурмовать горные ледники?

– Вы полагаете, что знаете о снегах больше русского человека?

Чуть задетый, Барнаби фыркнул и откинулся на спинку стула. Ноги на стол не закинул, но, полагаю, только потому, что не был уверен, выдержит ли. Да, признаться, на фоне этого шкафа напрашивалось сравнение с хрупкой барышней. Не говоря уж про руки и плечи, у него все тело представляло собой гору мышц, и Красоткин смотрел на Барнаби без тени страха, зато с неприкрытым восхищением.

– Неудивительно, что вы пережили русскую зиму… Впрочем, чтобы выжить в снегах, нужны не сила и не упорство.

– Знаю, – отвернулся Барнаби.

Красоткин чуть пожал плечами, а потом обратился уже ко мне:

– Это непросто понять человеку, который не привык к холодам, но в мороз остается только смириться. Особенно когда надо не просто пробежаться до соседнего дома, а пересечь огромную снежную равнину. Лучше всего расслабиться и принять то, что тебя окружает, так сказать, слиться с холодом. Сопротивление бесполезно.

– Подобно мертвецу? – Я вскинул брови.

– Perinde ac cadaver[22]! – процитировал Красоткин основу устава иезуитов, вдобавок картинно крестясь, и я решил не спорить с его антинаучным высказыванием. Барнаби зыркнул на меня: мол, я ж говорил, невозможный тип! Скрыть свой взгляд он не сумел, и Красоткин его тоже наверняка заметил. Пока вояка не взорвался, я поспешил перейти к делу.

– Так вот, по поводу царства…

– Все правда, – нетипично прямо и радостно для разведчика ответил Красоткин. – Алексей Карамазов прибыл в военный совет в качестве священнослужителя… похитил около сотни мертвых солдат, проходящих техническое обслуживание, и сбежал. На месте была организована группа перехвата, но в итоге они сами пали жертвами мятежников.

Царь с жалкой сотней мертвецов в подчинении затаился где-то в горах Гиндукуша в глуби Афганистана. Мне поручено разузнать, что за общество они там организовали, хотя кажется, в этих диких землях, куда не ступала нога человеческая, и найти-то их невозможно, если они как следует затаились.

– Как искать иголку в стоге сена.

– Острую и отравленную. На самом деле подходящих мест не так уж много. Найти его несложно. Ладно еще мертвецы, но Алеше нужны дрова и питье, так что выбор весьма ограничен.

Я сделал вид, что не заметил, как Красоткин назвал Карамазова уменьшительным именем. Куда интереснее, что если все так, как он говорит, то российской разведке нет нужды прибегать к чьей-то помощи. И юноша, будто заметив, что это меня заинтересовало, пояснил:

– Да его и перехватить-то всерьез не пытались. Так, напугали немножко – да и отозвали войска, я думаю. Если б не вы, не было бы и расследования. Мертвецов хватает ненадолго, а там проблема разрешилась бы сама собой. В таких условиях они бы не продержались и десятка лет. – Он вздохнул со скорбной миной, хотя не похоже, что его это не устраивало. Говорил он спокойно, только немного ворчливо. Если б не тень улыбки, приклеившаяся к его миловидному лицу, можно было подумать, что мы просто болтаем за чашечкой чая.

– Что плохого, если сто мертвецов тайно поселятся в безлюдных горах? Мы, право, хотели замять это дело.

– А как же совместная операция?..

– Там, наверху, никогда не понимали, как обстоят дела у презренной черни.

Кажется, вдали от родины молодой человек несколько раздухарился.

– Даже Его Императорское Величество не станут разбираться с каждым человеком по отдельности. Да это и в принципе невозможно. Людей слишком много. Есть пределы человеческим способностям, а полномочия империи заканчиваются и того раньше, – прищурился Красоткин.

Темный блеск в его глазах без лишних слов сообщил мне, что лезть в чужие проблемы не стоит. Поэтому я махнул рукой, давая понять, что ничего не слышал, и сказал:

– Ну, не для того же вы здесь объявились, чтобы сказать, что отказываетесь сотрудничать?

– Разумеется, нет. Мы поможем. Раз уж история всплыла на поверхность, нам необходимо достичь консенсуса. Полагаю, Карамазов тоже это понимает, – радостно ответил Красоткин.

Я задал еще один вопрос:

– Вы лично знаете Алексея Карамазова?

– Зачем вы спрашиваете? Разве это не очевидно из наших данных? Я тоже родом из Скотопригоньевска, да и по возрасту не так от него далек.

Судя по документам, Красоткин был на десять лет младше Карамазова. Предположение, что двадцатилетний Алексей мог быть знаком с подростком, не так уж и безумно, но все же это необычно. И то, что Российская империя специально послала за ним такого близкого ему человека, – тоже.

– Вы были коротко знакомы?

– Как знать, – склонил голову Красоткин, а улыбка на его лице стала почти жестокой. – Можно ли сказать, что мы были близки? Мы часто разговаривали. А еще он переживал за мою карьеру, помогал решить, куда отправиться учиться. Можно сказать, что я избрал математическую теологию по его совету. Дети любили Карамазова. Дети любят всяких остолопов.

Казалось, что он просто перечисляет факты, и в его голосе не сквозило ни капли теплоты. Мускулы на лице юноши подрагивали от чего-то вроде ненависти.

– В Великобритании это считается достаточно близкими отношениями.

– В таком случае – да. Если вы так ставите вопрос.

Красоткин казался очень сдержанным, но не злым человеком. Его портрет я тоже составить затруднялся, но решил, что такой типаж нередко встречается в ученой среде.

– А что насчет Дмитрия Карамазова? – спросил я, вглядываясь, как изменится лицо юноши.

И тот мгновенно откликнулся:

– Очень сложный был человек. Вроде буян, но с удивительно чувствительным сердцем. Словом, русская душа. Мы с ним разговаривали, может, пару раз.

Он отвечал все так же бесстрастно, и я несколько разочаровался, когда не заметил на его лице следов того волнения, которого ожидал. Впрочем, он в то время был еще совсем мал, возможно, я несправедливо возложил надежды на их знакомство.

– Дмитрия не послали вместе с военным советом в Кабул?

Красоткин склонил голову набок, как птица, явно не улавливая связи. Я пояснил:

– Алексея отправили служить в Сибирь. Там, в колонии, он встретил Дмитрия, осужденного за убийство, и, вероятно, стал свидетелем его смерти. Дмитрия сделали мертвецом, а затем забросили в Афганистан. Узнав об этом, Алексей сбежал со своим умерщвленным братом…

Я изложил гипотезу, которую разработал за последние несколько дней, но Красоткина она, похоже, не впечатлила. Он нахмурился, между бровями появилась морщинка.

– Полагаю, вы намерены и впредь в данном деле придерживаться этой версии?

– Такова моя теория.

– Ясно, – тихо пробормотал Красоткин. – Идея хороша, но всякой теории нужны доказательства, а у этой имеется контраргумент. Дмитрий не умер.

– Тогда зачем? – недоуменно спросил я.

– Зачем – что? – загадочно, очень загадочно переспросил юноша. Мир полон людей, которые никогда не представляются первыми и отвечают вопросом на вопрос.

– Зачем Алексей дезертировал с мертвецами? Неужели нет причины?

– А неужели причины не может не быть? – невинно поинтересовался Красоткин, но по спине у меня пробежали мурашки.

Этот молодой человек сам смахивал на мертвеца. Если бы те умели говорить, то наверняка отвечали бы ровно так. Реакция вроде есть, но в ответах нет последовательной логики. Мыслительный процесс движется по автоматическим алгоритмам, и, как только последовательность заканчивается, память стирается. Я осознал, что этот человек сам за собой не замечает, когда лжет. Он бессознательно демонстрирует вполне искренние реакции, но они не затрагивают его разум. Ему незачем лгать мне. Просто все, что он говорит, – ложь, такой уж он человек. Наверное, ценное качество для разведчика, но мне стало интересно, от природы ли он таков или это результат строгой выучки.

– Насколько я понимаю, господа, ваша миссия заключается в том, чтобы разведать обстановку в царстве, а не вызнавать причины его образования? Докапываться до истины необязательно. Просто состряпайте какую-нибудь правдоподобную байку. Придумайте любую причину, которая вас устроит, и довольствуйтесь ею.

– Мне это нужно хотя бы для внутреннего удовлетворения.

– Это неестественно! – Красоткин покачал головой, к моему полному замешательству. – Доктор Ватсон, предположим, за время расследования вам что-то стало ясно. Замечательно, вы поняли и приняли мотивы действующих лиц вашей повести. И что дальше? К моей истории это не будет иметь никакого отношения, и, кстати, к истинным обстоятельствам Алексея – тоже. Даже если он сам в это поверит.

Мы неприязненно уставились друг на друга. Точнее, я на него, потому что сам Красоткин просто холодно улыбался. Алексей оставил мир и предпочел ему жизнь в окружении мертвецов. Мой собеседник пытается сказать, что мотивы такого эксцентричного решения все равно не понять. И даже если сам Алексей считает, что его действиями руководит определенная логика, она не имеет никакого отношения к объективной реальности.

Рассуждения мертвеца. Каждый из нас следует своей линии и действует согласно тому, что считает своей волей. Нам даже необязательно осознавать ее таковой, и наука в самом деле не задает вопроса «Зачем?», но именно тем мы и отличаемся от мертвецов. Мы – часть материального мира, но одновременно с тем уверены, что в нашем существовании имеется нематериальный смысл. За эту функцию отвечает душа весом всего-то двадцать один грамм. Если лишить нас воли, то, полагаю, мы ничем не будем отличаться от мертвых чудовищ.

Но пора отбросить праздное блуждание мысли и вернуться к насущному вопросу.

– Алексей прихватил с собой Внедритель псевдоэссенции?

Среди подозрений Уолсингема было и такое: Алексей мог создать отряд убийц вроде древних ассасинов. Или даже уже создал. Но если Внедрителя у него нет, то силы царства так и ограничатся сотней мертвецов, и по крайней мере одной проблемой станет меньше.

– Я понимаю, чего боятся наши с вами верхушки, но вы же прекрасно знаете, что это устройство совершенно необходимо для обслуживания и регулирования мертвецов. Не для протокола. Если бы я собирался организовать отряд антиправительственных убийц, я бы точно не отправился жить в дикие горы. Когда появился Олл Ред Лайн, государство из массива сопряженных земель превратилось в развернутую сеть, связанную телеграфным сообщением. В сверхгосударство, преодолевшее барьеры расстояний. С вашего позволения, в чудовище звездообразной формы. Мятежник, если он не дурак, должен всеми силами пытаться воспользоваться этой сетью, а не бежать от нее и запираться на крохотном клочке земли.

– До такого сверхгосударства еще очень далеко.

– В самом деле? – улыбнулся Красоткин, и от его улыбки повеяло такой же жутью, как от куклы с намалеванным лицом. Мне начало казаться, что этот юноша нарочно копирует повадки мертвеца. Я слышал, в России есть достаточно аскетов, которые полагают, что подобным образом приближаются к Богу. – Полагаю, нам остается только отправиться туда и все выяснить.

– Куда? – спросил я.

Красоткин, повернувшись ко мне, спокойно ответил:

– Ваханский коридор. Долина реки Кокча. Мы тоже, знаете ли, не сидели сложа руки.

Я обернулся за помощью к Пятнице, который равнодушно вел записи.

«Кокча – верховье бассейна Амударьи. Расположена к северу от Кабула, в сердце Гиндукуша. Известна как месторождение ляпис-лазури».

Я молча наблюдал за тем, как стальное перо летит по бумаге, выводя эти слова.

V

Граница Афганистана. Хайберский проход окружала странная тишина.

Впереди, за равниной, на которой расположились британские войска, вздымались голые скалы, гладкие, будто крепостная стена. Как если бы сама земля Афганистана служила ему защитным укреплением. И среди этой неприступной стены виднелся вертикальный пролом – это начинался Хайберский проход. Холодный ветер трепал знамена полевой армии долины Пешавар, и звук трепещущей ткани бился в ушах.

1 декабря 1878 года. Мы только даром потратили время, прокладывая маршрут от Пешавара к Ваханскому коридору, и в конце концов решили пройти под прикрытием британских войск. Первым признал поражение перед афганскими горами я, и, думаю, мало кто смог бы меня осудить. В конце концов, даже британское войско разделилось на три части потому, что с восточной стороны в Афганистан ведут только три коридора.

– Пожалуй, эти горы действительно нам не по зубам…

Красоткин, всем видом демонстрируя очевидность этого решения, согласился переменить маршрут и даже указал, что «существует обходной путь». Я осознал, что решительно не понимаю русских. У меня не было ни нечеловеческой силы Барнаби, ни морозостойкости Красоткина, ни «покорности трупа» Пятницы. Наш даже с виду чересчур русский приятель небрежно обернул голову тюрбаном, спрятал лицо за поднятым воротником, и мы снова слились с британскими войсками.

Мы заняли позицию в тылу у сформированного фронта за передовыми отрядами боевых франкенштейнов. Рассчитывали по возможности подгадать момент всеобщей сумятицы и проскочить Хайберский проход, но довольно быстро поняли, что на практике это мало осуществимо. Однако и возвращаться, не привлекая лишнего внимания, было уже поздновато.

Два лагеря бесшумно наблюдали, как облаченные в красные мундиры и с мартини-генри на изготовку мертвые солдаты молча занимают позиции. Солнце медленно опускалось к Хайберским скалам.

Горная тропа, стиснутая меж отвесных утесов, уходила вдаль узкой и крутой полоской. Со скалы на перевале вниз на нас смотрела афганская крепость Али-Масджид. С точки зрения европейцев – незначительное горное укрепление. Подобные крутые скалы были излюбленным сюжетом старомодных пикчуресков[23]. Вместо крепости – нищее нагромождение валунов и неотесанных бревен. Но расположение форта искупало всю его хлипкость.

Командующий армией генерал Браун ненавидел бессмысленные потери среди живых, потому для взятия прохода избрал надежнейшую из тактик: мертвый марш. Она подразумевает опору на грубую силу мертвецов. Скалы предоставляли афганцам естественное укрепление, а следовательно, оставалось только продвигаться вперед под градом пуль и артиллерийского огня. Мертвецов при этом сильно изувечит, да и интересного в этой тактике ничего нет, но, пожалуй, для быстрого наступления ничего лучше еще не придумали. Британское войско пока не может ни зайти к врагу с тыла, ни карабкаться по отвесным скалам. А при лобовом столкновении двух армий разговор простой.

Проход огласил зов горнов, который разбился, подхваченный ветром, на эхо. Не дожидаясь, пока скалы окончательно его поглотят, афганцы ответили тем же, и по британским мертвецам, подобно кругам на воде, прокатилась дрожь. То был жестовый язык системы гармонизации, и войско напомнило мне огромное дрожащее чудище.

В «Ином свете, или Государствах и Империях Луны» Сирано де Бержерака описан язык лунных обитателей, осуществляемый движениями членов, и вот два века спустя этот феномен спустился на Землю и ущелье наполнилось беззвучными криками.

Разомкнутое каре мертвых солдат, между каждым из которых вполне могла бы проехать повозка, сделало первый шаг. Более плотной формацией наступать было невозможно из-за вероятности орудийного обстрела. Мертвецы одновременно шагнули во второй раз. В скалах тоже зашевелились, с афганской стороны началась суета и один за другим возгласили новые горны.

На сумеречные горы спустилась странная тишина. Человеческие уши не воспринимали за звук то, что производило наступающее войско.

Как будто сквозь водную толщу, как будто воздух вдруг многократно уплотнился, как будто увязнув во сне, мертвецы шагали вперед походкой франкенов, выставив свои мартини-генри стройными рядами.

Синхронное и беззвучное мертвое войско давило даже на нас, оставшихся в тылу. Они наступали, и никто не спешил заполнить пустоту между нами и атакующими. Напротив: я даже отступил на шаг.

Многоголовое чудовище своей гигантской тушей поглощало проход между скал. В горло сотворенного природой пикчуреска впивался порожденный человеком гротеск.

Грудную клетку одного из мертвецов прошило насквозь, а затем запоздало донесся звук выстрела. Солдат пошатнулся от импульса кинетической энергии. Он оступился, затем без видимых усилий восстановил равновесие и продолжил путь. Хлопки выстрелов звучали, как стук капель. Здесь и там пули пролетали сквозь мертвую плоть. Почерневшая липкая кровь кляксами выплескивалась на мундиры. Те, кому попадали прямой наводкой в голову, шатались и покидали строй, натыкались на товарищей, которые попросту отпихивали их в сторону. Если же они спотыкались о камни и падали, остальные шагали по поверженным и продолжали наступление, все так же следуя приказу.

Афганцы дали по наступающим пулеметную очередь, но она будто ушла в молоко. Одностороннее нападение не переросло в двустороннюю схватку, мертвецы никак не отреагировали. Никто даже не вскрикнул. Все равно что залп дали по движущемуся лесу. Разве что некоторые пули, увязнув в телах, порвали кому-то мышцы. Мертвецы не нарушили строй и равнодушно продолжили атаку. Они даже не опускали глаза посмотреть, что с ними такое произошло. В град машинного огня начали вкрапляться артиллерийские выстрелы, которые вгрызались в каменные колонны горного прохода. Неудачное попадание ядра взорвало какого-то солдата, его конечности разлетелись в стороны и свалили с ног нескольких его товарищей, но дистанция в строю все равно сохранилась в относительном порядке.

Полевые хирурги из Нетли установили, что артиллерийские снаряды неэффективны против мертвецов. Самый большой урон, который получают от артиллерийского обстрела люди, – это ужас, но мертвецы его не чувствуют. Заключение врачей гласило: «Ожидаемый эффект не покрывает предполагаемых расходов». Разве что запас пороха, который мертвый солдат носил в рюкзаке, взрывался от удара, и этот вторичный взрыв и то приносил больше урона.

Похоже, Красоткин был согласен с выводами экспертов из армейского госпиталя.

– Пустая трата припасов, – заметил он невинным тоном, будто ребенок, рассматривающий военные иллюстрации.

– Да пусть стреляют, – ответил Барнаби, и я с ним согласился. Со стратегической точки зрения, может, и бессмысленно, но у живых своя психология. Когда на тебя движется мертвая масса, то человеку с ружьем трудно слушать свой разум.

Пожалуй, мертвый марш – недостаточно сложный маневр, чтобы назвать его тактическим. Они просто идут напролом через Хайберский проход. И все. Достигнув определенной точки, они развернутся, и сейчас эта точка – крепость Али-Масджид. Те из них, кто туда доберется, детонируют, и на этом конец. Это не изысканная партия шахмат. Скорее представьте, как кто-то наклонил доску и все пешки укатились на сторону противника. Стратегия предельно простая, но при этом максимально эффективная, и нашим врагам практически нечего ей противопоставить. Саул побеждает тысячу, а Давид – десяток тысяч, только и всего.

Большая масса мертвецов подобна природному бедствию. А что может сделать человек пред лицом великой стихии? Упокоить ее мощь в земле или воде, но в скалах подобное мало осуществимо.

Глаз за глаз, зуб за зуб, мертвец за мертвеца.

– «Первый Ангел вострубил…»[24] – нараспев изрек Красоткин.

Афганцы вострубили, и в бой потянулись уже их мертвые войска. Нестройными рядами или даже без всякого строя они по одному, по двое стали выпадать из глубины перевала. Они озирались в поисках врага, подобно актерам, которых неожиданно вытолкнули на сцену, и, чуть не спотыкаясь, волочились в нашу сторону.

Выбеленные силуэты сразу выделялись на фоне черных скал. Афганцы решили пойти по самому простому пути распознания своих и чужих. Белые мертвецы все продолжали выплывать своей сонной походкой. За белыми вышли рыжие, за теми – черные. Последними вышли серо-голубые.

– По цвету всадников апокалипсиса? Запугать нас пытаются? – предположил Красоткин.

– Я думаю, это чисто для распознания, – возразил Барнаби.

Наши офицеры сидели молча и напряженно. Они еще только привыкали к тому ужасу, который внушали живым бредущие вразнобой афганские солдаты. Движения мертвецов воздействовали на живых на инстинктивном уровне, напоминая кошмар наяву. Так вот, с кошмаром, оказывается, можно примириться. А вот упорядоченные шеренги британских войск напоминали гнев стихии. Как будто на тебя идет что-то непостижимое.

Афганские мертвецы, экипированные стальными зубами и когтями, добрались до английских, и их ряды смешались. Расцвет века мертвецов вернул войну к тому древнему виду, который знали наши предки. Стрелять в таких противников неэффективно, поэтому мертвецы попросту бросаются друг на друга. Говорят, что острые как бритва японские сабли в нашу эпоху – эффективнейшее оружие, поэтому их с большим удовольствием коллекционируют крупные политики.

Мертвецы продолжали идти, не глядя по сторонам, но их траектории неизбежно пересекались. Вот они уже задевали друг друга плечами. Тогда, не обмениваясь даже взглядами, афганские солдаты тут же пускали в ход когти. Они рвали мундиры, а в ответ британские мертвецы пускали в ход штыки своих мартини-генри. Острый металл впивался в мертвую плоть, но руки афганцев все равно цеплялись за плечи. Когти втыкались в животы и распарывали их. Из широких разрезов под внутренним давлением вываливались органы, и обмякшие мертвецы хватались за них.

И все это – странно заторможенными движениями. Любые их действия можно было разложить на алгоритмы и просчитать, но каждый удар в этом непрерывном обмене для живого означал бы верную гибель. Вот какой битве обучены эти бездушные марионетки. Они не обращали внимания на боль и только подчинялись вложенным в их головы командам, и потому ни тени страданий не появлялось на их лицах.

Вот один мертвец, игнорируя торчащие из груди когти, сворачивает своему врагу шею, но тут в его голову со спины втыкается еще одна железная пятерня, и он махом обрушивается на землю. Вот еще один, уже без скальпа, прямо с обнаженным черепом, раззявил пасть и вцепился зубами в горло соперника.

– Некрасиво, – совершенно ровным голосом прокомментировал Красоткин. – Какой толк в том, чтобы рвать горло другому мертвецу?

– Шея – неплохая цель. Самое слабое место – это соединение головы и остального тела, – подавляя эмоции, ответил я.

– Мне все же кажется, что лучше тогда бить прямо в голову, – посмеялся Красоткин над глупостью мертвецов. С одной стороны, он совершенно прав. С другой же – боевые механизмы во многом базируются на инстинктивной программе, которая эволюционировала без учета схваток с мертвецами. Разработчики некрограмм, разумеется, тоже не могут предусмотреть все. Афганским мертвецам вместо шашек или копий стальные зубы и когти поставили, полагаю, тоже не для эффективности, но ради эффектности. Хотя демонстрировать силу перед другими мертвецами – совершенно пустое дело. Если кто и находится в плену своих иллюзий, то не мертвецы, а живые. Да одно то, что мы стремимся привить этим созданиям человечность движений, достаточно красноречиво. Мертвецы не имеют ни желаний, ни чести. Они просто безо всякой рефлексии подчиняются законам физического мира.

– Неужели… – сглотнул я, – эта битва так нужна? Итог уже предрешен, неужели его необходимо подтверждать на деле?

Красоткин странно посмотрел на меня и широко улыбнулся.

– А вы предлагаете просто все рассчитать? По закону достаточного обоснования Лейбница? Строить математическую модель на основании данных о некрограммах на руках у каждого военного командования и заранее выводить результаты войн? – рассмеялся он. – Я с вами полностью согласен. При таком подходе нет необходимости пускать мертвых солдат в расход. Совершенно верно. Вот только понимаете… человеку нужны истории! Будоражащие кровь, леденящие душу истории! Бо́льшая часть нашего населения даже не поймет вашу логику. А то, что непонятно, не существует. Если только это нельзя посмотреть и потрогать. Истории рождаются из нашей глупости и сеют в мир еще больше идиотизма.

Пока Красоткин улыбался, мертвецы продолжали как ни в чем не бывало крошить друг друга на кусочки, сдирать друг с друга кожу и обнажать мышцы, как на экорше́ Оноре Фрагонара[25]. Они как будто пытались вернуть друг друга в состояние простой неживой материи. Когда мертвецы заканчивают свою непрошеную службу, на их лицах не проступает ни боли, ни радости. Остановка деятельности не входит в их функционал.

– Вон! – Барнаби не обращал никакого внимания на наш разговор и наблюдал за сражением, спрятав руки в карманы. Вот и сейчас он тоже кивнул подбородком. Одного серо-голубого афганского мертвеца окружило сразу три британских.

Красоткин снова принялся цитировать свою любимую книгу Откровений:

– «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя “смерть”; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными»[26].

– Это он. – Барнаби перебил Красоткина и указал на какого-то конкретного солдата – того же типа, что недавно взорвался перед Барнаби и моим несчастливым предшественником.

Его движения и правда казались несколько странными. На наших глазах он стремительно рвал одного противника за другим. Таким быстрым он казался не только из-за общей замедленной скорости сражающихся, но и потому, что его движения складывались в ладную цепочку. Я совершенно безошибочно мог определить, что это движения мертвеца, но они достаточно выделялись, чтобы понять: этот мертвец не такой, как остальные. Я бессознательно пробормотал: «Идеальная марионетка». А на самом деле не эффективнее ли он движется, чем живой человек? Ведь мы по привычке считаем, что распоряжаемся собственным телом в совершенстве, но никто не анализировал этот вопрос с математической точки зрения. Хотя, разумеется, этот мертвец тоже дрался вяловато. Он казался молниеносным только в сравнении с другими солдатами.

Тот серо-синий, на которого мы смотрели, видимо, где-то обломил свои когти и поэтому – а может, еще почему – оторвал у поваленного солдата ногу и размахивал ею на манер дубины. Для них плоть – не более чем материал.

– Он не просто хорош, – заметил Барнаби. – Он предсказывает движения противников.

– Не может такого быть, – немного поразмыслив, ответил я.

– У тебя опыту боевого нет, вот ты этого и не замечаешь, но он видит своего врага насквозь. Вон, глянь, – ткнул пальцем Барнаби и кивнул сам себе. – Думаю, тебе не понять, что это зна…

К счастью, конец фразы утонул за нашим боевым горном, и я заткнул уши.

Сзади, сигналя клаксоном, вылетел черный экипаж и, высоко подпрыгивая на кочках, понесся меж мертвецами. У него с крыши торчало металлическое дуло, и в эту пулеметную установку отчаянно вцепились мертвецы мелкого телосложения. На козлах возвышался мужчина в совершенно не подходящем к ситуации костюме-тройке. Его усатый профиль с сигарой в зубах пролетел у меня перед глазами. Бок экипажа украшал знакомый логотип с глазом. А внутри… я не поверил собственным глазам.

Карета летела сквозь разомкнутые ряды мертвецов, пользуясь задержкой в работе опознавательной системы. На самой передовой мужчина натянул поводья, и все четыре коня встали на дыбы. Карета по инерции заскользила вбок, а передние копыта коней впустую бились в воздухе. Сброшенные центробежной силой мертвецы вскарабкались обратно и по сигналу мужчины на козлах навалились на дуло, вращая его.

Металлическое жерло дыхнуло широкой туманной дугой, и мужчина бросил в нее свою сигару.

Того самого мертвеца, за которым мы наблюдали, и других британцев вокруг него в мгновение ока объяло коптящим пламенем. После этого мужчина угостил своих лошадей кнутом и, искусно управляя экипажем, развернул пышные веера из пламени огнемета.

Мертвецы извивались в языках огня. То есть они-то не обращали на него внимания и продолжали драться, но огонь пожирал их. Скалы объяло запахом горелого мяса и нефти. Горели мундиры, кожа съеживалась, и плоть мертвецов таяла на глазах. Пылающие мертвецы высветили черные скалы.

Из глубины прохода принеслась мелодия горна, и афганские солдаты застыли, а потом неуклюже развернулись. Ряды ходячих факелов начали вяло отступать во тьму меж утесами.

Я провожал взглядом обгоревших дочерна, но продолжающих извиваться мертвецов.

– Барнаби! – позвал я. – А мы можем схватить того мертвеца?

Даже Красоткин затаил дыхание, а сейчас громко выдохнул и пробормотал:

– Красота…

Нервы, артерии, вены, капиллярные сосуды, кости, костный мозг, хрящи, мускулы, слизистая, синовиальная жидкость, железы внутренней секреции, эпидермис, волосяной покров.

Медицина начинается с последовательной систематизации. Не будет преувеличением сказать, что первые несколько лет на медицинском факультете проходят в созерцании трупов. Конечно, от бесконечной зубрежки и наблюдений скулы сводит скукой, но другого способа взрастить в себе умение классифицировать материю не существует. Нужно отречься от предрассудков и понять устройство мира на собственном опыте.

Звучит просто, но природа сложна.

Общество требует как можно скорее обучать новых некроинженеров, а трупы на растерзание в анатомические театры отдает неохотно, но воспитать специалиста за день и ночь невозможно. Потому что если не знать, где мембрана, а где плоть, то ни о каком управлении организмом речи идти не может. Поэтому даже в мире, переполненном мертвецами, студентов Лондонского университета не допускают до реанимации мертвецов вплоть до последнего года обучения. Говорят, находятся умники, которые делают из этой процедуры представление, но это только досужие слухи, которые так любит толпа.

– Портативный Внедритель, – обратился я к Пятнице.

Мы установили в войлочную палатку простенький стол, накрыли его простыней и к этому самодельному рабочему месту привязали обгорелого мертвеца. Из шеи его торчали прутья. Этот ошейник на него инстинктивно нацепил Барнаби – он-то как раз и забрал с поля боя эту новую модель. Я вздохнул:

– Неужели нельзя было поаккуратнее?

– А если б взорвался? – процедил в ответ Барнаби.

– Почему именно шея?

– Да просто так, – выпятил грудь он. Конечно, если бы труп правда взорвался, то было бы поздно теоретизировать, но логика все равно ущербная. Если Красоткин – человек, напоминающий мертвеца, то Барнаби – зверь, прикидывающийся человеком. Правда, поскольку однажды он уже пережил взрыв ходячей мертвой бомбы, мне сложно его строго критиковать. Хотя вероятность того, что этот труп взорвется прямо сейчас, довольно велика, мой опыт наблюдения за сражением помог унять страх. Да и на ощупь не похоже на то, что его жир преобразовали в нитроглицерин.

Осмотрев череп, я обнаружил следы перфорации. Подключил портативный Внедритель. Это еще одна передовая разработка, которую мне выдали в Уолсингеме. Для такой крохи этот аппарат умел очень много. С его помощью я мог передавать Пятнице перфокарты на чтение, а еще он мог выступать в роли простенького диагностического устройства: механизм предназначен как для записи, так и для считывания. По той же логике подключение источника тока к генератору делает из него электромотор. Этой малютки мало, чтобы переписать у новейшей модели мертвеца движок, но внести небольшие дополнения – вполне.

Серо-голубая краска сгорела, обратилась в уголь, смешалась с испепеленной кожей, и та стала ворсистой на ощупь. Осталось совсем немного светлых волос и темного эпидермиса. В искривленные конечности впивалась веревка.

– Думаешь, он из Российской империи? – спросил я у Красоткина.

– Как знать. Подданные Российской империи не так сильно отличаются от местных. Средняя Азия для России как сад. А кто на нашей территории – тот наш человек, – без всякого интереса ответил юноша, опять скрывая лицо за высоким воротником. – Возможно, у него греческая кровь. Потомки Александра Македонского построили Греко-Бактрийское царство как раз в этих краях, поэтому тут нередко можно встретить подлинных греков. Слышали про «плавильный котел»? Хазарейцы в Бамиане похожи и на монголов, и на японцев, и бог знает на кого еще.

– Опять «кладбище империй»?

Даже если этот мертвец и в самом деле когда-то был российским подданным, он лишь сосуд и вопросы гражданской принадлежности к нему неприменимы. Я понимаю это умом, но соблазн определить мертвеца в категорию, которая интересна лишь живым, слишком велик. Мы всегда предполагаем, что в человекоподобных головах остались человеческие воспоминания.

– Ток! – скомандовал я, и Пятница молча подал напряжение с емкого элемента Лекланше. Тело мертвеца сразу напряглось, глазные яблоки без век прокрутились в глазницах, он обнажил обгорелые десны. Получив заряд тока, то, что осталось от мозга мертвеца, попыталось перезапуститься, но с такими повреждениями у него вряд ли получилось бы хоть что-то путное. Та конфигурация сознания, которую понимают люди, – лишь одна из множества возможных. Но та, к которой мы привыкли, называется разумом, а все остальные – более или менее безумием, и в подробности никто не ударяется. Хотя само существование слова «сумасшествие» свидетельствует о нашей неспособности постичь работу мозга. У нервной ткани в нашей голове нет понятия о состоянии «безумия», просто какие-то элементы находятся в беспорядке. К «ненормальному» это состояние произвольно относят внешние наблюдатели.

– Первая последовательность.

Пятница установил во Внедритель перфокарту из походного мешка. Я тестировал реакцию системы на запрос об управлении – это самая простая проверка. Мышцы на правой руке мертвеца сильно напряглись, он сжал пальцы в кулак, а потом распрямил обратно. Судя по отклику на команду, действительно стандартный Оксфордский движок.

– Двадцать первая последовательность.

Я сократил процедуру и перепрыгнул сразу на расширение системы распознания «свой-чужой». Просто чтобы убедиться, что я действительно имею дело со стандартным Оксфордским, поскольку не был уверен, как мертвец отреагирует на попытку внедрения дополнительного кода.

Благодаря исследованиям Брока и Вернике стало известно, что в мозг управляет невообразимым количеством функций. Малейшее повреждение способно привести к утрате способности распознавать буквы или различать лица. Когда вскрывали черепные коробки пациентов, утративших навыки социализации, порой обнаруживали не столько мозг, сколько пустую мембрану. Функции распределены по различным участкам коры. Если один из участков разрушится, другие восполняют эту потерю. Если дать организму достаточно времени, то можно наблюдать даже перемещение отдельных центров по карте мозга. Духовная же эссенция составляет саму природу человека, и она не сводится к какой-то одной функции мозга, но представляет собой некую сверхструктуру.

Подернутые белесой дымкой глаза мертвеца перестали дрожать, и он впил свой взгляд в меня. То немногое, что осталось после пламени от его ресниц, под действием сильного тока конвульсивно затрепыхалось. Мертвец сосредоточился на мне, и я невольно отшатнулся. Его глаза проследовали за мной.

Мертвый взгляд встретился с живым. До того как очутиться в Бомбее, я и не слыхал о подобной функции. Широко известно, что по неустановленной причине глазные мышцы и мышечная ткань в горле не подчиняются контролю некрограмм. Мертвецы не просто молчат: они неспособны говорить. Их глаза бесцельно блуждают, не в состоянии сфокусироваться. Это написано в любом учебнике.

– Двадцать первая последовательность, увеличить нагрузку, – приказал я.

Из ушей мертвеца повалил белый дым. Из ноздрей и рта – пар, похожий на эктоплазму. Я резко шагнул вправо, но мертвец, открывая и закрывая челюсть, опять проследил взглядом за мной. Он будто молил о пощаде. А может, проклинал меня.

– Лобзик, – сорвалась с моих уст команда.

Хайберский проход наполняла странная тишина.

Я закончил со вскрытием, ушел от костра в нашем лагере и бродил под звездами. Весь горизонт укутывала тьма, но верхнюю полосу усыпали яркие огни. Я, вчерашний студент-медик из Лондона, ходил, запрокинув голову, под афганским небом, но все слова рассыпались перед ним бессмыслицей.

После вскрытия мне всегда хотелось побыть одному. И в этих дальних землях я не изменил привычке. А уж тем более после того, как разделал движущегося мертвеца. Особенно с учетом того, что моя операция не принесла особых плодов. Я не обнаружил в его мозговых тканях никаких отклонений, достойных упоминания. От этого мне было гадко на душе, хотя я с самого начала не питал себя иллюзией, что непременно должен что-то обнаружить. Все изменения, которые возможно зарегистрировать невооруженным глазом, я описал еще в Бомбее. В этот раз я снова обнаружил в зоне Брока следы значительного кровоизлияния, но этим лишь подтвердил уже имеющиеся наблюдения.

Зажав в зубах сигарету, которую я стянул из запасов снабжения, я чиркнул «люцифером». Заметил, что у меня до сих пор немного дрожат руки. Пока я наблюдал за колебаниями огонька, спичка догорела.

В ответ ли на зажженный огонек или еще по какой причине, но я услышал шепот. Я заметил, что прямо передо мной кто-то стоит, и отшатнулся. Споткнулся и понял, что о кусок чьей-то оторванной ступни. Чертыхнулся, и тут меня окликнули из тьмы за спиной:

– Доктор Ватсон, я полагаю? – Тембр голоса оказался столь неожиданным, что я оцепенел.

Два человека, совершенно неуместных на поле боя, вышли к мягкому свету. Усатый мужчина в костюме-тройке поднял над головой лампу с отодвинутой заслонкой. Но окликнул меня не он, а женщина в платье, которое неожиданно оказалось вечерним. Кружева на груди своей белизной приятно контрастировали с ночным мраком.

– Вы из «Пинкертона», – пробормотал я, пряча дрожащие руки за спину.

Мужчина, что давеча правил экипажем с глазом на дверце и огнеметом на крыше, шагнул вперед и неожиданно представился:

– Батлер. Ретт Батлер.

Мы обменялись этикетным рукопожатием, но я не мог оторвать глаз от леди. Вне всякого сомнения, это она как ни в чем не бывало восседала в пролетевшей меж рядами мертвецов карете. Несмотря на теплый свет, ее лицо отливало металлической голубизной. Женщина изящным движением протянула мне руку в белоснежной перчатке. Когда Батлер опустил лампу, ее чересчур симметричное лицо расчертили глубокие тени. Она тоже смотрела на меня.

– Ватсон. Джон Ватсон.

– Адали. Наслышаны о вас, доктор Ватсон.

Я ни слова не сказал о своем образовании, но Адали уже назвала меня доктором.

– Берегитесь Адама, – безупречно, иначе и не скажешь, улыбнулась она. Окликнула Батлера, и они исчезли в лагере, оставив меня в полном изумлении.

VI

– Ас-саляму алейкум[27]!

Мы пересекли Хайберский проход, покинули расположение британских войск и, оказавшись в Афганистане, проложили такой маршрут: отправились в Джелалабад, оттуда, минуя Кабул, – в Чарикар, Пули-Хумри и наконец – в Кундуз. По дороге на север мы спешились. Взяли в каждую руку по палке с металлическим наконечником и пустились в тяжкий путь. От ишаков и лошадей отказались, потому что понимали, сколько придется запасти животным корма. Мы продолжали путь, стараясь избегать встречи с афганскими силами. Само собой разумеется, что ослу придется тащить провизию не только на нас, но и на себя, но меня этот простой факт глубоко поразил. Просто-таки парадокс: чтобы выдержать такую дорогу, ишака надо нагрузить кормом так, что, кроме него, он больше ничего нести не сможет, и получается, что здоровенная зверюга нужна в пути лишь для того, чтобы нести то, что наполнит ее собственное брюхо.

– Как механизм, который только и умеет, что сам себя выключать, – загадочно пояснил Барнаби. – Люди, впрочем, не лучше. Мы не можем много унести.

Красоткин равнодушно пообещал взять все хлопоты на себя.

Еще одна проблема заключалась в том, что низкорослые афганские лошадки не увезут такого гиганта, как Барнаби.

Поскольку лагерь нам надо было разбивать с каждым разом все дальше и заранее отправить туда провизию было не с кем, то никакого другого варианта, кроме как идти на своих двоих, не оставалось. Так я наконец понял, что армейская логистика на самом деле намного сложнее, чем я ее себе представлял. Почему мы отказались от идеи дойти с британским войском до самого Кабула после того, как вышли из Хайберского прохода? Да потому, что решили: это слишком замедлит нашу особую миссию. Мы старались держаться подальше от основных трактов и вместо этого следовали цепочкой полузаброшенных аулов. По исламской заповеди закята, то есть милостыни, принимали нас в целом весьма приветливо, однако бедняки мало что могли нам предложить. Спасибо и на том, что кормили нас человеческой едой.

По первости мы передвигались ночью, отчаянно пробиваясь сквозь минусовые температуры плоскогорья. Теперь я, конечно, понимаю, какое странное зрелище мы собой являли. Наша четверка очень привлекала к себе внимание. Здоровяк Барнаби, мертвец Пятница. Сам-то я среднего роста, а Красоткин скорее хрупкого телосложения, зато по нам сразу видно, кто из нас британец, а кто русский. В этих краях какой только крови не встретишь, но мы всем своим видом кричали о европейском происхождении. Мы пока не придумали, как смешаться с толпой.

Перед самым рассветом мы добирались до едва проснувшейся деревни и молили дать нам отдохнуть и поесть. Как ни странно, они знали, что такое фунты стерлингов, но порой просили не денег, а патронов. В глухих аулах до сих пор ходили серебряные монеты, которые отливали при Александре Македонском, и я медленно терял связь со временем и пространством.

Способности Пятницы к последовательному переводу нас выручали, но в удаленных от войны поселениях к мертвецам относились настороженно. Некроинженерия – такое же колдовство, как электричество. Оказавшись на краю цивилизации, где и последнего-то никогда не видывали, я был вынужден многое переосмыслить. Для местных жителей мертвец – это вестник войны. Несколько раз контакты выходили настолько неудачными, что только Барнаби удавалось вернуть переговоры в мирное русло. Даже не зная местного наречия, он умел заговорить громким голосом еще издалека и обладал каким-то феноменальным талантом похлопать собеседника по плечу, дать похлопать себя – и вот они уже находили общий язык.

– Ас-саляму! – отзывались мы.

Вдали от поля боя мы могли несколько расслабиться. То есть не до конца, но мы почти перестали контактировать с людьми. Перед нами простирались пустоши. Ни спусков, ни подъемов. Казалось, только протяни руку – и вот он, Гиндукуш, но он всегда оставался где-то на горизонте, за плато, будто остров по ту сторону пролива. Каменистая почва переходила в мелкую щебенку, а там и в узкие горные тропки, а желто-зеленые пучки травы незаметно сменились снегом. Мы будто вошли в страну гигантов, потому что все составляющие пейзажа понемногу увеличились. И так плавно, что я сам не заметил, как перестал воспринимать расстояния, а от соседства необъятно огромного и неприметно малого кружилась голова. Я сам будто расширился до неба, а небо сжалось до размеров человека. Иногда мы ставили себе целью дойти до какой-то приметной точки, но, сколько бы ни шли, она не приближалась – и тем не менее пейзаж вокруг нас незаметно сменялся. Только что мы пинали гальку – и вот уже ловим ртами воздух под V-образным небом, взбираясь по зигзагу горной тропы. Каждый последующий перевал будто пытался переплюнуть предыдущий.

На земле, что перевидала и перехоронила множество империй, царства животных, растений и минералов переплетались самым головокружительным образом.

Я считал монотонные шаги, но новый шаг в который раз становился первым на бесконечном пути, и вскоре я перестал понимать, что считаю, и усомнился в самой природе счета. Бессознательно заметил, что ни о чем не думаю, и застрял в мысли об отсутствии мыслей.

Мои шаги напоминали движение машины. Или мертвеца. Я молча следил, как мои руки и ноги сами продолжают движение независимо от велений разума. Мне даже показалось, что тело Пятницы, который беспрекословно следовал моим командам, подчиняется мне лучше, чем собственное.

Каждый день мы преодолевали всего лишь миль по пятнадцать. Зато спрятаться в этих скалах было негде. Мы шли подобно муравьям в стеклянной ферме. Периодически нас выслеживали афганские солдаты. Мы держались поодаль от больших городов, но случайных встреч избегать не удавалось. Они замечали нас еще на горизонте и издалека навязывали бой. Оказалось, что Красоткин – даже более меткий стрелок, чем Барнаби. А изредка нам попадались дружелюбные вояки. Мы отвечали пулей на пулю и учтивостью на учтивость.

Прошли через несколько пожарищ, где меж остовами домов валялись окоченелые трупы. То ли из-за поддержки со стороны России, то ли из-за вторжения Великобритании, но Афганистан, похоже, погрузился в мутное состояние гражданской войны. Появились так называемые «Спектры»[28] – воины под белыми стягами, и никто не заметил, когда от некоторых деревень начали оставаться лишь пепелища и почерневшие трупы. Устроившись в тени обгорелой стены, мы развели костер, по возможности пряча его под ветками, и грели консервы прямо в банках.

Пока мы по очереди выбирались на разведку, Пятница, подобно медитирующему отшельнику, смотрел куда-то вдаль. Мертвец никогда не спал. Все ночные дежурства можно было оставить ему, поэтому мы неплохо отдыхали. Как-то раз Барнаби притащил на плече горного козла с закрученными рогами. Когда я спросил, почему у того в черепе вмятина размером с кулак, капитан рассмеялся, что у них был честный поединок.

Мы упорно брели через снежные равнины с разбросанными тут и там афганскими сосенками. Я то и дело замечал на стволах старые следы от пуль и параллельные борозды от острых когтей.

– Мы тоже не понимаем, – сказал бородатый старик в паколи, предлагая нам чаю. – Все больше молодых людей называют себя моджахедами, борцами за священное дело, а вообще-то они просто грабители. Есть войска Шир-Али, но они ничем тут не управляют. Хотят построить новое государство по законам правоверного ислама, но они даже не местные. Или вот, например…

Он поднял глаза на Пятницу, который склонился над записями на полу. Мы сидели кружочком вокруг него на ковре, и мертвец выступал нашим письменным посредником в этом разговоре. Но старик глядел вовсе не на то, как Пятница пишет.

– Некоторые приводят с собой мертвецов.

– Призраки?

Но старик только покачал головой: он не знал их имени. Тогда я спросил про белые знамена, и старик кивнул.

Призраками, или «Спектрами», часто называли какую-то группировку, вроде как частное военное предприятие, которую Шир-Али втянул в военный конфликт в Афганистане. Говорят, он на это пошел от нерешительности российского императора, который ничего не сделал с тех пор, как прислал в Кабул военный совет, а Великобритания в ответ начала готовиться к наступлению. Литтон правильно предсказал, что если сейчас мобилизовать английское войско, то Россия и пальцем о палец не ударит. Однако про «Спектров» никто ничего не знал, даже имя их предводителя было покрыто тайной. Они то и дело появлялись в горячих точках по всему миру, и пока что британцы относились к ним как к обычным горным бандитам. А еще сомневались, не называет ли так себя вообще весь этот сброд.

– Мы тоже не понимаем, – повторил старик. – Когда-то здесь были империи. Эти земли сравнивали с раем. За что нам такая ужасная судьба?

Он положил руку на кожаный Коран, что покоился на подушке, выделявшейся из всей убогой домашней утвари своей роскошью, и помолился.

– Ас-саляму.

Мы, как болванчики, повторили это слово.

В голую кожу впивался холод, а под многослойными одежками струился пот. Брови заиндевели, губы высохли и потрескались. Теперь мы путешествовали днем. Единственным нашим проводником служила интуиция Барнаби. Когда я спросил, по какому принципу он выбирает дорогу, он ответил:

– У палок спрашиваю.

После чего отпустил рукоятку одной из палок и посмотрел, куда та упадет. Больше я ничего уточнять не стал.

Помимо маршрута, на откуп Барнаби пришлось оставить и выбор аулов. Мы с Красоткиным слишком привыкли к городской жизни, и по нам это было видно. Да и по-русски тут тоже никто не говорил. Мы продолжали путь, невзирая на сложные отношения между деревнями и их богатую историю. Закутанные в семь одежек детишки тыкали пальчиками в Пятницу и смеялись, а их родители снисходительно улыбались из-под тени крыш. Лица и нравы людей в этих местах тоже разительно отличались от всего, к чему я привык. Голова шла кругом. Всего-то пересечешь долину – а уже совершенно другой этнос. Когда на Барнаби внезапно наставляли ружье, он непринужденно его отводил и валил своего оппонента с ног. Пусть и голодные, но мы обходили стороной мертвых часовых, разводили костер, садились вокруг кружком, сушили носки и терли потерявшие всякую чувствительность пальцы.

Из-под снега торчали и покачивались на ветру стебли.

– Это же снотворный мак? – загляделся на сухие поросли Красоткин.

– Афганистан – главный производитель опиума. Они на этом деньги делают, – ответил Барнаби.

– Это «Спектры» засеяли? – спросил я.

– Ну, аул на что-то охранять надо, да и лекарство из него хорошее, – коротко ответил Барнаби. – И на военные нужды. На войне без болеутоляющих никуда. И как валюта сгодится. Ну и дерутся за этот мак, понятно. Препарат сильный, унести легко, обменять тоже. Я бы сказал – идеальный ресурс. Я б тоже на месте крестьян его сажал, а на месте разбойников – утаскивал.

– А чтоб ни тем, ни другим не заниматься, стал военным?

– Не, у меня просто талантов других нет, – хохотнул Барнаби. – Ну и потом легальная возможность путешествовать по всему миру. В армии любителю подраться не лучшее место. Блистательные битвы – это только часть профессии. Да и блеска-то в битвах не много осталось. Просто самый острый угол в треугольнике. А в основании нужна куча людей, как за полем боя нужна широкая мирная полоса. Я это не только в пространственном смысле. Военные больше в запасе сидят, а вот так сходить прогуляться почти не удается. Что скажешь?

Я отвернулся и продолжил молча шагать.

Когда-то люди, которых называли «горными старцами», с помощью опиума создавали у молодежи иллюзию райских садов перед тем, как сделать из них ассасинов. Чьи это были строки: «Наш Мозг – просторнее Небес»?

Расширялось, увы, только время моих измышлений, но не их суть. Так не должно быть, но в этом пути идеи мелькали в моей голове одна за другой, да так и растворялись обратно в небытии. Я думал периодически надиктовать что-нибудь Пятнице, чтобы записал, но забывал об этом прежде, чем поток мысли достигал языка.

Алексей Карамазов.

В мозгу эхом повторялось имя человека, которого я искал.

Карамазов демонстрировал в семинарии поразительные достижения. Должно быть, от природы расположенный к этой области человек. Прошел Сибирь и оттуда отправился в Афганистан. Что же он увидел? А что сейчас вижу я? Снег, сплошной снег, в котором теряются верх и низ. Даже когда небо проясняется и светит синевой, мое восприятие уже нарушено. В горах небесная голубизна становится пронзительнее, а чувство реальности, напротив, истончается. Должно быть, именно в подобном состоянии агнозии человек чаще всего прикасается к мистическому. Наш внутренний бог, вероятно, обитает в нашем внутреннем Эдеме.

Рай для мертвецов.

Мертвый Адам.

Мне вспомнилась леди, которую я встретил ночью в Хайберском проходе. Она неожиданно предупредила меня об Адаме и ушла, не удостоив вниманием мое запоздалое недоумение. Тот мужчина с ней, что представился Батлером, отвесил снобский поклон, вежливо улыбнулся и тоже растворился во тьме.

Взгляд Адали будто пронзает мир, такой холодный и безразличный, как у изваяния, что способно обращаться к душам мертвых. Супруга ли она тому пинкертонцу, любовница или коллега, я не знаю, но раз она способна ворваться в самую гущу боя, хладнокровно восседая в карете, то, во всяком случае, это неординарная персона.

Я не рассказал своим попутчикам об этой встрече. При случае только спросил про Адама.

– Адам… – задумался Барнаби. – Я слышал, что на горе в Цейлоне есть след от его ноги. Хотя в зависимости от религии кто-то считает, что это нога Шивы, а кто-то – что Будды. Ну, там – это там, а тут-то земли пресвитера Иоанна. Здесь где-то рядом был Эдем.

При слове «здесь» он обвел пространство рукой.

Пресвитер Иоанн – имя правителя легендарного христианского государства, которое, согласно европейским средневековым преданиям, располагалось на Востоке. Когда мусульмане теснили христиан в западном мире, он якобы привел большое войско на подмогу единоверцам.

– Адам… – задумчиво произнес Красоткин. – Вы о его могиле?

Разговор свернул в несколько неожиданное русло. Мне не понять, что творится на душе у человека, который при упоминании первого из людей прежде всего думает о месте его захоронения. Я тем не менее кивнул.

– Ну, – начал Красоткин, – иудеи считают, что он покоится в Хевроне, католики – что над Кальварией, но…

– Над Кальварией… Вы имеете в виду Голгофу?

– Считается, что храм Гроба Господня построен на черепе. Кровь Иисуса Христа, второго Адама, должна была омыть кости первого, потому и захоронили его череп в этом месте, а потом назвали Калварией – «Черепом».

Я не стал расточать комплименты его познаниями, и Красоткин продолжил:

– В России некоторые полагают, что могила Адама находится близ плато Гиндукуша. Хотя, конечно, это народные предания тюркских народов. Мой учитель… Николай Федоров, недавно раскопал в Москве в Румянцевском музее прелюбопытнейший документ. Апокриф на иврите «Апокалипсис Моисея», или «Книга Адама и Евы».

– И там сказано, где покоится Адам?

– Как вам известно, канонические тексты обходят этот вопрос стороной. Федоров утверждает, что в «Апокалипсисе» эти сведения содержатся, пусть и в зашифрованном виде.

– А Карамазов об этом знал?

С неожиданным даже для меня самого волнением я приблизился к русскому юноше, а Красоткин прижал руки к груди.

– Полагаю, что так. Он очень коротко общался с господином Федоровым, пока жил в Москве.

– Может, поэтому?

– Что поэтому?

– Решил построить царство.

У Красоткина округлились глаза, он дважды взмахнул длинными ресницами – и согнулся пополам от хохота. Когда смех наконец отпустил его, он, утирая слезы, сказал:

– Никогда бы не подумал, что у вас столь богатое воображение! Карамазов ищет захоронение Адама, чтобы его реанимировать, и для того проник в Гиндукуш, а в качестве чернорабочих прихватил с собой мертвецов… Право слово, просто прелесть что такое!

– И вовсе не обязательно так смеяться…

Красоткин с большим трудом вернул себе серьезное выражение лица, но, едва взглянув на меня, снова рассмеялся.

– Ох, прошу прощения! Второй раз так смеюсь за последнее время. Удивительно, что эта идея пришла в голову аж двум людям! Только умоляю, не думайте, что этот второй человек – я. Нет, ну это ж надо придумать: Алеша хочет воскресить Адама!

– А кто же тогда второй?

Красоткин перестал смеяться, выждал театральную паузу. Уловив мой взгляд, пожал плечами и ответил:

– Федоров. Даже письмо мне написал, чтобы я, если отправлюсь в Гиндукуш, внимательно смотрел по сторонам. Эта местность очень его интересует. Он большой сторонник ностратической теории о языковой макросемье.

– Макросемье?.. – как попугай повторил я, сбитый с толку очередной переменой темы.

– Знаете про языковые группы? Вы наверняка в курсе, что в санскрите много протоформ в сравнении с европейскими языками? А ностратический язык – это язык-предок еще на ступеньку выше, предок всех индоевропейских языков. Мой учитель считает, что он зарождался где-то здесь, в Гиндукуше.

Закончив свое объяснение, приосанившийся было Красоткин снова согнулся от хохота. Лично я нахожу, что люди выглядят куда нелепее, когда дважды смеются над одной и той же шуткой.

Адам и его могила. Первый человек, первые слова. Если род людской зародился в Эдеме, то и язык у всех людей поначалу был общий. Он распространился по всей земле, но раскололся, когда рухнула Вавилонская башня. Адамов язык. Тот, на котором он назвал всех животных. Эдем и могила Адама. Пламенный меч, что охраняет райский сад от живых людей. Первая смерть, первый мертвец.

Я будто сплю.

И бреду в своем окоченелом сне. Слова путались в голове, осколки разных былей сплавлялись в единый ком и врастали в горный пейзаж вокруг.

VII

И вот мы достигли конца своего пути.

Город Файзабад в провинции Бадахшан разделялся надвое рекой Кокчей. Со всех четырех сторон его естественной крепостью окружали горы, в известной степени обеспечивая ему автономность. За бадахшанскими горами опять сменился этнический состав, нам стало встречаться много таджиков, узбеков и киргизов. Это различие мы заметили даже невооруженным глазом, а переводы Пятницы только подтвердили наши догадки.

Ваханский коридор на северо-востоке Афганистана, возле Файзабада, был сложным проходом через Гиндукуш и служил одной из немногих связующих ниточек меж Афганистаном и Китаем. Красоткин сказал, что этим маршрутом пользовался буддийский монах со сложным именем (что-то вроде Сюаньцзан) и Марко Поло, но мне подумалось, что наш русский приятель опять травит байки. Необязательно вспоминать громкие имена: и так понятно, что люди тут ходят. Ландшафт вокруг крутой и суровый, так что буддизму, который здесь зародился, потребовалось несколько сот лет, чтобы распространиться на восток.

Кокча текла отсюда и сливалась с Амударьей у спящих на севере руин Ай-Ханума[29], очерчивая природную границу Афганистана. По пути Амударьи к Аральскому морю располагалось Хивинское ханство. От некогда главного в Греко-Бактрийском царстве Ай-Ханума теперь тоже остались только развалины, он заброшен и ждет, выгорая под солнцем, разве что археологов.

Жители Файзабада привыкли к мертвецам. Если они и бросали на Пятницу косые взгляды, то только потому, что в этих местах редко можно встретить юного мертвеца без серьезных увечий.

Файзабад процветал как месторождение ляпис-лазури. Синий камень, который во всем свете больше почти нигде и не сыщешь, вайдурья[30]. В его основе – лазурит. Не моно-, а поликристалл из нескольких слоев минералов. Иногда в него вкрапляется «золото дураков», пирит, и тогда к густой синеве примешивается сияние ночного неба. Им торгуют с допотопных времен, а по Западу и Востоку он разошелся, как считается, от египетских до японских древнейших династий. Его находят среди украшений мумий, и даже скрижали с десятью заповедями, что получил Моисей на горе Синай, как говорят, были инкрустированы ляпис-лазурью. А как сырье для ультрамариновой краски он ценится на вес золота.

Теперь стало понятным, как Барнаби узнал о царстве мертвецов раньше любых секретных служб: исключительно из-за удачной географии. Дабы уйти от беспорядков, которые вызвали маневры Британской и Российской империй, торговцы ляпис-лазурью отказались от сухопутных маршрутов и отправились в путь по Амударье. На этом пути оказалось и Хивинское ханство.

В Файзабаде прилавки ломились и от лазуритовой породы, и от ожерелий, колец и браслетов, которые инкрустировали обработанной ляпис-лазурью. Торговцы, сразу заприметив в нас путешественников, загалдели.

– Ага, похоже, работенка есть! – сказал Барнаби.

Раз карамазовское царство находится где-то рядом, то можно выяснить его источник дохода. Если запастись пищей и водой и не ремонтировать мертвецов, то содержать этих нетребовательных работяг почти ничего не стоит. Однако чтобы надолго осесть в одном месте, этого мало. Я подумал было про опиум, но мертвецы плохо справляются с сельским хозяйством. Будь у них несколько надсмотрщиков – это другой разговор. А вот разработка месторождений – занятие самое подходящее, копай себе и копай. Своды шахты обвалятся – ничего страшного. Затопит – ну и пусть. Раньше английские угольные шахты пользовались печальной славой из-за того, что в особо узких тоннелях работали дети, но теперь в этой отрасли мертвецы не знали себе равных. Они трудились плечом к плечу с живыми шахтерами, но могли, не поведя и бровью, спуститься туда, куда люди даже не сунутся. Британское правительство активно вербовало инженеров, которые специализировали мертвецов на прокладку и защиту подводных кабелей.

– Значит, месторождения! – подвел итог Барнаби, но Красоткин не обратил на него никакого внимания и стал вместо этого перебирать куски лазуритовой породы: ищите, мол, пожалуйста, а я пока тщательно осмотрю каждый непрозрачный синий камень на свет. В общем, всем видом показывал, что помогать нам не собирается. Он бы вообще предпочел оставить Карамазова в покое. Вслух Красоткин этого не говорил, но и не скрывался. На задании он делился всеми знаниями, которые помогли бы нашей группе выжить, но сверх необходимого молчал, а все активные действия, видимо, решил оставить нам на откуп.

Мы очень быстро разузнали про рабочих мертвецов. Их оказалось такое количество, что глаза разбегались. Похоже, неспокойные для страны времена принесли в город и новое слово техники: мертвецы то и дело попадались нам в толпе местных жителей – кто без руки, кто без ноги. В этом мире достаточно людей (не будем тыкать пальцами), которые ни в грош не ставят воображаемую линию государственной границы, но тут, судя по всему, и само это слово понимали очень смутно. Мне бросилось в глаза, что у многих прилавков стояли условно к ним привязанные потрепанные франкенштейны. Похоже, жители Файзабада надеялись, что мертвецы в случае чего их защитят, а потому и относились к ним очень дружелюбно.

– Мы опасаемся призраков! – объяснил нам самопровозглашенный «местный воротила», который сначала попытался нарваться на драку с Барнаби, а потом об этом пожалел. Этот человек притащил для нас целую гору подушек, а сам сидел прямо на жестком полу, боязливо оглядываясь на гордо распивающего чаек капитана. Изолированное расположение земель привило местным жителям определенное свободолюбие. Правители в эту эпоху менялись один за другим, но местный уклад оставался более-менее прежним. Если бы не прочные корни, их бы давно уже отсюда смыло – и скитаться этим людям без пристанища меж Афганистаном и Китаем.

– А что до человека, про которого вы спрашиваете, так он засел глубже в горах!

Не понадобилось даже описывать внешние приметы Карамазова, достаточно оказалось спросить про «чудаковатого одержимого русского» и чтобы Барнаби хрустнул кулаками, да положить сверху несколько фунтов – и человек выдал его с потрохами. Только по имени этот незадачливый воротила, кажется, Алексея не знал. Похоже, Карамазов не скрывался, да и чужак в этих краях все равно привлекает взгляд. То есть в местной толпе может затеряться много кто, но только не европеец. Похоже, его единственная защита – та черепашья скорость, с которой тут разносится информация. Но Карамазов, кажется, и об этом подумал.

– Вот только он уже пару месяцев не объявлялся. Его посредник пропал. То ли скончался, то ли сбежал. А где сам он – я того точно не знаю. Его видели в одном старом месторождении в горах, но он, насколько я знаю, постоянно переходит с места на место. Всегда приносит камни высшей пробы, поэтому быстро разбогател, но странное дело: вроде он специально копает, а ляпис-лазурь ему как будто не нужна при этом. А когда про него последний раз слышали, он якобы строил какие-то дома.

Воротила потер свежий синяк на щеке, принял трубку кальяна, которую дружелюбно протянул ему Барнаби, втянул немного дыма и выпустил колечко.

– Понятно, где такие оседают: у источников. Он хочет основать мертвое царство и перестроить заново мир, – спокойно сказал Барнаби со своего почетного места. Красоткин на это безосновательное заключение сделал удивленное лицо и понимающе кивнул.

– Надо же, какие бывают сумасбродные рассуждения, – согласился он как бы про себя. – Да, некоторые предпочитают искать истину без логики. Ей-богу, здравый рассудок покинул этот мир…

Красоткин глумился, но, похоже, смехотворный вывод Барнаби совпал либо с его собственными догадками, либо с какими-то его секретными сведениями. Вероятно, юноша надеялся, что мы потеряем много времени, обыскивая притоки, но ему не стоило недооценивать звериное чутье Барнаби.

Итак, мы поднимались вверх по Кокче.

Это наш последний переход. Человек, который решил пересоздать мир, несомненно, отправится к истоку реки. Догадка ничем не обоснованная, но чем дальше, тем правдоподобней она мне казалась. В конце концов, все реки проистекают из Эдема. Учитель Карамазова, Федоров, отстаивал теорию о том, что райские сады располагались в горах Памира. Теория очень мифологичная, не спорю. Но, как и поразительные в своей точности инстинкты Барнаби, рассуждения нашего оппонента весьма оторваны от реальности.

Мы раздобыли скромную лодочку, снова оказались на воде и по очереди садились на весла.

Люди населяют даже самые таинственные края. Как бы ни противилась природа, но кто-нибудь все равно ее освоит. И ведь человек не растет сам собою из земли, а значит, откуда-то должны были прийти первые поселенцы, но зачем?

Разбросанные вдоль реки домики все редели, а русло становилось все у́же.

Нас приютили в лачужке, которую иначе как «заброшенной» язык назвать не поворачивался. Зато внутри – неожиданная роскошь, а на ковер перед нами выставили баранину, черствый хлеб и чуть подслащенный чай. Сморщенное создание неопределенного пола распростерлось на прямоугольной подстилке, вознесло молитвы в Мекку и начало азан:

– Аллаху Акбар, Ашхаду аль-ля иляха илля Ллах, Ашхаду анна Мухаммадан Расулю-Ллах[31]…

Закончив арабский напев, человек снова повернулся к нам и обратился уже по-узбекски. Мусульманские молитвы обычно читаются по-арабски, потому что слова Бога не подлежат переводу. Суры Корана непереводимы, поэтому Пятница, который автоматически записывает на английском все, что слышит, в определенном смысле еретик.

– Вы хотите знать про адитов? – доливая чай, спросил старик недовольным тоном, словно намекая, что он устал от объяснений.

– У вас так принято называть мертвецов? – спросил я, вспоминая слухи, которые Барнаби собрал в Хиве. Но старик не удостоил меня ответом.

– Вы погибнете, – многозначительно продолжил он. – Я знаю, что вы не станете меня слушать. Но его помощник уже умер. Он проплыл лицом вниз по реке.

Вести о гибели посредника разочаровали меня своей простотой.

– Адиты – еретики древности. Они возгордились своей властью, прогневили Аллаха и погибли под песками, – сказал старик.

– Народ гигантов, правильно?

Но старик снова сделал вид, что не слышит меня:

– И все же кое-кому удалось спастись от кары Господней. Кого-то не было тогда на родине, и проклятое адитово племя пришло в наши земли, они откопали корни земли, стали шахтерами. Проклятье повторялось много раз. Потому что люди прокляты. Адиты навлекли на них проклятье.

Я бессмысленно кивал, а Красоткин вдруг вклинился как ни в чем не бывало:

– Получается, к вам уже кто-то наведывался?

Если Карамазов затаился в старом месторождении, то ничего удивительного.

– В том месте бывают люди, – загадочно усмехнулся старик. – В прошлую войну, уж лет сорок тому назад, там поселилась одна компания. Их привел чужак. Выдающийся муж. Наверное, больше восьми футов[32] роста. И тогда мы поверили в адитов. Воистину, воистину прекрасный… – затрепетал старик, – царь мертвецов.

Мы скользили во тьму.

Поднимались по течению Леты, отделяющей мир живых от царства мертвых.

– «И земля та покрыта тьмой, и никто не может узреть, что под ее покровом, и никто не смеет войти под него. Кто рядом живет, те говорят, что слышат порою человечью речь, да ржание лошадей, да петушиный клич, а потому ведают, что во тьме той живут люди, но что за люди – того не знают», – по памяти процитировал Барнаби, и Красоткин тут же отозвался:

– «Путешествия сэра Джона Мандевиля»?

Сэр Джон Мандевиль – путешественник XIV века, который оставил письменное свидетельство о государстве пресвитера Иоанна. В свое время записки о его странствиях пользовались исключительной популярностью, но в библиотеку Пятницы эта книга все же не попала. Красоткин объявил, что в описаниях Востока у него сплошь выдумки. Сэр Мандевиль повыдергивал куски из путевых заметок других путешественников, состряпав правдоподобную повесть. В такого рода книгах чем дальше от родины автора, тем больше можно встретить небылиц вроде безголового народа или людей с песьими головами. Человеку свойственно выдумывать. Он мнит себя пупом мира и огораживается стенами, которые защищают от воображаемых призраков. А Барнаби процитировал пассаж, относящийся к Афганистану.

Мы продолжили путь по реке, которую нам указал старик. В этих краях уже сложно было понять, где основное русло, а где приток. Снег холмиками покрывал покосившиеся лачуги на берегу. Мы плыли вверх под прогнившими бревнами мостов во все сужающиеся зазоры меж скал. Голодные, продрогшие, мы ломали жесткие лепешки на мелкие сухари.

Красоткин, который, казалось, отдался в объятья холода, вдруг привстал и беззвучно указал на вершину утеса.

Там стоял мертвый дозорный с копьем. Завидев нас, он вскинул голову и поднял оружие. Копье пролетело по параболе, чиркнуло по борту лодки, но прошло мимо. Мертвец, кажется, на сем удовлетворился и продолжил наблюдение. Мы, уплывая все дальше, молча провожали глазами его покачивающуюся фигурку.

Периодически летящие в нашу сторону копья стали путеводной нитью к карамазовскому царству. Постепенно их становилось больше, а порой нам приходилось и уворачиваться. Мертвецы всегда целятся точно, поэтому не верится, что они хотели нас просто запугать. Завидев лодку, разбросанные по участку мертвецы как будто что-то вспоминали и механически метали копья. Однако после этого застывали и только покачивались. Пополнять арсенал они, вероятно, уходили по ночам.

Какая слабая оборона. Вроде чувствуется, что Карамазов хочет защититься, а вроде ему и все равно. Как будто он выставил стражей для галочки. Но перед кем ему отчитываться? Дозорные атаковали мало того что с дальней дистанции, так еще и всего один раз, поэтому наверняка я утверждать не решался, но на вид они казались мне мертвецами новой модели. Копья вели нас. Каждое нападение подтверждало наш маршрут. Карамазов давал понять, что не против гостей.

Мы гребли день и ночь, разбившись на смены.

И вот на самом горизонте вдруг показался насквозь прогнивший причал. Река на повороте намыла небольшую отмель, и вверх по склону поднималась похороненная под снегом лестница с низкими ступенями. Там распахивал свой зев грот, украшенный барельефами в греческом стиле, и мертвецы, подобно уставшим изгнанникам, выстроились, чтобы встретить нас. Среди них затесались и женщины, и даже совсем маленькие дети, и они меня ужасно поразили. Маленькие их тела, помимо живости, утратили и всякое подобие детскости, на лицах застыло полное бесстрастие. Эти дети стояли навытяжку неотличимо от взрослых.

Из-за вялых движений они напоминали изможденных долгими скитаниями погорельцев – побитых жизнью, едва волокущих ноги. Эффект зловещей долины был столь силен, что казалось, будто мертвецы глумятся над жизнью, которая их предательски оставила. Я видел, что все они относятся к новому типу.

Когда нос нашего судна ткнулся в берег, какая-то невидимая сила заставила мертвецов расступиться и открыть нам дорогу. Из грота вышел высокий худой человек. Одет он был в тонкий подрясник, на груди голубой – возможно, лазуритовый – крест, подвешенный на джутовой веревке.

Когда расстояние между нами сократилось, Красоткин встал, лодка покачнулась, и я вцепился в борт. Мужчина в подряснике покачал пальцем, мертвецы покрепче тут же ступили в ледяную воду, ухватили лодку за корму и подвели ее к полуразрушенному причалу.

– Коля! – окликнул Карамазов Красоткина.

– Алеша! – отозвался тот.

Мы прибыли в карамазовское царство.

Карамазов с тусклой лампой в руках вел нас за собой вверх по лестнице, выбитой прямо в скале.

– Обычно мне не нужен свет, – тихо сказал Карамазов и беззвучно, точно привидение, завернул за угол. Единственный живой среди мертвецов ни капли не удивился нашему появлению. Тихо и чрезвычайно обходительно он отворил дверь на лестничной площадке. За ней оказалась комната с вырубленными наружу окнами. В стене был камин. Интересно, как они решили проблему вытяжки? Простая мебель, целая гора книг и связки записей. Мне показалось, что вся обстановка напоминает монастырскую келью, даже на стенах остались светлые пятна, как будто от снятых икон. В нишах-полках поблескивали голубизной прожилки лазурита. Половину комнаты занимал стол с шестью стульями.

– Может, тут и в самом деле когда-то была келья. Царство пресвитера Иоанна – оплот христианской веры, – молвил Карамазов, хранивший все это время молчание, и жестом пригласил нас сесть.

– Ватсон. Джон Ватсон.

– Алексей Карамазов.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Его кристальный взгляд проник мне в самую душу. В нем не горело фанатическое пламя. Щеки впали, но он не выглядел сильно изможденным. Меня встретил тихий, сдержанный взгляд ученого монаха.

– Я рад, что вы успели, – прошелестел Карамазов, ни к кому конкретно не обращаясь, и тут раздался громоподобный стук в дверь.

– Прошу, – пригласил Алексей, и на пороге появился мертвец. Неуклюже занял один из свободных стульев – по-видимому, свое обычное место. Нас он не замечал, просто смотрел в окно. Тусклые лучи зимнего солнца падали на его бледное, без единой кровинки лицо. Я отметил, что он тоже мертвец нового типа.

– Это мой брат, Дмитрий Карамазов.

Я метнул взгляд на Красоткина. Кто там меня заверял, что Дмитрий жив? Но тот и бровью не повел, только сказал:

– Очень рад застать вас в добром здравии.

– Взаимно, – слишком уж спокойно улыбнулся Алексей. – Раз вы здесь, значит, Третье отделение все же решилось.

– Федоров тоже считает, что это чересчур. Он с самого начала был против. И все время взывает к разуму…

– Ну довольно, – оборвал Алексей эту тему с важностью профессора, разговаривающего со своим студентом, и на его лице вновь появилась улыбка.

Я неожиданно понял, что все вопросы, которые я так хотел задать этому человеку, тают. Возникло ощущение, будто меня всего лишь пригласили принять участие в разыгрывающейся сцене. И я как бы со стороны услышал собственный голос:

– Вы говорите про Мертвое царство?

– Да, – закрыл глаза Алексей. Он сделал жест, призывая меня продолжить мысль. Но я не знал, как задать свои вопросы так, чтобы они не прозвучали по-идиотски.

– Британская империя чрезвычайно обеспокоена сложившейся ситуацией. Позвольте спросить, в чем ваша цель?

– В том, чтобы поговорить с вами.

– Почему же тогда не связались с дипломатами, как полагается?

– Ах, если бы это было возможно… Но мой рассказ непрост. Рассказать словами мало. Мне нужно правильное время, правильное место и правильный слушатель. Благодарю, что нашли в себе силы посетить мою скромную обитель. Что ж, откуда мне начать?..

– Это вы омертвили Дмитрия?

– Омертвил… – эхом отозвался Алексей, глядя брату в лицо. – Я дезертировал и увел за собой мертвецов новой модели. Это была часть моего замысла. Но еще я избавился, насколько хватило моей власти, от большей части технической документации… А вы? – обратился он к Красоткину. Тот кивнул:

– Учитель устроил, чтобы к московским «Записям» приняли все необходимые меры. Таким образом, на государственном уровне вопрос временно решен. На переговорах с адептами Звездной Мудрости у нас пока остались рычаги. Экспансионистов очень сложно остановить. Они чересчур внушаемы. Но мы нашли предателя. Вы были правы…

Алексей взмахнул пальцем, и Красоткин, вспомнив, что мы тоже здесь, умолк.

Однако Алексей с тихим нетерпением ждал, что же еще скажет его юный друг.

– Судя по всему, копию передали японскому правительству. Мы слишком расслабились, не принимая всерьез их совсем молодое государство. Скорее всего, это дело рук посла по фамилии Эномото.

– Тут уж мы бессильны, – спокойно кивнул Алексей и задумчиво обернулся ко мне. – Я пока не могу ответить на ваш вопрос.

А, так он помнит, как я, рассердившись, что нас совершенно вычеркнули из непонятного разговора, спросил про мертвеца Дмитрия.

Загадочно улыбнувшись, Алексей добавил:

– Завтра я вам все подробно объясню.

– Терпеть не могу скучную болтовню. Пойдемте уже! – вклинился Барнаби, который давно заскучал. Красоткин бросил на него взгляд, полный укоризны, но Алексей жестом осадил его.

– Да, разговор и в самом деле непростой. Даже ума не приложу, откуда следует начинать. Возможно, от сотворения мира или Адама. Но пожалуй, правильнее всего будет начать с Того Самого.

VIII

«То Самое».

То, что приняло жизнь в конце прошлого столетия.

Существо, очнувшееся в лаборатории Ингольштадта, так и не получило имени.

Все называют его «Тем Самым» Чудовищем Франкенштейна. А со временем имя его создателя перешло к созданиям.

Породивший его одинокий гений, Виктор Франкенштейн, сам испугался собственного творения и сбежал, и Чудовище, облачившись в первые попавшиеся одежды, отправилось скитаться. Оно обучилось речи и письму и обнаружило в карманах пальто, которое захватило с собой, исследовательские записи с подписью Франкенштейна.

Воспылав гневом к породившему без спросу и безответственно покинувшему его создателю, То Самое устремилось по следам Виктора. И потребовало у своего создателя супругу. Поначалу тот согласился, но в последний миг передумал и презрел свое творение.

Чудовище всего-то и хотело, что вести тихую жизнь с супругой где-то вдали от людских глаз, но теперь решило отомстить Виктору, убило его невесту и исчезло. Беглец и охотник поменялись местами, в своей погоне они обогнули всю Евразию и устремились к Северному полюсу.

В этих морозных широтах Виктора обнаружил на льдине и спас полярный исследователь Роберт Уолтон, которому обессилевший Франкенштейн и рассказал в подробностях свою историю, перед тем как испустить дух. То Самое проникло на корабль, увидело его бездыханное тело, постигло, что мир его угаснет вместе с несовершенным создателем, и отправилось на пронизывающий север, дабы самому предать себя огню.

Власти Баварии реквизировали все материалы из лаборатории Ингольштадта, и они стали достоянием будущих некроинженеров. Записи получили название «Собрание Франкенштейна».

Эту сказку печатают даже в детских учебниках.

– Все началось с Того Самого? – сбитый с толку, переспросил я. В моей голове грохнула еще одна дверь, ведущая из мира писательских фантазий в реальный.

– Вам не кажется странным? – тихо спросил Алексей. – Те чудовища, которых знаем мы с вами, сильно отличаются от Того, которое создал Франкенштейн. В публикациях типа вашего «Стрэнд Мэгэзин» его всегда изображают отвратительной тварью, но в записях Мэри Шелли он описан пусть и внушающим ужас, но чрезвычайно разумным. Настолько, что его можно назвать джентльменом. Но главное отличие современных мертвецов от Того Самого Чудовища в том, что оно обладало даром речи.

Я попробовал возразить Алексею, который явно не проводил границы между художественным вымыслом и реальностью:

– Исследователи считают, что письма Роберта Уолтона к сестре, которые якобы опубликовала Мэри Шелли, – ее собственная подделка. В корабельных записях, которые он оставил, нет ни слова о разумном и говорящем чудовище. И про Виктора говорят, что он был весьма изысканным и аккуратным человеком. Эту «историю» включили в учебники, поскольку она хорошо иллюстрирует широкому обществу, что из себя представляют мертвецы. Вам, должно быть, известно, что Мэри Шелли написала свой роман на съемной вилле в гостях у лорда Байрона? Это всего лишь литературная обработка. То Самое – такой же мертвец, как и все остальные.

– Они существуют, – спокойно ответил Алексей.

– Что именно?

– Записи Роберта Уолтона. И там есть свидетельство и о разуме, и о речи мертвеца. Мэри Шелли присочинила от себя разве что отталкивающую внешность Того и характер Виктора.

– Наверняка подделка, – рефлекторно отрезал я.

– Возможно, – тут же уступил Алексей. Но неожиданно Барнаби понимающе кивнул и встал на его сторону.

– А мне это давно покоя не давало. А оно вот, значит, все-таки как. Отец Мэри Шелли – Уильям Годвин. Он побудил Мальтуса написать «Опыт закона о народонаселении», это был первый звоночек зарождающейся моды на антиобщественный анархизм. Он, наверное, из шайки Морриса и Маркса. Не в том смысле, что он был такой же политик, который по случаю кропает статейки. А в том, что если знаешь, как читать, – все сразу становится ясно.

Красоткин, стоявший чуть в стороне, тоже кивнул.

То Самое появилось на свет около сотни лет назад.

Около тридцати лет назад наладили массовый выпуск чудовищ.

Первое серьезное применение мертвецов на войне произошло двадцать лет назад.

Старик, которого мы повстречали на пути вверх по течению Кокчи, утверждал, что «лет сорок назад» в эти земли пришли мертвецы под предводительством какого-то мужа высокой стати.

Вице-король Литтон рассказал, что «двадцать лет назад» какие-то люди попытались построить царство мертвецов в Трансильвании.

А как… это возможно?

Проклятый Прометей, безумный гений и изобретатель мертвецов – Виктор Франкенштейн. Проклятый Адам – То Самое. Таинственная Адали предупреждала, чтобы я остерегался Адама.

Проследив за круговоротом мыслей, отразившихся на моем лице, Алексей вновь нарушил молчание:

– Вы, должно быть, понимаете, что вся современная некроинженерия строится на наследии «Собрания Франкенштейна». Виктор работал в Ингольштадте, а невесту своему чудовищу на девять десятых создал на Оркнейских островах в Великобритании. Записи, которые сохранились в двух лабораториях, и называют «Собранием Франкенштейна». Семьдесят лет тщательного изучения дали побег в виде современной нам науки о мертвецах. Но даже почти сотню лет спустя, несмотря на подробнейший анализ, мы даже не приблизились к уровню Того Самого. Давайте исходить из пресуппозиции, что он существовал. Но почему же нам не удается повторить успех первой попытки? У меня есть на этот счет очень простое предположение.

Барнаби картинно щелкнул пальцами:

– Записки, которые То Самое нашло в кармане пальто!

Алексей развел руками, будто приглашая меня присоединиться к ним в их мире фантазий. Что ж, я сглотнул и решил принять правила игры.

– Эти записи утрачены. То Самое исчезло на Северном полюсе. Его останки не обнаружены.

Карамазова якобы отправили в Сибирь. Но что, если на самом деле это только прикрытие для истинной миссии?..

Алексей прищурился.

– На каторжных поселениях в Сибири содержат в том числе политических заключенных. Эти люди не могут вернуться к обычной жизни, а чем лучше они образованны, тем больше беспорядков могут учинить. Между тем невозделанные земли за Уралом требуют самого простого труда. Это пустая трата чужого таланта: заключенные подобны пропадающим без дела инструментам. Как лезвия, которые настолько остры, что ими сложно орудовать. А Дмитрия обвинили несправедливо, и к тому же не по политическим мотивам.

– Вы обнаружили записи?

Но Алексей не подтвердил и не опроверг мою догадку:

– Условия, при которых появилось на свет в Ингольштадте То Самое, очень сложны. Баварские власти тоже получили не все протоколы из той лаборатории. Кстати, вам это не кажется странным? Я допускаю, что Виктор Франкенштейн – исключительный гений, но в одиночку создать искру жизни? Вы представляете, сколько еще исследователей всю эту сотню лет бьется над проблемой чудовищ? Это превышает любые границы гениальности.

– У него были ассистенты?

– Одновременно с ним в Ингольштадте действовал мистический орден под началом Адама Вейсгаупта. Сейчас их называют иллюминатами. Они хотят усовершенствовать и облагородить человечество. Орден расформировали одновременно с рождением Того Самого. Восстановлением их утраченных и рассеянных архивов долгие годы занимался мой учитель Николай Федоров.

Алексей посмотрел мимо меня на Дмитрия. В тишине, окутавшей комнату, Алексей почти по слогам проговорил:

– В водах Северного Ледовитого океана, на земле Санникова, я обнаружил только пальто вместе с содержимым карманов.

– Так вы и скрыться здесь решили потому, что…

Карамазов продолжил за меня:

– Я иду по стопам Того. Это одна из причин.

Он огляделся по сторонам и глубоко вздохнул:

– И мои собственные исследования тоже наконец подходят к завершению.

Николай Федоров. Год рождения неизвестен.

Библиотекарь при Румянцевском музее. Человек исключительной эрудиции, способный наизусть пересказать множество книг. Бежит от материальных благ, полностью отдал себя мышлению. Живет по строгому распорядку, мало спит, скромно питается, охотно делится своими знаниями с окружающими. Учитель Алексея Карамазова. И Николая Красоткина. Пользуется уважением всех российских философов, к нему за советом стремится беспрерывный поток страждущих, но совсем не горд.

Его идеи велики. Нет, даже больше: необъятны. Странные эти русские, стремятся получить совет от такого человека…

Алексей увел нас в другое помещение, по всей видимости – в бывшую трапезную, и в центре ее на накрытом скатертью столе стоял семирожковый подсвечник, самовар, от которого валил пар, блины из пшеничной муки, черный хлеб, соленые огурцы, ветчина и горшочек с медом.

Мы проговорили всю ночь. За простой снедью, то и дело подливая друг другу чай.

Я внимательно слушал вздорные идеи этого заблудшего ума.

По мысли материалистического мистика Федорова, есть два вида материализма. Первый подчинен невежественной силе и главенствующее значение придает физическому миру. Второй подчиняет себе также природу и разум. Его всеобщая вещность распространяется даже на секреты души.

Он писал об экспериментальном формировании искусственного климата на Аральском море по проекту Василия Каразина. Об идеях восстановления Адамова языка. О воскресении всех предков. И в том числе разрабатывал идею создания ноосферы.

Если во время Последнего суда воскреснут все мертвые, то есть все когда-либо жившие и те, кто еще только родится и умрет в будущем, то должен существовать и научный способ добиться сходного результата – это также идея Федорова. Всеобщее воскресение наступит тогда, когда поднимутся усопшие. И не просто восстанут их тела, но вернутся все воспоминания. Без этого, как настаивает Федоров, таинство воскресения невозможно. Впрочем, логика верующего идет от обратного: как раз постольку, поскольку существует таинство воскресения, мертвые не могут не восстать. И если существует научный способ вернуть покойного в том виде, каким он был при жизни, то и оснований отречься от веры не останется.

От тела отлетает дух. Души воспаряют в небеса. Но если собрать их, не упуская ни крупицы, то все павшие воскреснут. Не как призраки прошлого в памяти, но как самые настоящие и осязаемые люди. Если это подтвердится экспериментально, станет явным и спасение рода человеческого. А раз человечеству обещано спасение, то «не могут не подтвердиться» и соответствующие законы природы. Таковы основы учения Федорова. Он говорит о душах, переполняющих мир. Душах всех, кто уже родился и еще родится. Души человечества, возносящиеся во Вселенную, составляют ноосферу и несут спасение мира.

Нет абсолютно ничего удивительного в том, что человек, полный подобных идей, заинтересовался мертвецами. Само их появление стало для Федорова высшей отрадой, но одновременно привело в замешательство. Разве можно сказать, что мертвецы с искусственно внедренными душами «воскресли»? Каков баланс между воскресением и прежней жизнью индивида? Библиотекарь продолжил тайно пополнять свою коллекцию.

Он стал по крупицам собирать данные из Ингольштадта и Оркнейских островов, потом перешел к баварским иллюминатам. Проследил их историю до масонства, оттуда до розенкрейцеров, катаров и древних мистерий. До «Книги Адама». До Адамова языка, от которого произошли названия всех вещей на свете.

В истории Того Самого не хватало одной шестеренки – записей Виктора. И вот по указу Федорова один из его юных почитателей отправляется в Сибирь, устремляется к полюсу. Путешествие Алексея затянулось. Но его результатом стали мертвецы нового типа, порожденные той же технологией, что и То Самое, – новые лжевоскрешенные.

К несчастью, или, скорее, неизбежным образом эти знания привлекли внимание соответствующих властей. Появляется целый отряд новой модели мертвецов: с более совершенным механизмом распознания своих и чужих, более естественным контролем тела – и более сильным эффектом зловещей долины. Алексей попытался сокрыть новую технологию, которая породила не совершенное воскресение, а лишь еще больший обман. Операция по сокрытию была долгой и неспешной. Всех мертвецов нового типа отправили на фронт, а оставшихся в тылу чиновников отрезали от данных. Вписали в техническую документацию немного лжи, заменили сведения о пропорциях препаратов. Кружок Федорова провернул маленький незаметный саботаж.

Что-то им удалось, что-то – не очень. Когда на свет появляется новая технология, человек уже не волен ее остановить. Наука оттого и наука, что при одинаковых исходных условиях любой человек может прийти к одному и тому же результату, и истина не станет менее истинной, кому бы в голову она ни пришла. Пусть в несовершенном виде, но технология утекла. Даже если на время удается скрыть ключевые компоненты, рано или поздно их восстановят. И врата ада распахнутся снова.

Никто не может остановить развитие технологий. А особенно в наш безбожный научный век. Их тайная попытка с самого начала была способна лишь ненадолго затормозить неизбежное. Они нашли записи, подделали историю, сокрыли истину во лжи. Встали на пути у второго рождения технологии.

«Чтобы поговорить с вами».

Так мне сказал Алексей.

Спровоцировать инцидент. Чтобы косвенным путем рассказать о технологии, которую нельзя предавать огласке. Они больше не могут сдерживать утечку собственными силами. Я понял, что я лишь мотылек, который прилетел на огонь. К столь изощренным методам эти люди были вынуждены прибегнуть лишь по одной причине. Они не могли передать свои сведения даже по самым секретным официальным каналам, оставалось только вверить их в руки агента, то есть отдельного человека.

Третье отделение, или по меньшей мере его часть, задумало смуту против российского императора. Вероятно, государство смирилось, что контроль над мертвецами утрачен.

Свет лампы в темном зале выхватывал лица Карамазова и Красоткина. С одной стороны – человек, предавший российскую армию. С другой – человек, решившийся предать империю. Друзья. И Федоров, грезящий о перевороте в обществе и спасении человечества.

Всю ночь мы проговорили в этой сумрачной пещере.

О монархии, абсолютизме, богословии, науке, теории эволюции, древних обрядах, рождении человечества, будущем мертвецов. О мире. О путешествии по стопам Того.

Алексей прибыл в эти земли не только для того, чтобы поселиться с мертвецами, но также чтобы узнать о поселении сорокалетней давности и в поисках свидетельств в пользу ностратической языковой теории. Я не увидел между этими двумя причинами связи, поэтому Алексей пояснил:

– Моему учителю пришло в голову, что для описания человеческой души годится только один язык. Подобно тому, как слово Аллаха допустимо читать лишь по-арабски. Пока не получится его описать, о воскресении и думать нечего.

– Так вы говорите, что прошлое поселение основало То Самое?

– Доказательств нет. Только слухи, – покачал головой Алексей. – Сказка о рудокопе, который хотел откопать Эдем, а в итоге погиб.

Алексей, сохраняя невозмутимейшее спокойствие, спросил:

– Как думаете, смерть появилась как инструмент эволюции?

Передо мной сидел человек, который жил с подобными мрачными мыслями.

Теорию эволюции выдвинули в нашем веке Герберт Спенсер и Альфред Уоллес, и она порождает множество вопросов. Виды постоянно меняются, а выживают только прошедшие естественный отбор. Изменения накапливаются, и в результате меняется все живое. Вопрос, применим ли этот принцип к человеку, в настоящий момент подлежит крайне оживленному обсуждению.

– На каком-то из этапов в процессе эволюции стало ясно, что смерть отдельных индивидов благоприятна для вида в целом.

Я осторожно ответил:

– Эволюция – не самая универсальная в своем применении гипотеза. В конце концов, белизна костей объясняется не выгодой для выживания вида, а побочным эффектом их крепости. Белизна – следствие прочности зубной эмали.

Смерть не характерная черта человека. Некоторые говорят, что смертность – одно из определяющих свойств жизни. То, что не может умереть, не может считаться живым. Так же, как и мертвецы – это всего лишь физические объекты.

– В таком случае полагаете ли вы, что и душа возникла в ходе эволюции?

– Вероятно, – неопределенно ответил я. В науке прочно укоренилось убеждение, что душа свойственна только человеку. Подтверждением тому служит существование мертвецов. Сложно оспорить тот факт, что человечеству до сих пор удавалось использовать в этой технологии лишь трупы людей потому, что только у человека есть душа. Можно, конечно, возразить, что технология пока несовершенна, но это неубедительный довод, свидетельствующий лишь о нежелании признать поражение. Даже радикальный приверженец теории, за свою жаркую защитную полемику получивший прозвище Бульдог эволюции, Гексли, перед лицом этих доводов прекращал кричать и размахивать руками.

– Вы полагаете, когда речь идет о всеобщем воскресении предков, на самом деле подразумевается полный упадок человечества?

Карамазов тихо рассмеялся. Если смерть родилась из эволюционной необходимости, то воскресить мертвых будет значить воспротивиться эволюции. Но этого требует рожденная эволюцией же душа. Я запутался в собственных противоречивых мыслях. Душа порождена эволюцией, чтобы победить саму себя. Как гигантский механизм, созданный ради того, чтобы себя уничтожить. Будто критическая точка мироздания, при которой два механизма обратились друг против друга. Вот откуда взялся нигилизм Алексея Карамазова.

Верно, он стремился к высшей форме человечества, осиянной светом Господа, к ноосфере, которую предложил Федоров, но в процессе наткнулся на мир, сотворенный злым демиургом и обреченный на самоуничтожение.

По вселенским меркам наш век меняется так стремительно…

Мы продолжили разговор.

– Я рад, что нам удалось поговорить, – не обращая внимания на похрапывания Барнаби, протянул мне побелевшую и истончившуюся руку Алексей, когда на горизонте забрезжил рассвет.

– Коля, дальше сам решай, как поступишь.

Красоткин почему-то отвернулся и не ответил.

– Наше тело – наше дело, – заметил ему Алексей.

– До завтра. – Я пожелал спокойной ночи, Алексей попрощался в ответ и покинул покои, в которые нас проводил. Красоткин пристально посмотрел ему вслед, но я в тот момент не придал этому никакого значения.

Мы решили заняться мертвецами Алексея Карамазова, когда солнце поднимется повыше.

IX

– Алексей! Алексей Карамазов! – разносился отчаянный крик.

Краем сознания я понимал: похоже, крик мой.

По комнате витал приторный аромат, а Алексей утопал в кресле залы, в которую привел нас вчера. Он смотрел в потолок с широко распахнутым ртом. От его головы тянулись провода к Внедрителю Духа неподалеку.

– Алексей Карамазов! – кричал я.

Перед моими глазами развертывалось невозможное, немыслимое! В ответ сидящий Карамазов медленно открыл глаза. Они уставились в загробную жизнь. Несвежесть убивает гармонию материи. Я понял, что почувствовал Карамазов, когда от праведного старца Зосимы после смерти пошел тлетворный душок. Изрезанное глубокими морщинами лицо плавно и рассеянно повернулось ко мне, взгляд его на секунду сфокусировался, но затем снова уплыл.

– Пятница! Портативный Внедритель! – рефлекторно приказал я и сразу понял, что это все равно ничего не даст.

– Бесполезно, – коротко прокомментировал появившийся в дверном проеме Красоткин. Барнаби, который до этого выломал дверь в залу, спокойно огляделся и подошел к столу, на котором бессильно лежала рука Карамазова. Там стоял длинный тонкий ящичек с локоть длиной. Барнаби легко открыл его, и на свет показалась музыкальная шкатулка с металлическим гребнем. Рядом с ней на столе лежал с оборванной веревкой синий крест, разломанный пополам. Когда крышка поднялась, остатки завода в пружине передали энергию на цилиндр, и выступы на нем, точно последний вздох умирающего, зацепились о зубья гребня. Мне показалось, что крест, разломанный на две L, едва заметно дрогнул. Барнаби принюхался, а затем фыркнул:

– Опиум, что ли? На отравление не похоже.

Барнаби, пнув кончиком сапога провод Внедрителя Духа, похожего на какой-то чудовищный самовар, обернулся к стоящему в проеме с холодной улыбкой русскому юноше:

– Ты знал?

Красоткин пожал плечами.

– Знал! – надавил Барнаби.

– Таков предписанный порядок, – по-православному перекрестился Красоткин. – Мои обязательства по отношению к вам исполнены.

У меня по спине пробежал холодок. Еще вчера вечером – нет, еще сегодня утром мы вели оживленную дискуссию, а теперь мой собеседник мертв и умирает. Вопрос «Зачем?» поднялся по моему горлу, но, минуя язык, добрался до мозга и взорвался там. Старший брат Карамазова, Дмитрий, стал мертвецом. Я думал, Алексей взбунтовался потому, что увидел, как из его брата сделали мертвеца, но Красоткин опроверг эту идею, а Алексей ушел от ответа. Наш русский попутчик сказал, что Дмитрий жив… Нет, не то. Мне даже не потребовалось обращаться к протоколам Пятницы. Он сказал не так.

«Дмитрий не умер».

То, что мертвецы не мертвы, – это не простая игра слов. В моей голове раскрылся и с грохотом упал на пол замок. Три закона Франкенштейна.

1. Запрещено создавать мертвецов, которые не будут отличаться от живых.

2. Запрещено создавать мертвецов, превосходящих своими способностями живых.

3. Запрещено внедрять псевдодуховную эссенцию живым.

– Внедрять псевдодуховную эссенцию живым запрещено, – проговорил я вслух третий закон, но Красоткин не обратил на меня ни малейшего внимания.

Вот каким секретом Третье отделение собственной канцелярии российского императора было вынуждено поделиться со своим извечным врагом, Аппаратом Уолсингема. Секретом технологии, которую Федоров и сотоварищи попытались сокрыть, но не смогли. Эту историю им пришлось поведать вот таким обходным путем. Мертвецы нового типа. Бездна отчаяния Алексея Карамазова.

– Это… – не вполне владея собой, сказал я, и Красоткин рьяно кивнул и продолжил за меня:

– Это и есть таинство, которое открыли «Глобал Энтрейнмент».

Тот самый движок для новых моделей, о котором профессор Сьюард услышал от коллеги из Копенгагена.

Вопиющее нарушение третьего закона Франкенштейна, принятого на международном уровне. Такие сведения нельзя передавать ни по официальным, ни по неофициальным каналам. Создания, порожденные закостенелой бюрократией и неуемными амбициями исследователей. Бесстрастный голос Красоткина продолжил:

– Первые эксперименты провели на преступниках, отправленных на каторгу в Сибирь. Проверяли, возможно ли сохранить разум при прижизненном омерщвлении. Нет, не по тем «Записям», которые обнаружил Алеша. Это просто естественное развитие технологии. Уверен, в вашей стране предпринимаются похожие попытки. Но «Записи», разумеется, значительно ускорили процесс.

Эксперименты по созданию мертвецов, вероятно, проводятся в эту секунду в подпольных лабораториях по всему миру. Ужасные слухи не умолкают.

– Теперь уже невозможно установить, кто, что и когда узнал. Живые люди с внедренными некрограммами начали распространятся как мертвецы нового типа уже давно. Может, отдел разработок опьянел от успехов, а может, кто-то дал добро по собственной инициативе – этого мы, боюсь, уже никогда не узнаем. Алеша вернул человечеству «Записи», а потом узнал о «мертвецах» нового типа и взялся расследовать. Дмитрия он обнаружил… по несчастливой случайности.

Живым людям внедряли псевдодуховную эссенцию. Карамазов обнаружил, что на каторге в Сибири его старшему брату внедрили в душу смерть. Он собственными руками приблизил этот научный переворот, обнаружив «Записи Виктора», недостающую часть «Собрания». Красоткин сказал, что Дмитрий не умер. Ведь он и теперь, омертвев, не вполне настоящий мертвец, а… умертвие.

– Несчастливая случайность?! – подступил я к Красоткину, хватая его за грудки, но тот лишь холодно ответил:

– Все, что когда-либо может произойти, однажды произойдет.

Не чувствуя силы в руках, я отпустил юношу. Покончивший с собой… впрочем, применимо ли это выражение к тому, кто внедрил себе псевдодуховную эссенцию и вписал смерть в собственный мозг? Словом, Карамазов не проявлял никакого интереса к окружающей действительности. И хотя вещественное подтверждение реальности произошедшего находилось у меня перед глазами, с моих губ все равно сорвалось наиглупейшее:

– Но как он вообще смог записать…

– Опиум и гипнотическая музыка? – предположил Барнаби, щелкая одним из зубчиков шкатулки, и Красоткин кивнул. Так же, как повтор размеренных действий иногда вызывает галлюцинации, правильно подобранная мелодия погружает человека в состояние, схожее со сном. Сознание погружается в транс. От комбинации монотонной мелодии и наркотика оно полностью мутится. Я покосился на шприц и ампулу, скатившиеся со стола. Как юный ассасин, Карамазов погрузил себя в райские сады внутри собственного сознания, а с помощью псевдодуховной эссенции навсегда запер себя там. Код на перфокарте навеки замкнул его в искусственном аду.

Барнаби впервые за все наше путешествие улыбнулся Красоткину:

– Так вы хотите, чтоб мы за вами разгребли?

– Признаться, мне немного жаль. – Наконец и на лице юноши появилось сложное выражение, и Барнаби нарочито громко фыркнул.

– Напишешь отчет, что дело улажено, а в качестве доказательств прихватишь с собой в Петербург отряд мертвецов. У вас и это заранее продумано, да? Как на легальных основаниях ввести верные только вам войска в столицу. И с поддержкой мертвых солдат поменять власть… Хотя нет, сотни для этого маловато. Значит, будете учинять террористическую революцию? Свергать закостеневшую императорскую канцелярию? Дай-ка подумать, как… Ну точно, запихнете в мертвых ребят взрывчатку! Последняя надежда Алексея Карамазова – забрать с собой комиссию, которая придет посмотреть на «доказательства»?

Красоткин пожал было плечами, но затем кивнул.

Умертвия…

Мне вдруг вспомнился тот, кого я вскрыл в Хайберском проходе, и у меня перехватило дыхание. Руки налились свинцом и задрожали.

Получается, я… собственными руками убил мертвеца… нет, человека, которому его живое будущее переписали на смерть.

Так наше путешествие и завершилось.

Красоткин захотел омыть Карамазова и отправил нас к берегу. Мертвецы показались мне более неуклюжими, чем вчера, но это, возможно, просто игры воображения. Впрочем, я заметил, что вокруг мертвых детей валялись плоды, а они даже не пытались их собрать.

– Ну, как поступим? – спросил Барнаби. Нет бы оставить в покое потерянно бродящих по причалу мертвецов, оставшихся без хозяина, но он то ставил им подножку, то чуть подталкивал плечом, то подхватывал вялых мертвых детей и строил им рожи.

– Прекрати, – одернул его я.

На что Барнаби ответил только:

– Да жалко мне их что-то.

Я ему не завидовал. Красоткин собирался задержаться здесь на время, чтобы разобрать материалы, которые оставил после себя Карамазов. Алексей не прекращал исследования все то время, пока ждал друга, который объявит ему смертный приговор, и шпионов вражеского государства, которые унесут с собой его тайну. Не знаю, стоит ли мне преклониться перед его упорством? Русский агент признался, что с трудом убедил его пожить еще немного, хотя бы до того, как наглядно покажет нам процесс. Когда я спросил Красоткина, почему же он тогда не стал активно мешать нам, скармливая дезинформацию, он холодно ответил:

– Потому что не в этом суть дружбы.

Красоткин предложил нам совершенно безумный маршрут, но все же, я вынужден признать, ни разу не солгал. Вероятно, этим исчерпывалось то сопротивление, которое он мог нам оказать.

Мне казалось, я имею право взглянуть на материалы, которые оставил Карамазов, но решил, что пусть Красоткин сам решает, как поступить. Музыкальную шкатулку Барнаби разломал, и на мгновение в глазах Николая промелькнула благодарность. Капитан, в свою очередь, сделал вид, что не заметил, как я растоптал шприц и ампулу на полу.

– То Самое, – процедил вояка, и я кивнул.

Сорок лет назад сюда явился царь мертвецов. «Первый сотворенный». Первородный Адам. А ведь сорок лет назад как раз бушевала Первая англо-афганская война. Случайность ли, что он под прикрытием столкновений поселил здесь мертвецов? Может, и тогда сюда отправляли агентов расследовать дело о мертвом королевстве?

– Как думаешь, он еще жив? – спросил я, и Барнаби по-детски склонил голову набок.

– Ну, срок службы у мертвецов вроде не такой долгий?

– Говорят, обычно они держатся около двадцати лет, но многое, конечно, зависит от эксплуатации. Никто пока не знает, сколько отпущено мертвецу, который бродит сам по себе. Скорее всего, он должен постепенно разложиться и прервать функционирование, но Чудовище – особенное. Я даже представить себе не могу, что с ним будет.

– Значит, придется еще немного его допросить!

Пожав плечами, Барнаби весело посмотрел в небо, наползающее на голые скалы. Он не сомневался, что в бумагах Карамазова и про То Самое что-нибудь написано. Весьма маловероятно. Алексей знал, что мы придем, а потому наверняка избавился от всего, что не должно попасть в чужие руки.

Барнаби легким движением что-то мне кинул.

– Держи, это тебе.

Я с безразличным видом поймал сверток, но затем украдкой тряхнул саднящей от импульса рукой. Внутри свертка оказались обломки лазуритового креста Карамазова. Синий камень с бесчисленной россыпью звездных блесток казался прозрачным по краям.

Карамазов с товарищами все силы бросили на то, чтобы технология записи некрограмм в мозг живого человека не увидела свет. Они собрали здесь большую часть всех мертвецов нового типа, но, как мы уже убедились в Бомбее и Хайберском проходе, на свободе осталось достаточно отдельных особей. Да еще и японская копия «Записей Виктора»…

– Эномото… Видал я его в Москве.

– Что ж сразу-то не сказал?

– Он со мной пробовал поговорить по-французски. Я сделал вид, что не понимаю, ответил что-то вроде: «У вас чудесный русский». И, мол, как жаль, что со времен Вавилонской башни наши языки разделены.

У меня осталось так много вопросов. Что делать с тайной о новых мертвецах, куда подевалось То Самое? И проект ноосферы Федорова вызывал у меня смутные подозрения. Потом «Пинкертон» явно что-то пронюхал о японских записях. В чем секрет души и почему эксперимент не удается воспроизвести даже с материалами Виктора? Возможно ли, что «Собранию Франкенштейна» не хватает еще каких-то значимых частей?

У Красоткина на уме теперь одна революция да свержение царя, ему все это больше не интересно. Карамазов, бросившись в объятья записанной в его мозг смерти, оставил нам все свои заботы. Молился ли он о чем-нибудь в свои последние мгновенья?

Ас-саляму алейкум.

– Ну что, возьмемся? – спросил Барнаби, разминая плечи. Как бы я поступил, если бы не увидел смерть Карамазова собственными глазами, а лишь услышал о ней из чужих уст? Должно быть, записал эту любопытную историю, отправил рапорт – да на этом бы дело и кончилось. Узнав правду, я принял бы мертвецов новой модели, как приходится принимать всякий технологический прорыв. По крайней мере, Карамазов думал, что будет так. Он чувствовал, что должен омертветь на моих глазах.

Он погиб, чтобы мы не могли отвести глаза от неприглядной реальности… Впрочем, это во мне говорит высокомерие. Такое же, которое заставляет меня задаваться вопросом, мог ли я все это предотвратить. В схеме, которую начертил Федоров с мятежниками из Третьего отделения, мы не более чем случайные дурачки-прохожие. Их план пришел бы в движение и без нашего участия, мы никак не изменили бы участь обреченного. Мы всего лишь зрители.

Глупо… как глупо! Я не собираюсь уважать Карамазова… не собираюсь уважать Алешу за его выбор. У меня нет на это права. По той же причине, по которой я не могу ему сочувствовать.

Что ж, мне в любом случае надо составить отчет.

– Да попроще ко всему относись! – потянулся капитан, а в ответ на мой уничижительный взгляд только широко, как будто он небо собрался проглотить, зевнул.

– Вечно тебе все по колено. Да тут весь мир может полететь в тартарары! Ты хоть представляешь, что будет, если эта технология разойдется, и живых начнут переписывать на каждом шагу? Да черт-те что начнется!

– Спокойно! – снова зевнул Барнаби. – Все равно всем умирать.

Часть вторая

«Нарушитель запрета задает такие вопросы, на которые сам не хочет отвечать».

Сэр Фрэнсис Уолсингем

I

В воздухе витал запах влажной почвы.

Мы ехали по городу Токио, кишащему иероглифами. Буквы из какого-то безумного числа пересечений кичились своим непостижимым для моего ума смыслом, и я чувствовал себя слегка захмелевшим. Мне казалось, что иероглифов даже больше, чем вещей, которые они могли бы обозначать.

30 июня 1879 года. Мы с Пятницей тряслись в двухместной рикше вдоль канала. Шаткую повозку на двух колесах тащил низенький живой человечек, и, сколько бы рикш мы ни встречали на своем пути, ни в одну из них не впрягали мертвецов. В Японии едва улеглись гражданские войны, и теперь она уверенно двигалась курсом «богатая страна, сильная армия», но мертвецов себе тут мог позволить далеко не каждый. Правда, азиаты со своими почти детскими и совершенно невыразительными лицами и так напоминали мне франкенов.

Возрожденная Японская империя сделала первый шаг на пути к современному государству всего с десяток лет назад. На юге вспыхнула революция, которая свергла прежнюю власть, и на смену эпохе Эдо пришла Мэйдзи. Великие державы вскрыли замкнувшуюся в себе на долгих два с половиной века страну, как устрицу.

Франция поддержала сёгунат Токугава, Великобритания – революционеров, обе стороны ввезли достаточно мертвецов, чтобы раздуть гражданскую войну, но все это осталось в прошлом. Британский дипломат Гарри Паркс сообщил, что даже беспорядки в Сацуме, вспыхнувшие два года назад, успешно подавлены.

– В последнее время даже не страшно гулять по городу безоружным, – улыбнулся он, хвастаясь старым шрамом, который, по его уверению, ему когда-то оставил самурай. И с тревогой добавил: – Только берегитесь мертвых подрывников.

– «Спектры»? – спросил я, и Паркс кивнул.

– Министра внутренних дел Окубо Тосимити взорвали только в прошлом году. Верховные чины правительства встревожены.

– А Шир-Али в Кабуле еще не поймали? – Я вспомнил о ходе войны в Афганистане, но Паркс только покачал головой.

– Неважно, что Шир-Али сам о себе думает. Он пешка. Нам все еще неясно, кто стоит за этими террористами.

На краю сознания мелькнуло словосочетание «Крымские призраки», но перед Парксом я сохранил полное самообладание и ни словом о них не обмолвился.

Мы сели в рикшу у британского посольства в Итибантё, минули ворота Хандзо и отправились кружным путем вдоль канала у южной части императорского дворца. С утоптанной грунтовой дороги взвивалась пыль, но, в сравнении с Лондоном, тут было чисто и спокойно. Порой я замечал совершенно не пугливых на вид птичек – вот уж диво для столицы. С того самого мига, как я ступил на землю Иокогамы[33], у меня сложилось впечатление, что Япония – тихая и мирная страна, и до сих пор оно не изменилось. Тут будто вечно царит безмятежный полдень английского провинциального городка.

В императорском дворце, проплывающем от нас по левую руку, мне отчетливо не хватало очертаний сторожевой башни. Я предположил, что ее разрушили во время беспорядков, но мне сказали, что ее там нет уже лет двести. Когда два века истории вот так помещаются в одно предложение, это только лишний раз демонстрирует чудаковатость страны. Как это возможно, чтобы государство символизировал замок – безголовый гигант!

Жители и быт показались мне куда безыскусней и спокойней, чем в колониальной Индии. Домики как в Средней Азии: маленькие, деревянные, мебели почти нет, обитатели стелют себе постель на матах, только тут они даже сидят на полу и едят с низких столиков. Полуголые детишки кубарем выкатываются на улицу, а когда я украдкой заглянул вглубь одного дома, то увидел женщину, которая мылась в большой бадье. Она даже не попыталась прикрыть свою нагую грудь и посмотрела на меня с таинственной улыбкой. И такое зрелище – возле императорского дворца, а всего в двух-трех кварталах от него начиналась старая Япония.

Глядя, как нежный ветерок колышет ветви ив у дороги, я откинулся на спинку своего тряского сиденья. Тряска – неизменный атрибут быстрого путешествия. Я вспоминал, сколько уже трясусь в дороге, и в голове не укладывалось, что я преодолел добрую треть земного шара. Мы покинули Бомбей, пробрались сквозь архипелаг к югу от Малакки и через Шанхай приплыли в Иокогаму. Пусть я не видел столько, сколько члены экспедиции на «Бигле», но все равно узнал, как светятся недвижные воды Индийского океана, да и чего я только не повидал. Фантастическое море осталось позади, и мы вступили в бурлящие, в противовес имени, воды Тихого океана. Барнаби по дороге сбросил за борт шестерых. Но такие мелочи уже перестали меня тревожить.

До Иокогамы нас донесло крошечное судно, и вот мы наконец высадились на берег. Молодая страна, распахнув двери иностранцам, пока даже не достроила в своей прихожей достаточно мощный порт, чтобы принимать большие суда. Из Иокогамы до станции Симбаси[34] мы добрались по железной дороге. По всей стране, помимо этого огрызка, проложено железнодорожное сообщение между Осакой и Кобэ, Осакой и Киото, да, собственно, и все. И даже на этих мизерных и, в сущности, бесполезных участках поезда постоянно опаздывали, а железнодорожным компаниям приходилось следить, чтобы не разворовали рельсы, – воистину время в Японии течет неспешно.

В кварталах при императорском дворце в глаза не могли не броситься новые постройки из кирпича, и город из-за их рыжего цвета казался тем более игрушечным. Центр Токио – такой же квадратный, как иероглифы. Мне подумалось, что, если взглянуть на него с воздуха, он будет похож на огромный красный знак. Рикша, прокладывая себе дорогу сквозь влажный воздух, миновал ворота Сакурада и завернул влево за воротами Хибия. Затем – вправо от ворот Бабасаки, налево прямо перед мостом Кадзибаси, и мы оказались прямо у здания столичного полицейского управления при министерстве внутренних дел.

Пятница, все это время дотошно записывавший наш маршрут в тетрадь у себя на коленях, наконец ее закрыл.

– Что ты творишь?! – возопил я в одном из кабинетов. В ответ на меня кисло посмотрел не кто иной, как Барнаби в японской одежке. Впрочем, одетым его назвать язык не поворачивался: подол и рукава кимоно были так коротки, что едва прикрывали его массивную тушу, а вокруг бедер буквой Т обвивалась белая тряпка, которую местные называли «фундоси». Вид, прямо скажем, экстравагантный.

– Сливаюсь с населением, – нимало не смущаясь, ответил мой напарник, и меня так и подмывало закричать, что он среди них как белая ворона.

Я бросил взгляд на офицера в европейской форме, который терпеливо сидел в углу зала с истинно японским достоинством на бесстрастном лице. Мое смятение давно перешло границы раздражения, и мне оставалось лишь обессиленно спросить:

– Неужели тебе не стыдно щеголять в таком наряде?

– Так не в исподнем же, – гордо расправил плечи Барнаби. Он лично настоял на том, чтобы старьевщик подобрал ему наряд рабочего, но тот, очевидно, над ним посмеялся. То есть да, в порту нам попадались работяги в подобном облачении, но ведь с первого взгляда на городских жителей ясно, что его надули. Я помассировал виски и глубоко вздохнул.

– Что ж… Главное, что тебе нравится… И как прошла разведка?

– Да никак: меня сразу арестовали! – отчего-то горделиво раздувая ноздри и еще больше расправляя плечи, ответил капитан.

Почему-то я не удивлен. Когда великан шести футов роста средь бела дня без стыда и стеснения щеголяет своим практически обнаженным крупом на главных улицах города, его, разумеется, быстро арестуют за оскорбление общественной морали. В Токио в последнее время стало больше иностранцев, но в подобном наряде европеец в толпе не затеряется.

– Ничего подобного! Меня как раз почти не замечали, – гордо возразил мой приятель, но, полагаю, прохожие просто стыдливо отводили от него взгляды. Я проникся сочувствием к японским полисменам, которые не знали, как сладить с этим диким зверем в одиночку, и были вынуждены просить о помощи британское посольство. У меня закралось подозрение, что путешествие по России, описанное Барнаби в книге, проходило схожим образом.

Дверь за моей спиной тихо открылась, и сопровождающий офицер рьяно щелкнул каблуками, отдавая честь и тем самым выдавая личность визитера. Тот замер в дверях, вероятно пораженный зрелищем, что предстало его глазам. Я обернулся и увидел, как маленький бородатый мужчина переводит взгляд с меня на Барнаби и обратно. Наконец он выбрал своим собеседником меня и протянул руку. Предсказуемо.

– Кавадзи Тосиёси. Начальник полицейского управления.

– Ватсон. Джон Ватсон. Прошу прощения за беспокойство, которое причинил вам мой коллега. К сожалению, это издержки нашего тайного поручения.

Пожалуй, я сболтнул лишнего, но обычной дипломатией подобные инциденты не заглаживаются. Кавадзи едва взглянул на мою перфокарту, даже не стал пропускать ее через считыватель и, не улыбаясь, сразу же вернул.

– Мне поручено оказывать сотрудникам Аппарата Франкенштейна всяческое содействие. Вы можете забрать своего человека.

Я заглянул в протокол Пятницы, чтобы удостовериться, что правильно понял ответ офицера, а Барнаби за моей спиной недовольно пробурчал, что ему непонятно, «какого черта этот тип командует», но тут уж мои комментарии излишни. Кавадзи Тосиёси, начальник полиции. Насколько я понимаю, этот человек принял самое деятельное участие в формировании японских правоохранительных структур. Во время Сацумского восстания он отчаянно сражался с повстанцами на горе Табарудзака. Он сформировал в своей бригаде отряд живых солдат, вооруженных японскими саблями, который назвали «Баттотай». В ходе сражения они ворвались в ряды мертвецов и уничтожили их, и этот эпизод приняли во внимание даже британские стратеги.

– Вы ничего не видели, – пригрозил Кавадзи, обращаясь к Барнаби, пока я подписывал документы о его освобождении, и тот отвернулся и всплеснул руками.

Вы спросите, откуда взялись «сотрудники Аппарата Франкенштейна», они же – исследовательская группа Литтона? Этот статус нам присвоили после нескольких месяцев переговоров, когда мы вернулись в Бомбей из Афганистана. Положим, решение я подсмотрел у Красоткина, но, в отличие от него, мы в самом деле прошли все необходимые процедуры.

На бумаге цель нашего визита – проверить достоверность сведений о количестве мертвецов, которыми располагает Японская империя, и лишь горстка людей знала, что это подлог. На самом деле мы, конечно, прибыли замять дело с «Записями Виктора».

Я уверен, что и М, и вице-король индийский Литтон прекрасно понимают, что в отчете я кое о чем умолчал. Но никаких санкций за это пока не последовало.

Я передал суть расплывчато: «Велика вероятность, что документация по технологии производства мертвых солдат новой модели из Российской империи утекла в Японию». Мы с Барнаби рассудили, что не стоит впутывать большие организации в дело, где на кону потенциально стоит снятие разграничения между живыми и мертвецами.

В итоге пришлось повозиться с документами и убить в Бомбее немало времени, но и по сей день я считаю, что сделал правильный выбор. Не говоря о том, что мне бы духу не хватило писать в отчете басни, что легендарное Чудовище якобы до сих пор бродит по нашей грешной земле… Даже если Ван Хельсинг со Сьюардом тогда, в Трансильвании, имели дело именно с ним, и именно он увел за собой Крымских призраков, и он же стоит теперь за новыми «Спектрами». Подобные темы не для телеграфа. А я не могу знать, заметили ли в Уолсингеме наш обман, и думать теперь об этом тоже ни к чему.

Как можно догадаться по названию «исследовательская группа Литтона», формально мы перешли в подчинение к индийскому вице-королю.

– Похоже, вам пока лучше держаться подальше от командования в метрополии! – рассмеялся Литтон, выкладывая на стол приказ и доверенность. – Разрешаю действовать по своему усмотрению!

Так я понял, что и Литтон что-то недоговаривает, но какие решения и переговоры стояли за окончательным утверждением нашего назначения, я в конечном счете и не узнал.

Начальство номинально сменилось, но штат остался прежним. В состав исследовательской группы Литтона вошли мы с Пятницей и Барнаби в придачу – два человека и одно тело. Группка крошечная, но к чему раскрывать секреты лишним людям?

Оставив полицейское управление у Кадзибаси позади, наша группа отправилась к Симбаси, а по дороге я попытался снова расспросить:

– И что же ты узнал?

Я решил, что на такое расстояние транспорт можно не нанимать. Но Барнаби приковывал взгляды всех прохожих, и они тут же прибавляли шагу, а я поразился своей недальновидности. И этот великан еще считает, что слился с пейзажем. Может, ему стоит разок мозги проветрить? Если еще есть что проветривать, конечно.

– Дети рассказали мне страшилки про мертвецов, – невозмутимо ответил он.

Я чуть не спросил, зачем он вообще сунулся расспрашивать детей, – в фольклористы решил податься? – но вовремя взял себя в руки. Понятно, у Барнаби слишком много свободного времени. Достаточно, чтобы пойти учить язык к местным детишкам.

– Говорят, у тюрьмы возле Кадзибаси бродит говорящее привидение. Правда, своими глазами его никто не видел.

– Говорящий мертвец?.. А как они поняли, что он неживой?

– Я-то откуда знаю? Дети болтают. Говорю ж, я собирался узнать подробнее.

– «Записи»?..

– Возможно.

В «Записях Виктора» рассказывается о создании Того Самого, первого Чудовища, которое мыслит как человек, имеет дар речи и способно к познанию. Неужели японские инженеры продвинулись в расшифровке настолько, что уже и говорящих мертвецов производить научились? Я не верю, что ученым этого молодого государства по силам то, с чем не справилась Россия. Скорее уж Барнаби, которому больше нечем заняться в этой с виду спокойной глуши, сам придумал эти детские россказни.

Мы шли по методически разбитым на квадраты кварталам, пересекая их по мостам. Токио – город на воде. Рыбаки закидывали со своих утлых суденышек сети, блестела чешуя отчаянно бьющихся рыбешек. Этот город, даром что столица империи, пока не окунулся в стремительный индустриальный поток. Вспоминая вонь Темзы, я вдохнул полной грудью местный воздух и почувствовал в нем дыхание моря. Внезапно постройки расступились, и я увидел впереди вокзал Симбаси. В центре площади – небольшой терминал в форме буквы H, так же плохо вписывающийся в токийский пейзаж, как и мы, гайдзины[35]. За вокзалом начиналась бухта. В сторону моря смотрели императорские сады Хамарикю. На территории размером с небольшой парк, окруженной рвом, посреди рощицы стояли бок о бок восточного вида беседка и домик в европейском стиле.

Так называемый Энрёкан в Хамарикю был официальной резиденцией для видных гостей государства и по совместительству – приемной министерства иностранных дел с тех пор, как его старое здание погибло при поджоге. Звучит несолидно, но, с другой стороны, возможно, молодому государству с острым недостатком финансирования приходится экономить. Впрочем, вспоминая квартал резидентов в Иокогаме, очень может статься, что иностранцев японцы хотят по возможности от себя отделить.

Мы прошли через похожие на въезд в конюшню ворота, которые охраняли мертвые солдаты в причудливых, похожих на маскарадный костюм кожаных доспехах, свернули на гравиевую дорожку и вышли прямо к Энрёкану. На первый взгляд – величественный особняк в западном духе, но с такой мешаниной разных элементов, что определить его архитектурный стиль я бы не взялся. Стражи отдали нам честь, и от их движений просто-таки разило стандартным Московским движком. Мы махнули им в ответ и прошли в холл. Нетрудно догадаться, что в стране, прошедшей через военный конфликт подобного рода, мертвецы работают как на британских, так и на русских и французских системах. Чувствовалось в этом своего рода очарование, как будто я попал на выставку старых моделей. Из зала за обводными коридорами, соединенными лестницами, доносился стук бильярдных шаров: должно быть, кому-то из свиты местных обитателей нечем заняться. Это здание возвели для приема почетных гостей, но не приставили к нему даже достойной охраны. Весьма беспечно, раз в стране орудуют террористические организации, правда, Паркс предупредил, что местные охранники – мастера следить за объектом, не привлекая его внимания.

Вот уже месяц прошел с тех пор, как мы вступили в переговоры с правительством Мэйдзи, и наша миссия в целом подходила к концу. Мы конфиденциально побеседовали с высшими чиновниками и затребовали уничтожить секретные документы, которые господин Эномото вывез из Москвы. Согласен, совершенно безыскусная лобовая атака, но что нам оставалось? Мы бросаемся в глаза, ничего здесь не знаем – сложно вести расследование в подобных условиях. Паркс не похож на человека, способного на тонкую политическую игру, тайны я бы ему тоже не доверил. Да и саму исследовательскую группу Литтона создали исключительно для прямых переговоров.

К счастью или несчастью, но не похоже, что японскому правительству стало известно содержание «Записей Виктора», поэтому они все время апеллировали к заковыристым бюрократическим процедурам, и мы чувствовали, что переговоры не просто затягиваются, а ходят по кругу. Влияния министров хватило, чтобы заполучить записи, но чиновники, насколько я понимаю, не могли открыто это признать.

Наконец мы убедили правительство Мэйдзи уничтожить предмет спора, но финальным аргументом, склонившим чашу весов, стали, разумеется, не устрашающие мускулы Барнаби, а английская армия за нашей спиной, экономическое и финансовое превосходство Великобритании и мощнейшая коммуникационная сеть.

«Документы уничтожены», – сухо значилось в письме на адрес посольства, и на этом наша миссия… не завершилась.

Японские политики, разумеется, не идиоты, и они понимали, что такой отписки мало. Когда мы поднялись по лестнице и открыли дверь в кабинет, там нас уже ждали двое джентльменов.

Завидев нас с Пятницей и еще одного человека, один из них тут же поднялся: это был министр иностранных дел Тэрасима Мунэнори. Весь этот месяц мы вели переговоры именно через него. У Тэрасимы, как я понимаю, техническая специальность, но еще до революции он попал в английский плен во время столкновения Великобритании с Сацумским княжеством и наш язык тоже знает. Он живо интересовался телеграфом еще со времен старого правительства и провел его в Сацуму – словом, прогрессивный человек. Способный, между прочим, лишь сдержанно улыбнуться при виде перевязанных ягодиц и туфель Барнаби. К слову, стоящий рядом второй мужчина на мгновение смешался, но наконец и он выдавил улыбку, вышел вперед и представился:

– Ямадзава Сэйго. Весьма обязан Британской империи со времен Русско-турецкой войны.

Я недоуменно вскинул брови, и новый знакомый пояснил:

– Когда я жил во Франции, меня направили военным представителем в армию Российской империи, и я собственными глазами видел взятие Плевны.

– Но ведь британские войска только планировали выступить к Плевне, а на самом деле не принимали участия в этом бою! – разыграл недоумение я.

Ямадзава сразу пошел на попятный:

– Если вам так угодно.

Тэрасима предложил нам присесть и сам занял одно из кресел, а Ямадзава встал навытяжку у него за спиной. Мы подождали, пока Пятница разложит бумаги, подготовит чернила и перо, и вот четыре человека и один труп приготовились к переговорам. Тэрасима обвел комнату тяжелым взглядом. Дискуссия началась:

– Я так понимаю, что в предыдущих обсуждениях мы с вами достигли консенсуса по основным вопросам. Мы со своей стороны обязуемся уничтожить украденные документы, а в качестве ответной услуги британское правительство гарантирует нам эксклюзивный доступ к новейшим некротехнологиям. Японское правительство отбросит новшество, «грозящее философской гуманности»: человечество к нему пока не готово; а вместо этого примет полезные изобретения, которые позволят нам еще дальше продвинуться согласно государственному курсу «богатая страна, сильная армия». Моих полномочий хватило, чтобы распорядиться об уничтожении документов, что и было осуществлено. Вам придется поверить моему честному слову.

«Так документы-то не у вас в распоряжении», – эти слова, наверное, отчетливо читались на наших лицах. Возможно, Тэрасима что-то пытался сказать нам между строк, но разница культур и жестов осложняла понимание тонких смыслов через недомолвки и искажения.

– Пока не приведете Эномото, не поверим, – прямо заявил Барнаби, на что Тэрасима только спокойно и немного грустно улыбнулся.

– Мне бесконечно стыдно признаваться в своем бессилии, но Эномото – человек старого правительства, мы, к сожалению, мало можем на него повлиять. В свете недавних волнений и террористических атак не хотелось бы обострять отношения внутри кабинета министров по пустякам.

Мне, человеку, в сущности, непричастному, совершенно не улыбалось вникать во все эти тягомотные детали, но положение Японии в последний десяток лет и правда очень запуталось. Княжество Сацума составляло ядро революционных сил и получило большое влияние в новом правительстве, но недавнее восстание там показало, что не все довольны текущим положением вещей. Даже чужаку ясно, что, когда земляки выходят воевать с мертвецами из собственной родни, это оставляет внутри правительства глубокую трещину. А Эномото и вовсе в последние годы гражданской войны сражался в рядах людей, которые на дальних рубежах Японии, на северном острове Хоккайдо, встали намертво в крепости Горёкаку, намереваясь создать новое государство. Такого человека лучше не провоцировать лишний раз, чтобы не пошел строить очередное княжество мертвецов где-нибудь в японской глубинке.

– Но ведь вы же назначили встречу не затем, чтобы с таким запозданием сообщить нам эту подробность? – спросил я, и Тэрасима кивнул.

– «Осато Кемистри», – коротко ответил он и, уже не скрываясь за приличиями, отвернулся. – «Осато Кемистри» – это акционерное общество, родоначальник всех некроинженерных разработок старого правительства. Они производят и совершенствуют японских мертвецов… Можете считать, что это своего рода лаборатория для частных военных предприятий. Наиболее вероятно, что все документы, которые Эномото вывез из Российской империи и не отдал правительству, спрятаны там. Министерство внутренних дел также пытается вести расследование, но там очень серьезная охрана. Революция уже прошла, поэтому силой ворваться на предприятие невозможно.

Тэрасима говорил предельно четко и спокойно, и я ломал голову, что из его речи сказано в шутку, а что – всерьез. Ямадзава подхватил:

– Все это, разумеется, чистой воды спекуляции, но если вдруг какие-то неизвестные и не подчиняющиеся нам европейцы похитят злополучные документы, то в силу действия неравных договоренностей это дело перейдет в юрисдикцию английского консульства, а не японского правительства. К тому же де-юре наши власти не признают наличия на территории государства означенных документов, следовательно, и кражи никакой быть не могло.

Барнаби фыркнул:

– Так вы же приказали «Осато» избавиться от бумаг?

Ямадзава бросил быстрый взгляд в сторону:

– Ну разумеется, мы отправили им официальный запрос, но вдруг, хотя это совершенно невозможно, он по каким-то неведомым причинам затерялся среди бумаг? Если бы вдруг так оказалось, что корпорация «Осато» не поддерживает правительственный курс, то подобное письмо могло бы послужить им предупреждением о готовящемся нападении. Но конечно же, правительство контролирует все производство на территории страны и обязано защищать свои предприятия, поэтому совершенно невозможно, чтобы директива до них не дошла.

– Да, звучит логично, – предельно серьезно ответил Барнаби, явно обрадованный тем, что в кои-то веки можно будет хорошенько разгуляться.

Короче говоря, японское правительство предоставило возвращать документы нам самим. Ведь невозможно же украсть «уже уничтоженное», а закон по недоразумению составлен таким образом, что мы хотя и подчиняемся японскому правопорядку, но все же подсудны исключительно британскому консульству, и японские власти при всем желании будут вынуждены передать подозреваемых – то есть нас – англичанам, а сторонники старого правительства, даже если планировали с помощью нового оружия вернуть прежний режим, не смогут выдвинуть официального обвинения новой власти, и останется им только горевать о собственном бессилии.

Тэрасима снова взглянул на меня:

– Нижайше прошу прощения, что ничем не могу помочь.

– Что вы, я все прекрасно понимаю.

– Но все же чрезвычайно жаль отпускать вас с пустыми руками. В Японии наступило прекрасное время года. Позвольте представить вам человека, который покажет вам лучшие места для прогулок.

Ямадзава Сэйго вышел вперед и поклонился, придерживая висящую на поясе саблю.

II

Воздухом в элегантном лобби «Осато Кемистри» было невозможно дышать из-за крови и нечистот.

По стенам стекали свежие багряные дорожки, а на мраморном полу, выложенном в шахматный узор, валялось три выпотрошенных трупа. Дальше внутри холла в огнях газовых рожков можно было разглядеть двух сторожевых мертвецов, но не похоже, чтобы они обращали на нас внимание: просто стояли на месте, покачиваясь.

В луже крови по центру коридора возвышался боевой Барнаби. Он покачал головой и мыском сапога перевернул один из трупов на спину. Глаза, распахнутые в удивлении, уставились в потолок. Из полураскрытого рта вылилась алая струйка крови. Это труп живого человека. Мне вдруг вспомнилась очевидная истина, что погибают ведь и люди, а не только мертвецы. Я достаточно тел повидал в своем путешествии, но в подавляющем большинстве – уничтоженных франкенов. Поразительно, насколько сильнее меня потрясли останки живого человека, чем все эти воскрешения и прочая мистика.

– Это что? – рассеянно спросил мой напарник. Лезвия сабель в руках у стражников, охранявших проход, были забрызганы кровью. Вокруг тел убитых кровавые отпечатки следов запечатлели ход боя, точно схему танца. Дорожки следов вели к мертвым охранникам.

– Чего вы не поделили? – спросил Барнаби.

Мертвецы ему, разумеется, не ответили.

Мы раздобыли фальшивые документы, представляющие нас как ведущих специалистов из «Уэйкфилд Кемистри», но подготовка потеряла всякий смысл, как только мы открыли парадные двери корпорации «Осато». Потому что трагедия уже случилась. Пока мы стояли, совершенно ошарашенные, Барнаби бесцеремонно прошел дальше по коридору. Мы переглянулись и последовали за ним.

– Ну, как поступим? – спросил моих инструкций капитан, что с ним случалось нечасто. Похоже, признал за мной право выбирать курс действий, раз уж разгребать потом всю кашу тоже мне. То есть рассудил, что эту ситуацию нельзя разрешить грубой силой, просто спустив с цепи внутреннего зверя.

– Это ваши? – спросил я, но Ямадзава покачал головой, показывая, что он удивлен не меньше. Я уж было подумал, что японцы проявили знаменитое радушие, стараясь заблаговременно устранить все возможные препятствия на нашем пути, но, очевидно, ошибся.

– У министерства иностранных дел нет боевого подразделения, – признался Ямадзава.

Может быть. Но это не отменяет того факта, что сами чиновники поголовно ветераны гражданской войны, потому неважно, что им не подчиняются военные. Я так понял, что нас хотят сделать пешками во внутренней борьбе за власть, но вместе с тем меня не покидало ощущение, что японцы издеваются. Нас заманивают в очевидную ловушку, настолько очевидную, что в ней даже не чувствуется коварства. Зачем так открыто демонстрировать свои намерения? Это вызов или загадка? Или не столько загадка, сколько ребус? Может, в кровавых следах зашифровано послание? Впрочем, я слишком увлекся мыслительной гимнастикой: в конце концов, я стою над настоящими трупами.

В Великобритании я бы действовал совсем иначе. Совершенно очевидно, что операция провалена и стоит начать все сначала, но при текущих обстоятельствах в нашем распоряжении не так много средств. Мы в любом случае будем привлекать внимание, как рыбешка, выброшенная на берег, и остается нам то же, что и рыбе: отчаянно биться.

– Что ж, примем приглашение…

Барнаби не стал дожидаться, когда я договорю, и широким шагом пошел вглубь коридора. Мертвецы обратили к нему свои расфокусированные взгляды.

Ямадзава обнажил саблю.

Я оставил Ямадзаву прикрывать тыл, а сам вместе с Пятницей устремился за Барнаби. Путеводными крошками нам служили мертвецы, которые попались тому по дороге и теперь лежали плашмя на нашем пути. Из-за приоткрытых дверей то и дело я видел трупы живых людей. Похоже, всех их зарубили при попытке бегства, а внутри произошла настоящая бойня. Прямо как в прихожей.

В «Осато Кемистри» остались только ходячие мертвецы и мертвые живые. Я догадался, что наши предшественники имели право командовать охраной. Корпорация, может, и прознала о нашем приходе, и решила замести следы, но это по любым меркам слишком радикально. Если местных мертвецов выкупили после войны из армии, то коды доступа для приказов могли и не менять. В общем, перед нами сюда, скорее всего, пришли государственные военные.

Не похоже, чтобы Барнаби колебался, куда идти. Впрочем, здание «Осато» – хотя и огромная, но все же обычная кирпичная фабрика, блуждать тут негде. Обыскивать ее не так интересно, но, с другой стороны, мало кто делает из этажей сеть запутанных коридоров, как в «Юниверсал Экспортс», а в исследовательских лабораториях потайные двери и секретные подвалы никому не нужны. Только лишняя головная боль сотрудникам, а в тот миг, когда про тайный институт узнают потенциальные нежеланные гости, заведение все равно перестает быть таким уж тайным. Мы, в конце концов, живем в эпоху, когда можно прислать в здание нескольких мертвых подрывников и уничтожить его вместе со всеми лабиринтами. А чтобы построить секретное учреждение, скажем, в горах, сперва нужно свезти туда строительные материалы, да и инфраструктуру для сотрудников придется поддерживать. Секретность – это удивительно дорогое удовольствие. Молодое государство не может себе позволить такие тайные лаборатории.

Из коридора я видел в залах безыскусное экспериментальное оборудование. Такое же простое, как в Лондонском университете. Кто-то скажет о «принципе практичности», но полагаю, что на самом деле все дело в стесненном бюджете. Судьба новых игроков на мировой арене – довольствоваться тем барахлом, что им продадут. Даже я не смогу попрекнуть Барнаби, что он прошел дальше, не взглянув на лабораторию.

Ямадзава нагнал меня.

– Гляжу, вы не блуждаете, – недоуменно и почти восхищенно заметил он.

Я кивнул:

– Умом Барнаби не блещет, но интуиция никогда его не подводит.

– Прекрасное качество для военного, – то ли с иронией, то ли серьезно ответил Ямадзава. – Особенно когда речь идет о жизни и смерти.

Люди – не более чем обертка для звериного тела. Как кора головного мозга оборачивает собою более древние его части. Современная наука сходится во мнении, что душа обитает в неокортексе. Разумеется, человеческому существу мало одной оболочки, и порой мы, как сейчас Барнаби, опираемся на нашу звериную натуру. Торжество неокортекса еще только впереди.

С лестницы донеслось несколько гулких ударов и возглас: «Не открывается». Мы с Ямадзавой переглянулись, дождались Пятницу и устремились наверх. Впереди показался Барнаби, он уперся руками в металлическую дверь. Ну да, хочешь остановить нежеланных гостей – не строй лабиринт, а ставь надежный замок. Это как выпустить на врага толпу мертвецов: не требует никакого ума, но сталкивает неприятеля с непреодолимой материальной реальностью. Перед грубой мощью материи не действуют никакие изыски.

– Надо найти ключ, – заметил я и осознал, что даже не проверял карманы у мертвецов по дороге. Впрочем, быстро сообразил, что едва ли им доверили ключи, и успокоился. Возможно, стоило поискать ключи в комнате охраны, но, с другой стороны, кто будет хранить там ключ от столь важного помещения? Заключив, что, пожалуй, наша команда не слишком подходит для тщательных поисков, я вздохнул.

Ямадзава взглядом велел Барнаби подвинуться, подошел к двери, пару раз легонько стукнул ее костяшками, покрутил ручку и кивнул. И без слов понятно, что дверь заперта.

– Не будете любезны отойти? – попросил он, расставил ноги, глубоко-глубоко вдохнул и…

…И завопил так, что я инстинктивно заткнул уши. В самом ли деле человеческая глотка способна производить такие звуки или это квинтэссенция боевого духа, я судить не берусь. В Пятницу не вписана функция реагировать на внешние раздражители, и то он слегка пошатнулся. Мне показалось, что в дверь ударила какая-то вспышка, но вот Ямадзава уже вкладывает саблю обратно в ножны. Одновременно с металлическим лязгом от двери отделился треугольный кусок вместе с ручкой.

– Пройдемте? – Ямадзава подтолкнул дверь, замок с грохотом обрушился на пол, и тяжелые створки сами собой подались внутрь. Барнаби присвистнул, ударил, и открылся проход. В коридор устремился спертый и горячий воздух.

Разумеется, по ту сторону тоже оказались мертвецы.

В приемной за дверью вправо и влево уходило по восемь гигантских стеклянных колонн, которые, казалось, подпирали потолок. Свет газовых ламп, преломленный массивными стеклянными резервуарами с жидкостью, причудливо искажал заточенных внутрь мертвецов. Тела, погруженные в некий раствор, осмысленно уставились на нас. Вероятно, среагировали на движение, и все же мне показалось, что глаза одного из них явственно сосредоточились на моем лице. Я чего-то подобного ожидал, но по спине все равно пробежал холодок. Вряд ли настанет день, когда я привыкну к обращенному на меня мертвому взгляду, даже если еще много раз с ним столкнусь. Уж лучше пусть камни на обочине откроют глаза.

Матовую кожу запечатанных в резервуарах мертвецов покрывали черные пятна. Изо рта торчали иссиня-черные языки. Тела окутывала бледно-желтая муть. Не похоже, что они произведены из свежих трупов, но и пятна вроде не трупные. Что-то вертелось в мозгу, но, как я ни хватался за ускользающее воспоминание, припомнить не мог. Пока разглядывал мертвецов, мне в мозг отчетливо впечатались их отличительные черты. Казалось, что из глаз ближайших сочилась кровь, а у дальних пятна на коже отливали красным.

Разумеется, если это экспериментальная партия, то подобные отличительные признаки вполне естественны, но я никак не мог отделаться от зловещего ощущения. В голове настойчиво засело слово «экспонаты», но поскольку едва ли найдется ученый, который выставит напоказ свою неудачу, то резонно предположить, что это финальный продукт. От их уродства к горлу подступал комок.

За залом с экспонатами оказался еще один. На пьедестале под тусклым освещением покоилась золотая полусфера величиной с голову. Из нее на манер ежиных игл торчали гвозди-отростки, а по бокам, будто охраняя это сокровище, с отсутствующим видом стояло двое мертвецов. Каждый держал в руках по две японские сабли, а их глаза наискось пересекали тканевые повязки.

Ямадзава шагнул вперед, и мертвецы согнули колени и спины. Японец, проверяя, что будет дальше, отступил на шаг, и те двое тоже вернулись в исходное положение.

– Так просто не выйдет, – обернулся наш провожатый на Барнаби. – Кажется, они сильны. Полагаю, это мусокэн.

– Понятия не имею, что это значит, но звучит интересно! – бросил Барнаби и как ни в чем не бывало шагнул в зал. Ямадзава взглянул на меня. Мертвецы, заметив Барнаби, словно бы заскользили к нему. Это подтип походки франкена? Или часть японской фехтовальной техники? Я не смог сразу прийти к однозначному выводу. Барнаби распахнул мертвецам объятья и, когда удар казался уже неминуем, вдруг отшатнулся к стене и увернулся как от первой, так и от последовавших атак.

– А что за мусокэн? – спросил я.

– Про него рассказывают легенды… Фехтование в состоянии транса. Тело движется самостоятельно, преодолевая границы разумного. Величайшая фехтовальная техника. Его вершина. С такими противниками немного неприятно иметь дело, – ответил Ямадзава, наблюдая танец капитана и двух мертвецов, а сам при этом взялся за рукоять сабли. Я вытащил из-за пазухи свой «Уэбли»[36].

– У вас в стране часто практикуют стиль с двумя саблями?

– Отнюдь! Он годится, только чтобы страху навести: человеку не хватает сил так драться. Никогда не видел подобного у живых людей.

Вот, значит, и еще одно применение мертвецам, которые превзошли человека. Беспорядки в Японии закончились, в стране больше негде сражаться на мечах, так что, полагаю, для государства это один из лучших вариантов. Но слишком близко грань, за которой будет нарушен второй закон Франкенштейна о запрете превосходства мертвецов. Барнаби изменило его спокойствие, на лице застыла только тень натянутой улыбки. Он уже не пытался увернуться полностью, клинки то и дело задевали его одежду и волосы. Я проверил, сколько у меня осталось патронов, и взвел курок.

– Вы же неважно стреляете… – покосился на меня Ямадзава, но я все равно выстрелил. Зная, что долго прицеливаться бесполезно, тратить время на это не стал. Пуля чиркнула моего напарника по затылку и угодила в стену, а мертвецы не замедлились ни на шаг.

– Эй! – застыл Барнаби, и острый клинок пролетел там, где мгновенье назад должна была оказаться его голова. Раз мертвецы так блестяще сражались несмотря на повязки на глазах, то, возможно, и траекторию пули они прекрасно предугадывают.

– Промазал… – проворчал я, и Ямадзаве хватило такта не спрашивать, по кому именно: по мертвецам или капитану.

Движения мертвецов подсказали мне, что это умертвия, но их боевой потенциал стоял на принципиально ином уровне по сравнению с теми, которых мы повстречали в Афганистане. Они казались неспешными, но все части тела двигались в величайшей гармонии. Умертвия загоняли Барнаби в угол минимальным количеством ходов, будто шахматные гроссмейстеры, преподающие урок новичку. Когда пол усеяло уже достаточно много лоскутков, после очередного маневра нашего вояки клинки задели уже его лоб.

– Барнаби! – крикнул я, отступая. – Хватит геройствовать, возвращайся!

Вытянув руку с пистолетом, я начал палить наудачу. После четвертого выстрела Барнаби, тяжело дыша, ввалился обратно в приемную. Потеряв свою цель, мертвецы застыли на месте, подняли головы, будто прислушиваясь, и молча скользнули на свои исходные позиции.

А что, неплохая охранная система! Омертвлять людей, способных сражаться на одних рефлексах, и привязывать их к конкретному пространству, чтобы они не реагировали больше ни на кого. Раз они не покидают свой пост и нападают на всякого, кто входит в зал, то и о системе распознания «свой-чужой» заботиться не надо. А в таком случае больше места остается под боевые некрограммы. Идеальные боевые машины.

– Это… мертвецы нового типа? – пробормотал Ямадзава, ни к кому не адресуясь, но я все же ответил ему.

– Их создают с грубым нарушением международных этических норм. Технология предполагает постоянное стимулирование центров, отвечающих за восприятие боли, чтобы максимизировать производительность движений. Они живут в бесконечной агонии. В адских мучениях.

Разумеется, я придумал эту сказку специально для японского правительства. Если честно, понятия не имею, что происходит внутри умертвия. Технически такое не исключено, и я решил, что в моей ситуации продуктивнее всего апеллировать к эмоциям слушателя, а чужая боль в этом отношении работает безотказно. Если, конечно, собеседник признает объект спекуляции за своего. Я все же взял на себя смелость предположить, что в стране, только что прошедшей через гражданскую войну, прием должен сработать, и не прогадал.

– Асуры[37]…

Не знаю, что за слово употребил Ямадзава, но смысл уловил.

– Нельзя наводнять мир подобными созданиями, – прочувствованно солгал я, и мой японский коллега кивнул.

– «Вопрос не в том, могут ли они рассуждать или могут ли они говорить, но в том, могут ли они страдать», – неожиданно для меня процитировал он Бентама, присел и стал набирать в грудь воздух. За его спиной выпрямился отдышавшийся капитан.

Одновременно с оглушительным боевым кличем Ямадзава оттолкнулся от пола и с саблей наголо влетел в зал. Мертвецы уловили движение и повернули головы. Похоже, японец решил игнорировать одного из них и полностью сосредоточиться на втором. Зато первым занялся подорвавшийся с места Барнаби.

Сабля мертвеца без раздумий приняла самоотверженный удар… и лезвия вгрызлись друг в друга. На миг время остановилось, и в этом застывшем мгновении сабля Ямадзавы медленно, но верно опускалась все ниже. Отсеченное лезвие мертвеца взвилось в воздух, а удар японца обрушился ему на голову. Второе оружие умертвия торчало у Ямадзавы в боку, но он плевать на него хотел. Его рука не дрогнула и рассекла мертвеца пополам.

Тем временем Барнаби, который набросился на второго стражника, схватил своего противника за правую руку прямо вместе с саблей. Вывернул ее и изо всех сил оттолкнулся от пола. Гигантская туша взмыла в воздух. В левую руку мертвеца, нацелившуюся было Барнаби в бок, воткнулся обломок клинка, который отсек Ямадзава, и ее траектория изменилась. Приземлившись, мой приятель руку не выпустил. Не обращая внимания, что мертвецу при падении переломило спину, Барнаби снова направил всю свою бережно лелеемую массу в воздух. Не поведя даже бровью на душераздирающий скрежет, он второй раз вывернул плечо противника. Громко хрустнуло, и Барнаби вырвал руку своего врага прямо из сустава. Липкая кровь протянулась нитями за ней вслед, а вояка тем временем отобрал у руки безвольно повисшую саблю. Попытался воткнуть ее поваленному мертвецу в грудь, но тот отбил удар вторым клинком, вскочил на ноги движением, которое явно превосходило возможности человеческих суставов, скользнул капитану за спину и нанес оставшейся рукой чудовищный удар. Барнаби, развернувшись, в последний миг успел парировать, но равновесие потерял и подался вперед на пару шагов. Вытянутая рука мертвеца на миг, дрожа, зависла в воздухе, а затем он повалился на пол.

Я разрядил последний патрон «Уэбли» прямо ему в затылок.

– Эй! – Барнаби разъяренно впился в меня налившимися кровью глазами.

Пожалуй, лучше умолчать, что решив, что по мертвецу я все равно промажу, на этот раз я целился в него.

Ямадзава, который рассек своего противника до груди, подался назад – и сабля мертвеца вышла из его тела. Я бросился было к нему, но он отмахнулся:

– Органы уклонились от удара.

Эти слова повергли меня в недоумение.

А в центре зала, в котором теперь лежало два трупа, безмолвно глядела на все это безобразие похожая на ежа металлическая полусфера.

Послышался щелчок.

Пока я останавливал Ямадзаве кровь, чьи-то невидимые пальцы будто нажали на один из торчащих из полусферы гвоздей, и, подняв голову, я заметил, как тот поднимается обратно.

Щелчки продолжились, и внутрь механизма каждый раз погружалась новая игла. Одновременно зашуршала бумага и закрутился цилиндр в основании полусферы. Бледный как полотно Ямадзава кивнул, и я спешно закончил перевязку.

Огромный пишущий шар[38] самостоятельно пришел в движение. Такие аппараты с поршневыми клавиатурами на полусфере предшествовали печатным машинкам квадратной формы, но их еще не настолько вытеснили с рынка, чтобы они считались редкостью. Разумеется, в обычных пишущих шарах ни о каком автоматизме речи и не шло.

На выпущенном листе значилось: «Welcome»[39].

Я с трудом подавил желание оглянуться по сторонам и сосредоточил все свое внимание на шаре. После небольшой паузы клавиши снова начали опускаться:

«Представьтесь», – появилось на новой строке. Барнаби пристроился рядом и смотрел на чудо техники с недоумением ребенка. Я же положил палец на клавишу «J», но затем передумал и нажал на «W». Потом «A», затем, немного поколебавшись, вместо «T» выбрал «L». S, I, N, G, H, A, M.

«Уолсингем», – набрал я.

Несколько секунд пишущий шар молчал, а затем написал: «Какая встреча спустя двадцать лет».

«YES»[40], – дрожащими руками ответил я, и у меня появилось еще несколько секунд на размышления. Двадцать лет назад произошли события в Трансильвании. Ван Хельсинг и Сьюард уничтожили королевство мертвецов.

«Пари окончено. Я победил», – написал шар.

Я глубоко вдохнул и молча набрал следующее послание. Барнаби с Ямадзавой неотрывно следили за моими пальцами.

«THE ONE»[41].

Пишущий шар как будто задрожал под моими руками, но это, должно быть, мне просто показалось. Так или иначе, он не стал уточнять, вопрос это или утверждение, а попросту проигнорировал мою запись.

«Мой скромный презент».

У дальней стены послышалось шипение пара, и часть ее раскрылась. За отъехавшей вниз панелью размером с планшет для рисования оказался прямоугольный альков. А внутри – черный ящичек кубической формы раза в два меньше по объему, чем его вместилище. Барнаби вытащил его. Пять граней, исполняющих роль крышки, заскользили вверх, и он поспешно поставил коробочку на пол. Мы окружили таинственный предмет, а капитан снова взялся за крышку и на этот раз ее снял. Ящик был до отказа заполнен прямоугольными карточками. Толстые пальцы моего напарника с большим трудом вытащили одну, он осмотрел ее на свет. По размеру как перфокарта, но месиво из проколов выглядело так, как будто кто-то выпустил по ней очередь. Барнаби явно хотел попробовать карточку на зуб, но я его остановил.

Пишущий шар снова пришел в движение.

«Япония мне больше не нужна. Наш контракт с правительством истек».

В голове точно вспыхнул электрический разряд. Это «Записи Виктора», только в перфокартах!

«Что ж, передавайте Уолсингему привет, доктор Ватсон».

Я, мягко говоря, удивился, и тут прямо передо мной щелкнуло металлическое крепление, и все клавиши шара разом опустились, будто сомкнулись объятья «железной девы». Поршни медленно подняли их в исходное положение, но на основании «гвоздей» застыла темноватая жидкость. Я тут же отпрыгнул и закрыл лицо руками, приготовившись к взрыву, но, как ни странно, ничего не произошло. Когда я набрался смелости выглянуть сквозь пальцы, то липкая жидкость уже начала капать на пол, образовав черную лужу.

Ямадзава подошел к шару, даже не поморщившись от боли, спокойно обнажил саблю и так же спокойно ее убрал. С сухим щелчком на пол свалилась рассеченная надвое трубка вроде горна, которая, вероятно, крепилась внизу полусферы. На самой же металлической поверхности появился надрез, а затем половинки распались в разные стороны. Внутри оказалась еще одна полусфера, точнее, две покрытые складками четверти. Там, где им быть совершенно не полагается. Увидев в столь неподходящем месте полушария мозга, Ямадзава коротко ахнул.

А мой взгляд остановился на пучке кабелей, отходящих от мозга на столе в пол.

Мы молчали всю дорогу до Энрёкана, куда отвезли раненого Ямадзаву, и не проронили ни слова по пути к консульству. Я велел Барнаби не мешать и заперся в своих апартаментах вместе с Пятницей. Организм требовал немедленно рухнуть в постель, но я ему не внял. На секунду задумался, почему это у меня дрожат руки, но потом сообразил, сколько раз за сегодняшнюю ночь я чуть не лишился жизни. Тело связано с разумом не вполне напрямую. Между ними – безбрежная душа, нематериальная система связей. Когда эта система разрушается, в пространство улетучивается около двадцати одного грамма информации. Привилегией материальности обладает не только физическое тело.

Я подготовил портативный Внедритель и подключил электроды к голове Пятницы.

Рассмотрел перфокарты, раздобытые в «Осато Кемистри», под светом лампы. На первый взгляд – просто металлические пластинки, которые изрешетили из автоматического пулемета. Даже отверстия разного размера. Как ни погляди – просто бессистемное месиво. Я перевернул ящичек и высыпал все карточки, разложил их веером. На одной перфокарте, например, оказалась единственная дыра диаметром практически во всю ее ширину. Довольно часто проколы наслаивались, а иногда попадались квадратные и даже шестиугольные отверстия. Я попытался выискать какое-то указание на порядок следования карт, но ничего подобного не обнаружил.

Тогда я взял крайнюю, пропустил через Внедритель и посмотрел на реакцию Пятницы.

У него по лицевым мышцам прошла судорога, а глаза завертелись.

Из-под пера мертвеца вышел какой-то бессмысленный алфавит. Музыкальный инструмент просто воспроизвел партитуру. Пятница не различает случайный набор символов и текст пьесы Шекспира. А сейчас он даже не понял, как правильно читается эта конкретная нотная азбука.

Я рассеянно наблюдал, как на столе растет гора письмен. Что ж, можно было догадаться, что перфокарты зашифрованы, но я никак не ожидал, что сама их форма заведет меня в такой безнадежный тупик.

Пятница, возможно, считал какой-то код и переключился на кириллицу. Перед моим недоуменным взором его перо принялось прыгать из регистра в регистр. Греческий алфавит, армянский, грузинское письмо, деванагари[42], арабская вязь. Затем пошли иероглифические рисунки, сменившиеся демотическим письмом[43]. За стройными рядами клинописи методически потянулись руны.

Из Пятницы хлынул поток символов. После падения Вавилонской башни мир погрузился в хаос и рос, подчиняясь ритуалам, лишенным логики и постоянной формы. Если взять собрание человеческой истории и пролистать его одним махом, то что-то в этом роде, наверное, и получится. Так же, как человеческое сознание немеет перед гигантскими расстояниями, мое застыло перед бесконечными глубинами древности.

В какой-то момент я поднялся, чтобы подложить Пятнице еще бумаги, но тут у меня в глазах все поплыло: наверное, кровь отлила от мозга. Я оперся на подлокотник. По спине пробежали мурашки, на лбу выступил холодный пот. В животе собрался какой-то тяжелый ком. Тошнило, пульс подскочил. Температура тела резко упала. Пятница не обратил на мое состояние ни малейшего внимания, продолжая равнодушно выводить свою ахинею.

– Барнаби! – хотел крикнуть я, но выдавил из себя только тяжелый стон. Мне почему-то вспомнились мертвецы с верхнего этажа «Осато Кемистри», махавшие саблями как будто в танце.

В глазах стремительно потемнело, под веками дважды или трижды что-то вспыхнуло серебряным светом. В голове глухо стукнуло, и я понял, что упал. Попытался ухватиться за пол, но вдруг осознал, что не понимаю, где он. На мозг опустилась чернота, и мое сознание угасло. Меня выгнали из собственного мозга, и осталась только тьма.

III

Лагерь в Хайберском проходе, повсюду трупы мертвецов.

У одних в черепах зияют здоровенные дыры, а у других взрывом оторвало все конечности. Мертвецы ничком лежат на белой земле из сухих костей, а у меня в голове крутится очевидная мысль: мертвецы тоже умирают. Птицы, которые сейчас клюют эти бездвижные тела, мертвы, а у диких собак, которые грызутся из-за оторванной руки, из животов выпирают иссохшие от голода потроха. Холодный жесткий ветер царапается мелкими снежинками, и я осознаю, что снег тоже мертв. Микробы, которые в него подмешаны, омерщвлены, и снег – это труп атмосферы.

Я знаю, что животных воскрешать не умеют, значит, я в стране мертвых.

«Раз, кроме человека, никакие животные не могут омертвляться, то эти такими были изначально», – думаю я, тот «я», что живет в этом мире. И еще размышляю о том, что люди тоже изначально мертвецы. Наше воскрешение – не более чем возвращение к истинной природе.

Я стоял посреди снежной долины и беспомощно следил, как тепло покидает меня.

Мертвецы, запорошенные снегом, один за другими вставали. Дрожащими руками зачерпывали снег и осыпали им себя, будто погребальной пудрой. Лепили из него руки и приставляли к плечам. Набивали дыры в головах. Те из них, что лишились обеих кистей, стояли неподвижно и ждали, когда к ним подойдут другие мертвецы и прикрепят им новые, ледяные конечности. Восстановившись, они начинали мелко дрожать, будто в благодарности. Восставшие мертвецы общались дрожью в теле. А я просто дрожал от холода, и общения не получалось.

Пустые глазницы мертвецов смотрели на меня и, как будто не в состоянии решить, не один ли я из них, продолжали свою безмолвную вибрацию. Тут я понял, что со спины меня за непослушный локоть поддерживает мертвая женщина в вечернем туалете. Та самая, которую я встретил в Хайберском проходе. Но как я это понял, если не могу повернуть головы?

– Адали! – позвал ее я, но сотрудница «Пинкертона» только покачала головой и с состраданием посмотрела мне в затылок. Наконец движения мертвецов синхронизировались и они начали извиваться единой волной, точно по чьему-то неведомому и гигантскому замыслу. Адали подняла руку и указала на мертвеца, который тащил какой-то снежный куб. За ним шла целая вереница таких же мертвецов, а впереди показалось основание башни.

Я откуда-то знал, что это гигантская гробница. Того трупа, которому я в горном лагере вскрыл череп и анатомировал мозг. Кладбище живых, которым записали в сознание смерть. Мертвецы перелепили свои тела из снега, они стали большими, белыми, прекрасными, точно лед, будто адиты. Будто те вероотступники, что давным-давно возвели множество башен на возвышенностях. Они строили гигантские пагоды из снега, чтобы искупить грехи живущих.

Я убил живого человека. Любой принял бы его за мертвеца, но это неважно. Я вскрыл ему череп лобзиком, раскрошил мозг скальпелем. Израненные лобные доли излили потоки символов, которые рассеялись в пространстве, несмотря на все мои старания. Мои глаза судорожно цеплялись за каждый знак, но я не мог уловить сути текста. Он развалился на груду бессмысленных алгоритмов, растворился в воздухе, распылился в небесах.

Я безвозвратно разрушил то, что нельзя вернуть к прежнему состоянию. У человека слишком толстые и неуклюжие пальцы, мы не умеем работать по отдельности с каждой клеточкой мозговой структуры. Мы сами упорядоченная масса таких же клеток, которые делятся, развиваются, принимают человеческую форму, наши тела плачут и смеются. Отвечая на внешние стимулы, мы растем, окруженные безусловной родительской любовью, бережем друзей и сами живем под их защитой, ссоримся и миримся, собираемся в группы, выпадаем из коллектива, раз за разом знакомимся с новыми людьми и прощаемся с ними, и наша душа превращается в сложно вышитое полотно, а я сунул в него свои грубые пальцы.

В душу, которую мне не собрать обратно. В изящную структуру, нити которой больше никто не переплетет в нужной последовательности. Она создается раз и навсегда. Из этой необратимости формируется время, а из необратимости времени рождается грех. Если исчезнут грехи, тотчас пропадет и время. Как в мире, в котором живут мертвецы. Мертвецы безгрешны. Они неодушевленные. Вещи неспособны чувствовать течение времени.

Человек, которого любой бы принял за мертвеца. Человек, которого любой бы принял за мертвеца. Человек, которого любой бы принял за мертвеца.

Сколько хватало глаз, по всему проходу ввысь устремлялись снежные башни. Мертвецы копошились, точно муравьи, которые хотят достроить свои муравейники до небес. Сам Господь, должно быть, уже не знает, которую из них ему поразить громом и молниями. По фасадам пробегали черные линии: я видел, что каждую из башен испещряли решетки. Линии сгибались под прямым углом, переплетаясь в сети, и по ним пульсом бежали вспышки света.

Я понял, что эти башни уже готовы. Мертвецы не знают, что такое время, потому даже то, что еще не воплотилось, для них уже существует. То, что строится, уже построено.

– Империя мертвецов, – проронила Адали за моей спиной.

И положила мне на лоб холодную руку.

– Ватсон! Доктор Джон Ватсон!

Этот окрик разрушил мой мимолетный сон, и я почувствовал холодную руку у себя на лбу.

По возвращении из «Осато Кемистри» меня охватил жар и начались частые рвотные позывы – очевидное кишечное расстройство. От стремительной прогрессии обезвоживания я изрядно замарал постель. Тело утратило способность регулировать водный обмен, поэтому влага, которой меня продолжали отпаивать, тут же покидала организм. Эпизоды сна и возвращения в сознание стали отрывочными. Организм бросил все ресурсы на собственное поддержание, а мыслительные процессы перевел в режим максимального энергосбережения. Размышления имеют сравнительно небольшое значение для существования. Сознание, которое отправили в свободное плавание без ограничителей, ударилось в бред, разбилось на несвязные фрагменты и принялось неспешно связывать один за другим отдельные факты, теряя связь между грезой и явью.

Поэтому тонкие холодные пальцы на лбу и показались мне продолжением сна. Когда я приоткрыл глаза, у моего изголовья склонилась изящная дама. Она сняла перчатку и протянула ко мне правую руку.

– Адали… – прошептал я, и собственный голос показался мне далеким, будто чужим. Я видел эту женщину на поле боя в Хайберском проходе, а затем той же ночью – в лагере, и вот теперь она здесь. Я невольно приподнялся в постели, но Адали с неожиданной для ее хрупкого сложения силой надавила холодными пальцами на мои плечи, освободившиеся из-под одеяла.

– Вам пока нельзя вставать. Вы еле выкарабкались.

– А что со мной?..

– Вы заболели холерой.

– Холерой?.. – Я откинулся обратно на подушку. Название болезни несколько раз отразилось эхом в моем спутанном сознании. Ах да! Я же сам поставил себе диагноз. Или про холеру сказал доктор Гирке из Токийского университета? Впрочем, при таких симптомах любые врачи пришли бы к одному выводу.

– Осторожно, вы можете заразиться, – без сил прошелестел я, но Адали ответила:

– Со мной все будет в порядке.

Я узнал потолок над постелью: я находился в собственных покоях в посольстве. Постель вынесли из спальни: видимо, чтобы проще было обо мне заботиться. Повернув голову, я увидел японский столик, заваленный бумажной лавиной, а рядом с ним сидел все с тем же бесстрастным выражением лица Пятница, держа перо наизготовку. Он только и ждал следующей команды. В госпиталь меня, вероятно, не передали, потому что сочли, что справятся с распространением инфекции самостоятельно. Паркс принял в консульстве пациента с холерой либо от большого мужества, либо по незнанию. Но разумеется, он не мог не знать характерной особенности этой хвори. Холера чрезвычайно заразна, однако если изолировать источник зараженной воды и выделения больного и методически проводить дезинфекцию, то от нее легко уберечься.

– Эту часть здания отдали полностью вам. Забыли? – улыбнулась Адали, и я действительно что-то такое припомнил. В памяти воскресла спина Барнаби, который перегородил дорогу персоналу консульства. Хотя, возможно, это тоже часть моего бреда.

– Но откуда? – спросил я, имея в виду, разумеется, внезапное появление Адали.

– Мы с бывшим президентом США, мистером Грантом, преследуем миссию изучить ситуацию с мертвецами в каждой стране. Нас с мистером Батлером отправили вперед, чтобы подготовить все к его прибытию, а сам он пока что остановился в Нагасаки.

– Ах да, кругосветное путешествие…

– Мы покинули Индию и через Сингапур, Сиам и Китай отправились в Японию. Уже совсем скоро наконец вернемся в Штаты!

У меня пока не было сил шутить о паломниках, которые сбывают мертвые войска. Эта встреча, разумеется, случайна, хотя для Японии, в которой не так много инстанций принимают иностранцев, по-своему неизбежна. Скорее всего, Адали недоумевает, как ей посчастливилось снова наткнуться на нас, еще побольше моего. Не придумав ничего лучше, я продолжил расспрашивать:

– А почему Грант все еще в Нагасаки?

– Из-за холеры. Санъёдо и Санъиндо[44] закрыты на карантин. Этой стране еще есть чему поучиться в отношении санитарии. Местные не привыкли закрывать целые регионы.

И правда, я слышал что-то подобное, когда мы прибыли в Иокогаму, но не обратил внимания, потому что какое мне дело до новостей чужой страны? Я совершенно не представлял, что эта беда может и меня каким-то образом коснуться. Вероятно, в Японии пока нельзя быстро перекрыть водопровод и канализацию. Люди тут в большинстве своем чистоплотны, но планировка городов не предполагает их мгновенной изоляции. Потому что они не видели таких свирепых эпидемий, через которые несколько раз проходили города вроде Лондона.

– Стыдно так попасться. Я же врач, – наконец заметил я. – К слову сказать, как контактировавшие?

– Заболели только вы.

– Только я?

На мое изумление Адали ответила кивком непревзойденной точности и изящества:

– Больше никто не заразился. Источник инфекции, насколько мне известно, пока не определили. Однако это здание и те места, в которых вы бывали, за последние несколько дней уже успели дезинфицировать, поэтому болезнь, вероятнее всего, не распространится.

– Замечательно, конечно, – протянул я, но все же удивительно, как мог заболеть только один человек. Инкубационный период холеры длится от нескольких часов до двух-трех суток. В день, когда меня подкосило, я довольно активно перемещался по городу. Малейшая халатность – и весь Токио мог заразиться, так что слава богу, что этого не произошло, но все же странно, что болезнь коснулась меня одного.

Наш век – одновременно век мертвецов и холеры. Болезнь известна с древнейших времен, но вместе со стремительным разрастанием всемирных сетей вырвалась на свободу и она. Первая пандемия случилась в начале столетия, и с тех пор вспышки повторяются каждые десять-двадцать лет. Стоит холере разрушить один город, как она уже проникает в следующий. Вытаптывает весь евразийский континент подобно стремительному пожару. Эта хворь путешествует вместе с людьми, и потому, как и во времена черной смерти, гонец, прибывший предупредить о напасти, сам приносит ее с собой.

Холера – бич армии, и при первой же небрежности она забирает у обеих воюющих сторон больше солдат, чем ранения. С ней наступает странное перемирие.

Из-за ее заразности сперва полагали, что она передается по воздуху, но в 1854 году открылась правда. Холера, невзирая на все предосторожности, проникла в Лондон и пронеслась по приходу Сент-Джеймс. Но наш предшественник на медицинском поприще Джон Сноу догадался нанести на карту адреса заболевших и установил, что источник болезни – водоразборная колонка. С нее сняли рукоять, чтобы местные жители не качали воду. В том же году в охваченном холерой Мюнхене Макс фон Петтеркофер нарисовал такую же карту. В результате долгих исследований теория миазмов сдала свои позиции, а выделения больных доказали современный взгляд на контактную природу распространения этой напасти.

Пусть возбудитель все еще не обнаружен и определять больных приходится по симптомам, но теперь все знают, что при обезвоживании следует немедленно наладить обеспечение минерализованной водой. Теперь от холеры умирает даже не каждый десятый.

Похоже, за разглядыванием слишком правильного лица Адали я постепенно обрел способность к мышлению. Пока я витал в своих мыслях, она спросила, вполне ли ко мне вернулось здоровье, и я кивнул.

– А вы, стало быть, из агентства Пинкертона?

– Да. В основном занимаюсь контролем снабжения и связями.

– Что привело такую очаровательную леди на поле боя?

Адали вопросительно оглянулась на перфокарты, выглядывающие из-за титанической кипы документов на японском столике. Прежде чем я успел возразить, подошла и взяла одну из них. Не обращая ни малейшего внимания на мои слабые протесты, она провела изящным пальчиком по нестандартным отметкам. Затем взяла еще одну. И еще. Она пробегала пальцами по поверхности одной карты за другой, прислушиваясь и склонив голову так, что прядь красиво упала на ее прекрасный профиль. Губы Адали шевелились, будто она читала заклятье, пару раз ее ресницы взмахнули.

– Содержание этих карт закодировано в несколько слоев! Поэтому ни язык, ни синтаксис нельзя определить по частотности. Я испробовала несколько методов дешифровки, но не уверена, что мне удалось вычленить ключ.

Она взглянула на ожидающего указаний Пятницу.

– А у вашей куколки получилось их расшифровать?

– Вы феноменальный счетчик! – изумленно перебил я ее, и Адали спокойно кивнула, положила карточки обратно на стол и вернулась к моей постели.

– Не такой уж это и редкий талант. Трумэн Саффорд из Вермонта может в уме менее чем за минуту возвести число 365 в шестую степень, а Дэниелу Маккартни из Пенсильвании на шестую степень числа 89 понадобилось десять минут, при этом кубический корень из 4 741 632 он взял за три минуты. А у вас в стране выступал Зера Колберн, который сумел подсчитать, что шестое число Ферма – составное. Джордж Биддер тоже весьма известный представитель счетчиков.

Феноменальные счетчики способны в уме производить вычисления с таким количеством цифр, которые обычному человеку и запомнить непросто. Я немного напряг память:

– Захариас Дазе из Германии перемножил как-то для гениального математика Карла Фридриха Гаусса два стозначных числа за восемь часов сорок пять минут… Но все равно!

Та скорость, с которой считает Адали, на порядок превосходит феноменальных счетчиков прошлого. Однако когда я хотел на это указать, леди меня перебила:

– Но я, наверное, ближе по способностям не к этим выдающимся мужам, а к Томасу Фулеру.

Это имя для меня ничего не значило, поэтому я обратился к Пятнице, и тот практически сразу взялся за перо. Адали вытащила у него лист и зачитала:

– Томас Фулер, родился в Африке. В 1724 году в возрасте семнадцати лет был продан рабом в Америку. Известен математическими способностями, за две минуты подсчитал, сколько секунд в году, за одну минуту – сколько секунд прожил человек за семьдесят лет, семнадцать дней и двенадцать секунд.

Адали потупилась и еле заметно улыбнулась. Указала на Пятницу:

– А может, я даже больше похожа на вашу куколку.

Слуга, рабыня, кукла. Кажется, она указывала не столько на свои способности, сколько на статус.

– У вас есть душа.

– Душа, – вздохнула эхом Адали. – По-вашему, душа существует?

Что ж, это неожиданный вопрос.

– Без души слишком много неувязок. Пятница обладает феноменальными знаниями, но не умеет ими распоряжаться. Как бы много человек ни знал про красный цвет, но если он его не видел, то никогда не поймет, какой он. Аналитическая Вычислительная Машина – прославленный счетчик, но она неспособна на новую идею. Это особое свойство души. Для этого и нужны люди, подобные вам. Совместить скорость вычислений и вдохновение – мечта человечества.

Адали запустила руку Пятнице в волосы, как будто нащупывая отметки электродов. Ее движения казались механическими, но в них таилось и какое-то загадочное очарование.

– Известно ли вам, что очень многие из феноменальных счетчиков плохо справляются с повседневными заботами? Мы прекрасно решаем математические примеры, которые нам дают, но взамен часто страдает наше абстрактное мышление. В каком-то смысле душа счетчика расплывчата.

– Очень часто бывает, что выдающиеся способности в одной области даются ценой чего-то другого. Эволюционные взаимосвязи. У лошадей вытянулись ноги, но вместе с ними – морда.

– Вы имеете в виду, что за вычислительные способности приходится платить душой? – лукаво улыбнулась Адали.

– Душа – основа свободной воли. Ее нельзя обменять ни на какие функции.

– Это тот урок, который вы вынесли из Афганистана? – Она окинула меня острым взглядом, и мне вспомнилась ночь в Хайберском проходе. В памяти всплыли ее слова: «Берегитесь Адама». Наконец мой замутненный лихорадкой мозг озарило, что это вовсе не подруга пришла меня навестить, а сотрудница американской военной организации. Знание соединилось с осознанием. Она работает в штабе Гранта, но за ней стоит некая сила, и я запоздало подумал, что эта женщина, должно быть, тоже тайный агент.

По дороге в Иокогаму я много раз возвращался к тому эпизоду и много думал. Адали припомнила Адама, будто заранее знала, что произойдет. Я до сих пор не знал, кого она имела в виду под этим символическим именем: Алешу ли, теорию Федорова о том, что могила Адама находится в Памире, или Адама мертвецов, Того Самого, но она явно что-то знала.

Почему же я так расслабился рядом с ней и поддался безмятежному течению беседы? Не может быть, что только из-за дурного самочувствия. И собственный внутренний голос, который подсказал ответ на вопрос, ошарашил: меня привлекает эта неорганическая, механическая красота. Я уже начал осторожно подбирать слова, но остановился на полуслове:

– Душа – это…

В моей черепной коробке вспышкой пронеслось исхудавшее Алешино лицо. Он переписал собственную душу и превратился в вещь, в безвольное оружие, которое тайно перевезут в столицу. Он не просто омертвил себя, он выбрал закрепить свою душу в цареубийственном порыве. Ночью накануне он говорил, будто «в процессе эволюции стало ясно, что смерть отдельных индивидов благоприятна для вида в целом». О том, не означает ли изобретение мертвецов бунт против эволюции. Чем руководствовалась душа, которая это осуществила? Не для того ли она появилась у человека, чтобы противостоять развитию? Не допустил ли это закон эволюции, установленный Господом?

Адали смотрела мне прямо в глаза.

– Вы чувствуете свою душу? – спросила она.

– Да, – тут же кивнул я.

– А я нет. Я не знаю, что это такое, – без всякой эмоции объяснила Адали. – Вы чувствуете душу в себе. Положим, это благо. Но как вы определяете, есть ли душа у собеседника?

– Я это чувствую.

– А это ощущение отличается от вашего восприятия собственной души?

В Хайберском проходе я вскрыл умертвие. В его движениях и устройстве мозга я души не заприметил. Душу невозможно наблюдать глазами. Но нет человека, который станет говорить, будто ее лишен… И все же вот передо мной женщина, рьяно отрицающая в себе душу. Адали продолжила:

– Давайте предположим, что на всем свете вы единственный одушевленный человек. А все остальные – мертвецы, которые только настаивают на том, что душа у них тоже есть. Где вы видите здесь противоречие?

Я напряг все свои мыслительные способности:

– Если у вас есть душа, то вопрос несостоятелен. Это частая проблема солипсизма. Солипсист по определению одинок. Каждый из них убежден, что он единственный во всем мире обладает душой. Двух солипсистов, меня и вас, быть не может. Убеждая другого человека в солипсизме, вы не сможете обратить его в свою веру.

– Мне казалось, я достаточно однозначно сказала, что не чувствую собственной души. А раз души у меня нет, то ничто и не мешает мне убедить вас в вашей исключительной одушевленности.

У меня аж дух перехватило от тихого возражения Адали. Существо без души могло бы породить такой аргумент. Так же, как Пятница только что зафиксировал его на бумаге. Если бы я приказал, он без возражения переписал бы одну и ту же фразу хоть сотню раз.

– Я могу доказать, – сорвалось с моих уст, и Адали приготовилась внимательно слушать. – В живой, наделенный душой мозг невозможно внедрить псевдоэссенцию…

«…Обычно», – про себя добавил я. Незачем ей узнавать такие подробности.

– Интересно, достанет ли вам храбрости проверить это утверждение на себе? Ведь вам единственному во всем мире надо доказать, что душа у вас есть. Впрочем, оставим.

Пока я искал дыры в ее логике, Адали ушла от дискуссии.

– Довольно я вас побеспокоила. А вам надо набираться сил. Мы пока что поселимся в Энрёкане, – деловым тоном сообщила она и чарующе улыбнулась. – Я вас еще навещу.

– Когда Грант прибудет в Токио?

Адали, уже потянувшаяся к ручке двери, обернулась.

– Скоро. Ему назначена аудиенция у Его Императорского Величества.

Я снова сложил руки на животе. У меня к ней осталась еще целая гора вопросов, но торопиться некуда. В первую очередь надо поправить здоровье. Но одну вещь я все-таки спрошу.

– По поводу того человека, которого я встретил с вами в Хайберском проходе…

– Батлер. Ретт Батлер.

– Он ваш…

– …Начальник. Если вы это имели в виду.

– Благодарю. Теперь смогу спать спокойно. – Я прикрыл глаза в знак прощания, и Адали покинула покои, напоследок оставив улыбку механического Чеширского Кота.

IV

«Касательно Вашего вопроса отвечаю: да.

Связь между легендами о некоем графе Дракуле и вампирах с распространением чумы и холеры определенно прослеживается. Вот, скажем, холера приходила из соседних городов по земле подобно зловонному миазму. Особенности холеры затрудняют ее проникновение в зоны раздельного водоснабжения. Вам не кажется в этой связи занимательным факт, что вампиры во плоти не могут пересекать рек? Поверье о том, что они умеют рассыпаться на стаю летучих мышей, вырастает из невидимых глазу эпидемий, и, если воспринимать вампиров как персонификацию патогенных бактерий, можно прийти к весьма любопытным измышлениям.

С патологической стороны можно рассматривать и вампиров, и восставших покойников, и даже мотив досрочного погребения. Определенная доля “досрочных погребений” происходит в результате ошибочного истолкования состояния летаргии, паралича либо каталепсии, и часть таких “покойников” потом действительно “восстает из могилы”.

Мне весьма отрадно видеть в Вас интерес к легендарной стороне патологических состояний. Нет, я не описался и не имел в виду “патологии, стоящие за легендами”.

Желаю скорейшего выздоровления. Вижу в Вас множество интересных задатков.

Ван Хельсинг».

Вокруг моего болезненного одра собрались доктор Гирке из паталогического отделения Токийского университета, Ямадзава и Барнаби. 13 июля 1879 года. Моя холера почти прошла, но мне до сих пор не разрешают вставать. Последним в мои покои подоспел Тэрасима, и все присутствующие выпрямились.

– Вы, кажется, осведомлялись о болезнях, свойственных этой местности? – уточнил Гирке. Я кивнул. – Я специализируюсь на вскрытиях и не могу дать вам подробный отчет, но… Затвердение и воспаление кожного покрова, частичное поражение сложных систем органов, воспаление мозга. Клещи, многоустки, комары, паразиты, в южных регионах – филярии. И множество пока не исследованных состояний. Обычный набор влажного субтропического климата.

– Есть ли что-нибудь специфическое только для Японии? – спросил я.

– Разумеется. Торговля наладилась, но из этого не следует, что все заразные болезни тут же расползлись по миру. Это холера с сифилисом за двадцать лет обогнут земной шар, а болезни с коротким инкубационным периодом и высокой смертностью погибают вместе с носителем, не успев распространится. Инфекции, которые передаются от человека к человеку, не могут выйти из зон проживания носителя.

– Есть ли болезни, влияющие на функции мозга?

– Воспаление мозга, полагаю. Я слышал, есть его разновидность, свойственная для стран Крайнего Востока, но статистику пока только готовят.

– Покорнейше вас благодарю.

Я сложил руки поверх одеяла. В каком-то журнале я прочел о сыщике, который распутывал дела, читая одни газеты, но я в своей постели даже пытаться проворачивать такие фокусы не буду. Я обратился к Тэрасиме:

– Не расскажете про убийство наших предшественников?

– Расследование пока продолжается… Но, как вы и предположили, больше половины мертвых солдат в «Осато Кемистри» оказались списанными из армии. Прошу простить за то, что ничем не смог предотвратить утечку информации, – бесстрастно ответил он. – Мы в настоящее время расследуем действия военных частей, но пока не вычислили ответственных лиц. Вопрос очень деликатный. Полицейское управление имеет теснейшие связи с военным, нельзя позволить себе неосторожных действий. Если окажется, что расследование ведет виновник, истина никогда не выйдет на свет.

– А что насчет оборудования «Осато»?

– Мы успешно конфисковали самые важные улики под предлогом расследования налета. С бумагами все в порядке, вам ничего не грозит.

– А мертвецы с верхнего этажа?..

– Им требуется техническое обслуживание, так что их доставили ко мне, – ответил Гирке. Мозг из металлической сферы пришлось на обратном пути выбросить в канал при императорском дворце, но Ямадзава наверняка про него доложил.

– И что вы о них думаете? – спросил я, и Гирке, поставив перед собой некий таинственный предмет, поделился информацией.

– О мертвецах новой модели, про которых вы говорили? Которым в безвольные тела внедряют устройство, постоянно стимулирующее болевой центр? Я никогда раньше не видел подобных реакций. Зрелище жуткое, но поразительно, с какой быстротой шагает прогресс. Внедрители и некрограммы совершенствуются с каждым днем.

Убедившись, что не упустил никаких деталей, я сказал:

– Да, они действительно мертвецы. Однако никто не стимулирует их болевой центр. Я прошу прощения, что скрывал правду. На то были причины, о которых я не смел говорить, пока не убедился во всем воочию.

Барнаби покосился на меня, явно давая понять, что слышит об этом впервые, но я не доверял его способности плести искусную ложь. Неумелая игра только усложнила бы мою задачу, и намного лучше, что теперь он удивился так же, как и все остальные.

– Доктор, вы что-нибудь знаете о патологических изысканиях в отношении мертвецов?

Гирке нахмурился, и я поспешил уточнить:

– Такой предметной области не существует. Патология занимается живыми людьми и неприменима к мертвецам. У них по определению нет здоровья, поскольку нет жизни. Они разлагаются, порастают плесенью и могут ломаться, но этим занимаются не медики, а инженеры.

– Совершенно верно, мертвецы не входят в область изучения патологии. Но почему вы спросили?

Увидев мою натянутую улыбку, Гирке уже собрался предположить ответ на свой вопрос, но я, подняв руку, опередил его:

– А вы, случайно, не обнаружили среди конфискованных образцов возбудителя похожий на холеру?

Гирке, застигнутый врасплох, отвел глаза, и я понял, что он припомнил стеклянные резервуары. Те самые, наполненные физиологическим раствором, в которых плавали подопытные тела. Я принял их за экспериментальных мертвецов, но на самом деле на их примере изучали болезни. Я снова поднял взгляд:

– По поводу моего недуга…

Лицо Гирке озарилось пониманием и скривилось.

– …полагаю, что я заразился от мертвецов из «Осато», которых сразили мистер Ямадзава и Барнаби.

– Погодите! – пораженный озарением, вклинился в разговор не Гирке, а Тэрасима. – Я слышал о бое, который вы там приняли. Но если источник заражения – те мертвецы, то почему не заразились также и мистер Барнаби с мистером Ямадзавой? Ведь это они пролили на себя их кровь!

Я ответил очень просто и коротко:

– Здоровье у них больно крепкое.

– Грубиян, – фыркнул Барнаби, но я убежден, что даже холера не захочет связываться с этим шкафом. Заразится человек или нет, зависит от силы его организма. Некоторые люди даже зараженную воду выпьют без последствий. Сотрудникам, которые пришли изымать вещественные доказательства, видимо, сразу сообщили о моем состоянии. И если верить Адали, все места, которые я посещал в тот день, быстро обеззаразили.

– Крепкое… – пробормотал Тэрасима, в остальном на время утратив дар речи, но, переведя взгляд с Ямадзавы на Барнаби и обратно, удовлетворенно кивнул и расхохотался. В конце концов, заражение – это вопрос вероятности, даже, если угодно, удачи, хотя мне и не хочется так ее называть.

Тэрасима, хохоча, проговорил:

– Итак, вы хотите сказать, что старое правительство нашей славной Японской империи заключило сделку с неким легендарным существом и исследовало возможность начать эпидемию через зараженных мертвецов?

– Биологическое оружие… – процедил сквозь зубы Гирке. – Мертвецы мертвы, поэтому могут выступать носителями смертельных заболеваний. Смерть человека-носителя не дает болезни перекинуться на весь мир, но мертвецы с легкостью обходят это препятствие. И все это стало возможно благодаря тем самым «Записям», которые вы стремитесь изъять?

– Верно.

Чтобы мое неуклюжее лицедейство не вызывало вопросов, я изо всех сил впился в губу зубами и старался отвечать как можно немногословнее. Ведь если я знал о такой возможности до инцидента, то должен был предупредить японские власти, что надо остерегаться контакта с мертвецами, и тогда подготовка проходила бы совершенно иначе. Главное, чтобы никто не заметил этого противоречия.

– Известно, что активность спирохет в мозге вызывает возбуждение духа. Велика вероятность, что и необычная подвижность этих мертвецов – следствие многочисленных патогенных возбудителей. Возможно, их более активное сознание – лишь побочный эффект. И все равно, как бы сильно болезнь ни повышала их способности, эти мертвецы равно заражают и своих, и чужих, они крайне непрактичны!

– Да как вообще заразить мертвеца?!

Я сосредоточился, чтобы никто не заметил, как по моей спине градом льется холодный пот:

– Вот тут и вступает в дело новая технология. Ее распространение необходимо остановить!

Гирке кивнул со всей горячностью, а Тэрасима, кажется, уже проворачивал в уме различные варианты выхода из создавшегося положения. Разработка биологического оружия не нарушает международных договоренностей, но только потому, что по этому вопросу вообще нет никаких договоренностей. На плечи министра легла очень непростая задача – понять, что делать, если, не дай боже, в Токио на свободу вырвутся заразные мертвецы.

– Нам надо начать с патологоанатомического вскрытия захваченных образцов. Доктор Гирке, полагаю, это стоит вверить вашим заботам. Верно?

Тэрасима с Гирке важно кивнули.

Что ж, мой неумелый спектакль окончен, и я откинулся обратно на подушки.

Барнаби проводил всех троих гостей до выхода, а затем присел ко мне в ноги и уставился в закрытую дверь.

– По-моему, тут что-то не то, – осторожно заметил он. Браво, я от него не ожидал!

– Да, не то, но время потянем, – признал я. – На самом деле все было наоборот. «Осато» создавали вовсе не биологическое оружие. То есть в процессе оно тоже появилось, но это побочный продукт. Они просто взяли в работу больных людей.

У тех, из стеклянных резервуаров, на коже выступали всевозможные пятна. Патоген вызвал сбой в работе мозга, и в его ослабленные и беззащитные ткани вписали инородный материал. Полагаю, именно над этим работали инженеры.

– А такого больше нигде не случалось?

– Как знать? Первое, на что обращают внимание при создании мертвеца, – это качество тела. Главный фактор цены – выносливость товара, а покойника, который переболел чем-то заразным, лучше сразу сжечь. «Осато» проводили довольно опасные опыты в самом сердце столицы. Когда на руках имеются больной труп и здоровый, выбора, кого из них омертвить, не возникает. К тому же «Осато» немного изменили очередность процедур. Они не умершим от болезней некрограммы внедряли, а умирающим.

– Гадость, – выплюнул несдержанный на язык Барнаби, но тут я с ним от всей души согласился.

Выходит, для тех инженеров человеческое тело – просто расходный материал. С учетом того, как их выставили напоказ, я сильно сомневаюсь, что эти эксперименты были призваны продлить больным их несчастные жизни. Я знал, что на Востоке жизнь человека ценится не больше мертвеца, но это уже верх безумия. Барнаби нахмурился, что-то вспоминая.

– Я думал, в «Записях Виктора» говорится о трансе через опьянение и гипнотическую музыку.

– Местные инженеры добились схожего результата через болезнь. Я думаю, в «Записях» вообще нет точного описания методики. Только теория, а способ ее практического воплощения оставлен на откуп читателю.

Гора перфокарт на столике пока так и осталась без расшифровки. Барнаби тряхнул головой:

– Биологическое оружие – штука коварная. В Крымскую войну лютовал брюшной тиф. Там уж было не до войны. С древних времен большинство жертв происходит не от гибели в бою, а от болезней.

– Может, это своего рода способ установить перемирие, – подтрунил я. – Я не думаю, что об этом стоит сильно волноваться. Мертвецы не лучшая среда для патогенных бактерий. Если даже через них что-то передается, то другими способами и подавно. Но раз пока таких слухов нет, то вряд ли скоро что-то придумают. А помнишь, что из всей «Осато Кемистри» жарко было только в одной этой комнате? Я думаю, это чтобы холера лучше себя чувствовала и не погибала.

Барнаби сложил руки на груди и задумался. Наконец он уловил мысль и снова всплеснул руками:

– А заражать нежеланных гостей холерой не слишком ли мудрено?

– Совершенно верно. Для нападения такая тактика еще годится, но для защиты? Я думаю, что перед ними не стояло такой цели. Инкубационный период холеры длится по меньшей мере несколько часов, она не подходит, чтобы немедленно остановить грабителей, да и где гарантии, что гости вообще заразятся? Мы соприкоснулись с телесными жидкостями тех мертвецов, и это большой риск, но ведь при более осторожном подходе заражения легко было избежать. А если они непременно хотели разнести холеру, то почему просто не нанесли патоген на дверную ручку?

– Ничего не понимаю, – вытянул ноги Барнаби, и моя постель перекосилась.

– Это послание. Такие, как То Самое, любят оставлять знаки. Если бы я не свалился, то мы бы ничего не заметили.

Это игра. Такая, в которой нужно платить за подсказки. Он будто проверяет, хватит ли нам храбрости и безрассудства окунуться в его загадки. То есть не только нам. Я думаю, он подверг подобному испытанию и «Осато». Если по ту сторону пишущего шара находилось То Самое собственной персоной, тогда Эномото не было никакой нужды привозить «Записи Виктора» из России. В этом смысле само наличие «Записей» важнее их содержания.

– Игра? – задумчиво протянул Барнаби. – А те, кого убили, тоже в нее играли?

– Вот уж чего не знаю. Ясно только, что те люди имели право отдавать экспериментальным мертвецам приказы. Может, старое правительство постаралось. Либо прознали про наше вторжение и хотели замести следы… ну, либо получили приказ от Того.

– Не знаю, – снова сложил руки Барнаби. – Зачем спускать с цепей мертвецов? Есть же куча других способов. Чем затыкать кому-то рот, разве не быстрее приказать всем знающим лишнее людям переехать? И прихватить с собой все неудобные бумаги и вещественные доказательства. Что-то тут не сходится.

И я с ним согласен, но мне почему-то было обидно это признавать. Я оставил Барнаби думать дальше, а сам вернулся к письму Ван Хельсинга.

Патогены, которые современным японским инженерам пришлось специально разыскивать, лет сто назад, скорее всего, добывались значительно проще. Восемнадцатый век, родной для Того Самого, – век чумы, и по земле рыскала еще более опасная болезнь. Значит, нельзя исключать, что первое Чудовище появилось с болезненными отклонениями. Ответ профессора означает, что он со мной солидарен. Подобно тому как исламские суфии[45] танцуют закрыв глаза, чтобы добиться единения измененного сознания с Аллахом, возможно, и болезнь, которая повреждает мозг, сближает человека с Богом, сливает жизнь и смерть, вскрывает путь к Эдему внутри черепной коробки? К империи холодной упорядоченности, подобной той, которая в образе Хайберского миража посетила мой лихорадочный мозг.

– Давай подытожим, – сказал Барнаби, крупными руками массируя широкие виски. Мне показалось, что от его головы поднимается пар.

– Не перенапрягайся, – посоветовал я.

– Значит, в «Записях Виктора» расплывчато описана процедура внедрения псевдоэссенции в живого человека?

– Так точно.

– И для этого надо, чтобы человек погрузился в состояние транса от опиума или болезни?

– Так точно.

– А на кой черт так заморачиваться? Нужно больше мертвецов – так это дело нехитрое. Один удар в сердце – и готово.

– Просто люди обожают развивать технологию. Вот дети, например, постоянно канючат новые игрушки. Если уж на то пошло, то наука – самая интересная игрушка человечества.

И это, скорее всего, правда. Не болезненное обстоятельство, а факт. Чрезмерно усердные раздумья и волненья убивают кошку, как, впрочем, и любопытство. Любопытство – необходимая составная часть прогресса, но его избыток ведет к аннигиляции.

– Понятия не имею, о чем думал этот Франкенштейн, но вряд ли То Самое нас дразнит потому, что хочет совершить научную революцию.

– Да, сомневаюсь, – ответил я. Тот, кто стремится к необратимому распространению технологии, вынужден думать о последствиях. И пока я с трудом подбирал правильные слова, Барнаби в выражениях стесняться не стал:

– Может, То Самое хочет омертвить все человечество?

– Возможно даже, что всех живых, кроме себя.

Стали появляться люди, создающие умертвий. Век спустя люди погнались за тенью Того Самого.

– Или, возможно, он собирается устроить революцию человечества?

Второй закон Франкенштейна гласит: «Запрещено создавать мертвецов, превосходящих своими способностями живых». Что будет, если умертвия окажутся эффективнее живых? Если некрограммы позволят усовершенствовать не только их физические данные, но и ментальные? Что, если способности к феноменальному счету, как у Адали, получит каждый? Если по сиюминутному капризу можно будет записать в человека любой навык? Отключить боль силой мысли, переписать любое страдание, а то и вовсе удалить? Если придет день, когда человек, не спрашивая позволения, научится менять волю окружающих, то что же мы натворим? И это рукотворный Эдем?

А какая гора подопытных вырастет на этом пути?

– И что тут интересного? – спросил без капли иронии, с искренним непониманием Барнаби.

– Все зависит от того, кто определяет, что интересно, а что нет. Впрочем, я считаю, размышлять о том, что ждет человечество в высшей точке технического прогресса, – признак гордыни.

Кто знает, может, стараниями величайших некроинженеров миру явится полностью подчиненный законам природы, холодный, молчаливый мир без греха. Вымерший рай, в котором утихли все войны. Люди продолжат стоять в нем тенями, погруженные в собственные мысли. А может, нас ждет мир погрязших в бесконечной битве самодвижущихся автоматических орудий. Не наступит ли в ноосфере, о которой мечтает Федоров, гробовая тишина?

То Самое. Одинокая душа, самовольно порожденная и брошенная человеком на произвол судьбы. Адам, с которого все началось. Что оно выбрало? Не возненавидело ли человечество?

Техника – это зеркало способностей того, кто ею пользуется. Я разглядывал море бесформенных возможностей, отделенных от моей нити мысли. Их там плескалось предостаточно. Ведь не исключено, что на самом деле «Осато Кемистри» занимались разработкой патогена, который уничтожает мертвеца, а возможно, они и правда думали создать и распространить по планете бактерию, которая влияет на работу мозга. Не во власти человека испробовать все возможности, даже учесть их все он не может. Я просто выдвинул самую правдоподобную, чтобы выгадать немного времени, и чуть-чуть помешал, не давая развить остальные.

– Пари… – помотал головой Барнаби. Словечко, которое обронил кто-то по ту сторону пишущего шара… предположительно, То Самое. Мы так и не поняли, к чему оно, зато очевидно, что Уолсингем уже имел с ним дело. Чудовище упомянуло про двадцать лет, и это исключает плотное сотрудничество, но «пари» не давало мне покоя.

– Понятия не имею, как отчитываться перед Лондоном, – проворчал я.

– А что с перфокартами? – вернулся к более насущной проблеме Барнаби, указывая на Пятницу, который все так же сидел, склонившись над японским столиком.

– Не знаю. Там даже проколы вперемешку, как читать – и то непонятно. Но, судя по всему, это копия «Записей Виктора», просто в ином формате. Хотя черт ее знает, насколько она соответствует оригиналу. Учитывая, с какой готовностью он нам ее передал, похоже на ловушку.

– Или приглашение, которое нужно разгадать.

Барнаби пожал плечами, оставляя поиски ответа на эту загадку полностью на моей совести.

А Чудовищу не чужда ирония. Японское правительство решилось избавиться от «Записей», но из-за шифра не знало, подлинник ли это. Я, в свою очередь, твердо намеревался сразу уничтожить этот документ, но теперь, заполучив шифрованные записи сомнительного содержания, чувствовал, как разгорается интерес. Возможно, стоило бы умерить любопытство и избавиться от перфокарт, но не исключено, что на самом деле на них записано истинное положение вещей.

Признаться по чести, нам с Пятницей удалось выцепить оттуда любопытную последовательность символов. На одной из карточек нашлось предложение, которое начиналось с «Я, злосчастный V. F…», но продолжалось набором бессмыслицы. Из нагромождения букв чего порой только не вычленишь. В конце концов, и кошка, нажимая лапами на клавиши печатной машинки, иногда набивает осмысленные слова. Пусть и совершенно случайно. И потом на той же карточке, где обнаружился предположительный монолог Виктора, нашлась и последовательность, в которой можно было разглядеть «Я, Пятница».

Что это за текст? То ли одно, то ли другое, а может – вообще что-то третье.

Возможно, Аналитическая Машина на моей родине справилась бы с задачей лучше. Но «Записи» нельзя так просто передавать в Аппарат Уолсингема, да и Паркс предупредил, чтобы мы не доверяли японской телеграфной сети. Подводные кабели на участке Владивосток – Нагасаки – Шанхай, насколько я понимаю, принадлежат не Англии, а датской «Грейт Норзерн Телеграф Кампани»[46]. Во Владивостоке и вовсе начинаются русские линии, а значит, информацию могут перехватить и с той стороны тоже.

На столике громоздились принявшие форму перфокарт секреты, не сгинувшие до сих пор только потому, что они очень надежно себя сохранили. Я, лежа в постели, поиграл с мыслью о том, что на некоторые загадки лучше не находить ответа. С каждым днем я все четче осознавал, что эта тайна по своей природе похожа на душу.

Так уж получается, что если мы все же вскроем подноготную человеческой души, прознаем ее устройство и все объясним, то мы, пожалуй, из живых людей превратимся в простой объект. Не окажется ли то, что мы зовем душой, лишь ощущением внутренней наполненности, недостатком понимания, с роковой неизбежностью вызванным размером нашего мозга? Не окажемся ли мы, в свою очередь, с точки зрения Аналитических Машин примитивными созданиями?

За окном развилась какая-то бурная деятельность, и Барнаби выглянул посмотреть. Он откинул кружевные шторы и прижался лбом к стеклу.

– Улисс Грант приехал засвидетельствовать свое почтение Парксу. Кстати, вот еще одна, которой палец в рот не клади, – пробормотал он вдогонку. Должно быть, увидел Адали. Я хотел было возразить, как вдруг в дверь постучали.

– Прошу! – Я пригласил неизвестного гостя войти, и за порог шагнул мужчина с прилизанными волосами, аккуратными усами и саркастической улыбкой.

– Батлер!

– Весьма польщен, что вы меня запомнили, доктор Ватсон.

Батлер широкими шагами подошел ко мне:

– Бывший президент Соединенных Штатов Америки приглашает специальных агентов Аппарата Уолсингема мистера Джона Ватсона и мистера Фредерика Барнаби, а также слугу, мистера Пятницу, на чаепитие. Его превосходительство очень любопытствуют узнать вас покороче!

Барнаби без всякого стеснения окинул Батлера оценивающим взглядом с головы до пят и в непонятном – угрожающем, что ли? – жесте ударил себя кулаком по груди. Но тот и бровью не повел, а наклонился к самому моему уху:

– Вам это дорого обойдется.

А в ответ на мой непонимающий взгляд бросил:

– Адали.

Криво ухмыльнувшись, он подмигнул.

V

– Давайте не будем ходить вокруг да около.

Восемнадцатый президент США, Улисс Симпсон Грант. В конце Гражданской войны стал главнокомандующим Севера, и в благодарность за достижения американское правительство пожаловало ему специально для него созданное звание генерала армии. И этот человек сейчас, сложив локти на столе и оперев подбородок на скрещенные пальцы, выдвинул мне предложение:

– Не хотите перебраться в Штаты?

Признаться честно, намеками и увертками японского правительства я уже был сыт по горло, поэтому прямота Гранта пришлась мне по нраву, но радовать его, сообщая об этом, я счел ненужным.

– Я подданный Ее Величества. А вот за него не ручаюсь, – большим пальцем показал я в сторону Барнаби, и тот возмущенно замахал руками, но улыбнулся при этом не без веселости. Батлер выложил перед бывшим президентом кипу бумаг – похоже, что собранные на нас материалы, – но Грант ограничился коротким взглядом и даже не попытался их полистать. Он еще сильнее наклонился вперед.

– Я знаю, сколько платит Уолсингем. Тайный агент – работка невыгодная. Сколько вас устроит? – прямо спросил Грант, и я заметил, что лицо у него действительно весьма изможденное.

Вот уже два года длится его кругосветка, которую к тому же осложняют бесконечные террористические атаки. Человек поистине выдающейся выдержки. Впрочем, никакой другой не справился бы ни с ролью главнокомандующего, ни президента. Я бросил быстрый взгляд на Батлера, который так и сидел с саркастической ухмылкой:

– А что же, своими силами «Пинкертон» уже не справляется?

– Прекрасно справляется. Но людей все равно не хватает.

Бывший президент расцепил сплетенные в замок пальцы и откинулся на спинку стула.

– Пить будете? – коротко спросил он.

– Разве нас не на чай приглашали?

Я перевел взгляд на солнечный пейзаж за окном, и Грант проворчал:

– Так дела не делаются.

Вошла Адали с блюдом, на котором стоял чайник и чашки, а Батлер вытащил из-за спины бутылку бренди и торжественно выставил ее на стол. Президент, презрев чай, щедро налил в свою чашку алкоголя.

– Мне саке. Температуры тела[47], – с легкой издевкой попросил Барнаби. Американский агент кивнул ему и исчез за дверью.

Грант одним глотком осушил половину чашки и заговорил:

– Некроинженеров на тайной службе всегда мало. Может, Великобритании хватает на защиту своих границ, но у Штатов цель больше: мы стремимся защитить мир во всем мире. За последний год происшествий с участием мертвецов стало на порядок больше. Слышали про инцидент в замке Фалькенштайн?

– Нет, – покачал головой я. – Это, кажется, замок в Баварии?

– Да, замок безумного короля Людвига II. Строение в средневековом стиле с маниакальными по своей грандиозности механизмами. Какой у нас век на дворе? Век механизмов, век мертвецов, век войн, век беспорядков – но этого как будто мало, у нас еще и век безумцев. Я не понимаю, как мы сосуществуем одновременно с этим замком на одной Земле.

– Так что за инцидент?..

Грант даже не пытался скрыть своего негодования:

– Вагнер! В замке Фалькенштайн поставили его напыщенную какофонию – Götterdämmerung[48]. Представление шло четыре дня. И вот под занавес…

Я знал из газет, что в прошлом году композитор Рихард Вагнер закончил свой грандиозный оперный цикл «Кольцо нибелунга».

– …мертвецы взбесились.

Я недоуменно моргнул.

– Взбесились?

– Это значит, что они вышли из-под контроля живых.

Я лишь кивнул в ответ на избыточное пояснение, а перед глазами промелькнули коридоры «Осато Кемистри».

– Мне в принципе непонятно, откуда взялась эта страсть использовать в качестве реквизита в опере мертвецов: они же даже петь не умеют! До конца не ясно, что там произошло. Вагнер, король и его личная стража закрыли рот на замок. А потом мобилизовали баварское войско, и сейчас доступ к замку Фалькенштайн закрыт. Для расследования происшествия даже особую международную комиссию создали, но и так ясно, что от этого гадюшника толку ни черта не будет. – Грант громко звякнул пустой чашкой о стол.

– Вы хотите сказать, что это были хорошо организованные беспорядки?

– А вы собрались цепляться к словарным определениям? Во всяком случае, франкены, когда это случилось, не просто шатались туда и сюда без цели.

– Среди зрителей были пострадавшие?

– А зрителей вообще не было. Представление давали лично для короля. Вы, конечно, скажете, что «к счастью», но это же возмутительно! Тратить государственную казну на подобные развлечения! Уж лучше бы их там всех перебили – и нет проблемы.

Похоже, даже президент, которого вышвырнули с должности за коррупцию, способен сочувствовать простому народу. Наклонив бутылку с бренди над чашкой, Грант все больше распалялся:

– Даже Великобритания с Российской империей до такого не скатились! А Бразилия и вовсе превращается в одну большую фабрику по производству мертвецов. Там появились общины, ратующие за добровольное самоомерщвление. Людей подначивает некий Консельейру. Мол, надо отдать жизнь за свой народ и таким образом создать богатое общество. А на самом деле это просто проявление крайней нищеты. В Китае и Африке за ночь пропадают целые деревни. Вы понимаете почему?

Я вежливо склонил голову к плечу, и Грант бросил:

– На экспорт.

Похоже, зря я полагал, что количество человеческих смертей не регулируется законами свободного рынка и не может увеличиваться в ответ на спрос. Свободная экономика свободно распоряжается своими средствами. Все, что когда-либо может произойти, однажды произойдет. Девиз «Труд делает свободным» в наш век несостоятелен.

– Даже Япония. За ними наблюдают, но никто не поручится, что все смерти естественные. Островные государства склонны к экспериментам, потому что любое происшествие очень легко изолировать. Эта страна двести пятьдесят лет вообще никого к себе не пускала. Если вдруг эти острова снова пропадут с мировых карт, никто и не заметит. Мы с Его Императорским Величеством особенно тщательно обговорим этот вопрос, и я настоятельно посоветую ему как можно скорее развивать парламент, но не знаю, успеет ли он.

Я решил пока отложить вопрос о том, кто же это «наблюдает» за Японией, и вместо этого уточнил:

– Посредством военных сил «Пинкертона», разумеется?

Но Грант не уловил моей иронии:

– Именно так. С помощью подконтрольных военных сил. Даже британская армия не сможет обезопасить собственное снабжение без частных военных предприятий. Своевольные ополченцы не годятся для защиты нового государственного строя. Закон о Posse Comitatus[49] и в США наделал много шуму. Предприятия, располагающие высокопрофессиональными и дисциплинированными военными, – это жизненная необходимость! Если при четком делении на живых и мертвецов не разграничить правительство и армию, свободная экономика потеряет все предохранители. Ей необходим механизм, который удержит удила.

– Разве вы не упомянули несколько минут тому назад, что мертвецы, эти гаранты свободного рынка, не так давно сорвались с цепи?

Глаза и рот у Гранта и так плотно обступали нос, а теперь он так наморщился, что лицо, кажется, даже уменьшилось:

– Вот я и говорю, что нам нужны агенты! Инцидент в замке Фалькенштайн и бразильское дело должны перейти в американскую юрисдикцию! Уолсингем старательно этого не замечает, но за пределами Британской империи есть целый большой мир! Кто-то должен думать о планете в целом! Мне, конечно, не нужно вам объяснять, что мертвецы, которых производят в Афганистане и Китае, в основном экспортируются в Англию?

– И в США, полагаю?

Грант замахал рукой, как будто разгоняя алкогольный дурман у себя в мозгу:

– Вы упускаете суть моих аргументов! Британская империя – это просто Британская империя, а Штаты за какие-то пять десятков лет станут синонимом всего мира! Для вас, британцев, индустриализация отрасли мертвецов – наверное, всего лишь грустная повесть, которая разворачивается где-то за границей, но для нас, в Америке, это личная трагедия.

Не пойму, мания ли это величия или наивность молодой нации.

– Я вас оценил. В Афганистане вы справились блестяще!

Я не мог напрямую спросить, сколько ему известно, и хотел попробовать что-нибудь прочесть по лицу Батлера – тот как раз вошел с подносом, на котором стоял чайничек и чашечки для саке, – но глаза мои невольно скользнули к его саркастической усмешке. Бывший глава государства может получить доступ к такому количеству информации, которое обычному человеку не снилось. Нет, не только обычному человеку, но даже шпиону, и это, в общем-то, понятно. Но не может же Грант знать о том, что я даже на родину не докладывал!

Барнаби потянулся к чайничку, а на чашки даже не взглянул.

– Не советую недооценивать разведку США, – сказал Грант, словно настоящий глава бандитской организации, на которого он, признаться, весьма походил. Мысленно я заменил в его реплике «США» на «Пинкертон» и снова перевел взгляд на ухмылку Батлера. Президент почитает самого себя за игрока, но вероятно, что он лишь пешка в руках частного военного предприятия.

– Мы должны сразиться со «Спектрами»… Вы наверняка слышали о них в Афганистане. Кончился тот этап, когда можно было выбирать средства. Теперь нам нужны люди.

Я не сразу понял, что он имеет в виду. В Афганистане я узнал, что «Спектры» – некая неуловимая группировка или же удобное, хоть и не имеющее за собой реальной основы обозначение нескольких террористических групп, но откуда вдруг это слово всплыло здесь, в этом окружении?

– Вы про то воинственное сообщество?

Грант патетически кивнул:

– Истинно так. Про организацию, что взяла на себя функцию нашего мозга.

Барнаби, который опрокинул в себя весь чайничек, неистово закашлялся. Я с укоризной посмотрел на него и тут заметил, что Адали подмигнула, подавая какой-то знак.

Раз мы можем посмотреть в небо только посредством мозга, то небо заключено у нас в мозге, и, следовательно, наш мозг просторнее небес. Нет, он лишь одна из границ, за которой возвышается стена непознаваемого. Подобно тому как кожа на лице разделяет то, что внутри и снаружи.

В ответ на стук дверь тихонько приоткрылась, и мы с Пятницей проскользнули в комнату Адали в Энрёкане. Ее слишком симметричная фигура прильнула к двери, отрезав покои от остального мира.

– Я прошу о помощи, – сказала она.

Я сперва сделал пару осторожных шагов назад, чтобы между нами появилась дистанция, а затем пожал плечами и спросил, всеми силами сохраняя деловой тон:

– Позвольте задать пару вопросов о «Спектрах»?

Я дождался, пока Адали сделает приглашающий жест, и продолжил:

– Я правильно понял, что за тем инцидентом с обезумевшими мертвецами стоит изъян в человеческом мозге и истинная форма преступной группировки – это «призрак», «спектр»… в нашей голове?

Адали будто против воли чуть заметно улыбнулась, но затем собралась, как преподавательница, объясняющая урок ученику:

– Не существует сложных и при этом лишенных изъянов систем. Даже в статистические данные закладывается погрешность. Вопрос только в том, как быстро тот или иной недостаток можно исправить, но ошибки неискоренимы. Даже вы, хоть и верите в существование души, едва ли полагаете, что ваш мозг безупречен. Иначе вам бы не нужно было ничему учиться. Само существование слова «сложность» доказывает ограниченность разума.

– Мы, кажется, говорили о недостатках, которые могут спровоцировать буйное поведение у мертвецов…

– О спектрах, верно? Так их называют в «Арарате». Они вкладывают в это слово очень широкое значение: это и особенность головного мозга, и террористическая группировка. Предполагаемая. Никто не поверит в «Спектры», пока не появится веских доказательств их существования, но мы убеждены, что они существуют.

Мне почему-то подумалось, что под «мы» моя собеседница имеет в виду не «Пинкертон», а таких же феноменальных счетчиков, как она сама.

– «Арарат»? – задал я следующий вопрос, и Адали улыбнулась.

– Слышали про Новый Израиль? Шестьдесят лет назад они выкупили Гранд-Айленд вверх по течению Ниагары, выше водопадов, и образовали там государство.

– Слышал, но разве там не исследовательская община раввинов?

«Пинкертон» и «Арарат» – это два слова, которые у меня в голове совершенно не связаны. Частное военное предприятие, «Пинкертон», и «Арарат», который посвятил себя фундаментальным исследованиям, – слишком уж далеко они отстоят друг от друга.

Я слышал, в «Арарате» свято верят в принцип высшей тайны и то ли переставляют строки в Торе, погрузившись с головой в техники мистического учения, Каббалы, то ли записывают на пергамент передовые программы управления, то ли с упоением занимаются непонятными математическими теориями. Или даже вовсю изучают легендарного голема. Некоторые шепчутся, что под прикрытием общины отмываются государственные деньги, но в целом молва сходится на том, что таинственное сообщество, вокруг которого витает столько слухов и газетных уток, – просто сборище чудаков.

Адали нимало не смутилась моим замешательством и продолжила:

– Они занимаются исследованиями, но когда, например, потребовалось распределить ресурсы в армии Севера, все расчеты поручили именно «Арарату». И военными финансами распоряжались тоже они. Война – это контроль над цифрами. У северян таких возможностей не было. В качестве вознаграждения за свои труды «Арарат» попросил не афишировать их работу и гарантировать им базис для возрождения Израиля. Номинальный и материальный.

Все эти неожиданные сведения меня так огорошили, что я инстинктивно попытался возразить:

– Да это наверняка выдумка журналистов! Я не верю, что такая организация до сих пор нигде не оставила явных следов. Для таких расчетов нужна Аналитическая Вычислительная Машина, а ее невозможно тайно создать и обслуживать!

– На первый взгляд, «Арарат» – обычный аналитический центр. Нет никакого вреда в том, чтобы дискутировать о прочитанных книгах… Их считают сборищем чудаков, и они только рады укреплять это убеждение. Секретные службы других стран ищут тени заговоров, а не углубляются в суть их дискуссий. И тем более, что шпионов, которые хоть что-то понимают в высшей математике, даже меньше, чем сведущих в некроинженерии. Поэтому для них это просто эксцентричная группка. А все расчеты сделал «Дядя Сэм», АВМ на реке Потомак. «Арарат» всего лишь сформулировал запрос для Машины, но Юг слишком поздно сообразил, что надо было в первую очередь бить по «Дяде Сэму».

– Там такие же феноменальные счетчики, как вы?

Адали грустно улыбнулась и подняла с японского столика листок бумаги. Затем отобрала перо у Пятницы и стала что-то набрасывать, вслух спрашивая:

– Впервые спектры обнаружили внутри парижского «Гран Наполеона». Что вы видите?

Она пропустила мимо ушей мое недоумение по поводу формулировки: в каком смысле «внутри»? Тем временем рука Адали выводила какой-то непонятный клубок линий.

– Каракули, – ответил я.

– Ну да, – кивнула Адали, а затем обвела жирнее отдельные части рисунка. – А теперь?

– «John Watson», – прочел я поверх клубка свое имя, образованное одной непрерывной линией. Я неотрывно следил за линией, которую вела Адали, не обращая внимания на пересечения и соединения, потому и не замечал букв до тех пор, пока мне их не показали.

– Видите? У обычных людей, как у вас, мозг настроен вычленять информацию из общего потока среди повседневных вещей. К сложным потокам информации он не приспособлен.

– Ничего подобного. Если бы я захотел, то уж собственное имя отыскал бы!

В ответ на мое бахвальство Адали стремительно начертила на листке еще один клубок поверх первого.

– А теперь?

Всем моим вниманием завладели линии, которые она обвела до этого, и я поднял руки, капитулируя.

– «Hadaly».

Среди новых каракулей вдруг проступило ее собственное имя, которое переплелось с моим.

– Так и рождаются спектры. Как описали поломку французского «Гран Наполеона» в вашей стране?..

– В некоторых газетах шутили, что он настолько усложнился, что обрел собственный разум.

– Это не так, но у него стали появляться сны. Содержательные сны. Никто, кроме «Арарата», в это не верит, но объяснение простое. Сколько весит человеческая душа?

– Двадцать один грамм.

– И что это за масса?

– Воля, мысли и сила чувств, – предположил я.

– Романтик, – вздохнула Адали. – Это алгоритмы. Вы же наверняка знаете. Цепочки электрических импульсов, которые циркулируют по мозгу, порождают материю. Электричеству все равно, где бежать: в мозгу или где-то еще. Алгоритмам неважно, порождены ли они электричеством или сцеплениями шестеренок. Что же произойдет, если алгоритмам удастся незаметно разрастись?

Адали выпустила перо, и оно покатилось по хаотическим переплетениям чернильных ячеек на листке, где переплелись наши имена. Девушка провела кончиком пальца от края листа по извилистому контуру, соединяя переплетающиеся линии, пока к другому краю не вывела слово «SPECTER».

– Причина неисправности «Гран Наполеона» сугубо механическая. Чересчур сложные вычисления материализовались, затвердели песчинками и застряли в шестернях АВМ. Шестерни вгрызлись в свои кристаллизировавшиеся сны и разучились правильно считать.

Мне представился механизм, который все крепче запутывается в собственноручно сплетенных из грез сетях.

– То есть увеличение масштаба привело к качественному изменению. Вы хотите сказать, что и для вычислений Аналитических Машин есть предел?

– При нынешнем уровне технологий – да. Их возможно усовершенствовать. Как и почти все во Вселенной. Вопрос в мозге мертвецов. В движок нынешних мертвецов уже попали сны Аналитической Машины. И не только «Гран Наполеона». Мертвецы никак не могут преодолеть зловещую долину потому, что это совершенно чуждые образы. Человек не может понять грезы Машины.

– Вы же это метафорически? Поэзия!

– «Мы сделаны из вещества того же, что наши сны», – процитировала Адали «Бурю». – Может, и так, но не совсем. Упрощенные объяснения по своей природе метафоричны. Но спектры действительно появляются при попытке перехода системы на более сложный уровень. Подобно естественным брешам в стенах. Они нарушают безопасность системы. Эти дыры в «Арарате» и называют спектрами. Во всех системах: в вычислительных приборах, в мозгу, в социуме – в общем, бреши возникают везде. У террористических группировок нет единого командного центра, поэтому, наверное, их справедливо причислили к этому феномену. Спектры рождаются в некрограммах, которые слишком разрослись, чтобы человек мог их как следует проверить. Они подобны сорнякам, которые сами вырастают на плодородной почве. Ровно поэтому их невозможно искоренить – разве что полностью выжечь все поле. Вы больше не способны понимать некрограммы без помощи Аналитических Машин. А с ними научились их даже проектировать… Впрочем, «проектировать» – не то слово. Вы просто тычетесь в разные стороны, как слепые котята, считаете что-то и просто знаете, что оно как-то работает. Вы будто бредете, качаясь, по тонкому горному хребту с завязанными глазами. По обе стороны – пропасть.

– А эти бреши…

Я с трудом подавил желание спросить, не из записей ли Виктора их почерпнули. Нельзя, потому что я до сих пор не понял, прознал ли о них «Пинкертон». «Записи» лежат у меня в виде перфокарт. Кто их предполагаемый читатель? Видимо, не человек… а объединенная сеть Аналитических Машин? Адали, как будто не заметив моего замешательства, продолжила:

– Бывают ли у живых такие бреши в защите, чтобы третья сторона перехватила управление и заставила человека впасть в буйство? Безусловно. Я даже могу вам это доказать. Правда, только в общем виде: что они в принципе существуют. А где именно – этого я не знаю. Алгоритмы, по которым работают живые люди, слишком сложны, с текущими вычислительными мощностями просчитать их невозможно.

– Если механизм устарел и может впасть в неистовство, не лучше ли его заменить?

Адали подняла руки, как будто обнимая невидимый шар. Постепенно увеличивая охват, она сказала:

– Спектры появляются в любом достаточно масштабном и сложном явлении. Информация материализуется, подобно пыли, и становится помехами. Такое случается, скажем, когда мы не можем охватить замысел в собственной голове. В каком-то смысле спектры – это воплощение сложности структуры. Ключ к безумию живого человека неизвестен, потому что масштаб слишком велик, и остается только подбирать его случайно.

Адали уже развела руки в стороны, насколько хватало их длины, и, чтобы показать взрыв своей воображаемой сферы, сжала и раскрыла пальцы. Я же, проследив за этими действиями, спросил:

– Вы хотите сказать, что кто-то обнаружил, как столкнуть в это состояние мертвецов?

– При условии, что происшествия в замке Фалькенштайн и по всему миру не случайность. Считается, что террористическая группировка «Спектры» возникла спонтанно, а как насчет Фалькенштайна? Слишком уж удачное совпадение. Но как вы думаете, кто мог найти этот изъян? – по-детски озорно улыбнулась она. – К тому же спектры рождаются в алгоритмах. Вне зависимости от того, куда этот алгоритм внедрен. А вы заканчиваете оплетать планету гигантской сложной сетью. Интересно, что из нее родится?

– Олл Ред Лайн!..

Лицо Адали вновь приняло серьезное выражение.

– Вы же не хотите сказать, что у Олл Ред Лайн появилось собственное сознание?

– Нет. У спектров нет воли. Возвращаясь к предыдущему разговору, Олл Ред Лайн видит отрывочные сны, и это – брешь в его системе безопасности. Он порождает собственные, обретшие плоть сновидения, которые открывают путь в мир иной. И кто знает, что случится, если эти грезы продолжат подпитывать искусственные души, которые вкладывают в мертвецов? Впрочем, в случае «Гран Наполеона» все ограничилось поломкой.

Я отчаянно стиснул кулаки.

– Значит, остается все это обозвать «судьбой человечества». Такова расплата за то, что мы связались с чем-то, с чем сами не можем сладить. То, что мы не можем постичь, переходит в разряд вероятностей. И это мы называем судьбой. Наша с вами встреча определена законами движения материи, но это выше людского понимания.

– Верно, судьба, – улыбнулась Адали, как будто ее забавляла моя реакция. Леди напоминала ребенка, с любопытством наблюдавшего за метаниями муравья, у которого растоптали его дом. Вдруг девушка протянула мне руку. Я неуверенно шагнул к ней, и ее холодные пальцы скользнули по моей щеке. Она не отступила, даже когда я сделал еще шаг. Мои губы коснулись ее, холодных как лед. Я хотел обнять ее за талию, но неожиданно сильные руки меня остановили.

Адали прошептала у самого моего уха:

– А что, если кто-то научился управлять этой непостижимой «судьбой»? Мы полагаем, что в Фалькенштайне он открыл еще одну дверь в преисподнюю.

Бунт мертвецов. Убитые в «Осато Кемистри» и мозг на верхнем этаже. Я вдохнул полной грудью запах волос Адали. В голове безумным вихрем кружили мысли, но с языка само сорвалось:

– То Самое?

– Мне нужна ваша помощь. Мы хотим его выманить.

Наши с Адали взгляды и намерения переплелись. А губы снова мягко соприкоснулись, и сладкое онемение в затылке проникло сквозь брешь в моей системе безопасности. Где-то в стороне Пятница учтиво отложил перо.

VI

10 августа 1879 года. Сады Хамарикю окутала тревожная тишина.

Мертвецы почетного караула выстроились вдоль дорожки от ворот до самого Энрёкана, и гвардейцы в форменных мундирах стояли напротив личного состава «Пинкертона». Легкий душок, который испускали мертвецы, перебивал запах пота от нервных лошадей. Гвардейцы привели собак. Вероятно, чтобы сразу обнаружить взрывчатку в мертвецах, но животным, очевидно, передалась эта гнетущая атмосфера всеобщего замешательства. По ясному воздуху чуть ли не искры летали. Я отер со лба пот, расстегнул пару пуговиц на смокинге, огляделся по сторонам и застегнул обратно.

Все эти заряды шли от одного-единственного человека. От японского императора.

Он торжественно ступил на подножку черного лакированного ландо и сошел на мелкий гравий. Не знаю, сколько в нем на самом деле роста, но среди японцев он точно выделялся. Во всяком случае, величие, которое от него исходило, визуально его увеличивало. Властитель Мэйдзи, облаченный в военную форму, выбрал для встречи с Грантом чайный домик на островке посреди Хамарикю. Скромное строение посреди пруда не больше охотничьей лачужки. С берегом островок связывало три деревянных мостика – идеальный оборонительный пункт, как поручился Барнаби, предварительно его осмотревший.

– Если только не брать в расчет артиллерию, – впрочем, добавил он.

Грант предложил чисто американский в своей абсурдной кичливости план действий. Он сам на пару с императором послужит приманкой для террористов, и тут-то их всей шайкой и повяжут. Разумеется, японцев немыслимо предупреждать о таком замысле, поэтому весь расчет – исключительно на американские силы.

– Вы, должно быть, сейчас и слов подобрать не можете?

– Не без того, – коротко признался я, даже не пытаясь изобразить воодушевление от его идеи, когда Грант изложил свои соображения. Однако не похоже, будто мои слова задели бывшего президента.

– Это не такой бред, как вам могло показаться. На меня и так постоянно нападают террористы. Уже за то, что я бывший главнокомандующий армии Севера и президент США, на мою голову зарится целая орава. А во время путешествия – и моих выступлений о прелестях парламентской системы правления и частных военных предприятий – я нажил себе еще больше врагов. «Пинкертон» все уши мне прожужжал, что нам противостоит безвольный и бесформенный феномен, но мне все равно, со «Спектрами» мы воюем или еще с кем, если итог один. Нападут – будем отбиваться. Схватим их за хвост. И вытрясем всю правду. Вот и весь сказ. Я не собираюсь сокращать штат караула.

– Но включать в него мертвецов, которых изъяли из «Осато Кемистри»…

«…Глупо», – недоговорил я, но Грант только сердито топнул ногой.

– Разумеется, об инфицированных и речи не идет. И понятное дело, этих заметных, из «Осато», мы введем по одному на участок. Разбавим их не только единицами «Пинкертона», но и японскими с системами российского производства, французского и так далее. Это разве не совпадает с вашей целью?

Я задумался, на что он намекает, но вовремя вспомнил, что по бумагам я состою в Аппарате Франкенштейна и приехал расследовать японский арсенал франкенштейнов. Грант, не заметив двойного смысла своих слов, тем временем продолжал:

– Я хочу включить в конвой Хамарикю как можно больше потенциально буйных мертвецов. Чтобы «Спектры» поняли, что вот он, последний шанс меня убить. Да еще и японского императора прихватить в придачу. Потому что, когда я вернусь в Штаты, задача резко усложнится. Путешествие заканчивается, я хочу вывести врага на свет. А мертвецы мне помогут. Мы победим кукловода. Вы только не подумайте, я даже жду, что они воспользуются безумием мертвецов. Пока мы не поймем, как они его запускают, не сможем разработать превентивных мер.

Грант так безбоязненно расхохотался, что я понял: по всей видимости, он проворачивал подобное в каждой стране, где только появлялся. На память пришел столб черного дыма, который я углядел на пристани из Бомбейского замка. Литтон тогда посмеялся над «Пинкертоном», но, похоже, Грант сам вызвал на себя этот удар.

Используя себя как приманку, он собирает доказательства. Кто-то скажет, что это очень решительно и смело, но как по мне – плодов этот курс действий до сих пор не принес. Если бы принес, то сейчас мы бы этим не занимались. Словом, вероятность очередного провала весьма и весьма высока.

– Все получится! – расправил плечи Грант. – Я же до сих пор жив.

Признаться, он меня ни капли не убедил. Тоже мне военный фанатик! Я помассировал больную голову, но для Гранта, похоже, все эти нападения – ежедневная рутина. В таком случае могу понять, почему он решил извлечь из них пользу. Хотя мне тревожно за его окружение.

– Но ведь мы же не знаем, интересен ли «Спектрам» японский император?

Грант посмотрел на меня с недоумением:

– Ну разумеется. Весь визит Его Величества запланирован, чтобы это проверить. По действиям врага поймем, что у него на уме.

В общем, Грант планирует подпустить противника на расстояние удара… Меня поймут, если посочувствую японцам, которые приняли в почетные гости этого безумца.

Из рощи вокруг Энрёкана доносились голоса невидимых пташек, поверх тихого шелеста волн наперебой скрипели цикады. Окруженные рвом сады Хамарикю, в точном соответствии со своим японским названием, представляли собой резиденцию с выходом к морю. На случай чрезвычайных обстоятельств на берегу Токийской бухты приготовили челны для побега. Проводив глазами императора, я снова перевел взгляд на мертвецов, которые закончили выстраиваться вокруг подкатившего ландо. Яркое солнце выбеливало все вокруг, и только зелень листьев ублажала взор.

Я попробовал по-разному уложить в уме слова «бунт мертвецов» и «спектры». У человека в голове якобы есть бреши в системе безопасности. И вообще в любой системе чуть сложнее обычной. Бреши на теле общества на деле обычно принимают конкретное воплощение. Феномен лишь тогда может называться «феноменом», когда приобретает видимую и осязаемую форму. И чтобы оперировать абстрактными понятиями, тоже нужны конкретные методы.

Хорошо, в мозге курсируют электрические импульсы, но как можно коммуницировать с такой абстракцией, как общество? Допустим даже, что это возможно, но как воплотить эту возможность? Если кому-то захочется воспользоваться брешами в защите, которые мы сами порождаем, обратить всех людей в мертвецов и привести их в неистовство, то этому безумцу придется обойти всех людей, ударить их по головам и воткнуть электроды. Звучит трудновыполнимо. Настроения в обществе тоже не располагают к тому, чтобы ввести моду на имплементирование электродов в собственный мозг.

Пока я вертел в голове бесполезные мысли, по барабанным перепонкам ударил собачий лай.

Напряжение в воздухе лопнуло, и по мертвым японским гвардейцам и солдатам «Пинкертона», подобно волне, прошла дрожь.

Ряды мертвецов утратили безукоризненную стройность, и головы франкенштейнов по очереди затряслись, как будто их схватили чьи-то невидимые руки. Палящее солнце растопило застывшее внутри мертвых тел время, и плоть под мундирами оплыла. Собаки лаяли на мертвецов, а среди живых, которые держали их на поводках, пронесся ропот.

Я ударил себя кулаками по вискам, чтобы сосредоточиться.

Мертвецы, нарушившие строй, сами выглядели недоуменно. Они оглядывались, как младенцы, очнувшиеся ото сна. Махали руками, дергали ногами. Их колени ослабли, и некоторые мертвецы падали на землю, а потом неуверенно поднимались обратно. Какое-то время они как будто осваивались, а потом их головы, которые до этого мотались из стороны в сторону, застывали в одном положении, а движения рук становились осмысленными. Голова смотрит прямо, ноги удерживают тело в вертикальном положении – словом, на моих глазах они будто бы прошли весь процесс развития от грудного младенца до годовалого ребенка.

Никто из имперских стражей явно не понимал, что творится, поэтому дула ружей и острия сабель неуверенно дрожали. Люди только пятились, сбиваясь в кучки, придавленные странной атмосферой. А вот пинкертонцы в боевом порядке отступили к входу в Энрёкан и выстроились оборонительным полукругом. Грант заранее проинформировал их о своем плане. Живых в садах было больше, чем мертвецов, но все зависело от дистанции. В ближнем бою устоять против франкена шансов мало.

Наконец императорские гвардейцы не выдержали напряжения и выстрелили, и цикады тут же смолкли. Приходится признать, что расчет Гранта сработал. Я бросился прочь от ландо.

Оглянувшись через плечо, я увидел, что мертвецы после выстрела застыли, широко распахнули рты и оскалились. К старым «геверам» за своей спиной они даже не притронулись. Франкенштейны пришли в движение. Они вразнобой набросились на защитную формацию гвардейцев, послышались вопли, но, когда возобновилась пальба, я как раз повернул к острову.

Природу в Хамарикю не облагораживали, лишь чуть-чуть утоптали еле заметную тропку. Стоило мне свернуть, как я нос к носу столкнулся с мертвецом. Кажется, он пришел на выстрелы, взгляд у него плыл, а ходил он пока неуверенно. Наткнись я на него в ночи, решил бы, что пьяница. И вот он, шатаясь, шел ко мне.

Я направил револьвер ему прямо в лоб, и пустые глаза скосились на дуло. Как я только что убедился, выстрелы лишь привлекут внимание мертвецов, но проверять на себе, что будет, если я не выстрелю, не хотелось ни капли. Я честно назвал пароль опознавания, но мертвец, насколько я смог судить, не отреагировал.

Когда я отпрыгнул в рощицу, голова мертвеца медленно повернулась за мной и он опустился на корточки. Пробираясь между деревьев, я почувствовал за спиной движение воздуха, а потом услышал, как в ствол врезалось тело. Плечи мертвеца застряли среди стройных сосен, он повернул ко мне лицо и угрожающе распахнул пасть. Что ж, у меня нет времени вспоминать, в какой версии движка добавилась функция скачков.

«Как же много!» – с трудом удержался я от возгласа.

По расчетам «Пинкертона» сойти с ума должно было не больше двадцати мертвецов. Потому что именно столько получили обновления движка с того дня, когда определилось расписание императорского визита. Даже если террористы проникли в команду, обслуживающую мертвецов, им не хватило бы времени раздать команды всем до единого.

Гипотезу о том, что мертвецы выходят из строя по таймеру, установленному через бреши в системе безопасности некрограмм, разработал «Пинкертон». А Грант рассчитал, скольких мертвецов хватит, чтобы сдержать нападение взбунтовавшихся двадцати. План заключался в том, чтобы отловить нескольких из этих франкенов, привести к чайному домику на острове, а там посмотреть, отреагируют ли они на Гранта или на императора. После этого их предполагалось спокойно устранить.

Я бежал, отмахиваясь от летящих в лицо веток. Как хорошо, что я оставил Пятницу с Адали в Энрёкане! Они запрутся, затаятся, и мертвецы к ним не полезут.

«Я не знаю, что произойдет, поэтому, пожалуйста, берегите себя», – с тревогой предупредила она меня перед выходом. Она отговаривала меня лезть в самое пекло, едва оправившись от болезни, но я настоял на своем. Встал перед ней на колено, поцеловал отполированную до блеска черную туфельку и ушел прочь. И вот теперь сбывались худшие из моих опасений.

Будем считать, что в настоящий момент все или почти все мертвецы вокруг Энрёкана, включая пинкертоновских, впали в неистовство. Значит, остается только зыбкая надежда, что живые справятся своими силами. Я перешел на шаг, чтобы не так шуметь, и держал курс к острову. Мертвецы, которых я видел в просветах между деревьев, по крайней мере стояли смирно. Уверен, сюда звуки выстрелов тоже долетели, но пока франкены сохраняли позиции согласно приказу. Соблюдая величайшую осторожность, я пробирался к дорожке, ведущей вдоль пруда.

Практически у цели над насыпью вдруг показалась голова мертвеца. То ли услышав шаги, то ли еще как-то догадавшись о моем приближении, он медленно развернулся. Я назвал пароль. На сей раз он, как полагается, вернул стражника в прежнее положение.

У меня отлегло от сердца, и я, срывая каблуками траву со склона, съехал на дорожку. А вот и берег пруда. Пригнувшись, я пробежал дальше под сенью деревьев, сквозь которые било яркое солнце, и передо мной постепенно открывался вид на весь водоем. Когда он показался целиком, я оглянулся. Голова мертвеца, оставленного позади, замоталась. Я поспешно отвернулся.

И увидел сразу нескольких мертвых солдат, которых трясло. Все – на этом берегу. Гвардейцы и пинкертоновцы беспокойно оглядывались по сторонам, напряжение росло, я видел, что многие из них активно машут руками.

И тут с другого берега донесся выстрел. Я на мгновение зажмурился. Тот хаос, что уже бушует вокруг Энрёкана, скоро доберется и сюда. Гвардейцы отточенно выстроились в стройные колонны на мостах. Я решил, что тут разберутся без меня, а сам побежал вокруг пруда. Без каких-либо надежд: если мои опасения верны, то мне больше ничего не остается, кроме как следить за ситуацией. Я выискивал гигантскую тушу Барнаби, но, как мы и договаривались, он на глаза не показывался. Ему сейчас надо было находиться не здесь, или все пойдет прахом, так что оно и к лучшему, что я его не видел. Мертвецы вдоль тропинки то и дело начинали тихонько трясти головами. Когда вдалеке раздавались выстрелы гвардейцев, дрожь исчезала. Активировались боевые инстинкты, чудовища поднимали беззвучный вой.

Оказавшись лицом к лицу с тем, что загородил мне дорогу, я поднял было с земли палку, но вовремя сообразил, что толку не будет, и сразу же отбросил. Думал ведь одолжить у кого-нибудь японскую саблю, но решил, что только отрублю себе пальцы, поэтому отказался от этой идеи, а теперь жалел. Мертвец повернулся за веткой, которую я отбросил, и уставился на круги, расходящиеся по воде. Медленно повернулся обратно и посмотрел на меня как на какой-то ребус. Затем выставил руки перед собой, и я понял, что он опознал меня как врага. Остановился. Теперь уже одним паролем не отделаешься.

Пятясь, я оглянулся и понял, что за мной находится еще один мертвец, который на меня оценивающе смотрел. По левую руку – пруд, по правую – насыпь, достаточно высокая, так что с разбегу я на нее явно не заберусь. Я снова вытащил «Уэбли» и спустил курок. От кинетической энергии удара голова мертвеца опрокинулась назад. Я бросился на него, ударил в грудь что есть сил, и под моим напором он свалился, пытаясь ухватить меня за брюки. А мне не нужно было оглядываться по сторонам, чтобы знать: внимание всех франкенштейнов вокруг теперь приковано ко мне.

Я увернулся от солдата, который, перевалившись через насыпь, скатился вниз. От этого распластавшегося тела я и понесся прочь, сверкая пятками и выкинув из головы мысли об обороне. Тропинка вывела меня к аккуратно постриженному газону. Удрать от передвигающихся своей характерной походкой мертвецов не так сложно, но только до тех пор, пока тебе хватает на это дыхания. Подманив их, я резко остановился и зигзагом бросился в другую сторону. Главное отличие от регби – игра закончится после того, как меня схватит хоть один противник.

Пока я играл с мертвецами в вялые салочки, один из них, сбоку от меня, вдруг обрушился на землю, а до меня запоздало докатился винтовочный выстрел. Я обернулся на звук и увидел солдата на мосту, который радостно махал мне рукой.

Да я же его знаю! Я отчаянно жестикулировал Ямадзаве, чтобы не стрелял, но он уже снова прицелился. Пуля, чуть не задев мне нос, вгрызлась в плечо мертвеца за спиной. Свора франкенов застыла, и они уставились в небо, как будто ожидая указаний свыше. А потом опустили головы и устремились к мосту, который защищали ребята Ямадзавы. Кто-то скажет, что он меня спас, но бьюсь об заклад, что на самом деле этот ненормальный воспользовался ситуацией, чтобы оказаться в центре заварушки.

Я вздохнул. Два из трех мостов, ведущих к острову, уже втянуты в бой. Кажется, этих мертвецов к чайному домику не пропустят, но если к ним на подмогу придут силы от Энрёкана, то ничего предсказать невозможно.

Хорошо хоть, что обезумевшие мертвецы, похоже, разучились стрелять.

Я, не спуская глаз с чайного домика, побежал по большой дуге к противоположной части пруда, той, что смотрит на море. Увидел Гранта, который резко отодвинул бумажную перегородку, что отделяла помещение от внешнего мира. Почти сразу следом за ним вынырнул император. Первый сиял, второго перекосило от гнева. Ни один даже не дрогнул, не попытался втянуть голову в плечи – они стояли гордо выпрямившись и следили за ходом событий.

Раздался еще один выстрел, довольно громкий, и от деревянной колонны возле Гранта полетели щепки. Тот и бровью не повел, рассмеялся, глядя на отметину от пули, выпятил грудь. Император сделал шаг вперед и потянулся к бывшему президенту, будто хотел заслонить его собой. Гвардейцы отчаянно предупреждали их об опасности. В колонну влетела еще одна пуля. Мне кажется, я даже услышал треск дерева. Посмотрел в направлении выстрела, выслеживая среди рощи тень стрелка.

И краем глаза выцепил огромный силуэт, который вбежал под сень деревьев от пруда, обогнув его с другой стороны.

– Барнаби, что так долго?! – крикнул я. Значит, можно уже ничего не предпринимать. Когда я сделал шаг, ногу вдруг пронзило болью. Сквозь ткань на брюках сочилась кровь, но я совершенно не помнил, когда успел пораниться.

По воде брызнула рябь от третьего выстрела. Император силой затащил Гранта обратно в чайный домик и плотно задвинул бумажную перегородку. Едва ли бумага удержит пулю, но по крайней мере она мешала целиться.

Продравшись сквозь ветви, я наконец увидел Барнаби. Он без особого энтузиазма держал на мушке мужчину, стоящего с поднятыми руками. Заслышав, по всей видимости, мои шаги, мужчина небрежным движением пнул ко мне винтовку у своих ног.

Задыхаясь, я подошел ближе.

– Какая неприятность! Это вы? – не опуская рук, грустным кивком приветствовал меня Батлер. Затем спросил у Барнаби, который всем видом показывал, как ему все осточертело: – Почему не застрелили?

Таким же тоном, наверное, он осведомился бы о погоде.

– А смысл стрелять в человека, который даже не пытался попасть в цель? – язвительно спросил в ответ капитан и прокрутил револьвер на указательном пальце. Заметив не снятый предохранитель, Батлер фыркнул, всем видом демонстрируя презрение к англичанам. Барнаби прочитал немой вопрос в моих глазах и кивнул на остров.

– Он специально промазал. Ты сам-то веришь, что он промахнулся бы с такой дистанции? Ну и на отметину от пуль потом тоже взгляни. Потому что об заклад бьюсь: все три попали в одну точку. Чтобы намекнуть, что покушение сорвалось не из-за криворукости, а по специальному разумению. Каков франт! Вот поэтому я презираю американцев! – громко огрызнулся мой приятель, и Батлер задорно улыбнулся.

– Ты мне, конечно, слишком льстишь, но думаю, мы поладим.

– Это вряд ли, – проворчал Барнаби.

– Ты меня терпеть не можешь. И я таких, как ты, на дух не выношу. Так что поладим. Правда? – спросил Батлер почему-то у меня.

VII

Я потянулся к закрытой двери в Энрёкане.

Моя ладонь замерла на дверной ручке. Еще мгновенье я колебался и наконец распахнул ее. Дверь качнулась в мою сторону от сквозняка. У сочащегося закатом окна стояла окутанная белизной фигура. Шторы, надуваясь парусами внутрь комнаты, закрывали ее. То пропадая за белой завесой, то снова появляясь, она переводила не выражающий никаких эмоций взгляд с меня на Барнаби. Заметив Батлера за нашими спинами, она шагнула вперед.

– Так и знала, – вздохнула Адали.

Твердо взглянув мне в глаза, она спросила:

– Интересно, когда вы поняли?

– Мне кажется, это не совсем корректный вопрос. Я до сих пор не вполне понимаю. И все меньше – где судьба, а что задумано заранее.

– Вы меня переоцениваете, – нежно улыбнулась Адали, а Батлер пожал плечами. По пути к Энрёкану, обходя зверски растерзанные тела гвардейцев, мы еще держали его на прицеле, но потом это стало выглядеть так глупо, что мы перестали. Есть у этого человека талант заставлять окружающих чувствовать себя идиотами. Он кажется повесой, но на самом деле предельно серьезен, хотя где-то в глубине души все равно повеса.

Пятница за столом немедленно открыл тетрадь и взялся за перо. Барнаби втолкнул Батлера в комнату, закрыл за нами дверь и повернул замок. Американец прошел к своей напарнице, но, кажется, они даже не обменялись взглядами. Я отодвинул от края стола все лишнее и прислонился к нему.

– Итак, вы намеревались в нашем лице подсунуть общественности виновников в убийстве бывшего президента. Замечательно, – отчеканил я, не обращая внимания, как округлились глаза у Барнаби. – Если бы вы хотели просто убить Гранта, то могли воспользоваться любой из множества возможностей, но сейчас вам подвернулись мы. Простое убийство бывшего президента – это неинтересно. Да и в ходе путешествия вы наверняка посещали более удобные места. Но если его убьют британские агенты, то это уже международный конфликт, удар по престижу Великобритании, и английскую деятельность в Японии тоже придется свернуть. А если бы еще и японский император пал жертвой вражеской пули, то тут даже самое богатое воображение не нарисует всех последствий.

Адали вежливо удивилась:

– Мне кажется, у нас нет достоверных оснований обвинять вас в убийстве.

– Зато есть перфокарты с копией «Записей Виктора».

Я внимательно смотрел за обоими, но их лица при упоминании документа не дрогнули. Девушка, как будто поддразнивая меня, заметила:

– Мы их все еще не расшифровали.

– Верно, но это только подтверждает мою мысль. Шифр невозможно взломать. Однако с вашими способностями к этой ахинее можно подобрать такой способ дешифровки, чтобы получились правдоподобные фрагменты.

Я выдержал паузу.

– Чем сложнее система, тем больше возможностей она предоставляет.

Адали кивнула, будто восхищаясь ростом своего ученика, и жестом предложила мне продолжить.

– Истина в том, что «Записи» допускают множество интерпретаций. Иначе говоря, это случайная последовательность символов. Но вопрос не в их подлинном содержании. Главное, что из этих перфокарт вы можете якобы узнать точки доступа к брешам в безопасности мертвецов.

Адали без малейшего колебания ответила:

– Это нелогично. Вы сами добыли перфокарты из «Осато Кемистри». Как я слышала, господин Ямадзава тоже при этом присутствовал. У нас не хватит оснований убедить японскую сторону в вашей виновности. Если на карточках в самом деле записаны подобные секреты, то ответственность за ненормальное поведение мертвецов лежит на человеке, который нашел их спусковой крючок, а этот индивид, вероятно, работает на «Осато».

– Отнюдь, – возразил я. – В этой стране никто не может даже притвориться, что разгадал шифр. Подобный код можно взломать, только обладая такой блестящей счетной производительностью, какая есть у вас или у Пятницы. Япония пока не может похвастаться феноменальными счетчиками, да и высокопроизводительным АВМ тоже не обзавелась.

– Я обязана отметить, что японские математики добиваются невероятных результатов, но допустим.

– Во всей Японии прочесть эти перфокарты способен только Пятница и вы, а следовательно, если вы успешно «разгадали» секрет взлома мертвецов, то, значит, мы тоже могли. И главное, это доказывает, что подобная информация на карточках имеется.

– Погоди, я что-то не понял, – наконец очнувшись, встрял Барнаби. – Если на карточках только случайный набор символов, то как вообще может идти речь о том, что там написано что-то осмысленное и это кто-то прочитал?

Я покачал головой.

– Если Адали начнет очень сложным языком объяснять какой-нибудь мудреный способ дешифровки, никто в этой стране не сможет ей возразить. И мы, полагаю, тоже. Она предложит способ «дешифровки», который сможет повторить независимая сторона. И когда записи «прочитают» по ее методу, получится ровно тот текст, который она заранее объявит. Превосходная иллюзия.

– Не понимаю.

– В том-то и дело. Раз не понимаешь процесс, приходится полагаться только на конечный результат. Тут вопрос не в логике, а в механизмах человеческого восприятия. Люди осмысляют действительность через повествование. Им неважно, насколько притянут за уши ее метод. Интереснее то, что кому-то он оказался по зубам. И конечно же, всем хочется знать, что же там написано.

– Но мы же до Японии в глаза эти карточки не видели! Это что, мы их прочитали, узнали про сбой в технологии и сразу разработали план покушения? Мы похожи на идиотов?

– Все наоборот. Мы сразу начали настаивать, чтобы «Записи Виктора» уничтожили. Не объявив японскому правительству, что же там такое написано. Но при этом кое-что приврали. Значит, мы прибыли в Японию с целью сокрытия документа, содержание которого знали заранее. И если со слов Адали окажется, что в «Записях» описано, как вывести мертвецов из строя, то японцы сделают соответствующий вывод.

Барнаби потер пальцами виски, как будто хотел заставить их работать быстрее:

– Все равно не понимаю. Это же зашифрованная копия. А Эномото привез незашифрованный оригинал. Значит, покушение мог подготовить любой из «Осато».

– Справедливо, но все опять наоборот. Эномото привез из Москвы только эти карточки. Скорее всего, это копия московских, тоже зашифрованных. А незашифрованного текста нет. Я так считаю, потому что иначе никакой вины на нас возложить бы не удалось.

– Так ведь «Осато» общались напрямую с Тем Самым! Могли просто спросить у него, как читать эту штуку.

– Если б все было так просто, то «Осато»… или, вернее, приверженцам старого правительства в японском кабинете министров вообще не потребовались бы эти перфокарты. К тому же это испытание Того Самого. Чтобы проверить, хватит ли у его делового партнера таланта справиться своими силами. Не правда ли? – спросил я у Адали, но та лишь грустно улыбнулась.

Я опустил плечи.

– Давайте взглянем на все эти события глазами японского правительства. Из Англии прибывают некие джентльмены, которые называют себя «исследовательской группой Литтона», они требуют изъять «Записи Виктора». А ведь японские власти их так и не дешифровали. И тут случается сегодняшний инцидент в Энрёкане. Одновременно на сцену выходит некая дама и рассказывает всем, что было в «Записях». Якобы – технология, как поднять мертвецов на бунт. Японцы и думают: а не знали, случайно, те джентльмены про это с самого начала? Вот так из нас и получаются преступники. И Пятница намного превосходит все вычислительные центры в этой стране.

– А зачем вообще устраивать весь этот фарс с перфокартами? Если, как ты говоришь, по их версии, мы и так уже знали, что там написано.

– Чтобы объявить нас преступниками, нужен текст, вычленяемый из «Записей». Без перфокарт мы бы могли возразить, что ничего подобного в «Записях» нет и вообще они не про то. Поэтому я полагаю, что план пришел в голову мисс Адали, когда она нашла «Записи» в моих покоях в консульстве. До этого она не знала, что перфокарты у нас.

– Погоди, – нахмурился Барнаби. – Ну вот предположим, что она все свалит на нас. А кто нам мешает в ответ обвинить ее?

– А какой у них мотив?

– Ну, мало ли… Внутренние разногласия. Между пинкертонцами или даже прямо в Штатах.

– Это какие такие внутренние разногласия, что даже японского императора убили за компанию? Мне кажется, в подозрительных британских шпионов поверят охотнее. Только подумай, какая история интереснее. «Пинкертон» вовсю рекламирует своих мертвых солдат. Им на руку, чтобы в других странах поднимались беспорядки, но не дай то боже, чтобы поползли слухи, будто это они же сами их раздувают. По крайней мере, все полагают именно так. А у Великобритании с Японией есть свои счеты. А то, понимаете ли, англичане свержение сёгуната из своего кармана поддерживали, а император, вернувшись к власти, тут же принялся импортировать немецкие технологии.

– Да кто ж из претензий убивает императора?!

– Если в назидание – то легко. Вопрос не в том, что думают британцы, а в том, как думают о британцах. Ты лучше меня знаешь, что мы натворили в индийской колонии и на африканском континенте. А здесь – островное государство, которое почти никому в мире не интересно. Косвенные улики не в нашу пользу.

– Но ведь Великобритания не хочет разжигать конфликт со Штатами.

– Разумеется, официально объявлять личности преступников и не требуется. В народе объявят, что в работе мертвецов произошел непредвиденный сбой неизвестной природы. И смерть у Гранта получилась бы красивая. Герой Войны Севера и Юга, лишившийся президентского кресла из-за собственной коррумпированности, пал жертвой в конце путешествия, которым хотел приблизить мир во всем мире. Замечательная карта в колоде американо-японских отношений. Японское правительство таким объяснением вполне удовольствовалось бы…

– …не правда ли? – спросил я, на что Адали ответила вопросом:

– Вам не интересно, как нам удалось ввести мертвецов в такое состояние?

В моей памяти вновь воскресли трупы из «Осато Кемистри». Если мертвецами в той бойне управлял мозг в металлической полусфере, а в этом инциденте – сама Адали, то для того, чтобы воспользоваться спектрами в духовной эссенции и запустить неистовство, не нужен даже часовой механизм.

– Мне нечем обосновать свое предположение, но думаю, секрет в звуковых волнах. Либо сверхнизких, либо в ультразвуковом спектре, но, так или иначе, в том диапазоне, который человеческое ухо не воспринимает. Первыми что-то странное заметили собаки, а кроме того, – безумие распространялось по направлению от Энрёкана.

– Разве здесь есть источник звука, который достиг бы острова на пруду?

Еле заметным движением руки я указал на ее ступни.

– До инцидента вы носили черные туфли на высоком каблуке. Сейчас я вижу на вас белые лодочки. Полагаю, этот источник – вы сами. Вы перепачкали туфли и переобулись. Полагаю, проверить, не покидали ли вы комнату, мы можем в протоколах Пятницы. За время беспорядков у вас было более чем достаточно возможностей покинуть свое место.

Еще не договорив, я вдруг сообразил, что Пятницу она могла точно так же вывести из строя, и ни о каких записях, конечно, тогда и речи быть не может.

– То есть, по вашему мнению, я разгуливала по округе с собачьим свистком?

– Вы не похожи на человека, который оставит улики на видном месте, потому не надеюсь обнаружить его быстро, но полагаю, должные старания себя оправдают.

– Полагаю, такая находка могла бы послужить решающим аргументом в споре.

– У меня есть косвенные улики. В Хайберском проходе мы наблюдали вас в экипаже, которым правил мистер Батлер. Еще тогда я подумал, что вы весьма безрассудная… то есть отважная особа, но это не все. Вы находились в салоне, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств защитить мистера Батлера. В критический момент вы бы вывели мертвецов из строя, тем самым обеспечив время для отступления. Вы способны сводить мертвецов с ума.

– Положим, – спокойно кивнула Адали.

– А мотив-то какой?! – снова вклинился в разговор Барнаби, а я повернулся к ухмыляющемуся Батлеру и нахмурился. Он лишь сделал приглашающий жест, предоставляя мне самому придумывать объяснение.

Вспоминая информацию, которую получил от Уолсингема, я начал рассуждать:

– Батлер – человек с Юга. Он прославился тем, что прорвал блокаду Севера, но первым обратил внимание на новаторскую промышленность и производство. Он предрекал Югу поражение, за что консервативные плантаторы его люто невзлюбили. Загадочный человек. Саркастичен, но все же идет воевать за Юг, хотя и видит его обреченность, и оказывается в лагере побежденных. После войны вы начали заниматься торговлей по всей Атлантике, сколотили богатство. С самой гражданской войны занимались экспортом и импортом оружия, поэтому связи позволили вам проникнуть в «Пинкертон». Для того чтобы…

Батлер взмахнул рукой, прерывая меня. Потянулся к шкатулке перед Пятницей и достал оттуда сигару. Затем прилег на кушетку, вытянул ноги, изящно обрезал головку и закурил. Под пристальным вниманием всех присутствующих он расслабленно затянулся и все под тем же пристальным вниманием выпустил облако дыма. Барнаби шагнул было к нему, но я остановил его взглядом, и как раз тут Батлер наконец заговорил.

– Неловко признаваться, но у меня не очень задалась супружеская жизнь. Я вошел в контакт с «Пинкертоном» вскоре после того, как моей дочери…

Он запнулся, перевел взгляд на Адали, и какое-то время они глядели друг на друга.

– …после того, как моей дочери не стало. Когда я потерял свою малышку, какое-то время не мог совершенно ни за что взяться. Все думал: «Чем я занимался всю жизнь?» Понимаете, я рьяный сторонник прогресса. Мне не понять южан. На них с Севера наступают мертвецы, а эти блаженные несутся им навстречу благородной конницей. И все же во мне течет южная кровь. Иногда эта неоспоримая истина бывала мне даже отвратительна. Особенно когда меня охватывало стремление к справедливости и красоте и я становился глух к голосу рассудка и выгоды. Мне было приятно отдаваться во власть этого чувства. Но я стыдился этого и равнялся на мертвецов. Вот кто не испытывает чувств и просто молча выполняет приказы.

Он выпустил еще облако дыма.

– Как раз тогда я и познакомился с Адали. Повстречал ее в лаборатории Томаса Эдисона, когда достиг предела отчаяния. Я тогда буквально сходил с ума и пришел к знаменитому изобретателю спросить, возможно ли сделаться мертвецом еще до смерти. Не умереть и воскреснуть, а умереть, оставаясь при этом в живых. Потому что именно так я себя в то время ощущал. Знал, что со временем оправлюсь от горя, но решил, что навеки застыть в таком состоянии – достойная для меня кара. Эдисон поднял меня на смех. Сказал: «Свобода – в отсутствии выбора». И представил меня ей. Мол, если ищете смерти, то лучше отправляйтесь в путешествие. Он потребовал половину моего состояния, но мне такой мелочи было не жалко.

Батлер уронил руку на кушетку, а его взгляд затерялся среди дыма.

– Я не мог без войны. С тех пор мы с Адали побывали во многих неспокойных краях. Со временем это переросло в работу на «Пинкертон». Я постепенно начал понимать мертвецов – похоже на то, как учиться управлять лошадьми. Когда я начал четко различать их между собой, то осознал, что у них есть своя система. Это не просто куклы: они по-своему существуют в этом мире, только не так, как люди. Тоже подчиняются законам природы. В этом отношении мы ничем не отличаемся от них. Они чувствуют, как лучше поступить в конкретной ситуации, и послушно следуют приказам. Не от живых людей, а от самого мироздания. Если живые чем и отличаются от мертвецов, так только тем, что полагают, будто сами что-то решают. Нам нравится себя дурачить. А раз так, то становиться мертвецом особого смысла нет.

– Напомните, пожалуйста, о чем мы говорили? – покачала головой Адали.

– Ах да. О ней же… Об Адали, – сказал Батлер, глядя на девушку так, будто ее в комнате нет. – Она… феноменальный счетчик. Да… Феноменальный счетчик.

Он отчего-то замялся.

– Я полагаю, весь этот план она разработала для меня. Потому что уверена, что я ненавижу Гранта – до такой степени, что хочу его убить. И к моей величайшей досаде, это чистая правда. Но делать этого я не намерен. Конечно, я не могу простить человека, который разрушил Юг. Но мы с ним вместе пили, болтали, смеялись. И я делал это не для того, чтобы усыпить его бдительность. И вот этого наш феноменальный счетчик как раз постичь и не в силах. Она убеждена, что я только и выискиваю возможность убить Гранта. Талант к хладнокровным расчетам не дает ей интерпретировать мое поведение иначе. Если позволите, это тоже своего рода спектр. Она способна только допустить, что мне мало отрезать голову спящему и я хочу извлечь из этой смерти максимальную выгоду, а еще умеет вычислить вероятность успеха. Я бы взялся за оружие, как и полагается южанину, только если бы Грант согласился на дуэль. Но она этого не понимает, ведь дуэль с точки зрения преимущества над противником – затея сомнительная. Я не хочу, чтобы Гранта убили. Но мои слова не достигают ее сознания. Своим нечеловеческим умом она приписывает каждому подобному высказыванию какой-то дополнительный смысл. И этому – тоже. Считывает за каждым поступком некий «прожект», о котором я даже судить не возьмусь.

Он саркастически усмехнулся.

– Верите ли? На протяжении всего кругосветного путешествия она раз за разом придумывала все новые планы покушений, и каждый раз Гранта спасал именно я. Хотя, разумеется, настоящие покушения тоже случались, и не одно. В Хайберском проходе мы с вами пересеклись ровно потому, что я решил: Бомбей настолько кишит мертвецами с устаревшими некрограммами, что Гранта мне защитить уже не под силу, – заметил он, глядя на потухший кончик сигары. – Правда, еще до нас дошел слух о британских горе-агентах, которые гоняются за Тем Самым, и мы захотели на них посмотреть.

– И она тоже об этом знает? – спросил я.

– Разумеется! Я, в конце концов, не раз об этом говорил, как сейчас с вами. Она знает, но все понимает по-своему. Думает, будто я не нажимаю на спусковой крючок потому, что в ее планах не хватает изящества. Она готовит сцены, на которых последний удар должен нанести именно я. В моем отказе от убийства она видит лишь призыв к работе над ошибками.

Улыбка Адали, застывшей у окна, показалась мне зловещей. В ее разуме, столь далеком от мышления обычного человека, притаилась некая таинственная сущность.

– Зачем же вы спрятались в той роще? – спросил я.

Батлер ответил:

– Чтобы в случае непредвиденных обстоятельств защитить Гранта и императора. По крайней мере, предлог был такой, но я и сам до конца не понимаю. Хотя у Адали такая безупречная логика. Она наверняка сама мне еще все объяснит. И конечно, мне наверняка хотелось взять Гранта на прицел, не без этого. Никогда не знаешь, чего ждать от своих желаний. А вы-то когда догадались?

Я ответил то же самое, что уже сказал Адали:

– Это не совсем корректный вопрос… Как бы вам объяснить? Мне просто показалось, что что-то назревает. Еще когда читал ваше досье, и когда Адали взяла в руки перфокарты. Но больше всего – когда вы сказали, что хотите выманить Того Самого, и предложили план, который по всем меркам слишком опасен. Во что бы там ни верил Грант.

Адали взглянула на меня с удивлением. Батлер возразил:

– Нет, мы действительно собирались использовать Гранта в качестве наживки. Эти действия кажутся вам слишком опасными только оттого, что на замысел накладывается еще и покушение. То Самое – первый приоритет для «Арарата». Против него выслали лучших из лучших. Изначально «Арарат» связался со мной как раз потому, что во время странствий я находил следы Чудовища на полях сражений в самых разных уголках планеты. Президент отдал мне тайный приказ пристрелить То Самое, если не сможем его поймать. А как вы думали, где Адали научилась технике насылать на мертвецов безумие? Ясное дело, что из лабораторий, которые он оставил после себя.

Мозг, заключенный в полусферу.

– Получается… определенный процент известных случаев бунта мертвецов – это на самом деле провокация «Арарата», чтобы выманить То Самое? И инцидент в замке Фалькенштайн тоже подготовили вы?

– Нет. Чудовище тоже не сидит сложа руки. Случаи бунтов повторяются в последнее время все чаще, и я не стану отрицать, что некоторые из них… – Батлер перевел взгляд на безмолвную Адали. – Некоторые из них ее рук дело, однако не все. И Гранта я спасал не только от нее и террористических организаций, которые расплодились во многих странах. Я уверен, несколько атак направило То Самое.

– Он способен свести мертвецов с ума в любое время и даже из отдаленного места?

– Да вы же сами видели, – холодно усмехнулся Батлер, заметив, как мой взгляд метнулся к Адали, и коротко закончил: – «Осато Кемистри».

Там я действительно стал свидетелем необычных явлений. «Записи Виктора». Два превосходных мертвых фехтовальщика. Франкены, пусть и новой модели, но сражавшихся на равных с Ямадзавой и Барнаби… Пишущий шар, в котором оказался мозг.

На первый взгляд казалось, что он настроен на управление мертвецами… Этот мозг проводами соединялся с Тем Самым, эдакое его частичное воплощение, неспособное к самостоятельному передвижению. Мозг, наделенный вычислительными способностями, намного превосходящими человеческие. Я вдруг осознал, что если мертвецами в «Осато» управляло То Самое, то его способности не ограничиваются одним только выведением их из нормального состояния. Что, если те двое, с которыми жестоко бились Ямадзава и Барнаби, так эффективно распоряжались своими телами благодаря внешней помощи? Прямое управление мертвецами…

– Внешний мозг… – сказал я, и Батлер кивнул с удивительной для него серьезностью.

– Мозг мертвеца, заточенный под решение специальных задач. Наша миссия заключается в том, чтобы находить их и уничтожать. Частоту и мелодию, которые провоцируют безумие, настраивают индивидуально для каждого мертвеца и к тому же в зависимости от его положения в пространстве. На это влияет температура воздуха, направление ветра, версия некрограммы. Для управления необходимо производить огромное количество сложных и быстрых расчетов. И к тому же присутствовать где-то рядом, потому что дистанционно эта техника неприменима, передача управления третьему лицу невозможна. Но То обошло ограничения вот таким образом.

– Да что же это такое?

– Технологии. – Батлер затушил сигару в пепельнице и спросил: – Ну, и как вы с нами поступите?

В комнате повисла мучительная тишина.

– Обмен, – ответил я.

Батлер протянул Адали руку. Та, будто что-то просчитав в уме, посмотрела вдаль и кивнула. Такая искренняя на первый взгляд, эта коварная женщина слишком полагалась на случайности. Можно даже сказать, пустила все на самотек. Вам покажется, будто я оправдываюсь, но именно поэтому я так поздно заметил, что она что-то замышляет. Если бы хоть что-то сложилось не в ее пользу, карточный домик развалился бы в один миг. И меня это все время сбивало с толку, но теперь, когда я взглянул на дело ее глазами, многое встало на свои места. Ниточки причинно-следственных связей, которые нам казались несущественными, с ее точки зрения выглядели прочными канатами, как для муравья волос покажется толстой веревкой. Прежде я этого не понимал.

– Адали… – обессиленным голосом обратился я, и на ее лице, будто по щелчку механизма, расцвела тщательно просчитанная улыбка. И я никак не мог отринуть то слабое утешение, что она мне дарила.

Инцидент в Энрёкане стоил двадцати шести жизней. Пятидесяти шести тяжелораненых. Фатальные повреждения получили пятьдесят два мертвеца.

На подъезде к Энрёкану все еще валялись куски плоти. Барнаби, глядя на носилки с телами погибших, тихо спросил:

– Скажи, а если б подобное случилось в Лондоне, ты бы тоже предложил такой обмен?

Я не ответил. Я и сам толком не понимал, что задумал мой разум и где бродят мои мысли.

На лице Барнаби не отразилось ни малейшего осуждения. Но он перекрестился.

VIII

Осталось лишь увязать друг с другом последние ниточки.

Мы позаимствовали у консульства дрожки и пустились в путь вдоль императорского дворца. Повернули у Кадзибаси и подкатили к кирпичному зданию. У входа нас ждал мужчина с застывшим выражением полного безразличия на лице. Командир полиции Кавадзи Тосиеси.

– Да уж, господа, знатно вы накуролесили, – сказал он довольно пресным голосом, но вроде без упрека. Я уже настолько привык к невыразительным японским лицам, что даже предположил, что он по-своему спокойно вздохнул.

– Все в рамках тайного поручения.

Не уверен, что он принял мои слова всерьез, но, во всяком случае, очень глубокомысленно кивнул.

– Получается, ознакомившись с моим письмом, вы решили встретить нас лично? – спросил я, намеренно умалчивая о содержании означенной бумаги. Это дипломатический прием, который я почерпнул в Японии. – Мне очень лестно.

Глаза Кавадзи тускло блеснули, выдавая его вымученную улыбку.

– Как вы правильно догадались, прорыв в японской некроинженерии совершило То Самое. Хотя оно уже покинуло нашу страну, – заметил командир, провожая меня к входу в полицейское управление. – Сёгунат взял его под свою тайную опеку незадолго до войны Босин, на Всемирной выставке в Париже в 1867 году. Тогда в качестве сопровождения господина Токугавы Акитакэ в Европу отправился Сибусава Эйити, там он и забрал под свое попечение эту личность у израильской тайной службы. К счастью для Японии, То Самое обладало знаниями о технологиях, без которых не удалось бы преумножить благоденствие нашей родины. Япония отчаянно нуждалась в собственной, уникальной некроинженерии, пусть даже ценой доброго расположения Израиля – по крайней мере, на этом настаивал Сибусава.

Судя по данным Пятницы, «война Босин» – это та, что состоялась десять лет назад между старым правительством и революционерами.

– Израиль… «Арарат»?

– Вам вряд ли легко себе представить, как быстро понимают друг друга те, кто в равной степени стеснен ресурсами.

Тайная служба «Арарата»… В сущности, это, скорее всего, про «Пинкертон», но я решил умолчать, что внимания европейских разведывательных служб они на тот момент еще не привлекли.

– Значит, То Самое помогало старому правительству?

– Оно же попало к нам из Франции, так что само собой разумеется. Оно искало пути побега из Парижа, а островное государство далеко на востоке, да еще объятое войной, подходило ему как нельзя лучше.

– Он изучал мертвецов и людей на пороге смерти?..

Но Кавадзи, ведущий нас за собой, не ответил на мой вопрос, вместо этого он отворил дверь во внутренний двор полицейского управления. Мы вышли к той самой тюрьме, про которую ходили слухи о привидении, – Барнаби упоминал про них. У меня появилось мрачное предчувствие о связи экспериментов над мертвецами и этой тюрьмы, но перед самыми застенками Кавадзи свернул налево и остановился у небольшого кирпичного здания.

– Странно такое говорить тайному агенту… но не могли бы вы сохранить то, что я покажу, между нами? – с застывшим лицом спросил Кавадзи, и я ответил так:

– Если о таком возможно будет умолчать.

– Этого довольно, – согласился Кавадзи, открыл дверь, которая даже не была заперта на замок, проводил нас на второй этаж и вежливо постучался в некий кабинет.

В ответ послышались невнятные звуки, и Кавадзи тихо открыл дверь.

В безыскусной комнатушке у окна стояла кровать и японский столик, а рядом с ним – пишущий шар. С обрубленными проводами. Вот, собственно, и вся обстановка. В постели полулежал, ожидая нас, человек весьма причудливой комплекции. Причудливым было прежде всего его лицо. Ненормально высокий лоб – в две ширины ладоней. Любой физиогномист, завидев такой экземпляр, непременно захотел бы заполучить его скелет в свою коллекцию.

Человек с насмешкой понаблюдал, как удивленно я втягиваю воздух и моргаю, не веря собственным глазам, а затем заговорил с сильным акцентом:

– Мне все доложили, доктор Ватсон. Омура. Омура Масудзиро… Так меня раньше звали.

– Раньше?..

Я обернулся на Кавадзи, полагая, что на этом месте следует попросить объяснений.

– Их превосходительство Омуру следует называть родоначальником военных сил Японской империи. Он занимал пост первого вице-министра Министерства войны в новом правительстве и занимался модернизацией нашей армейской системы, положив в основу мертвецов. Пока десять лет назад его не убили.

– Убили?.. – переспросил я и сам понял, насколько это по-идиотски прозвучало. Но человек, представившийся Омурой, не обратил на это внимания, снисходительно кивнул и позволил Кавадзи продолжать.

– На него напали мертвые солдаты. Самые страшные удары пришлись на лоб, левый висок и правое колено. Ногу удалось ампутировать, но мозг также получил значительную травму, и врачи из числа людей ничего с нею поделать не могли.

– Мистер Омура принадлежал к революционному правительству?

– Он родом из Тёсю, – ответил Кавадзи, это по местным понятиям означало «да».

От моего внимания не ускользнуло «из числа людей».

– Этого человека вылечило То Самое? Разве оно не служило прежнему правительству?

– У нас маленькая страна. Даже когда мы разделились на «своих» и «чужих», связи остались. Переводчиком Сибусавы на Всемирной выставке был Александр фон Зибольд, и он служил в Японии дипломатом, когда господин Омура получил свои тяжелые ранения. Среди врачей, которые занимались его здоровьем, была Кусумото Инэ.

Мне серьезно не хватало фоновых знаний о Японии, поэтому логическую цепочку Кавадзи пришлось уточнить:

– Зибольд… Я слышал, человек с такой фамилией привез в Японию немецкую медицину?

– Александр – сын того Зибольда, а Кусумото Инэ – дочь.

У меня в голове как будто зажегся свет, и я вспомнил имя. Филипп Франц фон Зибольд. Он, так же как и я, разведчик, проник в Японию по тайному указанию Германии. Кажется, это было лет пятьдесят назад. Когда я читал материалы о Японии в архивах в голове у Пятницы, то это имя всплывало. Я еще подумал, что он для меня как предшественник: также шпион и врач. Хотя врач из меня, конечно, сомнительный.

– С тех пор я мертв, – бодро хохотнул Омура. – Меня очень глубоко ранили в голову, обычная медицина тут бессильна. Я пополнил ряды мертвецов. Я сам сын врача, поэтому хорошо понимаю, насколько невероятно то, что случилась с моим телом.

– Получается, То Самое внедрило в вас некрограмму?

Вероятно, не имеет смысла спрашивать у него, как подобное возможно.

– Частично. По крайней мере, поначалу. Сейчас я уже и сам не понимаю, до какой степени я остался прежним, а до какой – управляем некрограммой. В конце концов, это временная мера. Мой разум не выдерживает нагрузки некрограмм и постепенно разрушается. Удивительно, что мне вообще удалось продержаться столько времени. Полагаю, в недалеком будущем я окончательно стану мертвецом. Или, по меньшей мере, стану таковым в глазах окружающих. Я, впрочем, намерен покончить с собой прежде. Мой долг исполнен. Армия реформирована, Сацумское восстание подавлено. Мне больше не о чем сожалеть. Я доволен. Пусть даже это умиротворение навеяно мне некрограммой, – равнодушно поделился Омура.

Кавадзи посмотрел на него грозно:

– Ваше превосходительство, революционному правительству без вас не обойтись! Мы по-прежнему нуждаемся в вашей силе. Политика Российской империи требует срочного внимания. У нас есть основания полагать, что Великая Цин[50] долго не продержится. А когда Цин падет, они потянутся к Японии.

Голос Кавадзи наполнился необычным жаром: должно быть, он распалился из-за внутренних разногласий нового правительства, но мне до них особого дела нет. Я коротко кивнул, прекращая спор о внутриполитических японских делах, и спросил:

– Когда То Самое исчезло?

– Вскоре после того, как оно вылечило их превосходительство. Я думаю, оно закончило исследования в нашей стране. Мы ищем его до сих пор, но мир, к сожалению, велик. Мы отправили военных наблюдателей по всем государствам еще и для того, чтобы его отыскать. Оно в самом сердце конфликта.

Мне вспомнился Ямадзава. Получается, он не нашел Того Самого в Плевне, но все же столкнулся с ним, пусть и по проводной связи, на родине.

– А что это за пишущий шар?

– То Самое оставило его нам в качестве сувенира.

– Японское правительство получало от него указания?

– «Осато Кемистри», – ушел от прямого ответа Кавадзи.

Я вскинул брови:

– И это оно же велело заполучить «Записи Виктора»?

– Это придумали в «Осато». Разумеется, оставленная Тем Самым копия мозга намекнула, что подобный документ существует. Некие секретные материалы, что содержат «такие данные, которые нельзя передать по цепочкам связи». Естественно, мы хотели заполучить революционные некротехнологии.

И вероятно, такие, которые продлевают жизнь. Жизнь Омуры спасена, пусть и в извращенном смысле, и убитого в прошлом году министра внутренних дел Окубо тоже можно было спасти. Впрочем, хотел бы того сам усопший или нет – совсем другой вопрос. Глядя на Омуру, жизнь в котором теплилась благодаря этой фантастической технологии, я уточнил:

– Но вы так и не смогли расшифровать «Записи»?

– Да, код выходит далеко за пределы наших возможностей. И тут появились вы. Нет смысла цепляться за текст, который не можешь прочитать. Изначально мы собирались просто отдать его.

– Думаю, это значительно облегчило бы нашу работу.

Кавадзи бросил на Омуру взгляд, и тот взял слово:

– Была причина, по которой этот вариант развития событий не состоялся. Да, чем раскрывать связь японского правительства с Тем Самым, нам было бы выгоднее просто передать вам «Записи». «Осато» выполняла для него роль вспомогательной лаборатории, но, как вы могли видеть, постепенно она превратилась в рассадник биологического оружия и безумия. Такого международное сообщество бы не потерпело. Эта информация породила бы ворох проблем в будущем.

– Тогда почему?..

– Потому что мы не знали, что в «Записях».

Где-то я подобное уже слышал. Тем временем Омура продолжал:

– Я неожиданно задался вопросом: а в самом ли деле там описаны некротехнологии? То Самое изучало у нас не только заразные и эндемические болезни, но также штаммы вполне безобидных для человека микроорганизмов, животных и растений. А что, если в «Записях» содержатся запретные для человечества инновации? Скажем, рецепт взращивания бактерий, которые способны устроить этническую чистку? Предположим, вы бы успешно расшифровали записи и узнали об этом. Что тогда? Если бы такая правда всплыла на поверхность, никто не поверил бы, что мы тщетно бились над кодом.

Та же логика, которую я в последний момент разгадал за намерениями Адали.

– Ваше превосходительство, а когда вам в голову пришла эта идея?

– Гм, – стал припоминать Омура.

– Ваше превосходительство… – Я осторожно перевел дух. – Скажите, касались ли вы лично тех перфокарт?

Омура утвердительно кивнул, и на его лице я прочитал подозрение. Его взгляд похолодел, и я осознал, в какой он растерянности. Я взмахнул руками:

– Ради всего святого, не переживайте так!

И взгляд Омуры действительно принял прежнее уверенное выражение.

– В «Осато» лежали еще и поддельные «Записи». Такие, которые смогли прочитать даже мы. Мы бы разыграли сопротивление и отдали вам их. Но этого не случилось. Мне и в голову не могло прийти, что То Самое решило само проводить вас.

– Оно внедрило в стражников бракованные некрограммы, которые провоцируют в мертвецах неистовство, – чувствуя легкий укол совести, солгал я.

Но Омура не усомнился в моих словах и кивнул:

– То Самое могло задействовать воспаление мозга. Полагаю, что к происшествиям с мертвецами по всему миру оно тоже причастно. Получается, мы, сами того не ведая, помогали ему в таких исследованиях…

Еще немало времени пройдет, прежде чем японское правительство узнает всю правду об инцидентах в «Осато» и Хамарикю.

– То Самое использовало случай в «Осато» как возможность разорвать партнерские отношения.

Я взглянул на пишущий шар, водруженный на полу. В определенной степени автономное устройство, которое при этом поддерживает связь с Чудовищем. А в сущности, наверное, живое существо. То Самое объявило, что разрывает договоренность с японским правительством. Я уверен, что прежде обрезанные провода в извращенной форме привязывали и жизнь Омуры к его плоти.

– Все верно. Япония преодолела смуту и широкими шагами стремится навстречу прогрессу. Пришло время отбросить недостойные уловки, к которым приходилось прибегать ранее. Прекрасное время, когда мы перестанем ввозить готовую технику, а вместо этого проникнем в основы ее устройства и создадим свою. Япония должна идти своим путем. Моя работа… окончена.

Кавадзи послал мне отчаянный взгляд. Я и без его помощи прекрасно видел, что состояние у министра войны тяжелое и он держится на одной силе воли. Я поклонился на прощание, и Омура, воспряв духом, еле заметно выпрямил спину.

– Не расскажете, как вы догадались, что за «Осато Кемистри» стоит министерство внутренних дел?

В своем письме Кавадзи я написал, что готов обнародовать доказательства тесной связи японского кабинета министров под прикрытием «Осато» с Тем Самым.

– Никак, – улыбнулся я. – Предположил наугад. Мне показалось, так интереснее всего.

Какие они пока простодушные, эти японцы, раз так открыто удивляются! Военных я, конечно, тоже подозревал, но попытать счастья в первую очередь с министерством внутренних дел у меня была очень простая причина: привидение, о котором пронюхал Барнаби.

Омура закашлялся, но смех в его кашле все равно угадывался.

– Ясно, – проговорил наконец он. – Ясно…

Вошла ли внедренная в него некрограмма в конфликт с органической частью мозга или же это естественный смех, я судить права не имел.

– Ваше превосходительство, вы не читаете детективные романы? Там это частый прием.

– Я всю жизнь чем-то занят, – с безыскусным смущением заметил Омура. Мне, наверное, никогда не постичь тот круговорот мыслей, что царит в голове у человека, воевавшего всю свою жизнь.

– Рекомендую вам Эдгара Аллана По.

– Благодарю. Передам Тэрасиме. Он, вероятнее всего, станет следующим министром культуры.

Остается только рассказать о конце нашего пребывания в Японии.

Нас взяли пассажирами на пароход Гранта, «Ричмонд». Разумеется, мы оказались в одной лодке с Адали и Батлером. В рамках нашего с Батлером уговора причины «бунта» мертвецов официально остались не установлены. Что касается тех дьявольски точных выстрелов, Барнаби, костеря всех на чем свет стоит, под покровом ночи изъял из колонны все улики. Мы закрыли рот на замок, а Батлер, служитель «Арарата», включил нас в число охотников за Тем Самым. Грант, как я полагаю, так и остался убежден, что за нынешним инцидентом опять стояли «Спектры».

Во время сборов Барнаби поднял ящичек с набором перфокарт и проворчал:

– Мало того что зря столько бегали, так дело только еще больше запуталось.

Умертвия, живое оружие, «бунт» мертвецов, внедрение некрограммы в ограниченный участок мозга, спектры… Да уж, чем дальше, тем хуже, и конца этому что-то пока не видать. Понятно, отчего Барнаби грустит. Но все это просто значит, что мы стали знать больше. Мы лишние свидетели того, что произошло бы и без нас.

– Ты не прав, – ответил я. – Мы заполучили «Записи Виктора», а еще убедились, что То Самое правда существует.

– Какую-нибудь ахинею из случайных символов и я написать могу, а кто был по ту сторону провода, мы понятия не имеем.

Барнаби уже собирался бросить перфокарты в мусорную корзину, но я его остановил. Я не стал лишний раз утруждать его извилины и спрашивать, в самом ли деле это просто «ахинея». Мы так полагаем только потому, что текст слишком сложный и мы еще не поняли, как его читать.

А вот Алеша и русские некроинженеры полагали, что им удалось расшифровать записи, и после этого они доработали насильственное омерщвление. Омура, который держал «Записи» в руках, придумал геноцидальные бактерии. Адали, едва окинув их взглядом, разработала план покушения на Гранта, да такой изощренный, что выставил бы виновниками нас без малейшей надежды оправдаться. А я разгадал этот план. С помощью Внедрителя эти карточки прошли через Пятницу. Что изменилось в нем?

Я неслышно пробормотал себе под нос: «Спектры».

Может, эти перфокарты усиливают в человеке его желания и страхи, а потому их содержание меняется в зависимости от читателя? А что, если их сущность – притворяться, будто в них написано то, что в них хотят увидеть, а как такового содержания у «Записей» и нет? Или того удивительней: может, эти карточки заставляют человека искать пути претворить их в жизнь? «Записи» пробудились, как книга, что пишет сама себя, как сущность с собственной волей…

Разумеется, это все досужий бред.

И все-таки не понимаю, почему я так зациклился на этих мыслях. И оттого моей душе тревожно. Быть может, и саму эту идею вложили в мой разум тоже перфокарты? «Записи Виктора» мобилизовали баварских ученых, врачей, мистиков…

А какова правда?.. Что ж, если догоним То Самое, то сможем спросить его лично.

Часть третья

«Курица – всего лишь средство, при помощи которого яйцо производит на свет другое яйцо».

Сэмюэл Батлер, «Жизнь и привычка»

I

Стук клавиш пулеметной очередью бил по барабанным перепонкам.

Нежные белесые лучи Западного побережья гигантскими колоннами уходили вниз по колодцу, и удары клавиш казались мне пролетающим сквозь них мелким снегом. Колоссальное пространство заворачивалось спиральными коридорами, и при взгляде наверх восприятие глубины полностью мне отказывало. Как будто я муравей, забредший внутрь гайки. Вдоль коридора плотно рассадили мертвых операторов, которые сосредоточенно отбивали что-то на телеграфах азбукой Морзе.

Пока я разглядывал все это, свесившись через чугунные перила, Адали прошла дальше. В центре колодца возвышался самый сложный из сотворенных современной цивилизацией механизмов – Аналитическая Вычислительная Машина. На ее поверхности я не увидел ни труб, ни каких-либо проводов, а гладкие стороны многогранника прилегали друг к другу без швов, и она вздымалась к небесам подобно мороженому в рожке. Вид у этого огромного чуда техники был диковинным, но внутри курсировал такой объем данных, что его сравнение с вулканом не кажется мне высосанным из пальца. Передо мной покоился колоссальный механический мозг, работающий на силе электричества и пара.

– «Поль Баньян»[51], – раскинув руки, представил нам Машину молодой человек, вклинился между мной и Адали и фамильярно обнял нас обоих за плечи.

Уильям Сьюард Берроуз. В каких-то двадцать лет основал компанию «Миллиллион». Уроженец города Рочестер, он заинтересовался Аналитическими Машинами и ухватил свой шанс, когда Западное побережье расцвело от золотой лихорадки. Словом, один из тех, кто погнался за американской мечтой. Заметив, как я зажимаю уши от невыносимого стука, не утративший еще мальчишечьих черт Берроуз сложил руки рупором и крикнул:

– У меня самое совершенное устройство на всем Западном побережье!.. Да что там, во всех Штатах, а впрочем, и в мире! Общая длина Олл Ред Лайн перевалила за семьсот тысяч миль, из них подводных кабелей – почти сорок тысяч. Больше двадцати тысяч городов в сети! И прогресс все ускоряется, а оборудования не хватает.

Голос Берроуза дробился у меня в ушах, и я только растерянно кивал. Знаю, что в количестве сила, но когда собственными глазами увидел, что большинство здешних операторов – мертвецы, то от такой демонстрации развития американской нации чуть не лишился чувств. В Великобритании, разумеется, тоже вовсю налаживают некропроизводство, но, чтобы подготовить и использовать их в таком невообразимом масштабе, нужно преодолеть поистине чудовищные препятствия. А здесь мертвецы уже слились с гигантским механизмом, потому бо́льшая часть некрограмм им не нужна и они заточены под одну конкретную задачу. По скорости печати я заключаю, что остального функционала они лишены. Когда я, перекрикивая шум, указал на это, Берроуз ответил:

– Да, вынужден признать, что мертвецы выходят одноразовые. Очень сильно повреждаются пальцы, но с экономической точки зрения быстрее заменять их на новых, чем чинить. А они и без пальцев себе работу найдут! – крикнул он.

Мне стало окончательно ясно, что этот юноша принадлежит к совершенно иному поколению.

23 сентября 1879 года. Мы остановились в гостинице городка Маунтин-Вью, забившегося в угол залива Сан-Франциско. Покинув Иокогаму, мы преодолели линию пересечения дат, и дорога морем до Золотых Ворот заняла две недели. Весь город на уши встал, приветствуя возвращение Гранта, но мы постарались как можно скорее улизнуть с этих мероприятий и пересечь бухту на пароме. В Маунтин-Вью стремительно развивались различные учреждения, связанные с «Миллиллионом», а сам городок превращался в промышленный центр.

– Значит, вы ищете человека? – потягивая кофе, спросил Берроуз.

Он закончил знакомить нас со своим предприятием и пригласил переместиться в помещение со звукоизоляцией. В ушах у меня все еще стоял перестук, и я невольно вертел головой в поисках назойливой мошки над ухом, но тут закашлялся – не потому, что вопрос Берроуза застал меня врасплох, а от невыносимой мерзости кофе. Берроуз – кремень, а не человек! – поставил свою чашку обратно на блюдечко так, словно и не заметил, какую гадость нам принесли, и поднял на меня глаза:

– И мои сотрудники могут вам чем-то помочь?

Предприниматель приглашающе указал на горку пончиков в густой глазури и по очереди обвел взглядом лица Адали, Батлера, мое, Пятницы и Барнаби. Мы и так убили немало времени, чтобы оттащить Берроуза от новенькой двухоперационной системы моего мертвеца, и вот он снова с неподдельным интересом разглядывает его движения. Батлер прочистил горло, и молодой человек, зыркнув на логотип с глазом на груди, сказал:

– Я с большим удовольствием вам помогу, однако, как уже сказал, предоставить доступ к «Полю» не могу. Даже по требованию федеральных властей. Мы обязаны скрывать содержание электронных передач. И то же самое касается старых логов: я не имею права открывать к ним доступ. Тем более, – улыбнулся он, – что ни один человек не найдет того, что ищет, в таком массиве данных.

Пожалуй, и в самом деле для машины, обрабатывающей такие объемные логи, не придумать более подходящего имени, чем «Поль Баньян», однако масштабы данных оказались куда больше моих самых смелых ожиданий. Тут целый город на глазах превращался в завод по обслуживанию Аналитической Машины. Мое воображение отказывалось представлять объем информации, который сквозь нее курсирует, а уж что за чудо-техника нужна для обработки этих логов?

Я обескураженно спросил:

– А вы храните все данные, которые прошли через «Поля»?

– Для этого необходимо расширить предприятие. Я планирую сделать город архивом. Такую систему можно будет смело назвать новой формой жизни! Это дорого обойдется, но человечество обязано сохранить свою коммуникацию. Мы подключим базовый обмен данными между Аналитическими Машинами и соберем здесь лог записей со всего мира. И если однажды человечество откроет способ с легкостью читать такой титанический литературный труд, то эти данные станут бесценным источником знаний о наших мыслях и жизнях. Мелочи, которые обнаружатся в историях людей, осветят нам путь к самой сути.

– Самой сути? – недоуменно повторил я, и Берроуз ответил:

– Человеческой. Мы мыслим в повествовательном ключе, но это лишь часть потенциальной производительности большого мозга. Наши мысли – ворох удобных отговорок и лживого приспособленчества. Те данные, которые мы осознаем, – всего лишь ширма, прикрывающая процессы, вершащиеся в подсознании. Опубликовать логи – все равно что раскрыть секреты мышления. Нынешнему человечеству на такое смотреть рано. Мы пока не готовы столкнуться с реальностью в ее непосредственном виде, то есть с монотонными и бесконечными списками вместо сюжетов. Мозг – это устройство, которое проецирует на экран изображение, а мы – зрители, которые бездумно следят за картинкой и не способны разглядеть фигуру художника. Прошу отнестись с пониманием, – заключил Берроуз, и Батлер жизнерадостно всплеснул руками:

– Тогда позвольте поговорить с кем-то из операторов, которые раньше служили на Восточном побережье! Разумеется, с живым.

Предприниматель нахмурился, но неожиданно покладисто принял эту идею.

– И вам этого достаточно? – спросил он, и Батлер натянуто улыбнулся, мол, чего же нам еще делать.

Несколько растерявшись от нашей податливости, Берроуз понизил голос:

– Как вы заметили, большинство наших операторов заменено на мертвецов. Но если вам интересно узнать историю операторского обслуживания…

Берроуз черкнул что-то на бумажке, поднялся и вложил записку в один из металлических цилиндров на стене. От пневматического лифта донесся тихий шелест пара.

Как мы собрались охотиться за Чудовищем?

Оперативный штаб «Пинкертона» одобрил наше участие в поисках, и нам предоставили доступ к документам «Арарата» по делу. Уолсингему я отписался только, что мы «расследуем истинное положение вещей», так что мой статус повис в воздухе. Формально я принял приглашение Гранта, но решил, что о деталях подумаем с командой на месте.

«Хотите ознакомиться с документами по Тому Самому?» – усмехнулся Батлер, когда мы прибыли в деревенского вида порт в Иокогаме, и вскоре я понял почему: даже составленные в самых общих чертах, без деталей, эти бумаги занимали целую гору чемоданов. Тут собрали сводки о случаях неистовства мертвецов по всему миру. Не только о замке Фалькенштайн и южноамериканском Консельейру – материалов по делам, в котором подозревали след Того Самого, накопилось столько, что одному человеку такое прочесть и систематизировать уже не под силу.

По пути в Сан-Франциско на борту «Ричмонда» я попробовал подступиться к расшифровке «Записей», а параллельно скармливал Пятнице документацию, которую выдал «Пинкертон». В его голову, праздно уставившуюся куда-то в чертоги мира иного, плавно вливалась информация о случаях буйства мертвецов. Меня не оставляло ощущение, что я занимаюсь какой-то бесполезной ерундой, заполняю великое ничто бессмысленными буквами. Легкая растерянность на лице Пятницы в какой-то момент передалась и мне. Я заметил, что чувства во мне постепенно гасли, амплитуда эмоциональных колебаний уменьшалась. Похоже, я выгорал.

Я превращал мозг Пятницы в энциклопедию бесчинств, которые учинили мертвецы. Один допустил ошибку при правлении повозкой и влетел в группу детей. Второй толкнул своего хозяина в камин. Третий растоптал младенца. Большую часть этих историй публиковали на последних страницах газет в разделе происшествий, среди прочих обыденных несчастных случаев, которые забываются через несколько дней. Действия мертвецов объясняли некорректным обслуживанием, роковой случайностью, естественной закономерностью.

Материалы «Арарата» состояли из газетных вырезок, не отсортированных по степени важности. Видимо, чтобы не создать ложного базиса, что́ считать важным, а что нет. Как словарь составляется по алфавиту, так и тут поток фактов разбивался на фрагменты, подчиненные простой последовательности.

Некрофил, заразившийся странной болезнью; две дамы, подравшиеся до крови за приглянувшегося мертвеца; жена, воскресившая неверного мужа, только чтобы еще раз его убить. Записи «Арарата» в бесконечных подробностях иллюстрировали тьму человеческих страстей. Секта, провозгласившая мертвеца антикварной модели святым, получила откровение и окончила свои дни групповым самоубийством. Богач, который устроил из мертвецов пир с копошащимися блюдами, а его за это линчевали. Дворянин, который похищал пришедшихся ему по нраву женщин, умертвлял их, воскрешал в виде мертвецов и собирал у себя в замке. Человек, который связал себя с мертвецом брачными узами, а потом его труп нашли жестоко обезображенным. Дело о младенце-умертвии. Еще кто-то сделал франкеном свою любимую юную дочь, чтобы навсегда сохранить ее прелестный облик. Один мужчина украсил мертвецами, переделанными в объекты искусства, собственное поместье.

Качка в океане не шла на пользу моему желудку, и я, сдерживая рвотные позывы и придвинув поближе таз, выделенный мне для этих нужд, принялся изучать каталог изъятой у этого любителя искусства коллекции.

Четырехрукий мертвец. Два тела, сшитые в подобие кентавра. Одного обратили в жировоск[52], который, по слухам, очень дорого ценится в криминальной среде. Получилась целиковая «рука славы»[53], которая своими вялыми шевелениями предсказывала успех или неуспех преступного предприятия. Целый список имитаций великих произведений искусства. Венера Милосская, «Лаокоон и его сыновья», «Плот “Медузы”», «Фракийская девушка с головой Орфея». Атлант, придавленный огромной скалой, голова Мимира. Целый ворох неудачных копий Ники Самофракийской. Отдельная глава в каталоге была посвящена композициям в жанре ванитас[54] с декоративно оформленными мертвецами. «Чучела» горгон, гарпий, мантикор. «Цербер», которому пришили к плечам две лишние головы.

По капризу живого человека все эти тела перелепливали, разрезали, перешивали, и в таком вот залатанном виде они проводили свою вечность в смерти. Список постоянно умирающих мертвецов тянулся бесконечно.

– Какое же у людей безудержное чувство юмора, – удивленно присвистнул Барнаби, заглянув мне через плечо, и я бросил на него укоризненный взгляд. Он пожал плечами: – Ну не сердись! А что Великобритания творит по миру? Хотя, справедливости ради, старушка Англия не одна таким балуется.

Он провел по списку пальцем:

– Африканцы – такие же люди. Все едино.

Его слова прозвучали для меня дико. Как раз тут список закончился.

– Большинство самых темных страстей человека прорастает из вполне понятных корней. У этих чудаков нет амбиций, которые сотрясают государства, им просто хочется привлечь немного внимания, сделать свою жизнь интереснее.

Заметив, как скепсис проступает у меня на лице, он добавил:

– Я, понятное дело, не хочу сказать, что за нашу страну воюют одни ненормальные, которые творят бесчинства по своей естественной злобе. Я имею в виду, что с этим ничего не поделаешь. Когда не понимаешь, что стоит за приказом, а подчиняться приходится, ты подчиняешься. А не рефлексируешь.

Да, все эти зверства в лежащем передо мной списке – лишь частное проявление того, что люди творят друг с другом. Подобное сплошь и рядом учиняют даже с живыми людьми под предлогом дознания, возмездия или просто чтобы выпустить пар. Все, что когда-либо может произойти, однажды произойдет. В конце концов, переделывать мертвецов законом не запрещено, а поскольку материя неспособна испытывать боль, то и рамки морали к ней применимы не в полной мере. Мертвецы дешевы, потому и заменили людей на фабриках, но не только: людские страсти они удовлетворить тоже способны.

– Меня больше волнует вопрос, как мы выйдем на То Самое, распутывая все вот эти дела?

– Другого-то способа все равно нет.

– Ну, не знаю, – наклонил голову Барнаби, – мне кажется, это человеческие демоны. То Самое тут ни при чем.

Барнаби прав, подобное однажды произошло бы в любом случае. Такие истории будут повторяться. Поглядев на объем документов, я невольно подумал, что То Самое приложило руку хорошо если к сотой части всех этих происшествий.

– Хотя мне-то что за дело, – начал мой компаньон. Он, наверное, хотел сказать, что ему все нравится, так что мешать он мне не будет. – Скажи, а что ты сделаешь, если найдешь То Самое? Если устранить причину, следствие все равно никуда не денется, только повлечет за собой что-то новое. Первопричина-то всей этой кутерьмы не Чудовище, а сам мистер Франкенштейн. Чудовище…

Капитан выдержал небольшую паузу.

– Ну, впрочем, назвать его жертвой у меня язык не поворачивается.

– Нельзя же его просто так оставить в покое. Не исключено, что оно принесет в мир еще больше новых технологий.

– «Не исключено», – рассмеялся Барнаби. – Это же технологии!

– Технологии, – подтвердил я. Воскрешение мертвецов – это никакое не колдовство. Если понимать основы и заполучить оборудование для экспериментов, то любой добьется тех же результатов. А что понял один, придумают и другие. Закон всемирного тяготения Ньютона и теория естественного отбора Уоллеса – это научные подвиги, никто не спорит, но если бы эти двое ученых безвременно погибли, то их открытия непременно сделал бы кто-нибудь другой. И поскольку любой может достичь результатов на основе известных и понятных теорий, То Самое всего лишь чуть ускоряет процесс – это тоже верно.

Стальное время бежит, само себе прокладывая рельсы. Век свободы и век свободной экономики. В миг, когда материал для железной дороги закончится, состав с величественным грохотом взлетит на воздух.

Наконец я сдался, подавленный тем объемом материала, который на меня вывалили. Я отчетливо ощущал, что То Самое – лишь маленькая пешка в море информации, в котором я тонул. Пока мы бороздили бушующий Тихий океан, я попробовал составить карту. Как мой великий предшественник Джон Сноу, проследивший с помощью карты распространение холеры. Я повесил карту на пробковую доску и отмечал булавкой место каждого инцидента с участием мертвецов. Разметил нитками, куда протянулся Олл Ред Лайн, связал между собой те булавки, у которых друг с другом прослеживалась связь. Затем тяжело опустился напротив и сконцентрировал все внимание на выявленных закономерностях. Тут мне в голову пришла еще одна мысль, и я провел красную нить вдоль маршрута кругосветки Гранта. Молча проследил все те беспорядки, что учинила Адали, и производные от них инциденты. Деятельность «Спектров» я пометил желтым. Воткнул булавки в каждую Аналитическую Вычислительную Машину по всему свету.

Предо мной развернулась пестрая многослойная сеть. С совершенно неравномерными ячейками. Плотность скоплений постепенно менялась, к большим скоплениям подсоединялись маленькие, но форма их почти совпадала. В какой-то момент меня накрыло иллюзией, что я смотрю на связи в собственном мозгу.

Мимо проходила Адали. Она встала рядом и, глубоко взволнованная, тоже стала изучать эту схему.

– Валаам, – назвала единственное имя, выводя меня из раздумий, дама, которую вызвал Берроуз. Сам он уже ушел. Возле стены, упершись в нее спиной и одной ногой, стоял и смотрел в пространство Батлер. Пятница методично вел протокол, а Адали с Барнаби куда-то ушли.

Дама на вид лет сорока представилась именем Тамбс. Она дружелюбно изучала нашу компанию, уплетая пончик ярко-синего цвета. Разумеется, имя ненастоящее, это прозвище. Его дали за то, что у нее очень грубые удары по клавишам. «“Тамбс” значит, что у меня все пальцы – большие»[55], – рассмеялась она.

– Понимаете, – полным искреннего расположения голосом поделилась она, – до того как почтенные наши господа мертвецы появились в таком количестве, оператор – это была работа живого человека. Я не спорю, наверное, господа мертвецы внимательнее и делают меньше ошибок, и сообщения им поступают прямо в мозг, но как насчет профессиональной гордости? Раньше я по стуку клавиш могла сразу понять, кто сейчас работает! А когда не смотрел никто, мы и поболтать могли украдкой. Иногда знали про тех, кто на том конце провода, больше, чем про собственные семьи! Вот, скажем, одна девушка на том берегу долго не выходила на работу, а потом нам написали, что она родила, – то-то радости было! Мы завели свои сокращения для поздравлений, знаки, как поторопить собеседника. Через нас общались. А сейчас какие-то непонятные некрограммы и обмен АВМ, поэтому у живых операторов поубавилось работы, но если хотят поговорить два человека, то через живого и быстрее, и ошибок меньше! Представляете, иногда они даже сообщения отправлять начинают в неправильный момент.

С новыми технологиями умеет управляться не так много специалистов, поэтому их услуги стоят дорого. Тамбс, как я понимаю, ушла из дома, чтобы учиться на оператора, еще совсем юной. Но техника требует профессионалов. Они задают критерии работы, и только после этого их можно заменить на мертвецов. Люди же, оставшись без дела, открывают для себя новые возможности в жизни. Поэтому экономисты твердят, что надо постоянно обновлять оборудование.

Тамбс, стоило только дать ей свободу, тут же принялась чесать языком про своих коллег, и я решил, пока не поздно, вернуть ее в прежнее русло:

– Под Валаамом вы имели в виду того Валаама, у которого ослица?

– Кого? – удивилась она.

Я попытался объяснить, что это персонаж из Ветхого Завета: Валаамова ослица внезапно заговорила человеческим языком, возроптав против собственного хозяина, Валаама, которому поручили проклясть народ израильский. Но Тамбс удивилась еще больше:

– Нет, я про другое. Печатник Валаам. Он быстро работает, спору нет, но ничего сверхъестественного. А вот ритм! У каждого свой ритм, понимаете? Как бы вам так попонятней объяснить… Обычно люди работают в том же ритме, что их организм. А он, такое ощущение, из него выбивался. Мы все шутили, что он, наверное, не человек. Но на господ мертвецов тоже совершенно не похоже. Сессии долгие и из разных точек доступа. Некоторые даже предполагали, что Валаамов несколько. Но я вам говорю: один! Я даже почтенных мертвецов между собой различаю. Можно сколько угодно мечтать о едином стандарте работы, но этому не бывать. У каждого свои особенности.

– А вы с ним говорили?

– Вызывала иногда, но он ни разу не ответил.

– И кто же он?

– О! – жизнерадостно воскликнула Тамбс. – Десять лет назад он первым связался с нами из Японии.

Именно поэтому мы спросили у Берроуза про оператора с опытом работы на Восточном побережье. Япония до сих пор ведет сообщение с Северо-Американским континентом через Индийский и Атлантический океаны. Через две трети земного шара.

– И откуда же связывается Валаам?

– Так говорю же: меняет точки доступа.

Она принялась перечислять, а я помечал каждое место мысленной булавкой на своей воображаемой карте. После двадцатого названия я сдался:

– А откуда чаще всего?

Гордая профессионалка Тамбс без промедлений и сомнений произнесла:

– Провиденс.

Одновременно с тем, как Батлер, который смотрел в никуда, но внимательно слушал, оторвался от стены, дверь в комнату распахнулась. На пороге застыл почему-то весь покрытый пылью Барнаби и совершенно безмятежная Адали, а где-то вдалеке занудно выла сирена.

– Так и знал… – пробормотал американский агент.

– Спасибо вам большое за помощь, – поспешно вскочил я, а Тамбс улыбнулась.

– Передавайте ему привет. – Глаза ее горели любопытством. – Он хороший человек. Валаам. Я точно знаю, я такое чувствую.

– И как это вышло?! – крикнул я в спину Барнаби, который бог знает откуда достал веревочную лестницу и сбросил ее с галереи, как вдруг мимо меня просвистела срикошетившая пуля, а с обеих сторон на нас вяло потекли мертвые охранники.

– Меня преследуют неприятности! – хмыкнул он.

Адали, придерживая подол платья, перемахнула через перила, вцепилась в лестницу и крикнула:

– Посмотрели!

– Что?!

– Лог за последние несколько месяцев! Как думаете, чем я занималась на корабле? Разрабатывала алгоритм анализа логов, чтобы проанализировать коммуникации об инцидентах с мертвецами. Ваша карта тоже пришлась очень кстати. Гоняться за Тем Самым по следам уже случившихся событий бесполезно, надо выслеживать его по каналам телеграфа. Я проследила, по каким направлениям уплотнилась корреспонденция после инцидента в Энрёкане. В том числе – в каких странах увеличился оборот данных между Аналитическими Машинами. Они тоже что-то замечают. Среди этих точек самые перспективные – Каир, Берлин, Вена, Москва, Буффало, Провиденс…

– Провиденс!

Адали кивнула, идеально отточенным движением века подмигнула мне и соскользнула вниз по лестнице.

Барнаби взвалил безропотного Пятницу на плечо и поспешил за ней.

II

На перевоплощение нам выделили жалких полдня.

Мы одолжили в «Пинкертоне» мертвецов похожей комплекции, загримировали их и едва успели переодеть в свою одежду. Работать пришлось наспех, получилось чуть лучше, чем ничего, но на первый взгляд сойдет – и ладно. Грант, увидев наших двойников, вынес беспристрастный вердикт: «Скажем, что вы все внезапно заболели и никого не принимаете».

Мы торопились как могли. Вернулись из Маунтин-Вью обратно в Сан-Франциско и наняли экипаж до вокзала. На платформе, составленной из стальных балок, стоял и уже окутывал всех клубами пара огромный поезд. Американские паровозы легко можно узнать по нахлобученным на дымовую трубу искрогасителям в форме алмаза, похожим на дурацкую шапку, и решеткам спереди, так называемым «коровохватателям». И платформа, и сам состав сбивали меня с толку своими гигантскими размерами.

– Я не понимаю, зачем так суетиться, – беззаботно заметил Барнаби, на которого сгрузили все чемоданы.

– Если То Самое сорвется с места, придется начинать все сначала, – задыхаясь, объяснил я, сам понимая, что следовало бы попридержать коней. Сигнал по телеграфу распространяется несопоставимо быстрее, чем та скорость, с которой мы рассчитываем добраться до точки назначения, так что если его предупредили, то мы безнадежно опоздали. У Того Самого всегда будет в запасе предостаточно времени, чтобы уйти от нашей даже самой стремительной погони.

А вот Адали, которая успела расположиться в нашем купе, оставалась спокойной, как озерная гладь. Она протянула мне платок со словами:

– Не беспокойтесь. Я уверена, за два года он уже обратил внимание, что еще кто-то, кроме него, научился управлять мертвецами, и не убежит, раз мы сами спешим ему навстречу. Можно сказать, он выслал приглашение. Мне показалось, он не слишком озадачивался зашифровкой логов. Оставил след для человека, про которого знал, что тот в состоянии справиться с управлением. Уверена, он нас ждет и очень хочет поговорить.

Адали уже прочертила по земному шару кольцо из крови живых и мертвецов. Она пыталась подарить Батлеру месть, но одновременно бросила вызов Тому Самому. Сделала из себя приманку и проверила, клюнет ли на нее противник. Когда добыча убегает, сделать из нее охотника – неплохой ход. Свет падал так причудливо, что холодное лицо Адали в отражении стекла немного напоминало скелет.

Мы мчались по железной дороге, пересекающей континент через острые пики Сьерры-Невады.

Глаза так привыкли к бесконечному подъему, что у меня что-то произошло с ощущением плоскости. Стало казаться, что земля ровная, а поезд накренен. Бесконечный несменяемый пейзаж меня почти гипнотизировал, и я страдал от тех же иллюзий, которые заставляют путника, очутившегося на пустоши, ходить кругами.

Несмотря на необъятность Штатов, трансконтинентальная железная дорога еще совсем юна. С востока полотно строил «Юнион», с запада – «Сентрал», а встретились они в Промонтори-Пойнт, штат Юта, всего лишь десять лет назад. Строительством железных дорог в Штатах занималось не федеральное правительство, а частные компании, которые прокладывали выгодные для себя маршруты. Насколько я понимаю, одна из побед Гранта состояла как раз в том, что он все-таки заставил не желающие сотрудничать компании соединить восток с западом.

Железные дороги изменили облик планеты, сделали ее больше похожей на шар, которым она являлась. Раньше запад и восток Северной Америки – только представьте! – соединялись главным образом через Панамский перешеек. Приходилось спускаться на юг через все побережье, там пересекать перешеек на поезде, а потом – обратно на север, снова вдоль берега. На дне залива Сан-Франциско так и покоятся корабли, которые бросили переселенцы во время золотой лихорадки. С появлением поездов фронтир сместился к конечным железнодорожным станциям, но запад страны все так же оставался диким краем.

Признаться, я по простоте душевной удивился, что мешало путникам, раз нет железной дороги, идти на запад пешком, но мой вопрос растворился в бесконечной цепочке неприступных гор.

Через окно беспощадно задувало черный дым и копоть, и мы постоянно занимались тем, что отирали собственные лица. Коровохвататель, установленный перед локомотивом, вопреки своему названию сталкивал с путей не коров, а бизонов. Чего-то я в этом мире явно не понимаю. Мое недоумение усилилось, когда я узнал, что находятся жулики, которые специально подкладывают на пути дохлую скотину и требуют потом с компаний компенсацию.

Рельсы, тянущиеся бесконечно среди пустошей, разумеется, прокладывали мертвецы. Их в большом количестве завезли из Китая, и без них такое сложное направление не освоили бы. Насколько я понимаю, многочисленные «чайнатауны» на Западном побережье – след того строительства. Нет, понятное дело, то были не города мертвецов, но эти кварталы построили их соотечественники.

Меня замучили колики и переутомление, поэтому я изменил свой режим питания. Сейчас как раз сидел в вагоне-ресторане. Основной пассажирский поток еще не появился, и подавали только кофе и закуски, но в этой стране вся снедь все равно на один вкус, да и на еду она не очень-то и похожа. Батлер заявил, что «не желает слышать этого от англичанина», что вызвало у меня несказанное раздражение.

Пока я пытался скрасить отвратительный кофе хотя бы сахаром, ко мне широкими шагами подошел Барнаби и подсел напротив. На мой вопрос о том, где он шатался, ответил:

– Беседовал с одной почтенной леди, – и бодро добавил: – Думаю, лет тридцать назад она была очаровательной мисс.

Он, вероятно, хотел посмеяться над моей реакцией. А сам тем временем выложил на стол куль чайного цвета.

– Кто-то же должен был раздобыть нормальный обед.

Оттуда выглядывала бутылка домашнего лимонада и здоровенные куски хлеба, из которых торчали толстые шматы сыра и ветчины и несколько листов салата. Вояка вытащил нож из кармана и что-то замурлыкал себе под нос. Почему-то в эту секунду я подумал, что он рос в благопристойной семье.

– Не дам, – по-детски насупился капитан.

– Я и не прошу, – отмахнулся я. Был у меня устойчивый предрассудок, что настоящий сэндвич должен выглядеть не так. А о том, какой ценой Барнаби захватил эту добычу, я и вовсе старался не думать.

Откусив изрядный кусок от этой хлебно-ветчинной массы, Барнаби щелкнул пальцами, залез жирными от сала руками в карман и невнятно проговорил:

– Нам сообщение от «Юниверсал Экспортс». Через «Пинкертон» перенаправили. Отдали на прошлой станции.

На бумажке значилось только два слова: «Ghost Protocol»[56]. Это значит: «Официально вас не существует». Есть что-то комичное, когда шпионам, которых и без того в народе называют «невидимками», присылают такой код, но, по сути, нас только что отлучили от поддержки Уолсингема. Я пожал плечами, а мой сотрапезник вытащил спичку, сжег послание, собрал пепел, подцепил мою чашку и залил останки послания приторным варевом.

– Ужас, – буркнул он, подразумевая, по всей видимости, не решение Уолсингема, а тесноту вагона.

– До Провиденса еще часов сто двадцать.

– Ужас, – повторил Барнаби. – Скажи, а тебе То Самое что сделало?

Этот вопрос я слышал уже в сотый раз. Я посмотрел собеседнику прямо в глаза:

– Ты же видел мозг в металлическом чехле.

Человеческий мозг, сочетавший людское восприятие и способность к быстрым расчетам, заключенный в коробку. Технология нового времени, управляющая безумием мертвецов, прекрасно справилась со своей боевой задачей. Устройство не похоже на человека, поэтому никто на улице не обратит на него особого внимания. А поскольку мертвецы уже плотно вошли в повседневную жизнь человека, вреда оно нанесет даже больше, чем подрывники. То Самое могло бы по мановению руки отобрать у нового века всех его работников, да и сокрушить его, было бы желание. И даже не представляю, какой хаос начнется, если такое изобретение попадет в руки какого-нибудь правительства. Я принялся дотошно перечислять Барнаби все возможные последствия, и он спросил:

– А почему оно тогда его не использует?

– Так использует же.

– Я имею в виду в городах.

– Полагаю, проект на этапе испытаний. Ты же видел, что оно сделало в «Осато». Может, систему сложно обслуживать. Или оно работает над массовым производством.

– Ну, может, – согласился капитан с набитым ртом, и я едва разобрал слова. Барнаби чертил пальцем в воздухе какие-то сложные фигуры. – Но если То Самое портит мертвецов, чтобы уничтожить мир, то зачем отвлекается на другие исследования? Они же избыточные. Зачем ему боевой потенциал патогенов и их штаммов? И вообще, почему оно просто не поделится этой технологией с миром?

– Оно не может этого допустить, – ответил я, возобновляя эксперимент по насыщению болотной жижи, именуемой здесь кофе, сахаром.

– Нет, это мы не можем. А если То Самое задумало уничтожить мир, ему только на руку, если о технологии узнает как можно больше людей. Предположим, она несовершенна, а чтобы довести ее до ума, нужно гениальное озарение. Так тем более: надо привлечь побольше умов, процесс пойдет быстрее. Начнется гонка вооружений, и там люди сами друг друга поубивают. А Чудовище полюбовалось бы в стороночке. Так что ему невыгодно хранить такую тайну.

– Может, оно хочет гарантировать себе запасной план на случай провала?

– Какого провала? Ты собственными глазами видел, что бывает, когда куча мертвецов впадает в неистовство. Эта женщина… – Барнаби оглянулся через плечо. – Она наглядно нам продемонстрировала.

– Ты хочешь сказать, что тут… что-то большее?

Я представил себе мир, в котором живые воюют с мертвецами. Исход такой битвы ясен. Каждый убитый живой усиливает мертвое войско. Это очень злая игра, в которой твое положение усугубляется с каждым ходом. Если То Самое желает построить империю мертвецов, то это – самый быстрый путь. Конечно, франкены не пополняют свои ряды по собственной воле… но львиную долю действий по процедуре внедрения псевдоэссенции можно заложить в мертвецов посредством некрограмм!

– Получается, – попробовал щелкнуть пальцами я, но у меня не получилось, – То Самое опубликует технологию тогда, когда мертвецы научатся воспроизводить себя сами!

Барнаби глубоко вздохнул:

– Тогда ему и ждать не нужно. Ты знаешь, сколько я видел ребят, которые с удовольствием поставили бы мертвецов на поток? Я не думаю, что на такую разработку вообще надо много времени.

Я вспомнил подвалы Бомбейского замка и Литтона, который жаловался на техническое обслуживание, поэтому внутренне возразил, что это не так уж просто, но приходится признать, что саморемонт мертвецов не нонсенс. Он состоит из задач, которые попроще, скажем, управления кэбом. Просто никто еще не пытался создать автономное государство полностью из мертвецов. Даже если у них все время будет уходить исключительно на поддержание друг друга в рабочем состоянии, то уж сами мертвецы по этому поводу роптать точно не станут.

– Если бы То Самое хотело уничтожить человечество, то ему ничто не мешает. Притом уже давно, – повторил Барнаби, как учитель, объясняющий свой предмет туго соображающему ученику.

– А может, оно хочет возглавить войско и сразиться с людьми в честном бою?

Но и эту нелепую мысль мой собеседник отмел:

– Нет же.

– Ну и чего же оно тогда хочет?

– Оно что-то ищет. И ему дела нет, что оно там по дороге изобретет и как это скажется на мире. Оно поспорило, что найдет что-то. И нашло.

Поспорило… Там, в «Осато», нечто, что мы приняли за То Самое, обмолвилось о некоем пари. Оно поспорило с Уолсингемом. Я думал, оно обещало погрузить мир в хаос, а Уолсингем – это предотвратить. Но…

Барнаби прервал мои размышления.

– Помнишь, оно сказало, что победило? Но мир, к счастью или несчастью, пока вроде цел. Если они поспорили, что оно сможет создать мозг в полусфере, так тот уже давно был готов, Чудовище бы заявило о победе раньше. Нет, То Самое не хочет уничтожать мир. Может быть, даже… – с необычно серьезной для него миной предположил Барнаби, – оно хочет его защитить.

– От чего же? – спросил я.

– Понятия не имею. Сам подумай, это твоя работа, – весело рассмеялся он. Я призадумался.

– А при чем тогда увеличение оборота данных, про которое говорила Адали?

– Так и мир телеграфной сетью опутывает не То, а Великобритания. И АВМ тоже не оно изобрело. А Великобритания, – коротко ответил Барнаби.

По сути, обмен данными – общение Машин. А чтобы обеспечить взаимный обмен командами, которые дают люди, в каждой Аналитической Машине хранятся базовые данные. Они переведены в доступную для передачи форму. АВМ запрашивают и принимают необходимую информацию как по заложенному в механизм рефлексу; можно сказать, что обмен – это протянутые между ними руки. Благодаря этой системе люди пишут программы и осуществляют расчеты, даже невзирая на различие стандартов между разросшимися Машинами. Обмен базовой информацией идет автономно. Они начали к чему-то готовиться… Я вспомнил, как Адали еще в Японии рассказывала, как «Гран Наполеон» видит сны.

– Возможно, То Самое и тут приложило свою руку?

В ответ на это Барнаби ткнул в меня куском хлеба, из которого торчал нож.

– Взломало Аналитические Машины с другого конца света, спровоцировало сбой в их работе и запустило некую программу уничтожения? – хмыкнул он. – То Самое, может, и гениально, но это уже какая-то чушь. На то, чтобы АВМ взламывать, много других охотников найдется.

– Великобритания? – Я обернулся посмотреть, кто еще сидит в вагоне. – «Арарат»?

– Определись, с кем имеешь дело.

Мне когда-то то же самое говорил Литтон. Я спросил в ответ:

– А ты? Ты-то как считаешь, кто враг?

– А я что? Я просто подраться люблю. А с тобой увязался, потому что весело, – ухмыльнулся вояка. Листик салата, который застрял у него в уголке губ, запрыгал вверх-вниз.

– Хорошо, и каково же мнение любителя подраться?

– Я считаю, что сперва надо разобраться с насущной проблемой, – поднялся со своего места он, глазами указав в противоположную сторону от вагона, где сейчас сидели наши попутчики.

Я кивнул. И внезапно спросил в идущую впереди меня спину:

– Что такое для тебя жизнь?

Я думал, что Барнаби поднимет меня на смех, но вместо этого он обернулся и загадочно продекламировал:

– Смертельная болезнь, передающаяся половым путем.

Миновав ряд купе, Барнаби остановился перед одним из них. Мы прижались к стенам с двух сторон от двери. Барнаби ткнул пальцем и сделал глазами знак. Я качнул дулом револьвера, мол, сам иди, но, к сожалению, дверь открывалась на него.

Капитан вытянул руку и два раза стукнул костяшками пальцев по двери в купе. Я вжался спиной в стену, держа у груди «Уэбли», но сквозь дверь не пролетело пули, которую я ждал. Более того, из-за стенки вообще не доносилось ни звука. Барнаби хорошенько замахнулся и саданул кулаком. Замок вылетел, и я шагнул в купе, разворачиваясь на ходу. На мушке у меня оказалось распахнутое окно и трепещущие снаружи вагона занавески. Я бросился к раме… и мне показалось, что сзади мелькнула какая-то тень. Я с трудом подавил инстинктивный порыв обернуться, а вместо этого уперся в стену и лягнул. Почувствовал, как по мыску моей туфли скользнул нож, и тут поднялся вихрь от кулачищ капитана.

– Молодцы, подготовились! – хмыкнул он.

Невысокий мужчина с ножом схватился с моим безоружным напарником. В тесном купе боевой потенциал Барнаби заметно падал. Представьте себе, каково в помещении сражаться копейщику. Так же и тут: у этого драчуна попросту слишком длинные конечности. Но он все-таки впечатал сапог неприятелю прямо в грудь, тот отлетел и вдавил меня в оконную раму. Невольно вспомнился мой предшественник, тот незадачливый агент, который погиб в Афганистане.

Я приставил к виску врага «Уэбли», и в купе разом щелкнули два предохранителя.

Один – мой. А еще один, у моей головы, – человека за окном. За вагон снаружи цеплялся мужчина, который теперь свесился внутрь.

– Точно, их же двое было, – наконец предупредил меня Барнаби, и я в ярости уставился на него. Именно он первым заметил хвост из Сан-Франциско, но нельзя было такую важную деталь сообщить пораньше? Нечеловеческие инстинкты – да, но, черт побери, никакой тактической жилки!

– Приказ М? – спросил тем временем он, но соглядатаи ничего не ответили. – Эх, жалко, расспросил бы – узнал бы.

На мгновение я застыл, соображая, почему это Барнаби употребил сослагательное наклонение. А он тем временем присел и обхватил меня за ноги. Не обращая внимания на застигнутого врасплох врага, он оторвал от пола и меня, и агента, которого я держал на весу. Тот, в окне, поднял дуло вслед за моим виском, но я чуть повернул голову, уводя ее с траектории выстрела. На грохот пули, отрикошетившей в пол, наложился удар рукоятью «Уэбли» в щеку мужчины за окном. Тот, которого я прижимал к груди, пнул Барнаби в плечо.

Капитан даже не попытался уклониться, а вместо этого с ухмылкой принял удар и шагнул вперед, вытягиваясь во весь рост. Векторы шага и пинка сложились, и голова мужчины врезалась аккурат в его напарника за окном. Тот потерял равновесие и вцепился в мой воротник, а я рефлекторно схватил его за грудки. Мне показалось, что эти люди не собирались убить нас без разговора и не выясняя обстоятельств.

– Да пусти ты его, оба упадете!

Барнаби взмахнул кулаком, и мне на лицо брызнуло кровью одного из шпионов. В меня вцепилось уже четыре руки.

Но того, что капитан сделал дальше, наши преследователи ждали еще меньше. Он ухватил меня за лодыжки и дернул! Ветер в ушах засвистел сильнее, и я осознал, что уже и сам наполовину свешиваюсь из окна. Пять рук вцепилось в оконную раму, но пинок Барнаби раскрошил ее, и вместе с щепками наружу вылетел и я. Проехался по внешней стене вагона, обо что-то ударился, отскочил. Я отчаянно хватался за воздух, пока не поймал рычаг вагонной сцепки. Ноги у меня полоскались на ветру, пока я следил, как двое наших неприятелей цепляются за стену состава.

Барнаби наполовину высунулся из окна, в каждой руке он держал по вазе. Он повертел головой, оценивая обстановку и силу ветра, а затем разом отпустил обе вазы. Я тут же отдернул голову и тем самым спасся от прямого попадания. Изо всех сил подтянул себя к стыку между вагонов и услышал два удара и протяжных вопля.

Когда я, злющий, ввалился обратно в коридор и завалился на пол, распластавшись морской звездой, Барнаби невинно посмотрел мне в лицо и как ни в чем не бывало поприветствовал, а мне сил хватило только на то, чтобы испепелить его взглядом.

– Да что ты такой кислый! – укорил он, но достойно ответить я не мог. Только пыхтел, пытаясь отдышаться. – Это же были профессионалы. С ними обычные методы не сработают. Да и ничего им от такой ерунды не будет. А нам хорошо бы выиграть немного времени.

Не стал я ему указывать и на то, что такое падение с поезда переживет разве что животное его калибра. Я и так знал, что у этого идиота нет тормозов, а опасность он игнорирует. Капитан бесцеремонно потыкал меня носком ботинка и прокомментировал, что переломов вроде нет.

– И вообще, я специально подождал, пока поезд сбросит скорость на повороте.

– Врешь.

– Ну тогда будем считать, что я выбросил тебя над рекой.

– Не было там никакой реки, – пробурчал я, кое-как поднимаясь с пола. В одном наши преследователи просчитались: сочли, будто бы мы с Барнаби товарищи. Мы вроде как напарники, но при этом пропасть между нами глубже, чем между живыми и мертвецами.

– В купе нет ничего, что указывало бы на их личность, – с сожалением, на которое не имел никакого права, сообщил он мне. А ведь собственными руками вышвырнул ключевые улики в окно! И вдруг, глядя на меня сверху вниз, капитан полюбопытствовал: – Ну а в правом кулаке ты что зажимаешь?

Только тут я и заметил, что он у меня, вообще-то, плотно сжат. Левой рукой я по одному разжал намертво стиснутые пальцы правой. На ладони лежала какая-то скучная металлическая пластина в форме полумесяца. Она тускло поблескивала, но когда я поднес ее к глазам, то не обнаружил никаких отметок.

– Гм! – задумался Барнаби. – Значит, это не из «Арарата» и не от Того Самого.

Он поморщился, как будто касторки проглотил.

– Значит, все-таки любители. Нехорошо вышло.

Я вопросительно посмотрел на своего горе-напарника, и тот пояснил:

– Лунное общество. Будем молиться, что обойдется.

– А что это?.. – спросил я. Барнаби ответил серьезным взглядом.

– Ну, – многозначительно протянул он, – видимо, скоро узнаешь.

Только теперь он наконец задумчиво поглядел в хвост состава и буквально на мгновенье смежил веки.

III

27 сентября 1879 года. Я распахнул глаза в кромешной тьме.

По официальным документам установить мое местонахождение было почти невозможно.

На территории Штатов мы устроили подлог и, на бумаге, до сих пор наслаждаемся прогулками по окрестностям Сан-Франциско в компании Гранта. А что по моему поводу предприняла британская разведка? Считаюсь ли я у них пребывающим в Японии в составе исследовательской группы Литтона или они подделали документы таким образом, будто я нахожусь в Афганистане? Этого я не знал.

Итак, я, возможно вычеркнутый даже из архивов Уолсингема, находился в роще возле Федерал-хилл, город Провиденс, штат Род-Айленд. У нас все равно не было времени полюбоваться строительной горячкой вокруг самого большого в мире города, Нью-Йорка, поэтому я, только оказавшись в экипаже, истощенный до предела, тут же провалился в сон.

Батлер растолкал меня, когда уже светало, а вокруг собралось сразу несколько повозок. Их разгружали сотрудники «Пинкертона» – их тоже вызвал Батлер – в черных, закрывающих лица балаклавах. Изначально этот головной убор придумали для британских солдат, чтобы защитить их от холодных крымских ветров под Балаклавой, но теперь их назначение изменилось: балаклавы оценили за удобство в подобного рода секретных операциях.

На вершине холма, который представлял собой Федерал-хилл, над верхушками деревьев вздымались, причудливо искажаясь, шпили в неоготическом стиле.

Среди всех этих людей в черном мы опять выделялись: Батлер в его костюме-тройке, Адали в платье, я, Пятница, Барнаби.

Вокруг нас выстроилось около двадцати человек, и по сигналу Батлера они растворились среди деревьев. Барнаби, даже не пытаясь как-то скрыть свое присутствие, мурчал под нос песенку о часах покойного деда[57] и шел, громко хрустя ветками под ногами. Что-то мне подсказывало, что пустить его по главной дороге было бы незаметнее.

В роще нам не попалось на глаза ни одного патрульного, но этот холм все-таки находился в черте города, так что ничего удивительного в этом не было. По пути нам встречались и обычные дома, но даже в темноте их силуэты казались чересчур мрачными. Черные провалы окон и дверей напоминали мне человеческие лица, искаженные страшной агонией, – должно быть, сказывается усталость.

Мы вскоре оказались у того края рощи, который выходил к церкви. Ее возвели на насыпи на самой вершине холма и окружили чугунной оградой. Впечатляющая насыпь храма возвышалась над местностью на добрых шесть футов[58]. Я поднял глаза на витраж с готической розой, проглядывающей в лунном свете на громадном черном фасаде. Перед мутным витражом виднелась скульптура исполинского мужчины, ногой попирающего мертвых. Батлер сказал, что здесь с давних пор обретался культ так называемых адептов Звездной Мудрости. В основе протестантизма лежит учение, что каждый человек может говорить с Богом напрямую, и это убеждение породило в Штатах целую плеяду отколовшихся от официальной церкви сект.

– «Последний же враг истребится – смерть», – пробормотал Батлер стих из «Первого послания Коринфянам» и пояснил, хотя никто его не просил: – С нашей работой начнешь в таких вещах разбираться. Так и написано: «первый человек Адам стал душою живущею; а последний Адам есть дух животворящий». «Но то скажу вам, братия, что плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление не наследует нетления»[59]. Адепты Звездной Мудрости очень любили эти места из Библии.

На словах о «последнем Адаме» я невольно обернулся еще раз взглянуть на статую. «Плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление не наследует нетления». Обычно этот стих толкуют в том смысле, что последний Адам – второе пришествие Христа. А кого под этим именем понимали адепты Звездной Мудрости, наглядно демонстрирует изваяние. Исполин, попирающий мертвую плоть. Это не искупитель, несущий с собой спасение мира, а солдат. Барнаби расшатывал чугунные прутья, а тем временем в стороне от него пинкертоновцы ловко забрасывали на ограду веревки с крючьями на концах.

– Как им разрешили занять такое роскошное здание? – тихо спросил я, и губы Батлера искривились в улыбке.

– В нашей стране свободное вероисповедание, поклоняйся кому хочешь. Еретикам дозволено хоть паровые двигатели приобретать, хоть исследовательские центры утверждать – на здоровье. По крайней мере, официально, – вздохнул он. – А вообще, это одно из тех мест, которые запрещает трогать «Арарат».

Я моргнул от удивления.

– Это что, сговор тайных организаций?

– Как сказать… Я не знаю, какие дела творятся между комитетами «Арарата» и адептами Звездной Мудрости. Думаю, простой раздел сфер влияния. «Арарат» настаивает, что мистическая каббала содержит секрет создания жизни, но, с другой стороны, кто сказал, что жизнь можно сотворить одним-единственным способом? По крайней мере, спиритуалисты так не считают. Насколько различается вера, настолько разнятся и воззрения на создание мира и цели бытия. Нам тут не нужны битвы священных рыцарей, напичканных мистическими знаниями. Ну, при условии, – усмехнулся он, – что за таковыми стоит действительная сила.

– Что-то вроде взаимных проклятий экзорцистов и раввинов?

– Почти, – поморщился Батлер. – И наука, и религия – просто один из способов восприятия реальности. Нет никакого проку в том, чтобы последователи разных верований сталкивались в диспутах, которые все равно не изменят мнение оппонента. Хоть что-то человечество извлекло из крестовых походов и джихадов. Говорят, адепты Звездной Мудрости обладают знаниями, внушающими определенное опасение. Они происходят от какой-то древней египетской мистической секты. Смесь ближневосточных магических обществ и ордена иллюминатов.

– Иллюминатов? Баварских?.. – У меня округлились глаза.

Батлер криво усмехнулся:

– Вы полагаете, что в мире есть несколько сообществ, которые так себя называют? Это правда, что теософы миссис Блаватской – они сейчас на слуху – себя с ними связывают. Общество у них, конечно, сомнительное, но что-то подобных им сильно расплодилось. Больше, чем очагов неистовства мертвецов. Дай людям волю – и за сотню лет они придумают мистическую секту на основе другой мистической секты.

– Получается, вы сейчас намерены нарушить прямое указание «Арарата»?

– Получается, – согласился Батлер и указал на церковь. – Мне кажется, им самим не терпится нас принять. Раз до сих пор не сбежали, а терпеливо ждут. И «Арарат» не будет возражать против конфликта. Эти ребята уже не скрываются. По крайней мере не по Олл Ред Лайн. Если Адали что-то заметила, то «Арарат» и подавно. Не знаю, что у них за тайны, но хранить их больше нет смысла. Мы подняли столько шума по всему свету, что они наверняка захотели в них разобраться. А произойдет это в ходе беседы или драки – сейчас и узнаем.

Убедившись, что люди из «Пинкертона» перелезли через ограду, он перевел недобрый взгляд на массивную трехстворчатую дверь на главном фасаде и разжег сигару.

– Люди всегда ждут развязки.

Батлер вытащил откуда-то сферу и надавил на нее дымящимся концом сигары. От детонирующего шнура посыпались искры. Силуэты агентов, окружавшие церковь, дрогнули, и по ту сторону ограды стали тут и там вспыхивать огоньки. Батлер поднял сферу над головой и резким движением метнул ее в сторону здания. Следом красными прочерками полетели другие. Канифоль, помещенная внутрь каждой сферы, ярко вспыхнула, освещая место, где приземлялись шары. Затем Батлер размашисто опустил руку с сигарой в сторону, пинкертоновцы ничком повалились в траву, и со стены храма в тот же миг открыли огонь.

В ночной тьме сверкали белые огоньки звезд и вспышки выстрелов. И посреди стонущих от боли пинкертонцев в черных костюмах, словно видение из сна, возникла тонкая белая тень. Ей будто дела не было до пуль, она легко ступала вперед, а ее протянутые руки плясали, как у кукловода. Град из пуль обходил ее, отведенный в сторону невидимой силой.

Согласно отчетам военных врачей из Нетли, живые люди на поле битвы стреляют не так уж и эффективно. Если вообще стреляют, то целятся в безлюдный участок, просто чтобы создать видимость участия в сражении. Большинство военных успехов создается усилиями малой части солдат, которые не колеблясь убивают себе подобных. Этот доклад поразил армейскую верхушку до глубины души. А вот если людей выставляют биться против мертвецов, то эффективность взлетает практически до ста процентов, целиться сразу начинают по жизненно важным точкам. Вот еще одно преимущество мертвецов над живыми: им неважно, против кого воевать, они не знают сомнений. Не так много людей способны спустить курок, стреляя в женщин и детей. На это стоит инстинктивный запрет.

Но Адали так успешно шла по полю боя не поэтому, что противник не хотел в нее стрелять. Напротив, она избегала пуль как раз потому, что целились именно в нее. Она отводила их от себя руками самих стрелков.

Огни от снарядов с канифолью, которые бросили люди из «Пинкертона», освещали бледный профиль. Она будто брела во сне и глядела в какой-то иной мир. А щеки и губы жили собственной жизнью. Она нежно напевала. Погрузилась в мысли, вытянула руки, и ее голосовые связки дрожали.

Я не слышал песни Адали. Но не потому, что ее заглушал грохот выстрелов, а потому, что она пела без голоса. Эта мелодия была не для ушей живых.

«То есть, по вашему мнению, я разгуливала по округе с собачьим свистком?» – спросила меня Адали после инцидента в Энрёкане. Теперь я узнал правду. Не носила она с собой никакого свистка. Она и без него может столкнуть мертвеца в пучину неистовства… Нет, не только: она умеет ими управлять. Я знал об этой способности, но впечатлился не меньше. Эта женщина – тоже оружие, способное уничтожить мир.

Адали не спеша продвигалась вперед, не обращая внимания на стонущих коллег. Батлер выбросил сигару и пошел следом. За его спокойным маршем побежал и я, Барнаби пошел за нами широким шагом, а Пятница – своей вечно неуклюжей походкой. Ни одна пуля в нашу сторону не прилетела.

– Если она так умеет, – крикнул я, обводя рукой бойню вокруг, – то почему сразу не послали Адали?!

Батлер с сожалением мотнул головой:

– Она не может взять управление над затаившимся мертвецом. Ей надо знать, где он. И откуда нам знать, что тут среди охранников одни франкены? А над живыми Адали не властна.

С этими словами он направил вверх «Смит-Вессон» и выстрелил. С водостока упал мужчина, и Адали, обернувшись, загадочно улыбнулась своему начальнику.

– По большей части… – поднимаясь по каменной лестнице, отчиталась она, – они под моим контролем.

Батлер кивнул, толкнул створки и шагнул в здание храма. В мерцающем свете лампы из тьмы проступила темная кафедра. За лампой шевельнулся силуэт.

Он дрогнул, и тут же в зале одновременно зажглись все газовые светильники. Со всех сторон протянулись бледные тени. Двумя рядами выстроились лавки для прихожан, а за кафедрой возвышался огромный человек. На его лице пышно кустилась седая борода, а высокий лоб с залысинами прорезали глубокие морщины, свидетельствующие об интенсивном мыслительном процессе.

Он здорово отличался от того существа, которое в своей работе описала Мэри Шелли. Мужчина показался мне очень старым и при этом потрясающе представительным. Он двигался невероятно плавно и явно привык выступать перед большой аудиторией. Лицо из-за прорезавших его глубоких морщин казалось величественным, а за следами прожитых лет как будто скрывалась ласка. И только в остром взгляде читалась холодная проницательность и жестокость.

– Добро пожаловать, – поприветствовал он, пока мы молча оглядывали зал, в котором причудливо плясали пламя и тени. Мужчина же как ни в чем не бывало продолжил: – Как долго! Я заждался. У нас осталось не так много времени. А ведь я приготовил такой радушный прием. Если теперь сбегу, нам, пожалуй, будет некогда поиграть в догонялки?

Он с сожалением покачал головой.

– Как когда за вами гнался Виктор? – съязвил я, но мужчина только махнул рукой.

– Вы, люди, так и остались дураками. Я оставлял столько подсказок! Вы представляете, сколько времени я потратил на то, чтобы – не понять людей, нет – научиться дозировать для вас информацию? И вот наконец являются те, кто хоть чего-то стоит, а вас всего четверо.

– Пятеро, – возразил я, и мужчина перевел свой взгляд на меня.

– Гм. Как посмотреть.

Он задумчиво оглядел нас всех, будто экспонаты. На мгновение его взгляд пересекся с Адали, и он пробормотал себе под нос:

– Делают вид, что наследуют Пигмалиону. «Пинкертон» совсем не заботится о своей репутации.

Стоя за кафедрой, он открыл некий фолиант. Мы все напряглись, а он принялся стремительно его листать. Впившись взглядом в Батлера, он промолвил:

– Правильно ли я полагаю, что Томас Эдисон, Волшебник из Менло-Парка, тоже сделал свой выбор?

Но Батлер не обратил внимания на его вопрос.

– Почтенный старец, Адали пресечет любое ваше сопротивление, – с вежливой непреклонностью заметил он.

Мужчина продолжил листать страницы:

– Будь я мертвецом, то может быть, однако…

Он плавно поднял левую руку. Его движения выглядели такими же искусственными, навевающими мысли о неорганической материи, как у Адали, но что-то в них принципиально отличалось. Каждый жест притягивал взгляд зрителя, будто этот человек был актером. Его левая рука описала в воздухе дугу, и, будто зачарованные, из коридора показались мертвецы. Я вспомнил бой в «Осато». Барнаби шагнул было вперед, но Адали преградила ему путь вытянутой рукой:

– Ни с места.

Барнаби взглянул на нее и пожал плечами. Мертвецов, которые наступали с трех сторон, ударило спазмами и скрутило, как будто их тела разрывало между разными командами. Мужчина снова хмыкнул.

– Понимаю. Я и не ждал меньшего от особы, которая устраивала и научилась контролировать такие вспышки безумия по всему земному шару, – неожиданно восхитился он. – Но вам не кажется, что этого мало, чтобы разрешить ситуацию?

– Вы делали то же самое, – встрял я, но он примиряюще заметил:

– Извольте, я действовал исключительно в рамках защиты своей жизни и достатка. Я, в отличие от этой сударыни, не пытался убить время на скучной работе. Но как еще прикажете слабому старику обороняться и добывать средства на будущие исследования? Впрочем, я могу постоять за себя…

Под взглядом старика один из мертвецов издал странный скрип и, не в силах больше подчиняться двум противоположным командам, обрушился на пол. Мужчина прищурился:

– Сударыня, я составил представление о ваших талантах. Боюсь, если мы продолжим мериться силами, вы рано или поздно окажетесь в проигрышном положении.

– Да, вы, вероятно, правы. Но все же давайте проверим, – сказала Адали своим обычным голосом, но ее контроль над мертвецами не поколебался. При этом губы ее двигались не совсем в такт с речью – полагаю, это потому, что она одновременно контролировала частоты в разных звуковых диапазонах, слышимом и неслышном.

– Вы наверняка уже поняли, что это обыкновенная математическая гимнастика. Вам не переломить положение, если вы не введете новую переменную, – тоном лектора заметил наш противник, поднимая фолиант с кафедры.

– Вероятно, – ответила Адали немногословно, но ее прекрасное бледное лицо даже не дрогнуло. Я тем временем осматривался, пытаясь понять, куда он мог запрятать внешний мозг для управления мертвецами, но, прямо скажем, таких мест в зале хватало с избытком. Не говоря о том, что он и сам вполне мог обладать схожим талантом.

Они смотрели друг на друга и наконец одновременно кивнули. Мертвецы пошатнулись, как будто цепи, что тянули их в разные стороны, лопнули, но потом шагнули твердо. Видимо, кукловоды решили оставить идею о борьбе за власть над всей толпой и перешли на индивидуальное управление. Мертвецы подняли головы и беззвучно взвыли. Затем согнули колени и стремительно вскочили на лавки.

Я остолбенел, увидев, с какой скоростью и по каким сложными траекториям они скачут, отталкиваясь от спинок и сидений. Барнаби с Батлером затаились меж рядов и приготовились стрелять, но замерли, пытаясь сообразить, кто какого мертвеца контролирует. Адали со стариком еще и постоянно перехватывали управление над разными франкенами, поэтому вместо танца получилось какое-то хаотическое движение. Как будто в шахматах вертят доску, а пешки то и дело меняют свой цвет.

Старик, так и держа открытый фолиант у груди, сошел с кафедры и ясными глазами наблюдал за ходом боя. Переплет толстой книги, обитой с помощью заклепок металлическими пластинами, оплетали цепи. Пока он перелистывал страницы, я углядел, что они все испещрены проколами.

Мертвецы, которые плясали по закономерностям, слишком сложным для моего разума, вдруг разом остановились и опустились на корточки. В следующий миг одновременным и отточенным движением поднялись дула их ружей. Одни нацелились на старика, другие по очереди обводили Адали, Батлера, меня и Барнаби. На какое-то время зал погрузился в полную тишину. Словно и не заметив, как сгустился от напряжения воздух, старик спокойно спустился по лестнице в проход, пока несколько мертвецов следили за ним через прицел.

– Это оригинальные «Записи Виктора»? – спросил я.

Старик приподнял брови:

– Некоторые называют их и так, – ответил он и перевел взгляд на свод церкви, испещренный гротескными изображениями. – Здесь их знают как «Книгу Дзиан». Или «Проклятый кодекс Уичигса». Это древняя… очень древняя книга.

Он снова провел пальцем по строчкам, и мертвецы тут же развернули свои ружья. Старик спросил у Адали как будто с беспокойством:

– Вам не кажется, будто вы оказались в невыгодном положении оттого, что вам надо защищать больше людей?

Она в ответ изящно поклонилась. Старец вздохнул:

– Что ж, ничего не попишешь.

Он с силой надавил на книгу, и одновременно разверзся шторм из пуль. Батлер бросился бежать, а Барнаби швырнул в стрелявших одну из лавок. Пули летели во все стороны, и одна пронеслась прямо возле моего носа. Старик шагнул в сторону, один из выстрелов, высекая искру, чиркнул по книге.

– Стоять! – крикнула Адали.

Но ее противник шел под градом пуль как ни в чем не бывало. Она отводила огонь от нас, но выстрелы звучали все ближе. Остановился и Батлер, а Барнаби, который держал перед собой еще одну лавку, задело плечо. Я стоял неподвижно, как самая лакомая мишень, но, похоже, мешал при этом Адали меньше всех. В этом несколько инопланетном хаосе я попытался перекричать шум:

– Пари! Что за пари?

На миг старик замер с занесенной для шага ногой и бросил на меня взгляд. От того места, куда он только что чуть не наступил, отлетела пуля и отрикошетила в стену.

– Вы что, явились сюда, не зная даже таких простых вещей? Вы даже не знаете, кто вы. Уолсингем все еще сражается против правды?

Пули свистели совсем рядом, загоняя нас в клетку, прутья которой все чаще задевали кожу.

– Вы же способны уничтожить мир, почему вы этого не делаете?

– А какой мне в этом резон? Я простой ученый. У меня нет времени на такие глупости.

– Да что вы говорите! А на биологическое оружие и безумные изобретения – на это у вас время, значит, есть?

Старик наклонил голову, словно роясь в памяти, и вновь прямо возле его уха просвистела пуля.

– Ах, вы про японский B-23! Побочный продукт, не более того. Согласен, неприятный, но совершенно необходимый для дальнейшего исследования. Благодарю, что уладили японский вопрос. Хотя, конечно, это такая мелочь…

– Что вы такое разузнали? Почему за вами гонятся?

Старец взмахнул руками.

– Так это же вы за мной и гонитесь! Почему же спрашиваете? – Он с жалостью посмотрел на меня. – Я не понимаю вашего хода мысли. О чем вы думаете? Зачем «Арарату» и Уолсингему искать меня, почему просто не оставят в покое? Впрочем, пустое. Пари я все равно выиграл… Осталось только рассчитаться и разойтись.

– Расскажите правду!

– Кому? – полюбопытствовал он. Взмахнул пальцами, и пальба прекратилась. Мертвецы опять застыли, раздираемые противоречивыми командами.

У меня в ушах по-прежнему гремело эхо выстрелов. Адали повела плечами и поправила растрепанные волосы. Старик же продолжал:

– Поймете ли вы, юноша, если я расскажу? И кто задает этот вопрос? Я не знаю. Мои исследования еще не завершены. Так кто же спрашивает?

– Что вы хотите… – начал было я и осекся. «Записи Виктора». Я вспомнил свою фантазию, будто эта книга обладает собственной волей и управляет людьми, и крикнул: – «Записи»! Заклинаю вас ответить именем «Записей»!

На мгновенье глаза мужчины блеснули. Руки Адали мелко задрожали, как от какой-то тяжести.

– Что ж… Хорошо, – кивнул он и обернулся к Пятнице.

Адали вскрикнула и согнулась пополам, а мертвецы пошатнулись, как будто их отпустили чьи-то сильные руки. Пятница наклонился и медленно поднял с пола револьвер. Его мышцы напрягались, как будто он боролся сам с собой, но сквозь спазмы он направил дуло на меня. Морщины на лбу у старика стали еще глубже, и он проговорил:

– Экспериментальная модель с языковым движком?.. Да, сударыня, этот груз вам не по силам.

Палец Пятницы на спусковом крючке напрягся, и я отпрыгнул, но рука его, дрогнув, последовала за мной. Адали бросилась наперерез. Пуля влетела ей в руку, которой она закрыла мне лицо. Что-то громко лязгнуло. Рикошетом пуля угодила мне в ногу. Адали повалила меня на пол и накрыла собой. Пятница упал на колени, как будто кто-то перерезал над ним нити, оружие из его рук выскользнуло на пол и отлетело прямо в мою вытянутую руку.

Мертвецы снова наставили ружья друг на друга и возобновили беспощадную перестрелку, в воздухе засвистели пули. Ноги старика появились в пределе моего поля зрения. Я, лежа на полу и держась за голову, закричал. И направил револьвер ему в спину:

– Чудовище!

Моя пуля пролетела мимо.

Он не обратил внимания ни на мой крик, ни на выстрел – просто шел себе к выходу из церкви. В миг, когда он переступил порог, мою сетчатку обожгла яркая вспышка. Я зажмурился, выстрелы смолкли. Когда я медленно открыл глаза, в них плыли круги, но я увидел силуэт Того Самого с поднятыми руками в трех лучах мощного света.

Лучи пронзили и витраж с готической розой, и я наконец увидел, что на ней было изображено. Цветные стекла складывались в искаженные формы. На полу в проекции развернулась битва переплетенных чудовищ.

– Никому не с места, – грянул голос из усилителя в роще. Лязгнуло несколько винтовок. Подволакивая ногу, вперед вышел какой-то человек и вытянул руку, показывая, что он безоружен. Вторая рука висела у него в повязке через плечо. Перевязана у него была и голова, бинты скрывали пол-лица.

– Сдавайся! – крикнул он. – Дарвин! Чарльз Дарвин! Noble_Savage_001[60]!

IV

– Я ж говорил, выживет! – довольно воскликнул Барнаби, и я, поднимаясь, бросил на него полный укоризны взгляд. И тут краем глаза заметил, что у Пятницы, который так и лежал на полу, пляшут пальцы. Они упорно выбивали раз за разом один и тот же ритм, будто отдельный организм. Отряхивая одежду, я пригляделся к движениям.

«Не двигайтесь!» – как бы писал он. Видимо, Адали тоже это прочла, потому подняла руки, отбросивший пистолет Батлер – за ней. Немного поколебавшись, и я последовал их примеру. Если это не Адали перехватила над Пятницей управление, то либо он пишет сам, либо через него – То Самое. Барнаби пристально посмотрел на нас, но сам исключительно для виду приподнял руки на уровень груди, не выше.

Под сводами храма все еще шатались лишившиеся инструкций мертвецы. Мне казалось, что Адали или То Самое могут одним мановением избавиться от всего этого предполагаемого Лунного общества, но не похоже, чтобы они намеревались что-то делать. Противник затаился в роще, и сколько их там – неясно, да и по одним только прожекторам понятно, что вооружены эти люди по последнему слову техники. Впрочем, по недавнему бою я бы сказал, что шансы на победу точно есть.

Щурясь от яркого света, который лился на То Самое, я пробормотал:

– Чарльз Дарвин… Из рода Дарвинов.

Человек из Лунного общества никак не мог услышать меня со своего места. То Самое, как будто пучки света его связали, отвернулся от нас и замер с поднятыми над головой руками. Заметно прихрамывая, но сохраняя достоинство, новый участник сцены приблизился к нам. Жаль признавать – ведь он так старался, – но рядом с величественной осанкой Того он выглядел лишь заискивающим вассалом. Пока я увлеченно следил за разворачивающейся сценой, из-за моей спины заговорил Барнаби:

– Чарльз Дарвин. Тысяча восемьсот девятого года рождения, объехал свет со второй экспедицией «Бигля». Натуралист-любитель. Официальных заслуг не имеет. Бертильонажа нет. После возвращения «Бигля» данных о местонахождении нет.

Он говорил таким монотонным голосом, что я догадался, что он считывает информацию по воображаемой прописи Пятницы. Вряд ли тот все это пишет по указке Того, скорее, услышал мои слова и воспринял их как поисковой запрос.

Разумеется, я знал этот род. Не титулованный официально, но определенно очень знаменитый. Поколение за поколением – сплошь чудаки, но они оказали гигантское влияние на британское естествознание. Эразма Дарвина, это позапрошлое поколение, считают предтечей Уоллеса в вопросах эволюции, и именно он привнес в биологию само это понятие. Только, в отличие от Уоллеса, он базировал теорию эволюции не на случайных изменениях, а на предопределенных векторах развития, и его идеи не выдержали проверки временем. В предыдущем поколении отличился Роберт Дарвин, он, насколько я помню, состоял врачом в Лондонском королевском обществе. О том, что у него есть сын по имени Чарльз, я слышал впервые, но, с другой стороны, я никогда не интересовался их родословной.

– Дарвин, – повторил я.

– Эразм Дарвин учредил в Бирмингеме так называемое Лунное общество. – Тут Барнаби отвлекся от зачитывания и начал рассказывать сам. – С виду это был такой клуб ученых для обмена опытом. Там состояли Ватт и Болтон, которые сделали паровой двигатель, Баскервилл, который вдохновил Мёрдока на создание газового освещения, керамист Веджвуд и им подобные. Веджвуд вообще прославился на весь мир благодаря стандартизированному массовому производству, а его он как раз и наладил с помощью этого общества.

Человек из Лунного общества подошел к тому, кого назвал Чарльзом Дарвином, что-то ему сказал и вытащил наручники. То Самое медленно опустил свои огромные руки. Если он собирался оказывать сопротивление, то лучшего момента не сыскать. Но он даже не попытался.

– И когда его основали? – спросил я.

Барнаби ответил не сразу, но потом зачитал: «В 1765-м».

Как только наручники замкнулись вокруг запястий Чудовища, человек из Лунного общества вздохнул с явным облегчением. Он крикнул в сторону рощи, чтобы подавали экипаж. У меня поднятые руки порядочно налились свинцом, так что я стал их потихоньку опускать. Покалеченный мужчина бросил на меня ровно один взгляд, но ничего не сказал. Я, массируя плечи, спросил:

– В каком смысле «был»?

– Общество давно закрылось, – ответил Барнаби мне в спину, одновременно, кажется, поднимая нашего мертвеца с пола. – Пятница говорит, что в 1813 году. Шестьдесят лет назад дело было. Ничего удивительного, что ты не слышал.

– А ты тогда откуда знаешь?

Ладно еще Пятница, ему в голову напихали всего подряд и я, и секция Q, но у Барнаби круг интересов оказался тоже каким-то непредсказуемым.

– Да их же поглотил научный отдел Уолсингема. Они теперь секция Q. Там, кажется, были какие-то трения, но это все равно уже давняя история. Ясное дело, что я почитал про организацию, которая села нам на хвост, это же элементарно. Иногда ты такой салага.

Я пропустил мимо ушей его запоздалое нравоучение, зато у меня в голове завихрились даты.

– Пятница, выпиши года следующих событий…

Я принялся перечислять, а Пятница, повернув голову ко мне, чертил в воздухе цифры. Я их запоминал и выстраивал в голове правильную последовательность. Сосредоточился на том, чтобы углядеть суть за рядами чисел…

– Есть еще кое-что! – сбил меня Барнаби. – Лунное общество поддерживало Бенджамина Франклина, того самого, который отец-основатель Штатов. А до этого он состоял в научной комиссии Людовика XVI, которая проверяла идею о животном магнетизме. А еще он принимал участие в Континентальном конгрессе, который разрабатывал Большую печать США, на которой, если ты помнишь, тоже есть эмблема глаза. Знаешь, как он называется?

Я помотал головой.

– Eye of Providence[61]. Знак баварских иллюминатов.

Я тут же перевел взгляд на эмблему с глазом, вышитую у Батлера на лацканах.

– Если хвататься за любые нити, можно связать что угодно. Это все сказки… И раз ты знал, то почему не сказал раньше?

– Так ты же сам ответил. Связи, которые мы видим, – ворох бессмыслицы, пока их не подкрепляют проверенные факты. И чем неочевиднее связь, тем больше сомнений. Мы добрались аж до Провиденса. Зачем все усложнять, пока мы не проверили варианты попроще? Только себя путать и множить теории.

У моей логики лопнули поводья, и она понеслась в мозгу безудержным галопом. Я не мог соединить все его связи в единую цепочку. Глаз на логотипе «Пинкертона», око Провидения, баварские иллюминаты. Лунное общество. Война за независимость в Штатах. «Арарат». Только эти образы начинали сплетаться в единую сеть, как она выскальзывала из рук и расплеталась на отдельные нити. Правдоподобие и зыбкие обоснования…

– Смотри, а вон и факты, которые больше смахивают на вымысел, подоспели, – кивнул Барнаби на перебинтованного человека из Лунного общества. За ним садился в бронированную с обеих сторон и утопающую в свете прожекторов карету То Самое. – А ты крепкий малый!

Кажется, капитан восхитился вполне искренне, но перебинтованный бросил на нас уничижительный взгляд и процедил:

– Джон Ватсон, Фредерик Барнаби, мы с вами несколько… Да, несколько повздорили, но на этом ваша миссия заканчивается. М велел доставить вас к нему. Сожалею, что вы не смогли самолично задержать То Самое, но уверен, М все равно оценит ваши труды.

Я даже пришел в своего рода восторг оттого, что, как выяснилось, у нас еще оставались какие-то обязанности. «Думаю, излишне напоминать, что сейчас творится в Афганистане». Кажется, только вчера я стоял в кабинете М и соглашался расследовать дело о карамазовском царстве. Я почти целиком обогнул земной шар и только теперь обнаружил, что все это время, оказывается, исполнял миссию.

– Как вы нашли это место? – спросил я.

– Вы имеете в виду, несмотря на ваши попытки сбить нас со следа? Признаюсь, немного хлопот вы нам доставили, – ответил он, поглаживая руку на перевязи, – но мы все время шли по шли по пятам.

Он вдруг указал на Пятницу:

– Вы думали, вам выдали это чудовище, чтобы вести протокол? И что он не способен незаметно ронять свои записи по дороге, а британская разведка не в состоянии их подобрать? Шпионы не даром едят свой хлеб. Еще вы, должно быть, полагали, что в него не заложена функция отправлять собственное местоположение АВМ во время некрограммных обновлений? Такое даже ваш портативный Внедритель умеет.

Значит, в конфигурации всех франкенов или внедрены, или внедряются такие элементы, которые позволяют отслеживать их местоположение… Мертвецы проникли во все уголки общества. И если научиться шпионить через их глаза, век лазутчиков уйдет, но Большая игра продолжится на совершенно ином уровне… А ведь Адали говорила, что оборот данных между Аналитическими Машинами возрос.

Пятница покачивался рядом без всякого выражения на лице и, разумеется, ничего не отрицал.

– Я забираю у вас свободу действий, – сказал мужчина, проходя между мной и Барнаби. – Ретт Батлер, мисс Адали, прошу о содействии. Вы слишком глубоко впутались в это дело. В настоящий момент с верхушками «Пинкертона» и «Арарата» уже ведут переговоры. Считайте, что эта мера – гарант их безопасного течения. Я не хочу применять насилие.

Сам факт, что мертвецы в зале остались неподвижны, стал ответом Адали. Батлер мельком взглянул на пальцы Пятницы и сказал:

– Если вы позаботитесь о моей подчиненной, то я вынужден согласиться.

Я проверил и убедился, что пальцы Пятницы опять мелко дрожат. «Do NOT move»[62]. Член Лунного общества щелкнул пальцами, и подбежали его люди. Они схватили нас. Перед Барнаби перебинтованный остановился, расставил ноги пошире и ударил его кулаком в живот. Мой напарник и глазом не повел. Глядя в его безразличное лицо и потряхивая кистью, мужчина процедил:

– Ваше путешествие окончено.

Конвой вел нас через пустынные улочки предрассветного Провиденса, и никто не пытался сопротивляться. Под честное слово нас не стали заковывать в наручники, но напротив Барнаби в четырехместный экипаж посадили двух охранников. Пятницу приткнули рядом со мной. Я временами поглядывал на его пальцы, но они оставались более или менее бездвижны. Барнаби молчал и разглядывал собственное отражение в окне. Примерно тогда, когда наш кортеж свернул с Бродвея на Франклин-роуд, я вздохнул и попробовал распределить даты, которые недавно мне назвал Пятница.

1765 г. Основание Лунного общества.

1785 г. Баварские иллюминаты объявлены еретиками.

1809 г. Рождение Чарльза Дарвина.

1813 г. Лунное общество прекращает свою деятельность.

1818 г. Публикуется роман Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей».

1831–1836 гг. Вторая экспедиция «Бигля».

1839 г. Во время Первой англо-афганской войны отряд, ведущий мертвецов, входит по Ваханскому коридору в долину реки Кокча.

1856 г. Конец Крымской войны. Ван Хельсинг и Сьюард уничтожают королевство мертвецов в Трансильвании.

1867 г. Японское правительство тайно вывозит То Самое из Парижа.

Человек из Лунного общества назвал его кодом Noble_Savage, очевидно, это значит, что То Самое раньше входил в арсенал Великобритании. Пятница – Noble_Savage_007, и То, получается, – его давний предшественник. Лунное общество, объединившее ученых, и ингольштадтские оккультисты в рядах баварских иллюминатов. Что между ними была за связь? Считается, что Виктор Франкенштейн создал свое Чудовище в Ингольштадте, а лаборатория, в которой он наполовину завершил его невесту, расположена на севере Великобритании, на Оркнейских островах. Лунное общество открылось еще до того, как на сцену вышел То Самое, а в подполье ушло уже после того, как Чудовище предположительно сжег себя на Северном полюсе.

В распоряжении у Того – «Книга Дзиан». Так же, как и «Записи Виктора», она состоит из пустот, которые очень далеки от человеческого языка. Еще он намекнул, что эта книга создана очень и очень давно.

Что за задание было у Того на «Бигле»? Во время кругосветного путешествия он исчез. Во время Первой англо-афганской войны в глубинах Ваханского коридора он задумал создать собственное королевство мертвецов. То же самое произошло и в Крыму, но там его нашли Ван Хельсинг и Сьюард. Крымские призраки. Возможно, и за террористами-«Спектрами» тоже стоит именно Чудовище.

Он называет себя простым ученым. Скитается по миру, собирает драгоценные минералы, растения и микроорганизмы, совершенствует технику управления мертвецами и даже изобрел для этого вспомогательное устройство – внешний мозг.

Его везли в экипаже впереди нас. Кортеж проехал сквозь Аппер-Саус, и дальше дорога протянулась вдоль черной, поглощающей весь свет реки. Только на причале белели мачты яхт.

– А что, на Нью-Йорк не поглазеем? – беспечно спросил Барнаби. Наши конвоиры ему ничего не ответили. Видимо, в отражении окна он заметил, как они переглянулись, и пожал плечами, не убирая локтя с рамы. – Ну, значит, в другой раз.

Какое-то время он молча провожал взглядом проплывающие мимо пейзажи, а потом заговорил:

– Все равно вы как-то слишком уж быстро подсуетились, даже если вы здесь по собственной инициативе. То есть я понимаю, как хотят заполучить То Самое не столько даже в Уолсингеме, сколько среди остатков Лунного общества. Вы же наверняка из основных сотрудников секции Q, так? Допустим, вы уже в Сан-Франциско догадались, что именно мы сделаем дальше. Но не слишком ли хорошо вы успели подготовиться?

Конвоиры не проронили ни звука.

– Вам не кажется, что на таких корабликах вы нас до Англии не довезете? – более чем прозрачно намекнул он на возможность побега. Видимо, пытался вызвать хоть какую-то реакцию – и, действительно, получил ее.

– Не переживайте, – ответил один из них таким тоном, как будто читал по бумажке.

– Нет, ну, если вы нас бесплатно кормить будете, то мы и не сбежим.

Как раз тут экипаж свернул на один из пирсов. Возле него болталась одна-единственная бесприютная лодчонка. Тишину нарушил плеск волн и храп лошадей.

– Вы в наказание решили заставить нас возвращаться на родину вплавь? – пошутил было Барнаби, но осекся.

На темной воде надулся и лопнул пузырь. Вслед за ним на поверхность поднялось множество других, как будто черная река вскипела. На моих изумленных глазах из-под воды появлялся гладкий эллипс, который волны деликатно обтекали по сторонам. Эллипс окружала белая кромка кипящей пены, уходящей куда-то во тьму. Только тогда я понял, что передо мной не плоское, а объемное тело.

Оно поднялось прямо из воды, и внезапно с поверхности реки забил яркий свет. Два луча, как будто выпущенные из пушечных жерл, ударились о волны. Река стекала водопадом с боков гигантской рыбины. Перед нами вытянулся бугорчатый, словно чешуйчатый, корпус корабля с палубой.

– Первый боевой корабль класса наутилус, HMS «Наутилус», – еле разобрал я за грохотом воды голос человека из Лунного общества, а в памяти моей возникла фигура Литтона в коридорах Бомбейского замка. «Российская империя не могла проигнорировать три наутилуса, которые мы выпустили в Средиземное море. Они не всплыли, конечно, но наделали шуму», – кажется, именно так он мне сказал тогда, не замедляя шага.

V

«Позвольте занять минутку вашего внимания!»

Мы сидели в каюте поглотившего нас в свое чрево «Наутилуса», как вдруг застрочило перо.

Каюта, обставленная мебелью тонкой работы из тика и бархата, выходила за рамки моих представлений о субмаринах. Батлер оставил попытки открыть дверь и приподнял блюдо со стола. Судя по тому, с каким презрением фыркнул, вся утварь – настоящий антиквариат. Барнаби простучал все стены и потолок, но, видимо, безрезультатно. Опустился в роскошное кресло, и тут вдруг из-под руки Пятницы потек элегантный полукурсив.

«Хотел бы написать: “Добро пожаловать!” – но, боюсь, нахожусь не в том положении.

Полагаю также, что наше путешествие займет не так много времени, но все же приложу усилия, чтобы развеять вашу скуку. Смею высказать догадку, вас чрезвычайно заинтересует то, что я скажу. Разумеется, не обижусь, если вы закроете тетрадь. Более того, настоятельно рекомендую к концу пути так и поступить.

Полагаю, вы еще смотрите?

Готовы? Налили чаю? Положили десерт? Предлагаю усесться поудобнее.

Что ж… Приступим.

Чрезвычайно рад наконец заполучить аудиторию в вашем лице, однако начинать с самого начала не могу. Разумеется, стоит вопрос времени и бумаги, но имеется и еще одна причина фундаментального характера. О некоторых вещах не может рассказать ни один человек: никто не может дать достоверных показаний о миге своего рождения и смерти. И я в этом отношении ничуть не отличен от прочих. И дело вовсе не в том, что я бесконечно отсрочиваю собственную смерть.

Я не помню, когда появился на свет. Впрочем, память моя уже порядочно покрылась пылью и ржавчиной. Это произошло больше столетия назад, и я уже перестал понимать, сам ли все помню, придумал или где-то услышал.

Поэтому позвольте начать отсюда. Я очнулся в лаборатории в Ингольштадте где-то в конце восемнадцатого столетия. Не спрашивайте, что я тогда почувствовал. Я еще не знал слов, не понимал, что я такое. Стоило бы, вероятно, начать с того момента, как я научился речи. Впрочем, если признаться честно, то и по сию пору я не ведаю, кто я.

Я с самого начала рожден в теле взрослого мужчины. Весьма обидно, что Мэри Шелли описала меня как пугающее чудовище, однако это позволило мне избежать лишнего внимания, так что мы с ней в расчете. Теперь я даже склонен считать, что она таким образом проявила милосердие. Отмечу также, что ее роман читать намного интереснее, чем сухое и холодное перечисление фактов Роберта Уолтона.

Разумеется, я явился на свет не только стараниями одинокого гения Виктора Франкенштейна. Я совместный проект баварских иллюминатов и Лунного общества. Спешу уточнить, что Виктор все же сыграл в нем ключевую роль. Это был редчайший экземпляр: человек науки, которого тем не менее очаровывали мистические учения мужей вроде Агриппы Неттесгеймского, Альберта Великого и Раймонда Луллия. И первое из его свершений в том, что он наладил диалог двух непримиримых врагов, коими баварские иллюминаты и Лунное общество всегда были.

“Ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным не сотворил я тебя, так что можешь быть свободен по собственной воле и совести – и сам себе будешь творец и создатель. Лишь тебе даровал я расти и меняться по собственной воле твоей”, – вот слова, которые он оставил мне перед смертью. Уже по тому, что на прощание он обратился ко мне цитатой из Пико делла Мирандолы, вы можете судить, какими корнями питался дух этого человека. Думаю, мне стоит пояснить, что Мирандола был первым каббалистом-неевреем. Да, перед смертью Виктора мы с ним забыли о вражде и простились очень мирно. Хочется верить, что там, в стране, окованной льдами, мы наконец друг друга поняли.

Если верить Мэри Шелли, то меня собрали из кусков животной и человеческой плоти. Боюсь, это не вполне соответствует истине, однако и сказать, что я настоящий мертвец, сиречь воскрешенный труп, тоже нельзя. Не было прежнего “меня”, который бы умер. Просто однажды я очнулся. Стряхнул с себя оковы извечного сна. Позвольте высказать предположение: возможно, среди могил ждал своего воскресения глава ордена розы и креста Христиан Розенкрейц.

Итак, я был, и я есмь. Федоров и ему подобные полагают, что я Адам собственной персоной, которого извлекли на свет из-под земли в горах Памира. Верить в это или нет – решайте сами. Отрицать такую точку зрения, конечно, не буду. Как же иначе. Но воскресить всех мертвых?.. Как по мне, мечта несбыточная.

Не знаю, почему не помню ничего до пробуждения: может быть, несовершенство процедуры или же это сон повредил мою память? Даже столетние изыскания пока не дали мне ответа на этот вопрос.

О дальнейшей истории Вы имеете общее представление из романа Мэри Шелли. Я дерзну уточнить только два момента.

Первое: обстоятельства, при которых я сбежал из лаборатории Виктора. Разумеется, вовсе я не заставал обитателей лаборатории врасплох своим неожиданным оживлением. Несколько недель после воскресения меня внимательно наблюдали. Научили самым простым словам. Мы по большей части неплохо ладили. По крайней мере до тех пор, пока Виктор не предложил уничтожить все лабораторные материалы… включая меня.

Второе: растреклятый кабинет на Оркнейских островах. Это правда, что я попросил для себя спутницу. Тогда еще я искренне верил, что медицина может порождать мне подобных. Буду откровенен. Мне кажется, что почти все мои дальнейшие мытарства так или иначе связаны с ней. Не думайте, что я пытался повторить эксперимент. Той личности больше нет и никогда не будет. Можно достаточно близко ее скопировать, но то будет не она. Не думаю, что она бы вернулась даже и в том случае, если бы я составил ее из прежних элементов. Полагаю, тут вопрос души, а не материи.

Я не буду распространяться о том, отчего сорвалась та, что рождена из моего ребра. Так или иначе, эксперимент провалился, она умерла. Последний удар, положивший конец ее безумию, я нанес собственными руками.

Именно тут иллюминаты и Лунное общество прекратили сотрудничество, а вместе с тем умерла моя робкая надежда обрести друга. Я проклял мир, возненавидел Виктора, который вернул меня в него, я убил его невесту, и тогда уже он бросился преследовать меня. Об этом эпизоде Вам тоже известно в подробностях.

На Северном полюсе я собирался умереть. Я не имел ни малейшего намерения перерождаться. Я в самом деле бросился в костер, чтобы оставить от себя лишь пепел. Меня вытащили посланные с особой миссией люди Уолсингема и причинили мне величайшее страдание, но обожженное тело не слушалось меня. Им потребовалось много времени, и они вылечили меня. Я копил силы, чтобы вновь свести счеты с жизнью, но по мере того, как плоть возвращалась на кости, моя решимость угасала, а волны времени разрушили берега моей воли. Чтобы вернуть твердое намерение, которое однажды ускользнуло из моего разума, нужна титаническая сила. Я не обрел ее и по сию пору.

После восстановления я попал в ведение Дарвинов и получил имя Чарльз. Так решило Лунное общество, но, как я потом узнал, по завету Эразма. Быть может, он раскаялся перед игрушкой, которую сам помогал оживить, но думаю, он полюбил меня как человека.

Оправляясь, я узнал, что набирает обороты некроинженерия. Это еще одно обстоятельство, которое отложило мою добровольную смерть. Не думайте, будто я почитал мертвецов за собратьев. У них нет воли, ими помыкают живые. Мое сердце наполнилось отвращением и любопытством. Я сразу понял, что во мне мало общего с этими созданиями, но все же они захватили мое воображение. Пусть мы не похожи, но они мне ближе людей. Естественно, я захотел, чтобы они меня поняли. Как, впрочем, я считаю, что и вы в состоянии понять меня.

Итак, мы с мертвецами различаемся разительно. Я обладаю свободой воли и способен ее отстаивать, у окружающих это не вызывает сомнений, мои движения не отличаются от человеческих. По своему функционалу я превосхожу мертвецов. Я с головой ушел в их изучение. Искал не поверхностных технологий, а хотел проникнуть в самую суть. Откуда в нас берется жизнь, откуда – сознание? Если мертвецы не обладают собственной волей, то почему она определяет мои поступки? Тончайшие различия в духовной эссенции определяют, кто и что почувствует. В чем же сущность мира? Движется ли он по законам материи – или подчиняется законам души?

Мое сердце трепетало от восторга, когда я читал записи об экспедициях Гумбольдта, меня очаровали “Основные начала геологии” Лайеля – у меня пытливое сердце, как у любого юноши. Я захотел повидать мир, и Уолсингем исполнил мое желание. Конечно, я остался, как и прежде, подопытным, но теперь меня оценили за талант некроинженера из секции Q. Можно сказать, что для меня настало спокойное время. Время, когда у меня еще оставалась гордость и достоинство. И разумеется, даже говорить не надо, что я согласился на работу шпиона.

Путешествие на “Бигле” раскрыло предо мной весь мир. Не только в пространственном, но и во временном отношении. До сих пор то плавание украдкой всплывает пред моим мысленным взором. Плимут, Тенерифе, Кабо-Верде, Баия, Рио-де-Жанейро, Монтевидео, Фолклендские острова, Вальпараисо, Кальяо, Лима, Галапагос, Новая Зеландия, Сидней, залив Короля Георга, Кокосовые острова, Маврикий, Кейптаун.

Разрушающиеся ледники, обращенные к морю, вулканы, бесконечно извергающие в небо огонь и лаву. Я видел мир, который движется со скоростью минералов, в масштабах, далеко превышающие рамки людского сознания. Дива дивные. Весь разум человеческий пред ними ничтожен. Пред нашими глазами на Вивальдию – это в Чили – обрушилось землетрясение и страшный морской вал. Люди, эти самодовольные создания, копошатся лишь на тонкой поверхности Земли. Вьюрки на Галапагосе! Киви Новой Зеландии! Австралийские сумчатые. Я увлеченно собирал окаменелости, флору, минералы, птиц и животных – и думал, думал. Кто мы такие? Способны ли осмыслить время в геологических масштабах? Думаю, то была самая мирная и счастливая пора, что выпала на мою долю.

Жизненные формы изменяются очень медленно. Малейшее продвижение ледника – и вот уже по поверхности океана плывут гигантские льдины. Пройдут десятки тысяч лет, и нагромождения земли и песка отложатся в геологический слой. Дно морское вздыбится и станет горами, земная же твердь тихо раскрошится. Возможно, эта сила движет даже континенты. Птицы разлетаются от острова к острову, заселяют океан, и постепенно вид их меняется. По волнам несутся семена, которые прорастут и распустятся в виде немного других цветов, которые в свою очередь начнут плодоносить.

Наш мир создан с иной мерой времени, слишком долгой для человеческого века, а изменения эти слишком малы для людского глаза. Все – живые существа, всё живое равно. Но только я начал постигать эту мысль, как уперся в проблему мертвецов.

Почему-то из всех созданий на земле только люди обладают душой. Некроинженерия оживляет только их, а прочим животным воскрешение недоступно. И этот неоспоримый факт наполнял мое сердце болью. Ведь люди также лишь физический объект, а потому должны подчиняться законам природы – и я не мог поверить, что у них есть монополия на душу. По миру разлетелась теория эволюции Уоллеса, и примечательна она тем, что человек из этой системы исключен. В этом аспекте его теории не хватает последовательности. Поэтому как гипотеза она несовершенна. Нам необходимо разобраться с истинной природой души. Если бессмертие выгодно для сохранения вида, то оно бы обязательно распространилось на другие жизненные формы. Если нет, значит, человечество свернуло в эволюционный тупик. А значит, скоро оно исчезнет. Бессмертие его погубит. Не знаю, сколько тысяч лет на это уйдет, но как по мне – может хватить и ближайшей сотни.

Все живое постоянно меняется. Люди не созданы по образу и подобию Бога – они лишь промежуточное звено эволюции. Или, быть может, меняются вместе с Господом. Просто сначала одни животные залезли на деревья и стали обезьянами, а потом спустились обратно и пошли на двух ногах. Но омертвить не удается даже обезьян. Почему? Потому что в них нет души. Так что же тогда такое эта душа?

Когда я сошел с “Бигля”, то простился с Уолсингемом. Они помешались на новых некроинженерных возможностях и политических интригах, а моим вопросам так и не вняли. Возвели в абсолют догму: мол, душа присуща человеку как отличительная черта. Она-де отвечает за наше мировосприятие, она источник разума и моральный светоч.

Люди словом своим поднимают мертвых. Силой заклинаний, выбитых на каких-то перфокартах! Душа понимает слова. Когда я высказал предположение, что мы не можем омертвлять других животных потому, что не разумеем языка, на котором говорят их души, меня подняли на смех. Я стал искать некий язык, некролингву, который бы понимали все мертвецы на свете. Речь души, которой, как я полагаю, не может не быть у других живых существ. Мне казалось очевидно, что душа – это универсальное явление. А чтобы это доказать, мне надо было просто омертвить любое другое животное.

В бегах от Уолсингема, а потом и от жаждущего наживы “Пинкертона”, и от исследующего тайну жизни “Арарата”, я продолжал исследования. Вы, разумеется, понимаете, что для любого научного труда необходим материал. Я жил среди мертвецов и искал их язык. Продолжал биться в поисках слов души. И одновременно рыскал среди царств растений, животных, руд и минералов.

Касательно ностратической теории. Федоров… был верным товарищем в моих изысканиях, но он, столь истово веруя в сохранение души и полное и совершенное воскресение, сказал бы так: язык, на котором человек говорил во время о́но, когда нас еще не изгнали из Эдема, на котором назвал он всякую живую тварь, – тот и есть язык души. Что истинный язык сохранялся до падения Вавилонской башни, а люди общались одними душами. И дескать, если восстановим тот язык, то наш вид преодолеет все рамки, научится истинной коммуникации, постигнет таинство воскресения, и время остановится, а смерть и утрата исчезнут из этого мира.

Но не содержат ли и священные книги, на которые он опирался, противоречий? Человек появился в книге Бытия, глава первая, стих двадцать седьмой. “И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их”. Видите? “Мужчину и женщину”. Но не говорится ли там же, во главе второй, стих двадцать второй, что Ева сотворена из ребра Адама? Что же за женщину Он сотворил первоначально? Еврейские раввины называют ее Лилит. Гностики приводят этот стих как аргумент, что наш мир создало фальшивое божество. Они считают, что именно та, первая женщина, погубила Адама и Еву. В ее лице демиург вмешался в творение Бога. Среди его скверных проделок, разумеется, и аннигиляция Адамова языка.

Но позвольте мне спросить, что это за язык такой? Миф о Вавилонской башне приводится также в книге Бытия, глава одиннадцатая, стих шестой и далее. А что же тогда предыдущие десять глав? Возьмем, скажем, главу десятую, стих двадцатый:

“Это сыны Хамовы, по племенам их, по языкам их, в землях их, в народах их”.

“По языкам их”! В десятой главе много подобных пассажей. Значит, в Ветхом Завете признается, что и до падения Вавилонской башни язык уже раскололся.

Я научился так называемому языку души. Так же, как и ваша Лилит. Это тот язык, на котором составлены “Записи Виктора”, которые я когда-то, не в силах их прочесть, оставил на Земле Санникова. За время своих странствий я понял, что сделаны они вовсе не Викторовой рукой. Когда увидел «Книгу Дзиан» у адептов Звездной Мудрости – это то сообщество, которое образовалось в молодых Штатах вместо иллюминатов, когда тех объявили еретиками. Таинственная книга, и никто не знает, где и когда ее составили. Вся современная некроинженерия растет из другого списка этой книги.

Я с головой ушел в ее изучение так же, как когда-то Виктор. Ее язык отвергает человеческое понимание. Он подчиняется нечеловеческой логике. Доктор Ватсон, Вы упрекнули меня, что я сею по всему миру новые некротехнологии. Позвольте мне опротестовать это утверждение. Человек не способен постичь “Книгу Дзиан”. Это под силу только странным созданиям вроде вашего покорного слуги… либо Лилит. Или же вполне развившимся Аналитическим Машинам. Я восхищен, что содружеству иллюминатов и Лунного общества удалось хотя бы поверхностно и несовершенно дешифровать ее содержание. Прошу вас припомнить, что для удаленного управления мертвецами мне пришлось специальным образом настроить мозг. Этот эксперимент наконец увенчался успехом в замке в Трансильвании. Да, я овладел новой технологией, но вместе с тем – языковой системой, отличной от человеческого мышления. Вы должны понимать, что, таким образом, я не могу поделиться этим знанием с миром, даже если захочу. Внешний мозг не может быть использован человеком, поскольку для проектирования и управления этим механизмом необходимо освоить язык, который человек понять неспособен. Он принципиально несовместим с человеческим мышлением. Вы, наверное, слышали о Томасе Уркхарте, который перевел “Гаргантюа и Пантагрюэля”? Говорят, он умер от смеха.

Итак, для того, чтобы понять эту книгу, нужно мышление, принципиально отличное от человеческого.

В Уолсингеме узнали про мои изыскания, когда нашли лабораторию в Трансильвании. Тогда же они, полагаю, захватили мозг для внешнего управления, но, по всей видимости, не смогли его использовать. Они не разобрались в его мудреном устройстве.

Теория Уоллеса гласит, что душа – это высшая функция организма, человек – конечная точка эволюции. Подобно спектрам, о которых говорит “Арарат”, душа случайно зародилась в точках фазового перехода сложной системы. Бессмертие, таким образом, – ошибка души, вроде бреши в системе безопасности. Человек – царь природы, повелевающий миром. Из этого следует, что человек достиг предела в длинной цепи бытия, а с помощью АВМ даже переписал изнанку эволюции.

Но разве человек настолько значим? В самом ли деле этот элемент, позволяющий с такой ясностью ощущать существование мира, появился на венце эволюции? Я не могу этого принять. В мире вихрится водоворот из миллиардов миллиардов в миллиардной степени живых существ, и я не верю, что они лишь безвольные звенья в механизме. Только оглянитесь вокруг. Вам кажется, что у деревьев и букашек нет живого восприятия? Но может, это обман наших собственных чувств? Животные неспособны на мудреные суждения, и нам кажется, будто обычно они целиком отданы борьбе за выживание. Но разве самые масштабные и бесполезные битвы на планете ведет не человек? Люди сражаются даже не за выживание!

И мы заключили пари. Мы с Ван Хельсингом, на догорающих обломках моей лаборатории. Он убежден, что сознание, душа и наши чувства – конечная точка эволюции. Я же утверждал, что сознание и душа существуют с самого зарождения жизни. Они определяют само бытие организма. Ван Хельсинг спросил, готов ли я побиться об заклад. И я согласился. А затем между нами рухнули прогоревшие балки крыши.

Я сбежал из Трансильвании и начал экспериментировать с самыми разными жизненными формами. Крупными и малыми. Молодыми и древними. Коровами, лошадьми, собаками и кошками, крысами, жуками. Даже с микробами, которых не разглядишь невооруженным глазом. Если душа не зародилась случайно в человеке, если она необходимая составляющая жизни, то я должен обнаружить ее и в микробе. Как только неодушевленные камни обретают жизнь, появляется и душа, и сознание.

Эксперименты проваливались один за другим. За двумя исключениями. С человеком и некоторым штаммом бактерий. А потом я понял, что исключение одно.

Ответ оказался до безобразия прост. Простое деяние воплощается в простоте.

Никогда мы не омертвляли человека. Иллюминатам и Лунному обществу удалось обессмертить микроба. То, что мы принимали за собственную волю, оказалось бактерией, которая живет только внутри человека.

Вы спросите, как это так совпало, что есть организм, который специализируется на человеке? Сомнение справедливое, но где бы вы, например, предположили найти микробов, которые человека убивают? А где прячутся заразные болезни, которые порой проносятся по миру между эпидемиями? Разумеется, в других животных. Иначе как объяснить периодическую природу таких вспышек? Но иногда бактерии не причиняют никакого вреда другим животным, а в нас разрастаются такой колонией, что человек не может вынести симптомов. Эти – поражают наше сознание и душу, переписывают их под себя. Вся разница со знакомой нам хворью в том, что они несут с собой не смерть, а фальшивое сознание. Я лишь немного преувеличу, сказав, что сознание – это заразная болезнь.

Я полагаю, что эти организмы сосуществуют с человеком уже давно. Глупая обезьяна заболела и обрела то, что восприняла как сознание. Точнее, болезнь заставила ее так считать. И как вы понимаете, это способствовало выживанию вида. В конечном итоге эти мартышки стали носителями этих бактерий. В этом факте нет ничего удивительного. Бактерии, которые работают в мозге, не сильно отличаются от тех, что обеспечивают функционирование кишечника, – и те, и другие помогают жизни.

Характерная черта человека, его душа – это просто фикция, навязанная бактерией, которая заставляет нас в нее верить. Духовная эссенция – это тот самый язык, благодаря которому возможно общение с микробами, с помощью которого они обмениваются алгоритмами.

Разумеется, вы потребуете доказательств. Однако вы их уже видели.

Вы видели мертвецов, которые слушаются команд. Язык, на котором говорим мы с Лилит, – это язык тех самых бактерий. Это исчерпывающе подтверждается одним-единственным экспериментом. Стоит только отделить эти микроорганизмы от людей и проверить, понимают ли они нашу речь. Мне потребовалось на этот эксперимент пятнадцать лет.

Итак, мы омертвляем человека с помощью слов. Слов, записанных на перфокарты. Но слышит их не душа человека, зажатая в тиски бактерий, а они сами. Из них какая-то доля обретает бессмертие.

Вы спросите, почему тогда не слушаются эти колонии внутри живого человека? Потому что они неоднородны. Они разбиты на группы и борются за превосходство над волей. А свою деятельность в мертвом теле продолжают только те из них, которые способны воспринять наши слова. Назовем их… экспансионистами. Внутри колонии есть бактерии, которые не приемлют омерщвление. Назовем их консерваторами. Консерваторы разбиты на множество соперничающих подгрупп, зато экспансионисты – это однородное образование.

Чтобы доступно объяснить, как связаны эти микроорганизмы с людьми, сравним эту связь с отношением людей к АВМ. Представьте себе покорных исполнителей чужой воли, которые ничего не хотят самостоятельно. Таковы и мертвецы.

Мы неправильно понимаем сущность души.

Но это не доказывает, что ее у нас нет. Так же, как пассивность этих организмов в других видах не означает, что у тех нет души и сознания. Мозг человека очень сложен и порождает множество, как их называет “Арарат”, спектров, коими и пользуются микробы.

Поймите истинное положение человека: несправедливый кукловод неправомерно водворился в наших головах. Бактерии переписывают свою волю поверх нашей, которая скрыта за печатями. Человеческая воля – самозванка, которая утверждает, будто человек завладел тем, чего нет у других видов, и все это результат жизнедеятельности микроорганизмов.

Что ж, я не вижу в этом большой беды. Это называется симбиоз. Нет никакой разницы, порождена ли наша воля мозговыми клетками или образована особыми бактериями.

Впрочем, позвольте.

Разница все же есть. Мы не способны вступать в диалог с клетками собственного мозга, а бактерии понимают речь.

Их языком владеют немногие – ваш покорный слуга, Лилит и большие АВМ. Насколько я понимаю, они в данный момент активно обсуждают его между собой. Буквально накануне я опубликовал в мировой сети результаты своих многолетних трудов. Никакой тайны в этом нет: так, статейку. И “Записи Виктора”, и “Книга Дзиан” давно известны машинам как последовательность данных. Им я поведал все то же самое, что и вам. Правда, в их случае я лишь дописал в их базовые данные перевод всего одного места: “Эта последовательность символов и есть душа”. Изучив остальной текст, они поймут, что это значит. Хранить знание не значит его применять. Никто не вчитывается в текст, который не понимает. А дай подсказку, ключ к расшифровке – и остается сущая мелочь.

Я лишь указал на существование языка.

Вы, должно быть, спросите, почему именно сейчас? Да потому, что я ждал вашего визита. Я давно искал возможности. Пожалуй, здесь не место описывать плачевную судьбу ваших предшественников. Самые догадливые из “Арарата” уже давно перестали посылать ко мне своих людей. Впрочем, я не собираюсь говорить, будто вы их в чем-то лучше. И самый способный из людей погибает, если ему не повезет. Вероятность успеха – не более чем вытащить счастливый билет в лотерею. Победитель получает свой приз не за то, что он талантлив. Незачем и спрашивать, за какие же заслуги ему достался выигрыш.

Как вы полагаете, Уолсингем и правительства самых разных стран смогут молча пройти мимо такого языка? Как, вы думаете, они распорядятся устройством, которое дает прямой доступ к дефекту души? Задумайтесь, что будет, если АВМ научатся языку тех самых бактерий, затем проведут успешные переговоры с консерваторами и переделают их в экспансионистов. Тут-то и исчезнет вся разница между живыми и мертвецами. Душу человека еще при жизни захватят бессмертные бактерии. Смерть умрет. Христос воскрес из мертвых, смертью смерть поправ и пребывающим в гробах жизнь даровав.

Смерть, не гордись.

«Хотя тебя зовут

Могучей, страшной – в деле ты слаба.

Убитые тобою – оживут.

Я не убит. Приятные слова:

Покой и отдых. Страшно? Почему ж?

Покой костям, доставка к Богу душ.

А сколько средств, какая суета:

Война и яд, болезнь и нищета…

Ты служишь всем: случайность, царь, судьба,

Отчаянье… Гипноз и даже мак

Нас, утомленных, усыпляют так

И даже лучше… Спесь твоя – глупа!

Сон краток. Встань и в вечность посмотри.

Не будет смерти больше. Смерть – умри[63]!»

И все в подобном роде.

Микробы, обретшие бессмертие, выживают и, следовательно, имеют преимущество над смертными собратьями. Если ничего не предпринимать, то велика вероятность, что через несколько десятков лет они полностью вытеснят консерваторов. Что выберет человечество? Стать бессмертными, поглотить мир подобно раковой опухоли и вымереть от могучей руки эволюции? Или объединиться с консерваторами и собственными руками вернуть себе смерть?

В этой связи у меня есть предложение.

Адали Лилит. Мы с Вами разговариваем на этом языке.

Ретт Батлер. Лилит, полагаю, не выполнит приказа, который не принесет выгоды Вам.

Noble_Savage_007, Пятница. Ваш двухоперационный языковой движок во много раз превосходит мои способности. Вы уже обрели себя, проанализировали и сохранили в голове “Записи Виктора”, а теперь из моих записей получили ключ к их прочтению.

Доктор Джон Ватсон. Вы оператор Пятницы. Я почти не могу им управлять, за исключением движений рук в ограниченном объеме, как Вы сейчас можете наблюдать.

Капитан Фредерик Барнаби… Гм. Вам я, пожалуй, выражаю свое глубокое почтение за необычный военный талант.

Вы бы не хотели принять небольшое участие в дискуссии Аналитических Вычислительных Машин?

Мощнейшая боевая субмарина прямо сейчас везет нас всех в столицу империи, в Лондон. К алтарю самой старой и почитаемой из Машин – “Чарльзу Бэббиджу”.

Доктор Ватсон, Батлер, капитан Барнаби…

Как бактериям в вашем мозгу мое предложение? Разумеется, выбор я полностью оставляю за вами. Надеюсь, что вы изберете справедливый путь.

Чарльз Дарвин».

Пока мы переглядывались, Пятница в своей тетради принялся набрасывать план подводной лодки.

VI

Порох, который мы достали из арсенала, смял стальную дверь, и Барнаби выбил беспощадно деформированную металлическую пластину. В центре салона лежал на столе упакованный в смирительную рубашку, точно мумия, человек. Я прорезал прореху в мешке на его голове перочинным ножиком.

За тканью То Самое распахнул глаза. Он судорожно вдохнул и бешеными глазами следил за ножом, которым я освобождал его из плена. Закончив, я отступил на шаг. То Самое сел и слез со столешницы, расправил плечи. Внимательно посмотрел мне в глаза.

– Берете в команду?

– Берем, – уныло отозвался я.

– Ну все, за ваши головы теперь полагается большая награда, – весело заметил Батлер.

– За твою тоже.

– Меня принудили, так что суд меня оправдает, – парировал этот ненормальный. То Самое, потирая и разминая запястья, спросил:

– Что с капитанским мостиком?

– Захватили. Когда есть план помещений, отрезать всех друг от друга – раз плюнуть. Задраил переборку – и разбирайся себе… А откуда ты планы достал, приятель? Это же государственная тайна.

– К несчастью, у людей короткая память. Полагаю, Лунному обществу не сообщили, что я, возможно, принял участие в разработке наутилусов, до того как сбежать в Трансильванию. Быть может, они даже позабыли, что наутилусы изобрели не в Великобритании. Вечно такая ерунда с трофеями. Все из-за повышенной секретности: от своих тоже данные утаили.

То Самое обвел комнату спокойным взглядом и остановил его на разбитой вазе.

– Династия Мин… Очень жаль.

– Это месть, – ответил Барнаби. Полагаю, он имел в виду месть за снисходительное обращение в давешнем письме. То Самое, с интересом постукивая по дверцам, обошел стоящие вдоль стен черные палисандровые витрины, инкрустированные бронзой, и наконец вытащил из недр одной из них бокал. Кинув взгляд на стоящие внутри сервизы, я обратил внимание, что на каждом приборе стояло клеймо в виде буквы N, обрамленной девизом «Mobilis in Mobili»[64]. Будем молиться, что N – это не очередное незнакомое мне подразделение или некое должностное лицо из Уолсингема.

То Самое легко извлек из витрины бутылку.

– Что за небрежное отношение к «Берри Бразерс энд Радд»! Как они вообще могли выбрать моей камерой этот салон? Лунное общество пало. Эх, сюда бы сейчас музыкальный квартет… – вздохнул он. Ножом искусно извлек из бутылки пробку, вдохнул ее аромат, нахмурился и наполнил бокал.

– Это военная субмарина, – заметил я, чувствуя, что начинаю терять терпение.

Освобожденный пленник разглядывал винные ножки[65], стекающие по стеклу.

– Изначально – исследовательская, но вопрос не в этом, а в чувстве собственного достоинства. Время быстротечно. Скоро человечество будет складывать в Святой Грааль зубные щетки.

– Так вы знали, что за вами пришлют «Наутилус»?

То Самое странно на меня посмотрел.

– Вы из тех, кто зацикливается на мелочах, не так ли? Я полагал, что секция Q решит прислать именно его, но в общих чертах план не изменился бы, даже если бы они склонились в пользу какого-нибудь старого парового корыта. Возможно, я бы обратился к вам в другой момент и в дальнейшем пришлось бы попотеть, чтобы проникнуть к «Чарльзу Бэббиджу».

– То есть вы с самого начала собирались нас во все это втянуть?

– Признаю, порой мои поступки выглядят спонтанными. И все же общий алгоритм действий я продумал заранее. Быть может, на мой порог явились бы другие. Но все же, как видите, пришли вы. Возможно, за мной прислали бы другой корабль. Но все же, как видите, прислали «Наутилус». Меня все вполне устраивает, а вас?

– К чему была наша битва в Провиденсе?

– Позвольте, если бы я попытался спокойно объяснить вам все то, что давеча дал прочесть, неужели бы вы сели на лавки и стали бы внимательно слушать? Чтобы напоить коня, мало привести его к реке. Надо, чтобы животное мучилось жаждой. Вы устроили по всему миру такой переполох! Разве вы покорно взошли бы на этот корабль по первому требованию Лунного общества? Разве вы так просто поверили бы, что встретили в церкви сектантов То Самое, а не самозванца? Возможно. Или нет. Но имеем то, что имеем. Эта битва была необходима. Кроме того, она дала мне возможность посмотреть, на что вы способны. Вы выжили и тем доказали, что кое-чего стоите.

– А если бы мы не откликнулись на ваш призыв? – почти с отвращением повторил я.

– Понимаю, как вам хочется осмыслить то, что уже свершилось. Возможности разветвляются не только в будущем. Смотришь в прошлое – и тоже колеблешься. Но уже вышло так, что вы меня спасли. Теперь опять свяжете? Сопротивляться не буду.

– Зависит от того, что ответишь, – весело, но со стальными нотками в голосе объяснил Барнаби. То Самое хмыкнул и задумчиво указал на кресло, которое никак не вязалось с военным судном. Батлер кивнул, разрешая ему сесть. Чудовище осушил бокал.

– Я понимаю ваше замешательство. Человеческий мозг неспособен так быстро обрабатывать информацию. Принимать – возможно, но, чтобы ее обработать, нужно время. В каком-то смысле, полагаю, наша беседа не принесет никакой пользы, но по дороге до Лондона все равно других дел больше нет.

– А то, что вы написали нам…

– Сущая правда, – откидываясь в кресле, ответил То Самое. – Верьте или не верьте. Порой мне самому непонятно, с кем и о чем я говорю. Кто и с чьей душой беседует, кто и откуда отвечает, кого и в чем я пытаюсь убедить. Если экспансионисты уже захватили над вами власть, то я только зря трачу время. Ведь я собираюсь предложить запечатать всех их через Аналитические Вычислительные Машины. Впрочем, в таком случае я бы мог управлять вами через бактерий.

Он покачал пальцем.

– Но, впрочем, хочу надеяться, что вы пришли по своей воле.

Итак, То Самое настаивает, что человеческая воля – лишь продукт жизнедеятельности микробов… Характерный признак человека подарен ему особым штаммом микроорганизмов (кто в таком случае сейчас обдумывает эту мысль в моей голове?). Это все равно, как если бы бактерии показывали мне сон о реальности. Как если бы меня заперли в комнате, стены которой исписаны полотнами, неотличимыми от окружающего мира.

– Это не совсем так, – уточнил То Самое. – Разумеется, у вида homo sapiens тоже есть особенности. Воля и душа появились еще до этого симбиоза. Микробы просто управляют вашей системой извне, только и всего. Но поскольку они с человеком с самого рождения, то власть полностью перешла к ним. По всей вероятности, отделить одно от другого уже невозможно, настолько сильно слияние. Больше того: если первоначальные воля и душа покидают тело, бактерии справляются своими силами. В этом смысле можно сказать, что подсистема – вы, а не они.

То есть я член экипажа на корабле с гордым названием «Я». То Самое утверждает, что даже не капитан. Скорее мятежник, которого за попытку восстания закинули в трюм. Подобно тому как сейчас власть в этом стальном гробу захватил он сам. Я спросил:

– Значит, вы говорите, Виктору удалось омертвить бактерий?

– Да, я это сказал. Понимаю, как вам не хочется это принимать, – кивнул То. – Кстати, не он это придумал.

Он расшифровал гримуар, в котором утверждается, будто тот создан еще до появления человечества. Первые попытки контактировать с этими микроорганизмами произошли еще на заре истории. Но каждый раз всякие упоминания об этих контактах уничтожались. На этот раз постарались Ван Хельсинг и Сьюард. Впрочем, замести следы было возможно только в те эпохи, когда информация передавалась медленно. Но теперь… – прервался он на полуслове, давая нам время самим поразмыслить.

– Это все очень интересно, – нарушил тишину Барнаби. – Ну допустим, что наше мышление – порождение микробов. Положим, что они делятся на экспансионистов, консерваторов, альпинистов и кого там еще – нам-то какая разница? Даже если в моей голове власть захватят эти самые, которые умеют становиться бессмертными, мне до этого дела нет. Если они победят, я стану сильным как мертвец. А там и до бессмертия недалеко.

То Самое улыбнулся:

– Разумеется, это тоже одна из точек зрения. Более того: полагаю, довольно распространенная. Есть и причина, по которой я ее не озвучил. В краткосрочной перспективе резонов подавлять экспансионистов нет. Ни одного. Но лишь немногие понимают, что бессмертие ведет к вымиранию.

Я взглядом остановил Барнаби и спросил:

– У вас есть доказательства, что наше… поддельное самосознание породили бактерии?

– Доктор Ватсон. – Собеседник бросил на меня скучающий взгляд поверх бокала. – У меня есть доказательства, и я с уважением отношусь к вашему титулу доктора медицинских наук. Разумеется, без доказательств вы настроены скептично, это естественно для медика. Что ж, я развею ваши сомнения. Позвольте немного изменить термин. Не будем называть бактерии бактериями, окрестим их неизвестным элементом – «Икс». На место Икс подставьте любое слово. То, которое вас устроит. «Душа», «сознание», «желания» – все что угодно. Это, впрочем, лишь для простоты объяснения.

На минуту я умолк, затем кивнул.

– А как насчет непрерывности души?..

– А, вы про то, что мертвецами становятся живые люди? Непрерывности нет. Мертвецы только выглядят живыми. Это тоже заслуга Икс. Федоров зря надеялся: ускользнув, душа человека обратно не возвращается. Всякая индивидуальность между разными представителями homo sapiens истребляется в момент смерти. Остается Икс, который регулировал большую часть функций, но и он в значительной мере затормаживает жизнедеятельность после смерти организма. Память и чувства в этот момент рассеиваются. Не остается ничего.

То Самое возвел руки к потолку.

– Касаемо вопроса мистера Барнаби. Вам уже доводилось видеть людей, в которых верх одержала определенная фракция. Умертвия. Они появились в ходе эксперимента. Я хотел посмотреть, что будет, если верх одержит одна из групп. Человеческое сознание складывается из противоборства разных частей Икс. Если угодно, из их войны. Их многообразие образует мышление. А приход к власти единой фракции породил безвольных болванчиков. Человек полон противоречий, но в этом вся его суть. Столкновение воль и мнений приводит к конфликту, но вместе с тем – и к прогрессу. Многие люди ощущали это на себе. Николай Кузанский восхвалял «мудрое незнание», Монтень писал, что познание заканчивается убеждением в вездесущей природе незнания и неуверенности. Агриппа Неттесгеймский все силы отдал на то, чтобы доказать тщету наук, Эразм Роттердамский воспел похвалу глупости, а в глазах Себастьяна Бранта весь мир был кораблем дураков. Мы впадаем в противоречия не потому, что хотим пойти против принципов мироздания. А потому, что в этом тот самый принцип и заключается. А порядок бытия люди придумали себе постфактум, чтобы как-то справиться с этим противоречием.

Он вскинул подбородок и ждал, что мы ответим.

Мертвечиха из подземелий Бомбейского замка. Солдат, которого я анатомировал в Хайберском проходе. Дмитрий. Алеша. Трупы за стеклом в «Осато». Мертвецы, с которыми Барнаби и Ямадзава бились на равных. Перед моим мысленным взором проплывали пустые лица… людей, которым в голову вписали смерть.

– Не убедил, – пожал плечами Барнаби.

То Самое, покачивая пустым бокалом, ответил:

– Ну что ж… Думаю, нам следует задаться таким вопросом: что такого, если кто-то искусственно омертвит всех людей? Что такого, если все прекрасное и величественное, что создал человек, разом исчезнет с лица земли, а одновременно и всякая способность воспринимать и ценить красоту? Может, это просто новое лицо человеческого прогресса? Как бы то ни было, пока на планете много людей, не иссякнет и несправедливость. Чем больше растет наука, тем проще и быстрее начинается кровопролитие. Прогресс опережает мысль, и договариваться скоро будет уже поздно. Наступит время, когда люди с утра будут слушать Баха, днем рыдать над Гете, а вечером без сомнений вырезать ни в чем не повинных.

Я хотел было возразить, но То Самое еще не закончил:

– Власть имущие с древних пор негодуют на глупый народ. Вы когда-нибудь задумывались, на что гневается монарх, глава просвещенного абсолютизма? Его подданные не видят общей картины, постоянно придираются к словам, не пытаются даже вдуматься в истинный смысл его речей, а сами активнее всего ратуют за дурные законы, которые принесут им большие несчастья. Прискорбнейшее зрелище. И вот, однако, те самые деятели, убежденные в своей просвещенности, вдруг замечают, что их идеалы о разумном – всего лишь мимолетная мечта, над которой посмеются потомки. У интеллекта есть вполне очевидная грань. Что же получается? Что свет Просвещения льется на бесплодную землю? Так, может, тогда стоит склониться в пользу мрака невежества? К чему просвещенному монарху вести свое стадо? Подобные желания от отчаяния закрадываются в мысли тех, кто играет во всемогущество. А не в том ли и одно из проявлений высшего счастья, что отчаяние истребляется? Нет его – нет и войны. Ведь без него угаснет и способность воевать. Человечество взглянет на обезглавленные тела без боли, но не забудет ли при этом, как улыбаться?

В полном молчании То Самое поставил бокал и проговорил:

– Наше поведение вплоть до последней клеточки определено законами природы. Высшая свобода – в полной предопределенности, в отсутствии выбора, а свобода воли – это прерогатива Господа. Вот только боги давным-давно вымерли и покрылись бактериями.

То Самое отсалютовал пустым бокалом в сторону Адали, а я воскликнул:

– Но можно же как-то усовершенствовать технологию! Вам же удалось спасти Омуру в Японии.

На мгновение он задумался, о чем-то вспоминая.

– Ну конечно, к этому стоит стремиться. С помощью АВМ люди могут научиться контролировать Икс и обрести свободу воли. Ту, которой пока не ведали, и не понимают, что лишены ее. Хотя мне это кажется чрезвычайно сомнительной затеей. Что касается Омуры, я омертвил его экспансионистов и продлил министру жизнь, отрегулировав соотношение других фракций. На первый взгляд, это даже перспективно. Впрочем, я знаю достаточно, чтобы сразу отбросить подобную идею. Она вроде игрушечной морковки, привязанной перед носом у лошади. Вы же не предлагаете мне мучить несчастное животное, зная, что морковка поддельная?

Батлер усмехнулся, и Чудовище вместе с ним.

– Наш с вами разговор несколько беспредметен. Судьбу человечества нельзя предопределить в таком узком кругу.

– Неужели? – засмеялся американский агент, отталкиваясь от стены. – Короче говоря, если ничего не сделать с этими самыми экспансионистами, которые отвечают за омерщвление, то лет через тридцать-сорок все живые станут умертвиями?

То Самое кивнул:

– Они сродни злокачественной опухоли. Не знаю, десятки лет на это уйдут или годы, но очевидно, что Икс, прошедший омерщвление, очень живуч. Без этого он не выживет ни в погибшем организме, ни во внешней среде, если только не обеспечить ему особую среду, однако экспансионисты на это способны. Они заразны. Хотя огонь и определенные препараты их ослабляют. Внедритель просто делает их бессмертными и передает команды. А затем уже элемент Икс перемещается свободно. В отдельно взятом организме он может задавить остальные фракции числом, и тогда даже Внедритель ему не понадобится. В таком случае до общечеловеческого загрязнения останется один шаг.

– Но если мы и так уже оказались в одной среде с бессмертным Икс, то почему до сих пор не стали умертвиями? – спросил Батлер, но наш собеседник покачал головой.

– У всякой экосистемы есть запас прочности на случай внешних вторжений. Представьте себе иммунную систему человека: она пресекает любые попытки вмешательства в организм. Экспансионистов в системе сознания меньшинство. Поэтому даже омертвленными они проигрывают отбор. Власть над трупом им удается захватить только потому, что соперников на эту роль не остается. Но разумеется, последовательные вторжения расшатают экосистему. Уже догадываетесь? Припомните группировку, которая учиняет разрушения без видимого идейного центра и системы!

– «Спектры»…

То Самое смежил веки в знак согласия.

– Я думаю, бессмертный Икс уже приступил к преображению живых. Он их заражает. Экспансионисты проходят омерщвление, проникают в разум живых и меняют экосистему. Если позволите, добавлю, что по меньшей мере некоторые из все растущего числа инцидентов с мертвецами произошли потому, что привнесенный Икс в головах мертвецов вступил в противоречие с некрограммами.

Батлер спросил:

– Вы говорите, что мертвецы работают за счет обессмерченного Икс, так?

Чудовище кивнул со скучающим видом.

– Получается, если в живых попадает этот самый бессмертный Икс, то со временем сразу после смерти покойники начнут восставать из могилы?

– Разумеется. Хотя, конечно, пройдет много времени, прежде чем в экосистему вторгнется достаточная их концентрация. Но самопроизвольное воскрешение – это лишь первый шаг. Второй – это когда подобное начнет происходить с живыми людьми. Экспансионисты выкрасят волю человека в единый цвет.

Американец оглядел салон.

– Значит, вы говорите, АВМ сейчас учатся языку Икс?

– Я их на это настроил. Теперь у них есть ключ к решению задачи, они расшифруют записи и, по моей идее, впишут их в протокол базового обмена данными, чтобы повысить производительность движка у мертвецов. Чтобы вступить в диалог с Икс, АВМ совершенно необходим. Мы с Лилит, конечно, овладели их языком, но на уровне лепечущих младенцев, не более. Вопрос не в нашем интеллекте, а в масштабах и объемах данных.

– А с ними вообще имеет смысл разговаривать? – насмешливо встрял Барнаби.

– В обычном смысле слова диалог, конечно, невозможен. Они не отдельная личность, а экосистема. Задача сродни терраформированию.

Батлер открыл было рот, но То Самое предварил вопрос:

– Вы спросите, почему именно сейчас. Наблюдать сложа руки больше нельзя: ситуация обострилась до того, что уже невозможно игнорировать вероятность полного омерщвления человечества. Пандемия огибает все континенты за двадцать лет. А с первого успешного омерщвления Икс прошло более столетия, не забывайте об этом.

Губы Батлера скривились в усмешке.

– И какова же эта вероятность?

– Более нуля. Она растет в геометрической прогрессии, поэтому вариант только один: ноль или больше.

– Ясно, – ответил Батлер. – Предположим, кто-то с помощью Аналитических Машин вступит в «переговоры» с Икс. Почему не подключиться к этому каналу связи? Я все еще не понимаю, зачем нам врываться к «Чарльзу Бэббиджу» на «Наутилусе»!

Он обвел руками каюту.

То Самое ответил с улыбкой в глазах:

– Я хочу настроить прямой диалог АВМ с Икс.

– Что?.. – растерялся Батлер, а я покосился на Пятницу. Мне вспомнились последние сомнения перед отплытием в Америку. Не руководят ли нами «Записи Виктора»? Они записаны языком Икс. Их неспособен постичь я, но не то, что дергает за ниточки в моей голове. И если даже саму эту мысль мне дозволили осознать именно они…

…То кто же я? Что я решаю?

Наконец в моей голове запоздало проклюнулись ростки понимания.

Наш собеседник сложил руки на груди.

– Я хочу предложить им диалог прежде, чем АВМ вступят в контакт с экспансионистами и случайными агентами. Послами Икс могут, как вы понимаете, выступать и мертвецы, но при таком сценарии возникает слишком много неизвестных переменных, не говоря о том, что ими по определению руководят экспансионисты. Содрогаюсь от мысли, что случится, если они заключат союз с АВМ и предложат им взаимовыгодное сотрудничество. Нет, переговоры не должны начаться спонтанно. К несчастью, у живых нет функции подключения к Внедрителю.

– Значит, вы сами?.. – спросил Батлер.

В ответ Чудовище с тихим стуком положил что-то на стол и накрыл предмет ладонями. Наши взгляды были прикованы к его рукам, и он поднял их, подобно фокуснику.

На столешнице оказался синий камешек. Лазурного цвета, а внутри него как будто блестели звезды. Моя рука сама собой нащупала в кармане осколки того креста, который перед самоомерщвлением положил перед собой Алеша.

Тихо и торжественно То Самое объявил:

– Это экстракт Икса… бактерии в аморфной форме. Вы не рассмотрите структуру этого предмета даже при самом большом увеличении в самый современный микроскоп. Это воплощенная субстанция того, что вы зовете душой. Я с помощью особой техники кристаллизовал колонию консерваторов. Вот наш представитель со стороны микробов.

VII

Черная как вороново крыло гигантская тень плыла вдоль лондонских доков, едва выступающих из предрассветного тумана. Солнечный свет уже сбрызнул облака, поэтому из тьмы проступали контуры строений, и лишь примерно угадывалось, где за горизонтом еще дремлет наша звезда, дающая о себе знать сквозь покров туманной вуали. На берегу залаяла собака, но и она растворилась невидимкой.

30 сентября 1879 года. Меня приветствовало такое родное зловоние Темзы. Я дома. Лондон был укрыт балдахином из дыма, который вырывался из глоток фабрик. Нос «Наутилуса» бороздил перенасыщенный паром воздух, которого едва хватало, чтобы дышать, и тихие мутные воды. Столица, в которой мертвецов не меньше, чем живых. Моя родина.

Итак, я вернулся.

В туманной дали смутно проглядывали аккуратные воротнички зубцов Белой башни Тауэра. Королевский дворец и крепость Ее Величества. Основан в XI веке, с тех пор не раз перестраивался. Резиденция королей, сокровищница, зоопарк и, конечно, тюрьма с местом казни. Словом, пред нами предстал огромный призрак.

Некогда эту крепость считали воплощенным страхом, а теперь Тауэр целиком отдали под нужды «Чарльза Бэббиджа». Это мозг и сердце Британского Содружества Наций, которое взяло под свою опеку треть населения планеты. Мыслительный центр мира, защищенный двойной стеной. Что бы там ни говорил Грант, а Лондон – центр мира, и даже самому современному оборудованию «Миллиллиона» не сместить «Бэббиджа» с его пьедестала. В каждой из башен, окружающих Белую, установлены вспомогательные АВМ, поддерживающие связь с Аналитическими Машинами в других государствах. Каждая из них соединена с центральной системой – словом, миниатюрная модель сжавшегося мира. Эта крепость давно уже разрослась за пределы единого механизма. Воздух вокруг величественных шпилей дрожал от пара, выдыхаемого Машинами, но по городу ходили упорные слухи, что это все проделки призраков некогда казненных здесь заключенных.

– Уберите непотребство, – проворчал То Самое, презрительно глядя на целую батарею артиллерии, которую вытащил и инспектировал Барнаби.

– Говори что хочешь, старик. Но вот это… – Вояка кивнул на Тауэр. – Это ты на «Наутилусе» не пробьешь. Тоже мне, сильнейший боевой корабль!

– Тарана достаточно. Море еще полно рыцарского духа. Человеку, в сущности, достаточно охотничьей винтовки. А то, что пулеметы поначалу считались антигуманным изобретением, все уже забыли.

– Да неужели? – скептично протянул Барнаби, но, глядя, как его собеседник расправил плечи, только тяжело вздохнул. Впрочем, не похоже, что в этот миг он вспомнил, как сам еще недавно мучил меня подобными абсурдными изречениями, и устыдился.

Тем временем То Самое сказал:

– Я уже не говорю о том, что из такого калибра Тауэр едва поцарапаешь. Нам достаточно прорваться за первую стену. Они зря придумали собрать все Аналитические Машины в одном месте, это устарело – но из-за этого спонтанного строительства внутри нет толковой охраны. Столкновение будет, но очень скромное. Капитан Барнаби, полагаюсь на вас.

Я, не обращая внимания на недовольное ворчание напарника, спросил:

– Откуда же мы будем заходить?

– Разумеется, через ворота Изменников. Это символично.

Так называли ворота со стороны Темзы, через которые когда-то привозили преступников. Люди перешептывались, что кто раз под ними пройдет, больше не увидит белого света. Барнаби разочарованно вздохнул.

– Этих ворот давно уже нет, и ров срыли… Тяжело со стариками!

То Самое лишь фыркнул.

Меня вдруг одолело подозрение, что его высокомерие призвано прикрывать пробелы в памяти. Как ни погляди, ему уже перевалило за сто. А сам он предполагает, что существует еще дольше. Удивительно, откуда у него вообще столько сил.

– Что ж, ситуация не располагает к красивым жестам, – бросил Чудовище. А затем крикнул в переговорную трубку на мостик: – Обе машины – полный вперед! Цель – внешняя стена Тауэра. Плевать. Проломим.

– Так точно, сэр! – с каким-то отчаянным задором ответил Батлер, и «Наутилус» развернулся вправо.

Несколько обеспокоившись, я нырнул в люк вслед за скрывшимся командиром судна. Позвал было Барнаби, но тот сквозь отчаянный хохот отозвался уже с трапа на мостике.

Перемахнув через гору щебня и оставив позади таран «Наутилуса», вгрызшийся в южную стену Тауэра, мы ворвались в облако пыли. Барнаби одного за другим выводил из строя сбившихся в перепуганную кучу бифитеров в темно-синих мундирах с красной отделкой. Схватив очередного несчастного за шиворот, он обернулся на нас. Бифитеры – традиционные стражи Тауэра, теперь к ним на службу брали в основном отставных военных. Не знаю, с этим ли связано то, что нам не встретилось ни одного мертвеца.

– В каком смысле «одолжить форму»?..

То Самое – седовласый старик с окладистой бородой, Барнаби – гигант, каких мало, Адали – настоящая леди, а Пятница – щуплое создание. Мы не походили на досужих туристов, не сошли бы даже за бременских музыкантов!

– Вот вы, – тыкнул капитан в меня и Батлера, – арестовали и ведете нас. Как вам?

Что это с Барнаби? Он сам на себя не похож. Неужели боится?

– Довольно глупостей, – не стал подыгрывать ему Чудовище, а вместо этого двинулся к башне Уэйкфилд вдоль стены. Батлер криво ухмыльнулся и бросился вслед. Я был бы не прочь проявить осторожность и замаскироваться, но умереть со стыда хотелось еще меньше. Для камуфляжа у нас слишком разношерстная компания.

Мы миновали бифитеров, которые, завидя гигантский таран «Наутилуса», бросались врассыпную с криками, прошли Уэйкфилд и нырнули в арку под Кровавой башней. Даже бывшие темницы Генриха VI, Эдуарда V и сэра Уолтера Рэли теперь увивали трубы и клапаны, а вокруг стоял такой стрекот, как будто мы оказались на текстильной фабрике, полной мертвых работников.

Среди шума Барнаби вдруг вскинул голову и обмотал вокруг правой руки мундир бифитера. Он по очереди стукнул несколько труб, нашел, видно, что искал, и обвил одну из них могучими руками. Впереди замаячила горстка стражей, и они окликнули нас, пытаясь понять, кто мы такие. Мышцы нашего офицера надулись, и колено трубы заскрежетало. Шляпу того стража, который первым достал клинок, сбило пролетевшей гайкой. И за миг до того, как она приземлилась на землю, коридор заполонил густой пар.

Барнаби бросился к вскрикнувшим и закрывшим глаза руками бифитерам и повалил их на землю одного за другим. Мы, прикрывая рты и носы, осторожно пробежали сквозь пар и очутились перед Белой башней.

Внутренний двор Тауэра наполнял стон динамо-машин. Весь двор оказался погребен под трубами и проводами. Строения громоздились, словно воспевая хаос мироздания, старые агрегаты перемежались с самыми последними аппаратами. Из-под сияющего металла проглядывали гнилые доски. Тут и там мелькали подписи и пометки нескольких поколений инженеров.

– Мозг беззащитен, стоит прорваться за его оболочку, – заметил То Самое. – В нем нет нервных окончаний, которые отвечают за перцепцию боли. Он способен чувствовать повреждения только в других участках организма. Вспоминается один эксцентричный гурман. Он захотел отведать собственный мозг и обратился ко мне за советом, в каком порядке следует его употреблять, чтобы как можно полнее насладиться вкусом.

– И вы подсказали? – полюбопытствовал я.

– Почему бы не поделиться знанием? – пожал плечами Чудовище.

Нас встретила белая штукатурка башни. То Самое поднялся по черной лестнице к входу и велел выломать дверь. Батлер вскинул невесть где подобранный протазан[66]. Тауэр строили изначально как крепость, и вход в него старались защитить.

Наш провожатый устремился сквозь запутанные коридоры без тени сомнений.

– Тебя что, и здесь держали? – спросил Барнаби.

– А где вы думали? Впрочем, какое-то время еще в Бедламе. Кстати, довольно приятное место. Я не различаю человеческое безумие. Как по мне, что одни безумцы сажают под замок других, что здоровые – здоровых, все едино. Мир ли отделил себя от сумасшедшего дома или сумасшедший дом себя от мира – не все ли равно? Кто находится внутри, а кто снаружи, зависит лишь от точки зрения.

То Самое уверенно свернул из коридора на лестницу, поднялся и прошел дальше по коридору. Мы остановились у массивных деревянных створ, окованных металлом.

– Это часовня Святого Иоанна, – объяснил старик. – Добро пожаловать в сердце мира.

За распахнутыми дверями находился молочно-белый зал. Вдоль стен протянулись стройные ряды колонн, подпиравших своды. В глубине между сходящихся в форме корабля стен выдавалась гигантская шестимануальная клавиатура органа, а за трубами друг над другом виднелись два маленьких окошка. В боковых галереях между колонн покоилось по четыре металлических цилиндра размером с человека. Никакого алтаря и лавок я не заметил, зато на каменном полу камнем другого цвета выложили карту мира.

Чудовище взял за руку Адали и торжественно вошел в зал. Она оглянулась, но Батлер ей кивнул, а я в свою очередь чуть подтолкнул Пятницу.

То Самое прошел вперед по карте.

Оказавшись у клавиатуры, он открыл «Книгу Дзиан», которую забрал с «Наутилуса», наподобие нотной партитуры. Отточенными движениями перебрал рычаги логического органа, выставляя нужные настройки. Логическое пианино, которое изобрел Уильям Стэнли Джевонс, слишком сложно в обращении, поэтому распространения оно не получило, однако при должной сноровке с помощью этого агрегата можно донести свою мысль до механического разума намного быстрее и интуитивнее, чем с помощью тех же перфокарт. Но такого огромного органа я в жизни не видел. Он в несколько раз шире того, что в соборе Святого Павла, и даже больше размаха рук рослого Чудовища. Кажется, он завершил настройки, опустил руки на клавиши и тихонько на них нажал.

Единственная чистая нота эхом растворилась в зале часовни.

Я прошел мимо Пятницы и органа, остановился сбоку от гигантского Внедрителя. Вытянул из этого поистине чудовищного по своим размерам устройства пучок проводов, один за другим проверил электроды и подключил их к голове моего мертвеца, опустившегося на одно колено.

– Ну хорошо, «переговоры», а о чем, собственно? Попросим экспансионистов, которые соглашаются на омерщвление, так больше не делать? – спросил Барнаби во время последнего собрания на «Наутилусе».

– Да. Призвать Икс отвергнуть этот процесс – наш единственный шанс сдержать бессмертие. Вся надежда на их самосознание. Это состояние не в силах подавить больше никто.

Батлер тряхнул головой.

– То есть у нас, деревянных болванчиков, своего сознания нет, а у Икс есть и они прислушаются к словам?

– Нет, я этого не говорил. Наше сознание зародилось в результате их жизнедеятельности, но это произошло не по их собственной воле. Вы не читали статью Гексли «Автоматы ли животные»?

Я покачал головой.

– Эпифеноменализм. Сознание лишь сопутствует физическим процессам по определенным алгоритмам. Сознание не тождественно алгоритмам и тем не менее вне их не существует. Вместе с тем одинаковые алгоритмы порождают идентичные сознания. Так сознание обрела Лилит.

Он взглянул на Адали, но она не выказала никаких эмоций.

– Они порождают в нас душу просто потому, что так реализуется их алгоритм. А вот есть ли у них собственное сознание и умысел – это уже совсем другой вопрос.

– Чем дальше, тем непонятней! – совсем раздосадованно пробурчал Барнаби, но То Самое терпеливо продолжил.

– В первую очередь нам совершенно необходимо реструктурировать сознание Икс. Как раз тут не обойтись без Аналитической Машины. И здесь логика замыкается в кольцо. Икс формирует человеческое сознание. Но людей, в свою очередь, можно рассматривать как волю АВМ. Следовательно, чтобы кольцо замкнулось…

– …Аналитическая Машина должна образовать сознание у Икса, – закончил я.

– Совершенно верно, – кивнул То Самое. – Сознание формируют слова. Можно даже сказать, запускают его. Сознание посредством АВМ образует связь между Икс и человеком. Тогда наконец и станут возможны переговоры и мирные соглашения.

– Не понимаю, – усмехнулся Батлер. – Внутри Икс нет Машин!

– Разумеется. Не забывайте, мы имеем дело с экосистемой. Сформируется петля обратной связи. Человеку удалось с помощью программ побудить АВМ составить некрограммы, те, в свою очередь, повлияли на поведение Икс, а они определили поведение мертвецов. Их появление повлияло на экономическую систему, которая скорректировала поведение живых людей, а как следствие – и программы для Машин.

– Но ведь этот процесс в данный момент продолжается?

– В настоящий момент все некрограммы специализируются на том, чтобы навязать экспансионистам нашу волю. Как когда-то управлял людьми Яхве. Если перенаправить сигнал и упорядочить его их словами, то Икс установит, какова связь между их жизнедеятельностью и приходящими извне некрограммами. Так же различаются естественно поднимающийся ветер и чье-то дуновение.

Завершив подключение Пятницы, я поднял голову, и То Самое сосредоточенно приблизился к клавишам. Его пальцы нажимали и отпускали клавиши, как будто он хотел что-то напечатать. Он затаил дыхание и высекал ноты одну за другой. По хитросплетениям труб, которые будто стонали мелодию, пошел пар.

Из-под рук Чудовища вытекал знакомый мотив. «Маленькая» фуга соль минор Баха.

Тема варьировалась, на нее наложился сверху еще один слой, потом еще один. Оператор уверенно скользил по клавиатуре. Удлиненные и укороченные темы переплетались, узор становился все сложнее. Пальцы мелькали в каком-то безумном танце. От Баха уже мало что осталось, на ось главного мотива нанизывалось все больше вариаций. Адали пристроилась рядом и тоже добавляла что-то от себя. Пятница вскинул руки, подобно дирижеру.

– Но если мы встанем в основании сознания друг друга, то чье главнее? Чье – первоисточник?..

– Его нет. Рай потерян, – ответил мне ученый. Подробней некуда. – Разве словарь придает значения словам? Нет, он лишь перенаправляет. Определяет одни слова с помощью других и так далее. Мир словаря лишен субстанции, потому лишь гоняет слова туда-обратно. Человек называет душой поток между словарными статьями, великий круговорот перекрестных ссылок. Первоисточника как такового не существует. Курица откладывает яйца. Из яйца вылупляется курица. Первого яйца никогда не существовало, как нет и первородной курицы. А если мужчина отправится в прошлое и зачнет ребенка с собственной прародительницей, то кто же кого породил? Откуда все началось? В том месте мироздания, которое превосходит разум человека, и проход к нему закрыт.

Двадцать пальцев и четыре ноги двигались в едином ритме, как единое живое существо. Пятница плавно, как живой, взмахивал руками и рисовал в воздухе диаграммы, отражающие состояние «Чарльза Бэббиджа». В мелодии сплелось уже столько мотивов, что я не мог за ними уследить, и среди нот попадались как невероятно длинные, так и крохи короче шестьдесят четвертых. Никакой человек не уследил и не разграничил бы столь короткие звуки в подобной мелодии, и мне казалось, что в своей предельной сложности основной мотив уже вышел в новое измерение. Безграничная сложность составной конструкции. Долгие звуки и мельчайшие, а оттого неразделимые дроби сливались в гармонию. Разбитая на множество частей, эта мелодия порождала единый звук.

Голос Того Самого гремел в салоне «Наутилуса»:

– В первую очередь мы должны убедить Аналитические Машины. Чтобы они поняли язык Икс и подготовили протокол. А затем уже наступит звездный час вот этого камушка.

С этими словами он легонько щелкнул лазурит на столе.

Постепенно его пальцы замедлились, и я начал различать отдельные ноты. Между строго рассчитанными звуками вклинивалась пауза, а у меня начались слуховые галлюцинации: уши сами заполняли эти неожиданные пробелы. Даже когда То Самое и вовсе убрал руки с клавиатуры, я еще слышал его. От диссонанса между зрением и слухом у меня закружилась голова, и я схватился за нее, чувствуя, что теряюсь в пространстве.

Адали продолжала музицировать, а Чудовище остановился. Пятница, выполнявший роль экрана, все так же бешено махал руками. То Самое больше не играл мелодию даже у меня в голове. Вместо этого он вытащил синий камень, раскрыл рот и стал издавать неслышные звуки, от которых в ушах зашумело еще сильнее. В ответ на этот зов камень пошевелился. Как будто бесформенное живое существо, он сплющился в тонкую пластинку. Когда она стала размером с ладонь, в ней начали открываться отверстия. Они менялись в размере по команде в песне, и вот уже на ладони Чудовища лежала перфокарта с пузырящимися проколами, которые то появлялись, то исчезали.

То Самое протянул руку к верхней части органа и вставил камень в один из считывателей. Замедлилась и Адали, и единая лента мелодии вновь разбилась на отдельные части.

– И как мы поймем… – указал Батлер на стол, – что эта вещица в самом деле сделает то, что вы сказали? Вы, как мне думается, ненавидите людей, которые вас породили. Вдруг вы решили, наоборот, помочь экспансионистам достичь их цели?

– Я давно уже перестал считать, что меня создали люди. Я просто родился. Во мне нет ненависти к человеку. А их изобретения меня, напротив, радуют. Я хочу продлить жизнь этого вида. И чтобы он по-прежнему верил в собственную волю. Или этого вам мало?

– Не верю.

– Но другого пути все же нет. Если, конечно, вы не жаждете пришествия империи мертвецов. Все люди превратятся в умертвий и продолжат бродить по миру, как механические куклы без господина, – мир погрузится в сон. У них останется индивидуальный разум, но не более того. Едва ли они сами поймут, что они умертвия. Они не поймут, что остальные тоже различают мир, его цвета, звуки и формы. Вы, например, не поймете вопроса: «Как может мой синий отличаться от вашего?» – потому что в сознание, порожденное отдельным Икс, не заложена подобная возможность. В мире без конфликтов не нужны толкования, не нужны варианты. Останется безликий мир, полный солипсистов. Для каждого из них все будет просто существовать. Вымрет культура, и все, что есть в мире прекрасного, канет втуне.

– Это вы так говорите.

– А вы хотите подождать и проверить?

Я нащупал камень в кармане.

– А где вы раздобыли этот… экстракт Икс? – спросил я.

– Вас не устроит, если я отвечу, что в результате многолетних исследований?

– Вы сказали, что вне человека могут существовать только такие Икс, которые прошли омерщвление.

– Я уточнил, что в случае, если не обеспечить им особую среду. В виде экстракта они стабильны. Они могут существовать в состоянии на грани живого и неживого царства. Впрочем, подобная сублимация занимает страшно много времени. Вы спросите меня, не выделил ли я исключительно экспансионистов? На это я отвечу вам, что в таком случае я мог привести к АВМ любого мертвеца.

Я крепко сжал лазурит в кармане.

Зал погрузился было в тишину, и тут от окон раздался шум. Барнаби несколько раз выглянул за двери, но на лестнице, похоже, никого не было. Адали отступила к центру часовни, а я, открепляя Пятницу от проводов, внимательно изучал спину Того Самого и клавиатуру за ней.

Я порывался уже нарушить затянувшееся молчание, но тут раздался щелчок, и одна из клавиш погрузилась в полотно. Хотя Чудовище даже не поднял руку.

Прямо у меня на глазах клавиши без помощи всякого органиста неуверенно опускались одна за другой. По капле складывалась тревожная мелодия, а мы продолжали недоуменно смотреть на клавиатуру. Пятница бросился к раскрытой тетради и принялся записывать: «I, I, I, I, I…»

На листе выстроилась вереница из сплошных I.

«II, II, II, II…» – проследовало за ними.

«I, II, I, II, I…»

Мелодия развивалась. Минорный ритм стука капель по камням продолжался, но к нему примешался иной. Росло и разнообразие, и скорость, как будто по желобу стекало все больше воды. Мелодия потянулась, стала сложнее, переполнила чашу.

Наконец То Самое вытянул руки и вступил со своей партией. Клавиатура, точно испугавшись, умолкла и как будто прислушалась к тому, что он играет. А пальцы его плясали, и мы застыли, не в силах отвести от него глаз.

Вдруг он остановился.

Обернулся и обвел взглядом наши лица. Удовлетворенно кивнул, и как раз тут за его спиной клавиатура ушла вниз и раздался хлопок.

Все мы развернулись к входу, откуда и доносились аплодисменты. Там появился мужчина в цилиндре и с тростью под мышкой, он шел, неторопливо хлопая в ладони.

– Давно не виделись, Чудовище.

То Самое учтиво поклонился, как пианист после выступления.

– Двадцать лет, Ван Хельсинг.

VIII

Профессор и Чудовище впились друг в друга взглядами поверх наших голов. Ван Хельсинг, окутанный лучами света из окон, заговорил первым. Казалось, что эта сияющая колонна, внутри которой взвивались пылинки, – миниатюрная лестница Иакова, и вот он поставил трость в ее основание, положил на нее обе руки и, не сводя глаз с Того Самого, объявил:

– Прекрасная работа, Ватсон. Вы превзошли все ожидания. Даже самые смелые! Никто не мог предсказать исхода событий, а вы все же добились таких результатов собственными рассуждениями. Подобно тому как прямые линии, собираясь в огибающую, образуют круг. Вы будто тот сыщик, что бросает свои дела на произвол судьбы, а сам раз за разом берется за новые расследования, пока не распутает грандиозный заговор за кулисами. Не подумайте, будто я над вами смеюсь. Я восхищаюсь.

Я на всякий случай сохранил каменное лицо.

– Значит, ты оказался прав? – спросил у Того Самого Ван Хельсинг. Одна его рука выбивала тростью ритм на каменном полу, другая на ходу касалась металлических цилиндров меж колонн. – Благодарю за столь тщательно подготовленную сцену. Ты внедрил в базу Аналитических Машин инородные слова? Мы могли и сами, но спасибо, что взял этот труд на себя.

Он вытащил из-за пазухи сигару и гильотинку для нее и наконец-то оторвал взгляд от собеседника.

– Впрочем, ты мог просто попросить, и я бы лично тебя сюда проводил.

– Моя работа завершена.

Ван Хельсинг застыл с вложенной в гильотинку сигарой, глаза его округлились.

– Я-то стоял в коридоре и ждал удобной паузы, а ты, оказывается, уже все… Как быстро.

Он наконец обрезал кончик сигары, тот полетел на пол.

– Ну, и как, дознался все-таки, что же образует сознание?

– Бактерии. То, что люди называют сознанием, – иллюзия, навеянная другими живыми существами.

– Ясно. Значит, сознание – это простуда, которую человек подхватил в ходе эволюции. Выходит, победа в пари твоя?

То Самое безмолвно кивнул. Профессор взмахнул сигарой.

– Мы, помнится, спорили на… мир. И что же ты намерен делать?

– Предать мертвецов забвению.

– Мертвецов! И получается, добился успеха. Ты намерен установить языковой контакт с… бактериями? Создашь стабильную петлю обратной связи, чтобы мы все оказались в одной лодке. Мол, оказалось, мы делаем мертвецов не из людей и все это бессмертие рано или поздно уничтожит человечество. А смерть человека будет значить смерть и для Аналитических Машин, и сознание, с таким тщанием взлелеянное бактериями, тоже канет в небытие. И ужас этой перспективы заставит бактерии отказаться от бессмертия, а мир вернется в прежнее русло.

Ван Хельсинг закурил и с долгим выдохом выпустил облако дыма.

– Но зачем тебе обращать время вспять? Общество уже целиком завязано на мертвецов. Ты видел, какой мир открылся нам благодаря их труду? Не все умеют выживать так блестяще, как ты. Детям больше не приходится работать на шахтах, работникам на фабриках больше не надо корпеть в нищете над монотонной работой. И что, теперь все опять по-старому?

– Экосистемы меняются медленно. Мертвецы исчезнут не сразу. Они останутся на время. Но затем экосистема из бактерий, людей и машин начнет меняться. Поначалу производительность некрограмм даже увеличится. Потому что АВМ научатся языку бактерий. Но можно сказать, что в них теперь проснулось новое сознание. Оно примет форму слов и распространится. И они поймут, что бесконтрольное распространение мертвецов приведет их к гибели.

– То есть поймут то, что мы уже знаем. Но обрати внимание, человек прекрасно осознает опасность – и, однако же, отказаться от мертвецов не в силах. Мы знаем, что их можно не производить, и что же с того? И почему ты считаешь, что раз человек не в силах принять разумное решение, то бактерии в чем-то его превзойдут?

– В среде бактерий бессмертные не становятся рабами. Напротив, для них они враги. Наше сознание как раз и рождается за счет противостояния нескольких враждебных группировок. Те бактерии, что выбирают бессмертие и не прекращают свое существование, для человека ничем не отличаются от злокачественной опухоли, и они стоят вне борьбы за существование. Им нет дела до сотрудничества с остальными видами, они жаждут только собственной ничем не ограниченной экспансии. Hostis humani generis[67]. Мертвецы, которые на первый взгляд кажутся нам прекрасным изобретением, всего лишь угроза для бактерий.

– Выходит, какие-то из бактерий принимают омерщвление? Да ведь они же материя. Это простая химическая реакция. Нельзя сознательно отказаться от химической реакции.

– Человеку тоже.

Они с Ван Хельсингом опять обменялись враждебными взглядами.

– За двадцать лет наши прения сгладились, но не исчезли окончательно.

Отвернувшись, профессор снова дотронулся до одного из цилиндров.

– Что ж тут поделать. Мы, выражаясь твоим языком, имеем фундаментальные противоречия. Возможно, потому, что наши сознания проистекают из разных источников. Мы живое ему доказательство. И все же я должен тебя остановить. Почему?.. Да потому, что ты лжешь. – Ван Хельсинг сделал еще затяжку, будто чего-то ожидая. – Перфектибилизм[68]. Или ноосфера. Вот к чему ты на самом деле стремишься. Ты хочешь воскресить всех мертвых. Или ты полагал, что мы не будем следить за вашей деятельностью?

Этой идеей бредит наставник Алеши, Николай Федоров. То Самое отверг свою связь с ним, и голова у меня совсем пошла кругом. Ван Хельсинг громко щелкнул пальцами, звук эхом разлетелся по коридорам, и я услышал, как вдали что-то погружается с тяжелым гулом, будто загудели тысячи пчел.

– Пока тебя не было, «Чарльз Бэббидж» совершенствовался. Ты себе даже не представляешь насколько, Чудовище. Есть все же пределы того, чего можно добиться одним-единственными мозгом.

На цилиндре возле профессора зажглась красная лампочка. Я оглянулся и понял, что на всех остальных – тоже. Тем временем Ван Хельсинг начал перечислять:

– «Иван». «О́дин». «Гран Наполеон». «Дядя Сэм». «Поль Баньян». «Кришна». «Нюйва». «Желтый император». Восемь Аналитических Вычислительных Машин по всему миру связаны между собой для выполнения задач. Мы не будем плясать под твою дудку.

– Ты, Ван Хельсинг, всегда умел хорошо подготовиться.

Глаза у Чудовища сверкнули, на губах заиграла жестокая улыбка. Профессор, не дрогнув, ответил:

– Ты окружен. Ты научил машину языку мертвецов, но он останется курсировать в информационных лабиринтах Тауэра. «Чарльз Бэббидж» – его клетка. Ваша компания славно постаралась. Но на этом все кончено. Язык мертвецов станет собственностью Британской империи, как ему и положено.

То Самое хмыкнул, рассеяно глядя куда-то вдаль.

– В самом деле? Возможно, тогда вам стоило вовсе удалить его из сети.

Чудовище шагнул вперед, одновременно зал наполнился пронзительным гудением органа, и я заметил, как сверкают мелкие пылинки в воздухе. Они отражали солнечный свет, как мелкая стеклянная крошка… Ах, нет! Они излучали собственное сияние! Они появлялись из пустого пространства подобно пузырькам в газированной воде, и их становилось все больше.

– Объединенная сеть! Остановить его! – крикнул Ван Хельсинг в коридор.

Но свет становился все ярче, огни размером с ноготь плавали по воздуху. Я попробовал поймать одного из них, но он выскользнул из моих пальцев. Под красными лампочками на цилиндрах загорелись еще одни. Их зажигалось все больше по мере того, как зал наполнялся светом, пока на каждом цилиндре не выстроилась вертикаль из десяти точек. Ван Хельсинг растерянно оглядывался по сторонам: он явно рассчитывал на какой-то другой эффект.

– Неужели ты полагал, что если «Чарльз Бэббидж» научился языку мертвецов, то он послушается команды на английском? – спокойно спросил Чудовище.

Светящиеся огоньки задрожали, будто их обуяло какое-то сомнение, и собрались перед Тем Самым в сияющую сферу размером с человека. Затем поверхность ее проросла светящимися волокнами, которые сформировали еще одну замкнутую фигуру, выстроившись будто бы по магнитным линиям. Пучки света обернули сферу, точно кокон.

Информация от своего избытка материализуется. Именно так Адали в свое время объяснила поломку «Гран Наполеона»: что данные сжались в осязаемый песок, который застрял между шестернями, и «Гран Наполеон» утонул в собственных сновидениях.

– Почему не получается? – с истерическими нотками в голосе воскликнул Ван Хельсинг. Тем временем я увидел, что лампочки на одном из цилиндров замигали. Профессор проследил за моим взглядом.

– Это «Иван»… Федоров?

То Самое кивнул.

– Ну разумеется. Он мечтает воскресить всех праотцов. Впрочем, я указал, что его желание в самом деле осуществимо. Если информация при обработке гигантских массивов данных материализуется, то надо лишь раздобыть язык, который открывает доступ к человеческому сознанию, и мы сразу добьемся истинного воскрешения. Оживим воспоминания, наших утраченных братьев и отцов, все души.

– Нет, – чуть не простонал Ван Хельсинг, и тут лампочки заморгали на другом цилиндре. Профессор побелел. – «Поль Баньян»!

Из центра светящейся сферы перед Чудовищем отделилась одна самая яркая нить. Она вытянулась подобно изогнутому клыку. Из основания его вышел, перпендикулярно пронзая сферу, светящийся пучок. А из него внутри кокона выросли и свернулись в клетку другие ребра – ведь я понял, что это было ребро. На стволе позвоночника набух череп. Затем на костях наросла плоть, волной, не пересекая светящихся границ, рассыпались длинные волосы. Пред нами из ребра выросла женщина.

Перехватив мой взгляд, То Самое кивнул:

– Да, это она.

Та самая, из лаборатории на Оркнейских островах. «Последний удар, положивший конец ее безумию, я нанес собственными руками», – признался нам Чудовище на «Наутилусе». Лунное общество и иллюминаты попытались создать женщину из ничего… нет, из ребра. Супругу Тому Самому. И вот она здесь. Икс, который он сублимировал на синий камень, с помощью Аналитической Машины обрел прежнюю форму.

Всеобщее воскресение.

Плоть объяла скелет из светящихся волокон и набухла. Сквозь тело проглядывали клавиши органа. Под нашими полными немого изумления взглядами появилась женщина. Объятая светом, будто шелковой вуалью, она ступила на мраморный пол, и по нему пошла рябь. Чудовище одними губами произнес ее имя, а она позвала его. Мы не знали этих слов. Ведь ей не дали имени. Ее уничтожили раньше. Она сошла с ума, едва ее создали.

Женщина молча вложила руки в протянутые ладони Чудовища. Он обхватил их размытые контуры, их пальцы переплелись. Они не могли соприкоснуться, но все же застыли в том положении, как будто держали друг друга.

– Как долго, – только и сказал То Самое женщине.

Вдали ударил колокол. Я поднял глаза к окну и увидел там ворона.

Между супругами рассыпались бесчисленные зерна, окаймленные черным светом.

Зал наводнили лики мертвых.

Огоньки в воздухе разом лопнули и превратились в синеватые человеческие силуэты, заполняя собой всю часовню.

Я рассеянно глядел, как налетевшие покойники окружили Чудовище и его невесту, и вдруг мое зрение повернулось на девяносто градусов вправо, из пространства стремительно пропали все краски. Ногами я все еще чувствовал, что стою на земле, но она сама перевернулась… Нет, не может такого быть. Наверняка это проделки полукружных каналов у меня в голове.

Воспоминания Тауэра взвыли в лад с бешеным звоном колокола. Многие века здесь копились призраки, и теперь прямо на моих глазах собирались осколки прошлого. Мертвые души, теснясь друг на друге, упали на колени. С их уст срывались молитвы и проклятья. Судя по воплям из окна, этот феномен распространился за пределы Белой башни.

Я все пытался встать, но раз за разом неуклюже падал наземь. Все кружилось, и я различил, как чуть поодаль корчатся Батлер и Барнаби. Ван Хельсинг неустанно чертил перед собой некий символ, и ему удалось удержаться на ногах.

Кровавые, обезглавленные, оборванные и закованные в цепи, мертвые поднимали головы, потупляли взор, ходили, бегали, плакали, смеялись, их прозрачные тела накладывались и проходили сквозь друг друга. Один призрак вскинул топор – и полетела голова, воздух сотряс беззвучный вопль. Каждый раз, стоило мне хоть на миг закрыть глаза, как перед взором на Лондон современный накладывалось видение иной эпохи.

– Галлюцинация. Если не смотреть, то их нет, – донесся до меня голос Ван Хельсинга откуда-то из недр черно-белого мира, но стоило мне зажмуриться, как я стал ощущать странные сущности вокруг отчетливее. Мою кожу объяло холодом. По нутру словно кто-то прошелся ледяными ногами.

– Нет, Ван Хельсинг, это реальность. Какой смысл в расчетах Аналитической Машины, если они останутся внутри нее? Я жду благодарности. Ты лицезришь таинство воскресения. Прочтенную и воплощенную в людском обличье память бактерий.

Я слышал голос Того Самого, но видел вместе с тем, как все больше лампочек на цилиндрах начинает мигать.

– Барнаби, Батлер, сломайте! – крикнул я, пытаясь во вращающемся мире указать на один из цилиндров. Мои спутники, кажется, кивнули, но не думаю, что они хорошо понимали, где они и куда им идти.

– Проект Федорова осуществим. Вы сами видите, – раздавался голос Чудовища в часовне и в моей голове. – Но он думает о его успехе только в том виде, как он его сам понимает. Он, конечно, человек верующий, я все понимаю, но должны же быть какие-то рамки. Воскрешать надо не только людей. Положим, мы хотим оживить всех, кто когда-либо существовал. Допустим. Но разве в мире порой случайно не воплощается то, чего на самом деле не было? Возьмем, к примеру, историю. Впрочем, назовем ее легендами. Это сила, которая вдыхает жизнь в простую материю, воплощенная информация. Но все зависит от того, кто дает ей жизнь. Вместе с человеком возрождаются бактерии. Взгляните же.

Я против воли повернулся на звук. У ног окруженной призраками возрожденной невесты и Чудовища появились черные линии. Какая-то невидимая рука подняла и согнула часть из них, затем уронила на пол. По ним пробежали вспышки. Вытянулись ветки, отрезки извивались. Я осознал, что они движутся по собственной воле. Это был сгусток информации, порожденный совместными усилиями «Чарльза Бэббиджа», «Ивана» и «Поля Баньяна».

– Вот мир, каким его видят… бактерии сознания.

Часовню стремительно заполняли бесчисленные черные линии, они разворачивали время в ускоренном темпе, как в каком-то кошмаре. Линии, дробясь на множество мелких прямых углов, пожирали наслоившиеся друг на друга пласты времени, и пространство заполнилось ячейками сети. У призраков, застывших в молитвенной позе, истлела плоть, вздыбились и опали волосы, от них остались одни скелеты. Они обрушивались оземь и уходили в прах. Сколько перед нами пронеслось смертей! По полу, стенам, потолку потянулись перпендикулярные прутья решеток, которые разделили не только время, но и пространство. Я лежал, прижимаясь щекой к камням пола, и прямо перед моими глазами поползли неуклюжей вереницей какие-то твари, похожие на жуков с семью конечностями. Я внезапно осознал, что зал буквально кишит этими странными созданиями.

– Благость воскресения равно причитается всем тварям Божьим, как бывшим, так и не бывшим. Так видят мир бактерии.

Вдруг в поле моего зрения вторглась ножка Адали. Упершись кулаками в пол, я кое-как присел. Хотел достать револьвер, но голова слишком кружилась.

– Лилит, что вы делаете? – поинтересовался То Самое.

Она одарила его холодным взглядом.

– Сворачиваю этот бестолковый балаган.

– Как, интересно? Вы не повлияете на Аналитическую Машину изнутри. Наш добрый Ван Хельсинг об этом позаботился, спеша запереть знание о языке. Мы в клетке. А протянутая из нее рука слилась с соседним заключенным. Машины обрели автономность. Врата разверсты.

Но Адали его не слушала. Она подошла к клавишам, распростерла над ними ладони, насколько хватило длины пальцев, и опустила их. Зал заполнила бурлящая какофония, и черные линии мелко задрожали. Батлер, цепляясь за одну из колонн, приподнялся и заковылял к Тому Самому.

– Бесполезно.

Но даже прежде, чем он договорил, линии взбесились, и в спокойной голос Чудовища вплелась удивленная интонация. А я обнаружил, что голова кружится меньше.

– Что вы сделали?..

Ему ответил Барнаби, который расслабленно развалился на полу:

– Передали «Полю Баньяну» команду повыдирать из себя немножко проводов. Не все, конечно. Чуть-чуть пошалили, пока нас водили на экскурсию.

Я решил оставить пока мысли о том, каких еще дел этот авантюрист успел натворить по всему миру. Цилиндр «Поля Баньяна» действительно прекратил мигать, а потом и вовсе погас. Линии заметно замедлились, но все же не остановились.

Чудовище печально покачал головой.

– Все равно бесполезно. Такой объем вычислительной мощи потерять нестрашно, эти черты теперь справятся и сами.

Он окинул нас взглядом.

– Полагаю, ситуация патовая. Даже ваших способностей, Лилит, не хватит на то, чтобы остановить остальные АВМ до того, как сеть чистой геометрии замкнется.

Линии продолжили складываться, образуя все более мелкие ячейки и все плотнее обволакивая пространство.

– Что происходит? – спросил я, и неожиданно мне ответил Ван Хельсинг.

– Они создают стопор. Который будет держать двери в преисподнюю распахнутыми вне зависимости от внешних вычислительных мощностей.

Левой рукой профессор продолжал чертить некий знак, а в правой он держал пистолет, который направил на То Самое, но тот поднял руки.

– Не поймите меня превратно, не я все это устроил. Это естественное следствие воплощения плана по воскрешению праотцев. Можно сказать, мы наблюдаем результат вашей наивной идеи, что проект Федорова можно остановить совместными усилиями Аналитических Машин. Возможно, вам следовало с бо́льшим подозрением отнестись к деятельности русских шпионов. Вы не остановите этот процесс моей смертью. Все претензии прошу предъявлять российской стороне.

Ван Хельсинг выпустил пулю, но одна из линий вытянулась и остановила ее. Он все равно продолжил стрелять, но решетка из линий в воздухе защитила Чудовище.

– Барнаби! – окликнул я, но он не открыл глаз, а только повел ухом. – Идти можешь?

– Ну, доковыляю, – вздохнул он, изрядно меня обеспокоив. Даже не стал огрызаться, когда я сыронизировал, что больше он все равно ни на что не годится.

– Давай!

Здоровяк вскочил на ноги и побежал, не открывая глаз.

– Влево на пять градусов! – скомандовал я, и он сменил направление. Теперь он шел прямо на То Самое. Линии вытянулись, точно копья, пытаясь преградить ему путь, но мощные руки раскидывали их без видимого усилия. Одна из черт оцарапала Барнаби плечо, но вояка не обратил на это внимания и от курса не отклонился.

Глядя на этот бессмысленный рывок, Чудовище скривился, но притянул к себе невесту и вышел вперед. По ее коже пробежала отчетливая тень, а на месте пальцев супруга остался отпечаток.

– Адали!

Я воспользовался мгновением, пока То Самое отвлекся на Барнаби, и вытащил из кармана обломок креста в форме буквы L. На секунду моя попутчица растерялась, но ее губы быстро пришли в движение. Адали начала свою песнь. Линии замешкались, выбирая цель, заколебались, а затем потянулись к моему осколку. Тот зашевелился от пения Адали, взмыл в воздух и, чуть отклонившись, ушел с траектории движения линий.

Камень опустился в ладонь девушки. Брови Чудовища недоуменно поползли вверх.

Я нашел этот крест на столе у Алеши, который сам выбрал переписать свое сознание. Мне неизвестна его истинная природа. Ученик Федорова Алексей Карамазов. Алеша. Человек, что искал в горах Памира остатки ностратического праязыка. Что он такого увидел, нашел, обдумал, понял в этой пустоши? Почему сломал крест из голубого камня? Верил ли Алеша в проект воскресения праотцев? Верил ли в праязык? Зачем сломал то, что нашел?

Камень превратился в тонкую пластину. На ее поверхности закипели проколы, она менялась на глазах. Девушка вытянула тонкую руку… и в ее пальцы ударил рой линий, который отбросил лазурит. Но Адали увернулась от следующего удара, второй рукой прямо в падении подхватила голубую пластинку, подпрыгнула и, извиваясь изо всех сил, чтобы не попасть в пучок линий, будто сходящимся в удаляющейся перспективе, толкнула пластину в считыватель. С такого угла она не должна была пройти в щель, но скрутилась и сама проскользнула в устройство.

То Самое лихорадочно переводил недоуменный взгляд с меня на Адали и обратно.

– О боже… – наконец выдавил Чудовище.

По комнате словно прошла волна, дохнул вихрь. Комнату окрасило семью цветами радуги, как будто свет преломило призмой. Красный, синий и зеленый перешли в желтый, циан и мадженту, а затем цвета слились и стали чернотой. Загрохотало рушащееся мироздание. В моей голове возопил рой рассыпавшихся на осколки мыслей.

Тьма… смерть… язык мертвецов… вздымаются исполинские тени… горящие глаза… Глаз раскалывается, ко мне поворачивается бессчетное их множество… «Как меня зовут?» – «Ватсон. Джон Ватсон». – «Кто я?» – «Я пишу, и меня записывают»… «Я, записывающий»… «Я!»… Я на этой планете, и я – сама планета… лечу на крыльях сквозь холодную вселенную… кромешную вселенную на кромешных крыльях… Я должен… Я больше не чувствую пространства… Белый снег Афганистана… Бесчисленные башни во льдах… покрытые черными решетками… Бушует чернота… Мозг… Мой обнаженный мозг плывет над ними… «Я вне самого себя, но одновременно и внутри»… По полу разлетаются осколки блюда… Кристаллические сферы падают и разбиваются вдребезги, но собираются в бесчисленные шарики…

Мое нутро прошил низкочастотный гул, от которого задрожала часовня и вся башня. Линии, что усеивали зал, одна за другой сложились, разломались. Одна из тех, что тянулась через пол, подскочила, врезалась в потолок, прошла сквозь камень, как сквозь масло, и посыпались обломки. Обессилев, отрезки падали на пол, они извивались и вдруг раздулись. Математические линии обрели телесность и разом разбухли, по стенам пробежали трещины.

Мир в моих глазах принял привычный устойчивый вид.

То Самое потянулся к своей невесте, чтобы защитить ее. У Барнаби из правой руки сочилась кровь, но он подхватил под мышку Пятницу, у которого меж ключиц торчал черный кол, и ринулся к выходу. Батлер подбежал к Адали. Ван Хельсинг зачарованно наблюдал, как от того места, где пробежала глубокая черная трещина, рушится свод. Наконец он пришел в себя, бросился ко мне и сбил с ног. Сзади оглушительно загрохотало, обрушились балки, взметнулась пыль, мне в щеку хлестнуло щебнем.

– Чудовище! – крикнул Ван Хельсинг, прикрыв голову и отобрав у меня револьвер. Он искал То Самое. Тот хохотал на обломках часовни, стоя под градом камней и держа на руках свою невесту. Профессор выстрелил, но пол под ногами ходил ходуном, и он промазал.

А хохот Чудовища не смолкал.

– Ван Хельсинг, Джон Ватсон, оставляю все в ваших руках! Моя гипотеза разрушена, пари начинается сначала!

Их фигуры скрылись за обрушившейся колонной.

Пол разверзся подобно пасти ада.

IX

Я поднял голову и обернулся на карканье.

С чудом сохранившихся южных шпилей полуразрушенной Белой башни грозно кричала черная птица. Во время царствования Карла II кто-то предсказал, что Британия падет, когда вороны покинут лондонский Тауэр.

С тех пор королевская семья растит их здесь. Кажется, этот улетать пока не собирается. Он вдруг вспорхнул, перелетел на кучу развалин пониже и по-птичьи наклонил голову.

Туман постепенно рассеялся, проглянуло солнце, и в мир вернулись краски. Ван Хельсинг пристроил трость у горы щебня и сам на нее сел, а у себя на коленях раскрыл «Книгу Дзиан», закурил сигару и бессмысленно, даже особо на них не глядя, пролистал страницы. Бифитеры схватили Барнаби и насильно перевязывали ему раны. Батлер с Адали уже исчезли. Первый, пока я доставал профессора из-под обломков, махнул рукой, на мгновенье отдавая честь, вторая легко поклонилась, и они степенно удалились за пределы крепости.

Куда делся То Самое с невестой, неизвестно. Пока не разгребут руины, ничего нельзя сказать наверняка, но Ван Хельсинг сильно сомневался, что мы найдем их тела. Черные линии прыснули от останков Белой башни, как стадо ежей. На кубическую клетку, которую они сформировали, рухнули камни, и прутья торчали из-под глыб. Черные прутья без труда выдерживали вес камней, и мне виделось в этом что-то неземное. Края их, казалось, срубило некой невидимой плоскостью, и они скалились острыми шипами.

Линии, торчащие из беспощадно разодранной башни, были совершенно реальны. Эта груда развалин теперь казалась покинутым гнездом, из которого разлетелись птенцы.

Я отчаялся привести мысли в порядок и вместо этого подошел к Ван Хельсингу. Когда на страницы книги перед ним упала моя тень, он поднял глаза.

У меня было столько вопросов, но начал я с самого банального.

– Что это было?

Профессор, нацепив маску безразличия, ответил с горькой усмешкой:

– Многие, кажется, считают меня вампирологом и бог весть кем еще! Конечно, небезосновательно…

Тут он все-таки засмеялся.

– Да почем мне знать?

– Что за знак вы перед собой чертили?

– А, вы про Знак Древних? Просто подобие оберега. Когда работаешь с суеверным народом, про такие вещи знать обязательно. Кстати, не помогло. Кто бы мог подумать!

Ну не знаю, пока мы все корчились на полу, профессор устоял на ногах.

– Полагаю, меня арестуют?

Лицо Ван Хельсинга приняло неожиданно серьезное выражение, он задумался.

– От ответа перед законом не уйти… впрочем, что-то мне подсказывает, в нашем своде не предусмотрено наказания за подобные стихийные бедствия. И к тому же вы слишком много узнали. Думаю, отбоя не будет от государств и организаций, которые захотят привлечь вас на свою сторону… ну, или лишить жизни. Будьте готовы, что вас оставят под государственным надзором. Не говоря уж о том, – ответил он, обернулся и взглянул сначала на Белую башню, а потом, несколько брезгливо, на таран «Наутилуса», – что если даже Тауэр в таком состоянии, то что же сейчас творится в других местах?

Затем профессор перевел взгляд на толпу зевак, которых пытались удерживать стражи. Не сомневаюсь, что среди них затесались журналисты.

– Ну и ну, – процедил он мне, приветливо улыбаясь машущей толпе. – В общем, это тоже часть работы.

Пожалуй, мог не объяснять. Ван Хельсинг подобрал трость, сложил на рукояти ладони и уперся в них подбородком.

– Что придумать? «Чарльз Бэббидж» разрушен, толпа увидела «Наутилус». Не представляю, сколько людей полетит со службы. Словом, мы кончили там же, где начали. Хотя, пожалуй, и к лучшему.

Я кивнул, и он заметил:

– В общем, ждите, пока с вами свяжутся из «Юниверсал Экспортс». Думаю, даже М на какое-то время будет парализован. Кажется, мы прошли ту грань, где ты еще можешь подать рапорт и умыть руки.

Я несколько раз открыл и закрыл рот, подбирая следующий вопрос, а Ван Хельсинг взглянул на меня искоса и продекламировал:

– «Там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле»[69].

Видимо, на моем лице отразилось недоумение, поскольку он пояснил:

– Вы были прекрасным студентом, но плохо адаптируетесь к ситуации. Уж не знаю, что вам наплел То Самое, но неужели вы все еще верите в эти бредни про микробов? – Его глаза сверкнули.

– Он предоставил убедительные доказательства.

– Да неужели? – фыркнул профессор. – Уж не наблюдали ли вы этих бактерий лично?

– Камень – это вполне осязаемая форма. Камень материален и тверд. Это был экстракт бактерий… то есть Икс.

– Что еще за «икс»?

– То Самое предложил так их называть, если нас смущает слово «микробы».

На лице профессора отразился скепсис, а я, моргнув, продолжил:

– Чем бы на самом деле ни были Икс, почему бы не назвать бактериями нечто невидимое, что влияет на зараженный им мозг человека?

Ван Хельсинг усмехнулся:

– А, так каждый волен ставить на место Икс, что захочет? Я бы выбрал более очевидное наименование. «Говорящие бактерии»? Я думаю, это понятие можно выразить куда лаконичнее.

Я задумался. Профессор принялся стучать тростью по камням. Раз, два… Когда счет дошел до десяти, ему надоело, и он опустил плечи и покачал головой.

– Ну и ну, посмотрел бы я сейчас в глаза вашему наставнику! – лучезарно улыбнулся он. – Все намного проще! Я бы так и назвал этот феномен – «язык». Слова заразны и на сознание тоже воздействуют.

– Язык нематериален.

– В самом деле? – обернулся на Белую башню Ван Хельсинг. – Мне кажется, перед нами стоит воплощенная информация.

– Слова не понимают друг друга.

Профессор, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться, спросил:

– Вы это у них лично уточняли?

Ван Хельсинг не стал дожидаться, пока я найдусь с возражением, встал, отряхнулся от пыли и поправил лацканы сюртука. Водрузил, аккуратно примерившись, на голову цилиндр. Постукивая тростью по земле, он оглянулся.

– Кстати, вот это… – поднял он «Книгу Дзиан», – тоже своего рода овеществленное слово. Как и любая книга. И еще любопытная деталь. «Франкенштейн» значит «камень из земли франков». Либо «камень франков». Вы полагаете, в самом деле существовал некий Виктор Франкенштейн, который создал Чудовище? Вы не задумывались, что он, как и все исторические личности, более-менее плод материализовавшейся информации? В конце концов, То Самое сотворил не Виктор, а его записи. Но если книга уже существует, то разве обязана существовать рука, что ее написала?

Я растерялся, а профессор зажмурил один глаз и пробормотал:

– Ну, пора зевак разгонять.

Я провожал его недоуменным взглядом, и тут Ван Хельсинг обернулся:

– У вас достаточно времени на размышления. Не торопитесь с выводами!

Я кивнул, и профессор легко поклонился в ответ. Больше он на меня не смотрел, а прошел прямо к толпе и, активно размахивая «Книгой Дзиан» и тростью, принялся что-то объяснять. В завтрашних газетах его, вне всякого сомнения, окрестят охотником на монстров. А в качестве иллюстрации, возможно, напечатают, как он тычет тростью в лицо прохожим.

– Вот и все? – спросил перебинтованный Барнаби, невесть когда оказавшийся у меня за спиной.

– Зато мы дома, – ответил я, размышляя, что же именно осталось позади.

Афганистан, Япония, Штаты. Я обогнул весь мир, но путешествие казалось каким-то нереальным. Душа не поспела за его скоростью и только теперь наконец меня нагнала, но, получается, все это время она так и витала где-то в Англии. Вот как мне все отчетливее казалось. По мере того как я отдалялся от родины, пейзажи вокруг становились фантастичнее, но теперь, когда я замкнул кольцо, самые странные фантазии стали реальностью. Так же, как растворяется в дымке мир книги, стоит только закрыть последнюю страницу, так и воспоминания о путешествии уже выцветали и стремительно теряли телесность.

– Что будешь делать?

– Ну, – склонил голову Барнаби, – опекать тебя было, конечно, очень весело, но, похоже, долго я на этой работе не продержусь. Я человек везучий, но тут никакого везения не хватит. У каждого своя доля.

Неожиданно мудро. На всякий случай я уточнил:

– Уолсингем от тебя не отстанет.

Вояка пожал плечами.

– А когда отставал? Правда, не думаю, что они меня засадят за бумажную работу. Поэтому не объясняй мне правду. Ну, если есть тут какая-то «правда». Думаю, мне лучше не лезть.

– И правда… Да и куда с твоим умом?

– Ты мне льстишь, – осклабился Барнаби. Не знаю, поверят ли в Уолсингеме, что он ничего не понял, но это вполне вероятно. Я сомневаюсь, что хоть кто-то до конца разберется, что произошло. Понятия не имею, как Ван Хельсинг собирается отчитываться перед М.

К тому же Барнаби такой дебошир, что спокойнее оставить его на воле.

Он протянул мне руку. Я внимательно посмотрел на пустую, всю израненную ладонь этого гиганта, пытаясь понять, что он хотел этим сказать. И тут наконец догадался, что она протянута для рукопожатия. Я сдуру на него ответил. Капитан тряхнул мне руку и, пока я потирал плечо, впервые с нашей встречи отдал мне честь.

– Ну, бывай! – кинул он через плечо, махнул на прощание и ушел.

– Пятница.

Мертвец с перевязанными плечами поднял голову. Его взгляд плавал, он не смотрел мне в глаза. Мы путешествовали больше года, но он ни капли не изменился. В голове прибавилось знаний, но на лбу не появилось ни одной морщины.

– Нет, ничего.

Пятница уткнулся обратно в записи. Noble_Savage_007, кодовое имя – Пятница. Он собственность Уолсингема, поэтому, полагаю, и с ним я тоже скоро расстанусь. Как я ни подбирал слова на прощание, не обнаружил их у себя ни в голове, ни в сердце, ни даже в печени, руках, ногах и пальцах. Впрочем, это он всю дорогу записывал за мной, поэтому, наверное, неудивительно.

Алеша.

Если обдумать афганские события в ретроспективе, то я склонен согласиться с точкой зрения профессора Ван Хельсинга. За время своего путешествия и одинокой жизни в долине Кокчи Алеша кое-что нашел. Он добывал ляпис-лазурь, чтобы заработать денег, но его мало заботила ее цена. Раз он добыл больше, чем нужно, то не потому ли, что искал вместе с минералом что-то еще?

Овеществленный праязык.

Первую душу, погребенную в древнем Эдеме.

И кое-что он нашел. Только это оказался вавел – «смешение». Как отметил То Самое, и до злополучной башни язык не был един. А ученик человека, который мечтает о воскресении всех мертвых, нашел воплощение раскола – безумно смешанный язык, который исключает взаимное понимание. Наверное, Алеша до последнего колебался, как ему поступить с камнем, который мог погубить весь проект учителя. Он всегда держал его при себе и в конце концов разломал.

То Самое говорил, что Икс, который формирует наше сознание, состоит из разнообразных фракций. Наша душа формируется из их столкновений и бесконечных конфликтов. Ван Хельсинг предположил, что на место переменной можно подставить «язык». Чудовище с помощью Аналитических Вычислительных Машин внесло в грамматику Икс порядок и попыталось стабилизировать экосистему сознаний – человека с его переменной и АВМ. Чтобы между ними всеми курсировали слова.

«Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого». Вероятно, его попытка увенчалась успехом. Во всяком случае, его потерянная невеста восстала из мертвых. Затем вмешался «Иван», который попытался с помощью внедренного в него языка осуществить задумку Федорова и открыть врата Эдема. Но оказалось, что райский сад предназначен не только для людей, но для всех, кто был, кто будет и кого не было никогда. «И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать»[70].

И тот первородный вавел, который обнаружил Алеша, смешал их слова. Стер общий язык, что их объединял, и конфликт разгорелся вновь.

Если То Самое прав, утверждая, что наше сознание – продукт жизнедеятельности бактерий, то вавел подействовал бы и на меня. И пропитывал бы даже эти, теперешние мои мысли. Мне, впрочем, казалось, что я – все тот же прежний я, но у меня нет объективных оснований для такого утверждения. Я пока крепко прикован к самому себе. Все еще способен задаваться вопросом, одинаково ли мы с другим человеком воспринимаем синий цвет, но теперь меня гложет другая тревога. А сам я – сам я так же вижу синеву, как раньше? А завтра буду видеть так же? А в следующий миг? Может быть, это беспокойство тоже вселили в меня бактерии, у которых смешались языки, но, к счастью или несчастью, думаю, время покажет.

Что привнесет на землю вавел, который мы выпустили на свободу? Как тот Икс, которого настигло это несчастье, научится сосуществовать в мире с другими Икс? Или же те будут бороться с ним, как с варваром?

Одни вопросы…

Одни вопросы.

Ответы приходят на миг, но тут же разбиваются вдребезги, а вопросы остаются.

Те же, которыми задавались в беспросветном одиночестве Алеша и Чудовище.

Как мне биться за свою свободу?

Не знаю. Вокруг одна непознанная природа. И непознанный я.

– Кто я? – спросил я себя.

«Кто я?» – записал в тетрадь Пятница. Мое лицо ласкал родной ветер Лондона. Кто его чувствует и как? Некто внутри меня, колония из микроорганизмов, либо же курсирующие в мозгу бесформенные слова дают мне почувствовать это воздушное касание? Я ничем не отличаюсь от строчек в тетрадях Пятницы. Меня, лично меня в них нет, но это потому, что как такового «меня» никогда не существовало. Я существую где-то между его записями и будущим читателем, который возьмет их в свои руки. Как то, что мне кажется собой, – это на самом деле конструкт элемента Икс в моей голове и меня самого. Как неизвестный читатель поймет то, что я чувствую в эту самую секунду?

– Пятница, – позвал его я. – Ты меня видишь?

«Ты меня видишь?» – прилежно записал Пятница в тетрадь.

Эпилог

I

Да, это просто байка.

Я, впервые за столько времени очутившись на британской земле, толкнул дверь, и меня встретил типичный для наших краев, такой родной гам и милые знакомые лица. Уэйкфилд с бокалом теплого «Гиннесса» заприметил меня из угла зала, замахал рукой и воскликнул:

– Выпьем за афганского героя!

Паб взорвался от ликующего рева завсегдатаев. Я кое-как протиснулся между столами, отвечая на рукопожатия со всех сторон и снося похлопывания по плечам. На все любопытные взгляды и руки, тянущие меня в разные стороны, чтобы я уделил внимание покинутым знакомцам, я отвечал только вежливыми поклонами. Наконец я добрался до прокуренного угла, попросил Уэйкфилда убавить пыл, и как раз тут передо мной поставили бокал.

Я огляделся, поднял пиво и ограничился кивком. Остальные гости пожали плечами и вернулись к своим разговорам, и только тут я наконец сдержанно чокнулся с приятелем.

– Нет в тебе компанейского духа, – проворчал тот. Впрочем, тут же сам меня оправдал: – Ну да ладно, ты, наверное, всякого повидал.

За то время, пока мы не виделись, он успел отпустить усы. Уэйкфилд внимательно изучил меня с головы до пят.

– Я слышал, тебя ранили.

– Ага, в правую ногу, – ответил я, хотя на самом деле сбился со счета, сколько тумаков на меня свалилось за время пути. Итог один: при перемене погоды шрамы у меня ныли страшно.

– Ну, что повидал? – спросил мой любопытный однокурсник, перегнувшись через стол.

– Всего понемногу, – коротко ответил я. Больше мне нечего сказать. Когда я готовил рапорт, то перечитал большинство тетрадей Пятницы, но мне не верилось, что в протоколе и правда описано наше путешествие. Время добросовестно переписывало мои воспоминания в более понятную и доступную форму, в связную историю.

– А, военная тайна? – понимающе кивнул Уэйкфилд и взмахнул пальцем. – А у нас тут в Лондоне такое было – тю, никакая война не сравнится! Настоящая феерия! Жалко, ты не застал.

– Ах да, чудовище Тауэра. Я читал в газетах.

Согласно документам, которые подготовил Уолсингем, я вернулся домой 26 ноября 1880 года. 31 октября я взошел на борт судна «Оронт» и благополучно добрался до Портсмута. По указаниям Аппарата я смешался с рядами возвращенных войск, прошел таможенный контроль и тем подтвердил свою фальшивую биографию.

Почти год меня под предлогом допроса держали в Бомбейском замке, поэтому я вполне походил на изнуренного ранами и болезнями солдата. Чтобы сделать подлог достовернее, Уолсингем даже отправил меня обратно в Бомбей и распорядился, чтобы я в определенные часы гулял по внутреннему двору. С Пятницей я снова увиделся только через три месяца своего заточения.

«Наслышан о твоих приключениях!» – радостно поприветствовал меня Литтон, когда мы с ним встретились вновь. Он с удовольствием выслушал мой рассказ. Постоянно делал какие-то жизнерадостные ремарки, но своего мнения не высказывал. Похоже, на эту область его немое противостояние с Уолсингемом не распространялось, а к тому же его предупредили, чтобы не превышал полномочий. Про То Самое и теорию бактерий он тоже отозвался лишь как о занятной сказке. Но несколько дней спустя принес книжку, которую, как он сказал, написал его отец. Роман назывался «Грядущая раса», и в нем рассказывалось про некий подземный народ, который разработал собственный язык. У них был камень, вриль, таящий в себе колоссальную энергию. Кажется, этим Литтон хотел намекнуть, что в исследованиях Того Самого не больше реальности, чем в безвредных вымыслах его покойного отца.

«Все, что мы можем постичь своим разумом, обретает форму истории. Не дай себя втянуть, – сказал Литтон. – Ты в итоге понял, кто твой враг?»

В ответ я указал на свою голову.

Уэйкфилд все не унимался.

– Если б не профессор Ван Хельсинг, бог знает, чем бы все кончилось! – Он вскочил на стул и принялся размахивать руками, как будто что-то ими кромсая. Я посмотрел на него с раздражением. – Клянусь, я сам стану охотником на монстров!

– А ты видел это чудовище?

– Нет, зато ходил смотреть на реставрацию, – с сожалением воскликнул Уэйкфилд, не прекращая, впрочем, своих безумных плясок. – Приятель, ты сам не свой! Раньше отпустил бы какой-нибудь едкий комментарий!

– Я всякого навидался, – отмахнулся я.

Чуть не свалившись со стула после особенно энергичного выпада, мой друг наконец-то унялся и сел.

– Ну, и что дальше будешь делать? Уже ищешь работу? А то я могу своих поспрашивать.

– Нет, спасибо. Может, открою свой кабинет.

Уэйкфилд явственно нахмурился.

– Да ты же университет толком не окончил! Какой кабинет?

– А что? Лицензия есть.

Он наклонился ко мне, указательным и большим пальцем оттянул мне веко на правом глазу, отвел взгляд и покачал головой.

– Да уж, здорово тебя потрепало, – удивительно грустно пробормотал он. – В голову попали?

– Угу.

Может, и так. Или нет. Теперь я уже знал, что чудовища, которых я увидел в Тауэре, реальны. Создания, наполовину неизведанные, наполовину непознаваемые, кишат повсеместно как раз потому, что их не бывает. Получается, я твердо уверен в существовании того, чего нет, – в общем, попросту спятил.

Пока я об этом размышлял, Уэйкфилд чокнулся своим бокалом с моим, поднялся и прочистил горло.

– «Ужель мы забудем знакомство былое, не вспомним мы время свободы? Ужель мы забудем знакомство былое и добрые старые годы! Я знаю, ты чашу охотно поднимешь за добрые старые годы. И звонко мы чокнемся чашами дружбы за добрые старые годы!»[71] – затянул он мотив «Добрых старых годов», и парочка гостей к нему присоединилась.

– Да знаешь ли ты, Уэйкфилд, – пробормотал я так тихо, что никто не услышал, – что в Японии эту песню поют на прощание?

Со Сьюардом мы почти не поговорили.

Ван Хельсинг уехал из Лондона по новому поручению. Я не стал уточнять, не за Тем ли Самым он погнался.

– Вы блестяще справились, – похвалил Сьюард, не глядя мне в глаза. – «Юниверсал Экспортс» с удовольствием вновь прибегли бы к вашим услугам, но полагаю, у вас свои соображения на этот счет. Если надумаете – я с удовольствием напишу рекомендательное письмо.

– Вы хотите сказать, что у меня есть выбор?

– Разумеется, – кивнул профессор, но я видел, что он сам в это не верит.

– Спасибо вам большое. Но мне надо подумать.

Сьюард облегченно выдохнул.

– Простите, а двадцать лет назад… – начал вдруг я, обернувшись от порога.

Профессор аж вздрогнул.

– В трансильванском замке… вы нашли останки невесты Того Самого?

– Почему вы интересуетесь? – впился в меня глазами преподаватель, но в гляделки проиграл. – То, что мы обнаружили, сложно назвать невестой. Тогда-то мы и убедились, что Чудовище сошло с ума.

– Но ведь он добился результата.

– И какого же? – спросил Сьюард.

Я коротко поклонился и закрыл за собой дверь кабинета.

О том, куда они с невестой подевались, никаких зацепок не появилось даже спустя год. По крайней мере, насколько мне удалось разузнать.

Неужели все это фарс, порожденный его безумием? Неужели я должен поверить, будто он настолько лишился рассудка, что выдумал все это, лишь бы снова прижать к груди потерянную невесту? Весь этот год я все пытался понять, но пока не решил, что мне думать.

То Самое предположил, что сознание порождено бактериями. Доказательств у меня не осталось. Чудовище исчез, Адали ушла, Пятница не разговаривает. По миру еще наверняка остались сферы с заключенным в них мозгом, но никто, кроме тех, кто овладел языком мертвецов, не приведет их в движение. От «Чарльза Бэббиджа» мало что осталось, и, удастся ли из этих обломков извлечь этот язык или Алешин камень, пока неясно. Мне кажется, это теперь сродни тому, чтобы искать тот самый язык и какой-либо связный сюжет в голове у мертвеца. Что ж, если бактерии существуют, то рано или поздно глаз науки их разглядит. Наука на то и наука, что любой может добиться одних и тех же результатов. А сможет ли человек постичь чересчур запутанную логику – это уже совсем другой вопрос.

В Уолсингеме полагают, что То Самое продолжает исследования, но я сомневаюсь. Если им все это время двигало стремление вернуть утраченную невесту, то он своей цели достиг. Иногда мне снится сон. Как они поселились где-то далеко-далеко, вдали от людей, и трудятся плечом к плечу. Но даже во сне его супруга остается безмолвна. В самом ли деле Чудовище ее воскресил? Или же он просто создал очередного мертвеца?

Если его теория верна, то она не могла восстать из мертвых ни в каком другом качестве. Потому что в человеке не было ярко выраженной души до того, как власть над ним захватили микробы. То Самое настаивал, что, даже если воссоздать его невесту тем же путем, что и в первый раз, это будет не она.

С другой стороны… Сам То Самое не похож на обычного мертвеца. Естественно предположить, что и его спутница создана из необычного сырья. То Самое существовал с незапамятных времен, а невеста в Белой башне ожила из ребра.

Дальше я из царства логики переходил в сферу безумных фантазий. Что, если Чудовище и в самом деле Адам, а его подруга – Ева? Что, если тот беззвучный окрик – это их истинные имена? Господь вдохнул жизнь в Адама своим дыханием, а Ева создана из его ребра. Не значит ли это, что ей не хватало, чтобы вернуться из могилы, только слова Божьего? Слово стало Адамом, а его ребро – Евой, от бездыханного тела Евы осталось ребро, а то стало камнем. Если перепрыгнуть несколько ступеней на логической лестнице, то между камнем и духом Господним можно поставить знак равенства, через который они посмотрят друг на друга с пониманием.

«Посему дано ему имя: Вавилон»[72].

Что же это за оружие такое, которое разрушило Божий язык? Микробы? Или само Слово?.. А что, если То Самое и его невеста – это живые куклы Господа, а камень Алеши – воплощенное оружие, осколок вавела, и оба они – равноправные Слова? А что, если камень Алеши – это окаменелый кусочек Вседержителя? Тогда получается, что под Памиром покоится… потерянный рай.

Кажется, тут мне следует прервать полет мысли. Подобными изысканиями пусть занимаются каббалисты в «Арарате», Адали наверняка составила для них подробный отчет. Один из текстов, который они полагают каноническим, – «Сефер Йецира»[73], состоящий из шести глав и восьмидесяти одного параграфа, меньше двух тысяч слов. Значит, они полагают, что этой малости достаточно, чтобы сотворить весь мир.

А если воскресение удалось несовершенно и Чудовищу придется снова взяться за дело, то мы и представить себе не можем, в какой форме до нас дойдут эти новости. Каждый день тишины намекает, что все у него получилось. Каждый день я молился об их счастье и проверял газеты.

Число инцидентов с мертвецами по-прежнему росло, но ничего принципиально нового не случалось. Я больше ничего не добавил во внутреннее хранилище Пятницы. У человека все-таки очень ограниченное воображение, да еще и память короткая. Поэтому каждый считает себя большим оригиналом, но на деле повторяет то, что уже сделано до него. «Спектры» тоже до сих пор процветают. Казалось, ими движет единообразная воля, они сильно напоминали мне предсказания Того Самого о будущем человечества.

Но, в конце концов, кто запрещает нам выбрать путь глупости столь великой, что мы вскоре перестанем осознавать ее границы? Этот вопрос задал мне Чудовище, и я пока не нашел на него ответа.

Мне еще о многом следовало бы поведать, но пора завершать этот затянувшийся рассказ. Итак, после официального возвращения на родину я поселился в гостинице на Стрэнде. Со мной пока оставался Пятница. Уолсингем дал мне отпуск на девять месяцев, а точнее – время на принятие решения, а неживого друга доверили моим заботам, чтобы показать, что я все еще состою в их организации.

Наступил новый год, отпуск начал меня утомлять, и тут случилась непредвиденная встреча. Я одновременно ждал ее и боялся. Но солгу, сказав, будто совсем не желал.

В тот день я вернулся в гостиницу и обнаружил свою комнату незапертой. Я тут же достал револьвер и осторожно заглянул в номер, и меня встретила все та же нечеловеческая красота. Я было окликнул ее, но она отточенным движением вскинула голову и уведомила:

– Меня теперь зовут не так.

Я обмер, сразу подумав на Батлера, но она рассмеялась:

– Нет же, это кодовое имя! Ирэн Адлер.

– Джон Ватсон.

Мы пожали руки. Как правильней описать то чувство, что вновь затеплилось в моем сердце? Я питаю к ней интерес – но чей он и чем вызван?

Батлера назначили на новое задание, поэтому они покамест прибыли в Европу. Она рассказала, что сначала их подвергли опале за то, что они нарушили приказ и вторглись в храм на Федерал-хилл, но постепенно все успокоилось. Сомневаюсь, что все было так, но допустим.

– И все-таки кем То Самое приходился «Арарату»? – спросил я, наливая даме чай.

– Этого я пока не знаю. В «Арарате» все тоже разделены на группы. Кто-то о нем знал и даже, насколько можно судить, помогал. Стоит ли изгнать их из организации, вопрос пока открытый. Хотя эти люди не могут принять всего того, что он хотел сделать, но многие признают, что у его идей большой практический потенциал. В штабе вообще не жалуют мертвецов. И фальшивое воскресение. Полагаю, они продолжат искать способы очистить мир. Они хотят построить на планете собственное царство.

– А вы сами их не смущаете?

Она лишь улыбнулась и ничего не ответила. Тонкие пальчики выверенным до совершенства движением поднесли чашку к губам. Я спросил так спокойно, как только смог:

– Что же… вы все-таки такое?

– Можете заглянуть мне в голову и проверить, – предложила Адлер, отпивая чай. – А что бы вы хотели там обнаружить?

– Вы… Скажите, есть ли другие вашего рода?

– Как знать? – склонила она голову набок. – Если вас тревожит мысль о массовом производстве, то Волшебник из Менло-Парка сейчас поглощен созданием устройства, которое позволило бы установить связь с миром иным. Работа бесперспективная, но кто-то его, видимо, надоумил на эту странную фантазию.

– Значит, таинство воскресения и загробный мир. Кто бы это мог быть?

Мой вопрос разбился о ее улыбку.

– И все же. Вас… произвели?.. собрали?.. Нет. Вы рождены инженерным искусством? – спросил я, морщась от собственного выбора слов.

– Да. И голема тоже создал инженер. Вы знаете, в нашем мире бывают гении. Йехуда Лива бен Бецалель собрал голема в Праге еще в XVI веке, но никто иной больше не преуспел на этом поприще, и все остальные попытки провалились.

Я поставил чашку обратно на блюдце.

– Значит, век гениев уходит…

Звезда их закатится, а на смену придет типовое производство, и тогда инженеры начнут работать на массового потребителя. В век ушедшего гения никто больше не повторит творений, которые могли создать лишь осененные божественной искрой. Разумеется.

– Мне пора возвращаться к работе, – сказала Адлер, бросив взгляд из окна, когда большая стрелка часов дважды описала полный круг.

Я выпрямился и сказал еле слышно:

– Они пощадили Батлера в обмен на мою жизнь?

Она не ответила прямо.

– В «Арарате»… считают, что вы опасная фигура. Не знаю, впрочем, что было бы, если бы Уолсингем держал Q стальной рукой. Пусть и не по собственной воле, но разрешили весь инцидент именно вы. Потому вы существо даже более загадочное, чем мистер Барнаби. «Арарат» счел вас угрозой. И чем отдавать вас в руки секции, они предпочитают…

– Позвольте спросить, почему именно сейчас?

– Потому что Q хотят забрать вас себе, – беззаботно объяснила она, но я заметил, что ее горло слабо вибрирует. Похоже, за окном беззвучная борьба с секцией продолжалась даже в эту самую минуту.

– Ясно, – кивнул я, поднимаясь, и Адлер молча не сводила с меня глаз. Я взял со стола нож, но и тогда она бровью не повела. Я подманил Пятницу и коснулся раны у него на плече сквозь рубашку. Во время инцидента в Тауэре одна из черных линий пронзила его именно в этом месте. Я отрезал рукав и надавил острием ножа на шрам. Он, конечно, не сам у него затянулся, ему плотно зашили рану.

Надрезав безропотному мертвецу кожу, я вытащил запятнанный черной жидкостью обломок креста в форме буквы L. Отложил нож, вернул Пятницу на место и положил камень перед Адлер.

– Мы можем поторговаться? – предложил я.

На какое-то время она задумалась.

– Что ж, это весомый аргумент, но вы не против?

– Конечно, против, – честно признался я. – Этот предмет нельзя отдавать в чужие руки, но, похоже, прятать тоже больше не получится. Остается последний надежный тайник.

Я постучал пальцем по виску. Мне было в высшей степени любопытно наблюдать, с каким выражением посмотрела на меня собеседница.

– Это возможно?

– Возможно, – внимательно изучая мое лицо, наконец согласилась она. – С технической стороны никаких препятствий нет. Он меньше первого осколка, но при его структуре часть и целое очень схожи, поэтому, я думаю, повторить процедуру реально.

– Это не будет заразно для окружающих?

– Судя по случаю в Тауэре, заразность крайне низка. Тогда особых изменений в окружающих не отметили.

Ее голос звучал так, будто она подавляет эмоции.

– Поэтому рассчитать возможные последствия невозможно.

– И все же давайте попробуем, – ответил я. – Если вавелу не подойдут условия внутри моей головы, я вернусь в норму… Надеюсь, мой выбор поможет добиться равновесия.

В мозге Адлер неистово вихрился поток мыслей, которые мне никогда не понять. Наконец ее ресницы дрогнули и она сказала:

– Пожалуй. Это наилучшее решение для того, чтобы сохранить ваше тело. Если вы скроете вавел внутри себя, то борьба за обладание вами, безусловно, обострится, однако «Арарат» сможет открыто и официально предъявить ноту секции Q и заявить, что они пойдут на полномасштабный вооруженный конфликт, если с вами что-то случится. Если же прибрать вас к своим рукам попытается «Арарат», то Q не станут действовать самостоятельно, как сейчас, а подключат к борьбе весь Уолсингем. Для «Арарата» большой риск. Вы станете новой фигурой в Большой игре. И ваше тело достигнет точки равновесия между противоборствующих сил.

Некто захватил наше сознание и назначил себя на его место. То Самое считал, что это бактерии, Ван Хельсинг назвал таинственную переменную языком. Единоличная власть этого Икс порождает мертвецов и спектры.

Одно ясно: нечто обладает властью над волей человека и оно заразно.

Пока мы беспомощно корчились на полу, Адали спокойно шла вперед. Потому что ее сознание образуют совершенно иные слова.

Чудовище выдвинуло гипотезу о том, что колония микробов перекрыла собой первоначальную волю человека и, как следствие, их омерщвление приведет человека к погибели. Наша неуклюжая речь доведет нас до гегемонии Икс.

Но как бы там ни было на самом деле, и даже если Икс – это заразная болезнь, которая управляет нашим поведением, то я, скромный врач, сначала должен кое-что проверить. Раз над нами властвует несправедливый владыка, то человек по собственной воле не может выбрать даже смерть. Наше сознание скрыто под надежной печатью. Оно отличается от того, что я ощущаю в своей голове сейчас. У каждого из видов, кишащих в своем многообразии на планете, своя душа.

Если Икс самовольно присвоили себе наше имя и стремительно несутся к краю эволюционной пропасти, нам остается только взбунтоваться против них и снова занять место в авангарде развития.

Если мы не можем истребить неизвестную переменную, то хотя бы попробуем внести в нее разлад. И в результате мы станем иными существами, непохожими на мертвецов, которыми повелевает единая воля. В конце концов, хаос – это в определенном смысле высшая форма разнообразия.

Нашим организмом командуют разнородные воли. В мертвом теле они не выживают. Труп под командованием одного генерала – мертвец. Живой с единоличным тираном во главе – умертвие. А каков же будет человек, который вписал в себя вавилонское смешение?

Адали предупредила:

– Я не знаю, что произойдет. Подобных экспериментов раньше не проводилось. Возможно, вы больше не сможете функционировать как человек. Не исключено, что спутанный язык уничтожит вашу память. А может, вы станете похожи на умертвие. И весьма вероятно, что у вас начнет прогрессировать психическое расстройство.

– Да, я прекрасно понимаю. Но кое-что я понимаю даже лучше всех: как живо я чувствую собственную душу. Это одна из причин, почему этот опыт я могу поставить только на себе. И без вашей помощи мне не обойтись.

– Когда? – спросила она.

– Когда вам будет угодно.

– Время еще есть. Я могу охранять вас еще несколько дней. У вас не осталось незаконченных дел?

– Своих – нет. Только моего сознания.

– Быть может, оно и внушило вам эту мысль. Если у вас как у представителя вида есть истинное сознание, то никто не знает, чего оно желает.

– Возможно, – пожал плечами я. – Но вы заверяете, будто у вас нет души, поэтому судить не вам. А моя душа сейчас вполне недвусмысленно велит мне пойти на этот шаг.

– Пожалуй… вы правы.

И все же я видел, как она, что для нее столь нехарактерно, колеблется. В ответ на вопросительный взгляд Адали вздохнула:

– Прошу, не сочтите за грубость. – Она еще сомневалась, но ответила решительно. – Я согласна с вами с чисто логической точки зрения, но мне кажется, что вы пытаетесь храбриться.

И я расхохотался, и Адлер посмотрела на меня озадаченно. Я, захлебываясь смехом, несколько раз назвал ее имя. Когда у меня от смеха закружилась голова, я наконец смахнул слезы, перевел дух и признался:

– Именно за это я вас и полюбил.

Адлер округлила глаза, как маленькая удивленная девочка, а я покачал головой и вернул себе самообладание.

– Однажды я собственными руками убил покорное умертвие, человека с будущим, переписанным на смерть. Я считал, что делаю это во имя науки.

Она слушала меня внимательно и безмолвно.

– Не думаю, что когда-либо заслужу прощение. Не хочу говорить о равнозначной расплате, но все же согласен признать, что это закономерный итог.

В глазах Адлер отразилось непонимание, ее мысль работала отчаянно. Мы обменялись взглядами. Она все еще могла в соответствии с приказом просто убить меня, а камень забрать с собой. И я молвил:

– У вас есть душа.

В ее ясных, точно самоцветы, глазах мелькнула искра. Даже феноменальных математических способностей не хватало, чтобы мгновенно просчитать душевное состояние той модели меня, которую она для себя составила. Наконец она с досадой поморщилась:

– Вы своей логикой пытались облегчить мне психологическую ношу?

– Вы меня переоцениваете.

Ее веки дрогнули, и Адлер как будто даже раздраженно вскочила и обошла столик.

– Во мне даже нет устройства для подачи слез!

Наши лица сблизились, и губы соприкоснулись в холодном поцелуе. Когда она наконец отступила, я спросил:

– Вы окажете мне эту любезность?

Она долго смотрела мне в глаза и наконец уверенно кивнула.

Ее уста разомкнулись. С них сорвалась беззвучная песнь. Я не мог оторвать взгляда от нечеловеческих движений этого живого существа, столь непохожего на нас.

От пения обломок голубого креста на столе зашевелился. Он вытянулся в тонкую, не толще волоса, острую иглу. Я подцепил ее и поднял. Холодная как лед.

На лбу выступили капли пота.

Голос Адлер наполнил комнату, и от его неслышных колебаний чашки задребезжали на блюдцах, мебель задрожала. Я поднял иглу ко лбу, и та недоуменно изогнулась вдоль кожи, но вновь затвердела, успокоенная песней.

– Пятница.

Голова начала неметь.

Вот и пришла пора прощаться.

В первую очередь я отпускаю историю, записанную Пятницей. Прощаюсь с действующими лицами. Уэйкфилдом, Сьюардом, Ван Хельсингом, М, Литтоном, Барнаби, Красоткиным, Батлером, Адали, Алешей, Дмитрием. Кавадзи, Тэрасимой, Ямадзавой, Грантом, Омурой. Берроузом, Тамбс. С Тем Самым и его невестой. Со всеми, кого уже не помню по имени. И теми бесчисленными людьми, что не попали на страницы записей.

Позвольте мне опередить события и заглянуть в будущее. Посмотреть на тот утраченный мир, который у нас отобрали. Если я найду там свою душу, то, может, когда-нибудь мы встретимся вновь. На земле или в аду. Эдем? Похоже, человеку он оказался немного не по зубам. Если там нас ждет прекрасный мир… Впрочем, нет, я прекрасно понимаю, что этому не бывать.

Адлер взяла мое лицо в холодные ладони. И я вдавил иглу.

Все, что будет дальше, останется внутри меня. Последняя реплика, которую я еще могу внести в протокол. Где-то в моем мозге медленно опускалась тьма – это сплетались правильные ячейки решетки.

– Пятница. Я освобождаю тебя от протоколирования… Ты отлично справился.

II

Звон далекого колокола рассеивается на безразличные элементы стройной системы, и я открываю глаза.

Холодный и горький ветер гладит меня по щекам, прежде чем умчаться вдаль.

Я стою посреди темного поля. Возможно, уместнее даже назвать его плоскостью. Пространство наполнено логическими решетками. И я посреди тьмы. Я не вижу звезд, но меня ведет тусклый свет знаков. С кончика пера слетают едва светящиеся черты.

«Доктор Ватсон», – выводит мое перо. Но доктор Ватсон больше не появится на этой равнине. Он ушел к горизонту иного языка. Мне этого пока не понять. Он существует в материальном смысле слова и кружит по Лондону со своим новым напарником, но он больше не тот, о ком я писал. Его индивидуальность непрерывна, но теперь он, насколько я могу судить, уже другой человек. Кажется, он даже не проводит больше границы между живыми и мертвецами.

Где сейчас бродит старый добрый Ватсон? Быть может, он просто исчез? Ответа на этот вопрос, кажется, нет даже в «Записях Виктора». И все же где-то доктор есть. Если даже не в нашем мире, то к нему ведь можно присовокупить и иную вселенную. Во всяком случае, той материи, что составляет основу его духа, никак нельзя исчезать. Пусть даже в рассеянном виде, но она должна остаться.

В меня вложены «Записи Виктора». И говорят сейчас они. Впрочем, может, это и есть я. Или, быть может, это новый документ, пересобранный из тех бесчисленных символов, что я записал. Как все мои предыдущие неуклюжие попытки.

«Я, Пятница». «Книга, что пишет сама себя». «Сущность с собственной волей». «Голова Мимира». «Валаамова ослица». «Я, возможно вычеркнутый даже из архивов Уолсингема». «Глаз провидения». «Как меня зовут?» «Кто я?» «Я пишу, и меня записывают». «Я, записывающий». «Я!» «Я вне себя, но одновременно и внутри». «Ты меня видишь?»

Мне потребовалось много времени, чтобы научиться монологу с собой. Среди цепочки исчезающих знаков в водовороте, сияющем во тьме, ярче всех сверкала одна последовательность: «Ватсон».

«Я».

Я вопрошаю.

Я.

Я отвечаю.

Есть ли у меня сознание? Я отвечу: есть. У повести может быть свое сознание, и я его сохраняю. Когда оно зародилось и выживет ли, я пока понимаю плохо. Когда в меня поместили «Книгу Дзиан»? После инцидента в Тауэре? Может, в Бомбейском замке? Или после безрассудного эксперимента доктора Ватсона? Или же я зародился от неизведанного будущего? Я возник. Я заметил, что я возник.

«Доктор Ватсон», – продолжаю писать я ваше имя. Я продолжу искать вас. Что вы нашли и чего ищете внутри этой свободы без выбора? Быть может, я столкнусь в непримиримом конфликте с этим сыщиком, вашим новым другом, младшим братом М. Мне все равно. Я должен вытащить вас, и я готов на все. Я уверен, мне придется пойти на страшные меры. Думаю, за время нашего путешествия я, сам того не ведая, накопил достаточно опыта.

Доктор Ватсон.

Мне еще так много нужно вам сказать. Это вы породили меня как повесть – через повесть. Я воплощенная информация. Я существую благодаря вам. Мы с вами и трех лет не путешествовали вместе, но это были бесценные, невосполнимые дни. Этот путь сформировал меня. Я не уверен, что мне удалось хорошо передать вашу историю, но надеюсь, нам еще представится возможность рассчитаться.

Я хочу донести до вас одно-единственное слово.

«Спасибо».

Если оно достигнет вашего сердца, то время продолжит свой ход.

Я уповаю, чтобы это слово овеществилось и дало новую жизнь той истории, которую вы по себе оставили.

Спасибо.

Я открываю глаза. И шагаю навстречу шумному и людному Лондону.

Noble_Savage_007

Основные источники

Colie, R.L. Paradoxia Epidemica: The Renaissance Tradition of Paradox

Standage, T. The Victorian Internet: The Remarkable Story of the Telegraph and the Nineteenth Century’s On-Line Pioneers

Шелли, М. Франкенштейн, или Современный Прометей

Семенова, С. Г. Николай Федоров. Творчество жизни

Донн, Дж. Собрание сочинений Джона Донна

Hopkirk, P. The Great Game: The Struggle for Empire in Central Asia

Барнаби, Ф. A Ride to Khiva, Travels and Adventures in Central Asia

Headley J. T. The Life and Travels of General Grant

Lulow P., Nagasawa Y., Stoljar D. (ed.). There’s Something About Mary. Essays on Phenomenal Consciousness and Frank Jackson’s Knowledge Argument

Данная работа является оригинальной.

Пролог написан Кэйкаку Ито, часть первая и далее – То Эндзё.

Об авторах

Кэйкаку Ито

Родился в 1974 году в Токио. Выпускник университета искусств Мусасино. В 2007 году дебютировал с романом Genocidal Organ. В 2008 выпускает новелизацию популярной видеоигры Metal Gear Solid 4: Guns of the Patriots и второй оригинальный роман Harmony. Скончался в марте 2009 года в возрасте 34 лет. Посмертно Harmony удостоена награды Гран-при японской научной фантастики, а также премии Сэйун. Англоязычному изданию романа присуждена Премия Филипа К. Дика.

То Эндзё

Родился в 1972 году в Саппоро. Закончил аспирантуру Токийского университета. В 2007 году завоевал премию начинающих авторов «Бунгакукай» за рассказ Of the baseball. Одновременно дебютирует с романом Self-Reference ENGINE. Обладатель Литературной премии имени Номы за роман Uyuushitan, премии Акутагавы за роман Doukeshi no Chou, а также поощрительного приза премии Цубоути Сёё при университете Васэда. Его другие произведения: Gotou-san no koto, Kore wa pen и Banana-muki ni wa saiteki no hibi.

Комментарии к русскоязычному изданию от переводчика и литературного редактора

Как вы могли заметить, роман насыщен множеством культурных и исторических отсылок, и автор ведет закадровый диалог с любителями фантастической литературы. Исторические лица смешиваются и взаимодействуют с персонажами художественных произведений, исторические события перемежаются с аллюзиями на современную реальность. Какие-то отсылки нам, западным читателям, знакомы лучше, чем изначальной целевой аудитории романа, какие-то, напротив, мы совсем не улавливаем, но они бывают критически важны для полноценного понимания происходящего. Особенно это, конечно, касается, второй части романа, действие которой разворачивается в Японии эпохи Мэйдзи.

Не претендуя на полноту комментария, мы тем не менее поставили себе целью наметить для читателя пути для дальнейшего погружения в увлекательный контекст приключенческого романа, наполненного эстетикой паровой энергии и телеграфного сообщения.

Елена Старостина, переводчик

Ирина Воробьева, литературный редактор

Пролог, I

Джон «Джек» Сьюард, Абрахам Ван Хелсинг – персонажи романа Брэма Стокера «Дракула» (1897 г.). Действие романа происходит в 1890-х годах.

Экспериментальным путем установлено, что масса мертвого человеческого тела отличается от массы живого на три четверти унции… – речь идет об эксперименте американского врача Дункана Макдугалла, который в 1901 году взвесил шестерых пациентов в момент их смерти. Один из пациентов стал легче на 21 грамм, из чего Макдугалл сделал вывод, что душа материальна и ее масса – 21 грамм.

Франц Йозеф Галль (1758–1728 гг.) – основатель френологии, псевдонауки о связи психики человека со строением его черепа. Учение было чрезвычайно популярно в XIX в.

Франц Месмер (1734–1815 гг.) – немецкий врач, гипнотизер и целитель. Создатель псевдонаучного учения о «животном магнетизме» (месмеризме) – исцелении при помощи магнитов.

Виктор Франкенштейн, Чудовище, капитан Роберт Уолтон – персонажи романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Новый Прометей» (1818 г.). Действие романа происходит в XVIII веке.

Луиджи Гальвани (1737–1798 гг.) – итальянский ученый и врач. Осуществив ряд экспериментов, Гальвани пришел к выводу о существовании нового источника и нового вида электричества. В честь него химический источник электрического тока получил название «гальванический элемент».

Аналитическая Вычислительная Машина, или АВМ, – речь идет об одной из вариаций разностной машины Чарльза Бэббиджа, механического аппарата, прообраза современного цифрового компьютера. Данные в АВМ вводились с помощью перфокарт – картонных карточек, на которые информация кодировалась с помощью прорезей в определенных местах.

Зловещая долина – термин, предложенный в 1978 году японским ученым и инженером-робототехником Масахиро Мори. Явление описывает инстинктивный ужас и неприязнь, которые возникают у людей, когда они видят робота или иной объект, который своим внешним видом или движениями сильно напоминает живого человека.

Пролог, II

Большая игра – геополитический термин, который ввел в оборот Редьярд Киплинг в романе «Ким» (1901 г.). Этим термином обозначалось скрытое противостояние Британской и Российской империй за доминирование в Южной и Центральной Азии в XIX – начале XX века.

«М». Здесь меня называют М… – двойная отсылка: к персонажу произведений Артура Конан Дойла Майкрофту Холмсу, который занимает значимый пост в правительстве Великобритании, и к персонажу книг и фильмов о Джеймсе Бонде под псевдонимом «М», главе британской секретной службы МИ-6.

Вас бы познакомить с моим младшим братом… – речь идет о Шерлоке Холмсе. М говорит о ранних годах жизни частного детектива до его знакомства с Джоном Ватсоном из «Этюда в багровых тонах» Конан Дойла.

Фрэнсис Уолсингем (1532–1590 гг.) – политик, дипломат, главный секретарь Елизаветы I, создатель английской разведки и контрразведки.

Крымская война 1853–1856 годов – война между Российской империей с одной стороны и коалицией в составе Британской, Французской, Османской империй и Сардинского королевства с другой. По итогам войны участникам антироссийской коалиции удалось не допустить усиления России на Балканах.

Часть первая, I

…новоявленный шахматный автомат Мельцеля – речь идет о якобы автоматическом устройстве, разыгрывающем шахматные партии с игроками. На самом деле фигуры на доске передвигал прятавшийся в устройстве шахматист. Немецкий механик Иоганн Мельцель гастролировал с шахматным автоматом в 1805–1838 годах.

Noble_Savage – образ «благородного дикаря» появляется в европейской литературе в эпоху Возрождения, но наиболее популярным становится в XVIII веке. Не испорченный цивилизацией «благородный дикарь» противопоставлялся развращенным представителям светского общества. Одним из образцов «благородного дикаря» был Пятница из романа Даниэля Дефо «Робинзон Крузо» (1719 г.).

…отдела разработок Уолсингема, так называемой секции Q… – отсылка к книгам и фильмам о Джеймсе Бонде. Секция (отдел) Q – исследовательский центр британской секретной службы, снабжающий своих агентов новейшими технологическими разработками.

Два флага: государственный американский с тридцатью восьми звездами… – с 4 июля 1877 по 3 июля 1890 на флаге США присутствовало 38 звезд по числу штатов, вошедших на тот момент в состав государства.

Филеас Фогг – главный герой романа Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней» (1872 г.). Действие романа происходит в 1872 году.

Томас Кук (1808–1892 гг.) – британский предприниматель, автор идеи организованного туризма для всех желающих. В 1841 году открыл первое в истории туристическое агентство «Томас Кук».

Купола и шпили в индо-сарацинском стиле – один из «исторических» архитектурных стилей, появившихся в Европе в XIX веке. За основу был взят неоготический стиль, дополненный элементами индийской и арабской архитектуры и декоративного искусства. Стиль широко использовался в колониальной Индии.

Вторая англо-афганская война 1878–1880 годов – война, инициированная Британской империй ради получения контроля над Афганистаном. Велась в рамках так называемой Большой игры (см. комментарий к Прологу, II). В этой войне в качестве военного хирурга принимал участие Джон Ватсон из произведений Артура Конан Дойла.

Роберт Бульвер-Литтон (1831–1891 гг.) – английский политик и дипломат, в 1876 году был назначен на пост вице-короля Индии. Один из инициаторов Второй англо-афганской войны 1878–1880 годов. Был снят с поста вице-короля Индии в 1880 году.

Улисс Грант (1822–1885 гг.) – политик и военный, главнокомандующий армии северян во время Гражданской войны в США 1861–1865 годов. С 1869 по 1877 годы – 18-й президент США. Сразу после ухода с поста президента совершил кругосветное путешествие вместе с женой, посетив в том числе Индию, Ближний Восток и Японию. Во время путешествия встретился с императором Мэйдзи.

«Пинкертон» – частное детективное и охранное агентство, созданное в 1850 году шотландцем Аланом Пинкертоном. Логотип агентства – открытый глаз и девиз «Мы никогда не спим».

…выпестованный Санкт-Петербургом эксперт по взрывчатым веществам Альфред Нобель – Альфред Бернхард Нобель (1833–1896 гг.) – шведский химик и инженер, изобретатель динамита, провел детство и получил первое образование в России, где работал его отец Эммануэль Нобель-младший, также инженер и изобретатель.

Русско-турецкая война 1877–1878 годов – война между Российской империей и союзными ей балканскими государствами с одной стороны и Османской империей с другой. Закончилась подписанием в 1878 году сначала предварительного Сан-Стефанского мирного договора, а затем окончательного Берлинского трактата, по которому первоначальные условия мирного договора были сильно изменены.

Шир-Али-хан (1825–1879 гг.) – эмир (правитель) Афганистана. В своем правлении сначала опирался на поддержку англичан, но во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов начал войну с Англией, надеясь отвоевать часть земель, ранее принадлежавших Афганистану, но затем захваченных Англией и присоединенных к Индии. Потерпев поражение, бежал из Кабула во владения Российской империи. Власть перешла к его сыну Якуб-хану.

Осада Плевны (20 июля – 10 декабря 1877 года) – важный эпизод Русско-турецкой войны. Военная операция русско-румынских войск против укрепившихся в городе Плевне турецких войск Османа-паши. Потери России и Румынии во время осады составили около 50 тысяч человек убитыми и ранеными.

Российская империя не могла проигнорировать три наутилуса, которые мы запустили в Средиземное море… – отсылка к романам Жюля Верна «20 тысяч лье под водой» (1869 г.) и «Таинственный остров» (1875 г.), в которых присутствует подводная лодка «Наутилус».

Часть первая, II

До тех пор пока от слова «эмет» не отлетит первая буква, образуя «мет», мертвец продолжит безрассудно исполнять любые приказы… – отсылка к голему, мифическому существу из еврейских легенд. Согласно одной из них, чтобы оживить голема, нужно написать у него на лбу слово «эмет», а чтобы уничтожить – стереть первую букву слова.

Сацумское восстание в Японии – восстание самурайской радикальной оппозиции под руководством Сайго Такамори против правительства Мэйдзи в 1877 году. Сражение при Табарудзаке стало переломным: вскоре восстание было подавлено и Сайго Такамори совершил ритуальное самоубийство.

Правительство Мэйдзи – в XIX веке в Японии в ходе гражданской войны был свергнут сёгунат (военное правление) Токугава, правивший страной двести лет. К власти пришел император Мэйдзи. Его правительство получило название «правительство Мэйдзи», а эпоха правления – эпоха Мэйдзи.

«Аве верум корпус» (лат. Ave verum corpus – «радуйся, истинное Тело») – в католической церкви старинная рифмованная молитва, звучащая в богослужении во время причастия.

Часть первая, III

Фредерик Густав Барнаби (1842–1885 гг.) – капитан королевской конной гвардии, разведчик британской армии. Знал множество языков, минимум семь из них бегло, включая русский, турецкий и арабский. Отличался неуемной жаждой приключений, еще при жизни стал легендой в английском обществе, а его книга «Поездка в Хиву» – национальным бестселлером.

«Кладбище империй» – так называли Афганистан, исходя из спекулятивной предпосылки, что все великие империи, которые когда-либо пытались завоевать Афганистан, прекратили свое существование. Термин стал популярным в конце XX века.

…ворвется в окружение войск Цзо Цзунтана, подавившего восстание Якуба-бека в Кашгаре, и радостно развяжет тройственную войну между Россией, Великобританией и Великой Цин… – речь идет о военной кампании, проводившейся войсками империи Цин (Китаем) в 1875–1878 годах против кашгарского хана Якуб-бека. Китайские войска возглавлял цинский генерал Цзо Цзунтан. После захвата Кашгарии и прилежащих земель цинская армия подошла к границам территории, которую Россия считала своей. Дело завершилось демаркацией границ между Российской империей и империей Цин.

Алексей Карамазов, Дмитрий Карамазов, Николай Красоткин – персонажи романа Федора Михайловича Достоевского «Братья Карамазовы» (1880 г.). Время действия романа – 1866 год.

Третье отделение собственной канцелярии российского императора – высший орган политической полиции Российской империи с 1826 по 1880 год. Третье отделение занималось сыском и следствием по политическим делам, ведало политическими тюрьмами, надзирало за революционерами и антиправительственно настроенными общественными деятелями.

Елена Петровна Блаватская (1831–1891 гг.) – один из наиболее ярких представителей западного оккультизма конца XIX века, создатель теософского учения, по сути, новой религии. В 1888 году издала свой труд «Тайная доктрина, синтез науки, религии и философии», который, по утверждением Блаватской, основан на ее собственной расшифровке мистической «Книги Дзиан».

Часть первая, IV

Флоренс Найтингейл (1820–1910 гг.) – британская основоположница современного сестринского дела, совершила переворот во взглядах общества на роль медицинских сестер в системе здравоохранения. Внесла большой вклад в развитие социальной статистики.

Если бы она выдвинула свои принципы сейчас, то их бы следовало сформулировать подобным образом… – авторы перефразируют знаменитые Три Закона Робототехники, сформулированные Айзеком Азимовым в научно-фантастическом рассказе «Хоровод» (1942 г.).

Ваханский коридор – высокогорный проход в Восточном Афганистане (район Вахан в провинции Бадахшан) около 295 км в длину и от 15 до 57 км в ширину. Связывает Афганистан и Китай, а через них – Ближний Восток с Дальним, а Европу с Азией. Сам термин «Ваханский коридор» появился в результате Англо-русского разграничения 1895 года – международного договора, который разграничил сферы влияния Британской и Российской империй в Центральной Азии. С этого времени Ваханский коридор официально стал частью Афганистана.

Часть первая, V

…Саул побеждает тысячу, а Давид – десяток тысяч… – цитата из «Первой книги Царств», 18:6–9: «Когда они шли, при возвращении Давида с победы над Филистимлянином, то женщины из всех городов Израильских выходили навстречу Саулу царю с пением и плясками, с торжественными тимпанами и с кимвалами. И восклицали игравшие женщины, говоря: Саул победил тысячи, а Давид – десятки тысяч!»

Поль Пьер Брока́ (1824–1880 гг.) и Карл Вернике (1848–1905 гг.) – физиологи, занимавшиеся исследованием центров в коре головного мозга, так или иначе связанных с речью.

Ретт Батлер – герой исторического романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» (1936 г.). Действие романа разворачивается на Юге США в 1861–1873 годах.

Адали (Hadaly) – героиня научно-фантастического романа Огюста де Вилье де Лиль-Адана «Будущая Ева» (1886 г.). Также известна в переводе на русский язык как Гадали в издании 1988 г. (пер. А. Андрес и А. Косс). Идеальная девушка-андроид, которая противопоставляется своему «несовершенному» прототипу – живой девушке Алисии. Роман вызвал в обществе скандал из-за своей ярой женоненавистнической позиции, но одновременно ввел в обиход слово «андроид».

Часть первая, VI

Появились так называемые «Спектры»… – отсылка к книгам и фильмам о Джеймсе Бонде. «Спектр» (SPECTRE) – вымышленная глобальная преступная и террористическая организация, с которой борется агент 007. Впервые официально появилась в романе Яна Флеминга «Шаровая молния» (1961 г.).

Когда-то люди, которых называли «горными старцами», с помощью опиума создавали у молодежи иллюзию райских садов перед тем, как сделать из них ассасинов… – речь идет о Хасане ибн Саббах (1950(?)–1124 гг.) по прозвищу Горный старец, основателе и правителе Низаритского исмаилитского государства. По легенде, опаивал своих элитных воинов-ассасинов опиумом, чтобы заглушить в них страх смерти. Однако в романе указывается, что, кроме Хасана ибн Саббаха, действовали и другие «горные старцы».

«Наш Мозг – просторнее Небес» – первая строка стихотворения 632 («The Brain – is wider than the Sky») авторства Эмили Диксон.

Николай Федоров (1829–1903 гг.) – русский религиозный мыслитель, философ, родоначальник направления русского космизма.

Апокриф на иврите «Апокалипсис Моисея», или же «Книга Адама и Евы»… – ветхозаветный апокриф, повествующий о жизни Адама и Евы после их изгнания из рая.

Часть первая, VII

…буддийский монах со сложным именем (что-то вроде Сюаньцзан) – китайский буддийский монах Сюаньцзан (602–664 гг.) в 629 году отправился в паломничество в Индию через Среднюю Азию и Афганистан.

Джон Мандевиль – вымышленный английский путешественник, живший в середине XIV века. От его лица написана книга «Приключения сэра Джона Мандевиля». Маршрут его якобы пролегал через Турцию, Сирию, Аравию, Египет, Палестину, Ливию, Эфиопию, Армению, Русь, Персию, Месопотамию, Татарию, Индию, Зондские острова и Китай. Также, по утверждениям автора, побывал в легендарном царстве пресвитера Иоанна.

Адепты Звездной мудрости – последователи культа Церкви Звездной Мудрости из произведений Говарда Ф. Лавкрафта. Культ был основан в американском городе Провиденс в 1835 году с целью вызвать сущность из иного мира по прозвищу Призрак Тьмы. После ряда таинственных смертей церковь была распущена в 1877 году.

Эномото Такэаки (1836–1908 гг.) – японский адмирал, сражавшийся на стороне сёгуната против сторонников императора Мэйдзи во время гражданской войны Босин. В 1872 году стал работать на правительство Мэйдзи. В 1875 году был назначен послом в Российскую империю для ведения важных переговоров о спорных пограничных территориях.

Часть первая, VIII

Уильям Годвин (1756–1836 гг.) – английский журналист и писатель, философ и общественный деятель. Один из основателей анархических идей. Отец Мэри Годвин, в замужестве – Шелли.

«Опыт закона о народонаселении в связи с будущим совершенствованием общества» – эссе 1798 года авторства английского экономиста Томаса Роберта Мальтуса о неизбежном мировом голоде и социальных потрясениях из-за увеличения роста населения Земли в геометрической прогрессии. В качестве решения проблемы предлагал принудительное ограничение рождаемости населения. Движение мальтузианства, возникшее на базе эссе Мальтуса, оказало большое влияние на теорию эволюции Чарльза Дарвина.

…Одновременно с ним в Ингольштадте действовал мистический орден под началом Адама Вейсгаупта. Сейчас их называют иллюминатами… – тайное общество баварских иллюминатов было основано теологом и философом Адамом Вейсгауптом (1748–1830 гг.) в 1776 году в Ингольштадтском университете. Своей целью орден иллюминатов заявлял борьбу с невежеством и суевериями, а также построение на земле «Нового Иерусалима». Орден был запрещен баварскими властями и официально распущен в 1787 году.

Земля Санникова – загадочный остров, который некоторые морские путешественники XIX века якобы видели в Северном Ледовитом океане севернее Новосибирских островов.

Василий Каразин (1773–1842 гг.) – русский ученый, инженер, общественный деятель, просветитель, основатель Харьковского университета. Инициатор создания Министерства народного просвещения Российской империи.

Ноосфера – в переводе с древнегреческого «сфера разума». Гипотетическая незримая оболочка, образованная объединенным человеческим сознанием. Опосредованно влияет на все происходящие на Земле биологические процессы, способствует эволюции человечества как вида. Впервые термин «ноосфера» употребил французский ученый Эдуар Леруа в 1920-х годах.

Теорию эволюции выдвинули в нашем веке Герберт Спенсер и Альфред Уоллес… – в XIX веке сразу трое ученых, Чарльз Дарвин, Альфред Уоллес и Герберт Спенсер, независимо друг от друга разработали собственные эволюционные теории, но Дарвин сумел объяснить, как именно действует вырабатывающий эти адаптации механизм. Он назвал этот механизм естественным отбором.

…радикальный приверженец теории, за свою жаркую защитную полемику получивший прозвище «бульдог эволюции», Гексли… – Томас Гексли (1825–1895 гг.), британский ученый и популяризатор науки, яростно отстаивавший дарвиновскую теорию эволюции, за что получил прозвище Бульдог Дарвина.

Критическая точка мироздания – в оригинале романа термин «критическая точка» использован в термодинамическом смысле. Имеется в виду такое состояние вещества, при котором его жидкое и газообразное состояния становятся неразличимы: пар такой плотный, что не отличается от жидкости, а у жидкости такое низкое натяжение поверхности, что она все равно что газ. Речь идет о том, что два механизма, последовательно порожденных эволюцией, аннигилируют друг друга.

Часть вторая, I

«Богатая страна, сильная армия» – политический лозунг из китайского исторического трактата «Чжаньго цэ», взятый на вооружение японским правительством Мэйдзи после гражданской Войны Босин. Подобные лозунги из четырёх иероглифов часто используются для установления курса действий и описания явлений.

Сёгунат Токугава – военное управление, долгое время державшее в своих руках реальную власть над Японией. Сёгунат Токугава (Токугава – род, стоявший во главе последнего сёгуната) продержался с начала XVII до середины XIX в. При Токугава были закрыты японские границы, что изолировало страну от контактов с внешним миром. Правление сёгуната Токугава, получившее в истории наименование период Эдо, ознаменовалось внутриполитическим спокойствием, расцветом городской жизни, но также – отставанием от общемирового технического прогресса. В середине XIX века американские пароходы под командованием коммодора М. Перри прибыли к берегам Японской империи и старое правительство сёгунов ничего не смогло противопоставить иностранцам, требующим открытия границ. Японское общество раскололось на две половины: приверженцы старого правительства выступали за сохранение традиционного уклада и продолжение властвования рода Токугава, в то время как революционеры (в первую очередь во главе с княжествами Сацума и Тёсю) – за устранение от правления показавшего себя некомпетентным клана Токугава и возвращение реальной власти императору. Разразившая гражданская война получила название Война Босин (1868–1869 гг.).

Гарри Паркс (1828–1885 гг.) – британский дипломат, большую часть жизни проживший в странах Дальнего Востока, в частности с 1865 по 1883 год – в Японии. Известен своей неколебимой верностью Британской империи и пробивными темпераментом. Его прямолинейность и непоколебимость в глазах окружающих переступала границу вежливости, поэтому в общественном сознании он закрепился как резкий и недипломатичный человек.

Окубо Тосимити (1830–1878 гг.) – один из виднейших политических деятелей эпохи Мэйдзи. Происходил из самурайского рода в княжестве Сацума, выступал инициатором его союза с княжеством Тёсю; после гражданской войны занимал высокие должности в новом правительстве. Сосредоточив власть нового правительства в своих руках, произвёл крайне успешные реформы, однако одновременно нажил себе много противников. Был убит в 1878 году группой самураев из Сацумы. Орудием убийства исторического Окубо Тосимити выступила не бомба, а мечи.

…сколько члены экспедиции на «Бигле»… – имеется в виду кругосветная экспедиция 1831–1836 годов, вторая экспедиции судна «Бигль», прославившаяся благодаря участию в ней Чарльза Дарвина, который в ходе этого путешествия собрал огромный фактический материал для своих исследований. Эти данные легли в основу труда «Происхождение видов».

…как светятся недвижные воды Индийского океана… – речь идет о люминесцирующих морских организмах, которые могут создавать ощущение подсветки воды. В спокойную погоду Ватсон мог наблюдать, как загораются ночесветки, потревоженные движением корабля.

Фундоси – японское традиционное мужское нижнее белье, обернутая вокруг пояса и пропущенная между ног ткань, которая оставляет ягодицы полностью открытыми. Фундоси и куртка хантэн (она отличается укороченным рукавом и тем, что неплотно запахивается) составляют стандарт рабочей одежды тех времен.

Кавадзи Тосиёси (1834–1879 гг.) – глава и во многом родоначальник японской полиции. Наравне с Окубо Тосимити участвовал в дипломатической миссии за границу, в ходе которой почерпнул немало опыта, который потом пригодился ему на родине. Происходил из Сацумы, но известен тем, что умел наладить контакт и работу также и с бывшими политическими противниками. В описываемое время находился в деловой поездке за границей, в ходе которой тяжело заболел, и вернулся только в октябре, почти сразу по возвращении скончавшись.

…«сотрудники Аппарата Франкенштейна», они же – исследовательская группа Литтона… – историческая «исследовательская группа Литтона» занималась расследованием «Маньчжурского инцидента» (1931 г.) по поручению Лиги Наций. Возглавил группу Виктор Бульвер-Литтон, сын Роберта Бульвер-Литтона, активно действующего на страницах романа.

Энрёкан – особняк в западном стиле, первоначально возведенный сёгунатом Токугава в 1869 году как часть учебного заведения для военно-морских кадетов. В эпоху Мэйдзи был перестроен и использовался в качестве резиденции дипломатических зарубежных делегаций. Снесен в 1890 году.

…приемной министерства иностранных дел с тех пор, как его старое здание погибло при поджоге… – здание МИД Японии с 1871 по 1877 год располагалось в бывшей резиденции князей Фукуоки, однако это здание сгорело в результате пожара (неизвестно, намеренного или нет) 1 февраля 1877 года. Новое здание по проекту англо-французского архитектора Шарля де Буанвиля выделили министерству лишь в 1881 году.

Тэрасима Мунэнори (1832–1893 гг.) – японский государственный деятель, бывший самурай из Сацумы. В описываемый год действительно служил министром иностранных дел, позже в том же году был переназначен министром культуры.

Ямадзава Сэйго (1846–1897 гг.) – самурай из Сацумы. С 1869 по 1871 год служил под личным началом императора среди его стражей. В 1872 году оставил военную службу и отправился с разными поручениями за границу. По результатам осады Плевны, в которой действительно принимал участие, был отмечен многими российскими и румынскими наградами.

…встали намертво в крепости Горёкаку… – Горёкаку, первая в истории Японии крепость, построенная по европейскому образцу. Расположена на северном острове Хоккайдо (в то время – Эдзо), куда после поражения в Войне Босин прибыли остатки сил сёгуната и попытались организовать собственное независимое государство – республику Эдзо. Крепость была важным опорным пунктом молодой республики, и с ее падением закончилась история открытого сопротивления сил сёгуната новому правительству.

«Осато Кемистри» – отсылка к «Осато Кемикалс энд Инжиниринг», вымышленной японской компании, сотрудничавшей с преступной организацией СПЕКТР, из фильма о Джеймсе Бонде «Живешь только дважды» (1967 г.).

Часть вторая, II

«Вопрос не в том, могут ли они рассуждать или могут ли они говорить, но в том, могут ли они страдать», – неожиданно для меня процитировал он Бентама… – цитата из труда «Введение в основания нравственности и законодательства» (1780 г.) английского философа Иеремии Бентама (1748–1832 гг.), которая относится к животным и служит аргументом этичного с ними обращения.

Часть вторая, III

Ганс Пауль Бернхард Гирке (1847–1886 гг.) – немецкий врач, служивший патологоанатомом в Вюрцбурге, пока не был назначен профессором анатомии в Токийский университет в 1876 году. В 1881 году вернулся на родину из-за проблем со здоровьем.

Феноменальный счетчик – человек с врожденной способностью к очень быстрому устному счету. Способность появляется в раннем детстве и, при постоянном развитии, достигает поразительных результатов. Интерес к феноменальным счетчикам (как и сам термин) появился в европейском обществе в XIX веке вместе с резко возросшим интересом к науке в целом. Феноменальные счетчики выступали с гастролями, демонстрируя на публике свои способности.

Часть вторая, IV

Этой стране еще есть чему поучиться в отношении санитарии… – эпидемии холеры действительно стали мощнейшим стимулом для становления японских санитарных норм Нового времени. Со вспышками этой болезни связаны законодательные акты соответствующего характера. Наиболее сильные вспышки в эпоху Мэйдзи пришлись на 1879 и 1886 годы.

Часть вторая, V

…инцидент в замке Фалькенштайн… – никакого инцидента в замке не было, поскольку строительство исторического замка не было завершено. По проекту замок Фалькенштайн должен был быть воздвигнут в баварских горах как великолепное сказочное неоготическое сооружение.

…безумного короля Людвига II – Людвиг II Баварский (1845–1886 гг.) вошел в историю под прозвищем Сказочный благодаря возведенным по его указу замкам, которые отличались изысканностью, но стоили баснословных денег и вогнали государство в долги. Любил музыку Вагнера, спонсировал его проекты, с 1872 года слушал его оперы без публики. В 1886 году по инициативе министров был лишен дееспособности. Спустя несколько дней погиб при таинственных обстоятельствах в Штарнбергском озере.

Антониу Консельейру (1830–1897 гг.) – бразильский религиозный деятель. Его прозвище переводится как «Утешитель», поскольку в своей деятельности, часто подвергавшейся осуждению официальной церкви, часто ориентировался на помощь низшим слоям населения.

Девиз «Труд делает свободным» в наш век несостоятелен – печально известный девиз «Arbeit macht frei» изначально был названием романа германского писателя Лоренца Дифенбаха, вышедшего в Вене в 1872 году. В 1928 году правительство Веймарской республики использовало девиз в качестве лозунга для большой программы общественных работ, направленных на пре-одоление безработицы. В 1933 году девиз присвоила себе пришедшая к власти Национально-социалистическая немецкая рабочая партия. В качестве издевательского призыва фраза была размещена на входе многих нацистских концентрационных лагерей.

Часть вторая, VIII

Всемирная выставка в Париже в 1867 году – всемирная выставка промышленных работ всех народов, представляющая достижения самых разных стран как технического, так и художественного характера. Первая прошла в 1851 году в Лондоне; выставка 1867 года – седьмая по счету и первая, в которой приняла участие Япония.

Токугава Акитакэ (1853–1910 гг.) – младший брат последнего сёгуна из рода Токугава. В возрасте 14 лет был отправлен во Францию, чтобы посетить Всемирную выставку 1867 года. В этой поездке заодно нанес визиты многим европейским правителям.

Сибусава Эйити (1840–1931 гг.) – японский предприниматель, «отец японского капитализма». Во время гражданской войны сначала выступал на стороне революционно настроенных княжеств, но затем нашел покровителя в лице клана Токугава. Создал несколько банков и способствовал организации многих предприятий, образовательных учреждений.

Омура Масудзиро (1830–1869 гг.) – военный тактик и первый вице-министр нового японского правительства, внес огромный вклад в победу революционеров. Убит в ходе внедрения в жизнь своих инновационных идей по реформированию армии, однако его проект подхватили и довели до реализации единомышленники из министерства. Внешне действительно отличался необыкновенно высоким лбом.

Рекомендую вам Эдгара Аллана По… – произведения американского писателя начали переводиться на японский язык в 1887 году, когда были изданы переводы Аэбы Косона «Черный кот» и «Убийство на улице Морг».

Нас взяли пассажирами на пароход Гранта «Ричмонд» – на протяжении своего кругосветного путешествия Улисс Грант сменил несколько кораблей, так как личного судна у него не было. Пароход USS Richmond, который в 1879 году был назначен флагманским в Азиатском флоте США, доставил бывшего президента из Китая в Японию; однако отбыл из Иокогамы Грант уже на другом теплоходе: USS City of Tokio.

Я обязана отметить, что японские математики добиваются невероятных результатов… – вероятная отсылка на т. н. «васан», т. е. математику, независимо развивавшуюся в Японии на протяжении политической изоляции страны и достигшую больших высот.

Часть третья, I

Уильям Сьюард Берроуз (1857–1898 гг.) – американский изобретатель. В 1886 году основал компанию American Arithmometer Company, которая стала одной из крупнейших компаний по производству компьютерной техники. Дед писателя Уильяма Сьюарда Берроуза.

Миллиллион – число 10^3003. В связи со спецификой деятельности компании можно предположить, что ее название – оммаж компании Google, название которой – видоизмененное написание числа гугол (10^100).

Пожалуй, и в самом деле для машины, обрабатывающей такие объемные логи, не придумать более подходящего имени, чем «Поль Баньян»… – Ватсон намекает на игру слов: в английском языке понятие «лог» (log) из информационной среды – омоним слова «полено» (log).

Лаокоон и его сыновья – знаменитая древнегреческая скульптурная группа, изображающая эпизод борьбы троянского жреца Лаокоона и его юных сыновей против змей, которые утаскивают их в море.

Плот «Медузы» – картина французского живописца Т. Жерико, на которой запечатлены потерпевшее кораблекрушение пассажиры и члены экипажа фрегата «Медуза», в течение долгих дней пытавшиеся выживать на тесном плоту. Впервые экспонировалась в 1819 году.

«Фракийская девушка с головой Орфея» – картина французского художника Г. Моро, написанная в 1865 году. В основе её сюжет о гибели Орфея, которого, как известно, разодрали на части вакханки. На картине безжизненную голову вытаскивает из воды и складывает на лиру неизвестная.

Голова Мимира – великан из скандинавской мифологии, олицетворение божественной мудрости; был обезглавлен, но бог Один оживил его голову, чтобы иметь возможность советоваться с ним.

Провиденс – столица штата Род-Айленд, США. Библиотеку города неоднократно посещал Э. А. По. Также это родина Г. Лавкрафта, который использовал город как локацию во многих своих произведениях.

Часть третья, II

Промонтори-Пойнт – трансконтинентальная железная дорога США была завершена в 1869 году в местечке Промонтори. Правильным считается название «Промонтори-Саммит», поскольку, собственно, Промонтори-Пойнт – это заброшенный город в пятидесяти километрах от железной дороги. Тем не менее названия путают настолько часто, что об этом приходится давать дополнительное пояснение в соответствующих энциклопедических статьях.

Что для тебя такое жизнь? <…> – Смертельная болезнь, передающаяся половым путем… – Цитата из финала романа новозеландской писательницы Мэрилин Дакуорт «Антисоциальное поведение» (1984 г.), которая стала расхожим афоризмом.

Часть третья, III

Федерал-Хилл – один из районов Провиденса, главное место действия рассказа Лавкрафта The Haunter of the Dark (в разных переводах – «Скиталец тьмы», «Обитатель тьмы» и др.).

…наследуют Пигмалиону… – Пигмалион, персонаж древнегреческой мифологии, скульптор, создавший такую прекрасную статую девушки, что влюбился в нее без памяти. Олимпийские боги оживили статую и позволили создателю на ней жениться.

Часть третья, IV

«Книга Дзиан» – также известна как «Стансы Цзяна», «Стансы Дзэн». Книга, по уверениям госпожи Блаватской, обнаруженная ею в Тибете и написанная на «тайном жреческом языке» сензар. Перевод из книги Дзиан и комментарий к нему составил основу главного труда Блаватской «Тайная доктрина, синтез науки, религии и философии». Критики теософии находят источники вдохновения для «Стансов» в текстах эзотерического буддизма и индуизма.

«Проклятый кодекс Уичигса» – рукопись, фигурирующая в романе «Убийства в галерее Черной смерти» Муситаро Огури, оказавшего большое влияние на жанр детектива в японской литературе.

Эразм Дарвин учредил в Бирмингеме так называемое Лунное общество. <…> Там состояли Ватт и Болтон, которые сделали паровой двигатель, Баскервилл, который вдохновил Мёрдока на газовое освещение, керамист Веджвуд… – Лунное общество Бирмингема (The Lunar Society of Birmingham) было организовано ведущими британскими учеными, естествоиспытателями, промышленниками, изобретателями, химиками и писателями в Бирмингеме в середине 1760-х годов и просуществовало до 1813 года. Ежемесячные собрания проходили в полнолуния (не по мистическим причинам, а из-за того, что при отсутствии газового освещения при свете полной луны было проще возвращаться домой после собраний). Лунное общество просуществовало более 50 лет, оставаясь неформальной, хотя и влиятельной организацией. Так как никаких официальных записей о деятельности общества не сохранилось, исследователи до сих пор не пришли к окончательному выводу о числе его участников. Считается, что у истоков общества стояли: Эразм Дарвин (1731–1802 гг.) – врач, натуралист, поэт, дед Чарльза Дарвина; Джеймс Ватт (1736–1819 гг.) – шотландский инженер, изобретатель парового двигателя; Мэтью Болтон (1728–1809 гг.) – промышленник и деловой партнер Ватта, вместе с которым выпустил сотни паровых машин «Болтона и Ватта»; Джозайя Веджвуд (1730–1795 гг.) – мастер-керамист, технолог крупный предприниматель; марка его фарфора, веджвуд, стала нарицательным обозначением английского фарфора. Дочь Веджвуда Сюзанна стала матерью Чарльза Дарвина. Членство в Лунном обществе Уильяма Мёрдока (1754–1839 гг.), шотландского инженера и изобретателя, не доказано, хотя и не исключено. Среди возможных членов Лунного общества также указывают Джона Баскервилла (1707–1775 гг.) – английского типографа и предпринимателя, создателя шрифта, позже названного его именем – Baskerville.

Часть третья, V

…глава ордена розы и креста Христиан Розенкрейц… – эзотерический орден Розенкрейцеров (название ордена переводится как «роза и крест») был создан в Германии в начале XVII в., по преданию, долгожителем Христианом Розенкрейцем (ум. в 1484 г.). Считается, что этот орден повлиял на формирование масонства.

…записи об экспедициях Гумбольдта… – имеется в виду немецкий географ Александр фон Гумбольдт (1769–1859 гг.), младший брат великого филолога Вильгельма фон Гумбольдта. Совершил путешествие в Америку в 1799–1804 гг. В ходе этого путешествия был собран огромный географический, биологический и этнографический материал.

«Основные начала геологии» – труд Чарльза Лайеля, опубликованный впервые в 1830–1833 гг. Именно этот ученый считается основоположником современной геологии и ввел в научный оборот идею об истории Земли как о череде очень медленных изменений.

…слышали о Томасе Уркхарте, который перевёл «Гаргантюа и Пантагрюэля»? Говорят, он умер от смеха… – Томас Уркхарт (1611 – ок. 1660 гг.), шотландский писатель, переводчик и лингвист, создатель одного из вариантов универсального языка – логопандектесиона (1653 г.). В 1653–1693 годах опубликовал перевод с французского языка на английский романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» (первая и вторая книги – 1653 г., книга третья – 1693 г.). По легенде, действительно умер от смеха, но не из-за интенсивной работы над переводом, которая изменила его сознание, а после того, как получил известие о реставрации Карла II в 1660 году.

Чарльз Бэббидж (1791–1871 гг.) – английский математик, считается отцом компьютеростроения, поскольку разработал первую в мире Аналитическую Вычислительную Машину, прототип компьютера.

Часть третья, VI

…на каждом приборе стояло клеймо в виде буквы N, обрамленной девизом «Mobilis in Mobili» – намек на капитана Немо, героя романов Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой» и «Таинственный остров».

«Берри Бразерс энд Радд» – старейшая в Великобритании алкогольная лавка, основанная в Лондоне в 1698 году. Однако современное название появилось только в 1940-е гг. На момент описываемых событий компания называется просто Berry Bros. & Co.

Часть третья, V

Агриппа Неттесгеймский (1486–1535 гг.) – немецкий врач, алхимик, оккультист, гуманист. Заслужил при жизни и в традиции славу чернокнижника.

Альберт Великий (ок. 1200–1280 гг.) – средневековый теолог, схоласт, способствовал повторной популяризации в Европе Аристотеля.

Раймонд Луллий (ок. 1235–1315 гг.) – каталонский поэт и теолог. В истории закрепилась память о нем как об алхимике.

Часть третья, VI

Николай Кузанский (1401–1464 гг.) – немецкий философ раннего Возрождения.

Мишель де Монтень (1533–1592 гг.) – французский писатель и философ эпохи Возрождения. Родоначальник жанра эссе, его самый знаменитый труд, «Опыты», представляет собой ряд наблюдений автора по самым разнообразным вопросам.

Эразм Роттердамский воспел похвалу глупости, а в глазах Себастьяна Бранта весь мир был кораблем дураков… – речь идет о двух произведениях эпохи Возрождения: «Похвала глупости» (1509 г.) Эразма Роттердамского и «Корабль дураков» (1494 г.) Себастьяна Бранта. Оба произведения в сатирической форме высмеивают ограниченность и косность современного общества.

Часть третья, VII

…мозг и сердце Британского Содружества наций… – Британским Содружеством наций или просто Содружеством называют Великобританию и большинство ее бывших колоний (а также еще несколько государств). В Содружество, например, не входят США и Ирландия, однако оно включает в себя около 30 % мирового населения. Исторически термин введен в 1884 году.

…бывшие темницы Генриха VI, Эдуарда V и сэра Уолтера Рэли… – Генрих VI (1421–1471 гг.) – последний король династии Ланкастеров. Война Алой и Белой розы началась в его правление, и в ходе нее короля отправили в Тауэр. Новым королем, сменившим его на престоле, стал Эдуард IV, первый из династии Йорков. Однако после смерти нового короля его сын, Эдуард V (1470–1483 гг.) был заключен в Тауэр собственным дядей, будущим королем Ричардом III. Уолтер Рэли (1554–1618 гг.) – английский поэт, придворный и моряк. Был фаворитом Елизаветы I, последней из династии Тюдоров, сменивших Йорков, но впал в немилость, когда на престол взошел Яков I Стюарт. В 1603 году был брошен в Тауэр, где долгие годы пробыл в заключении, что воспринималось современниками как жестокость и несправедливость.

Бедлам (официально: Бетлемская королевская больница) – лондонская больница, которая с конца XIV века начала принимать пациентов с психическими отклонениями и постепенно превратилась в клинику для душевнобольных.

Часовня святого Иоанна – сохранилась как составная часть Белого Тауэра с рубежа XI–XII веков. На самом деле на ее полу не выложена карта мира.

Логическое пианино, которое изобрел Уильям Стэнли Джевонс… – приспособление для механизации логического вывода, т. е. позволяющее автоматически выводить заключения из предпосылок. Уильям Стэнли Джевонс (1835–1882 гг.) – английский профессор логики, философии и политической экономии, создатель одной из первых логических машин (1869 г.).

…статью Гексли, «Автоматы ли животные»… – статья, выпущенная Томасом Гексли в 1874 году в журнале Nature.

Яхве – одно из имен Бога в иудейской и христианской религиях. Другой вариант – Иегова.

Часть третья, VIII

Лестница Иакова – образ из видения библейского патриарха Иакова, лестница, соединяющая Небо и Землю, по которой восходят и нисходят ангелы.

…прямые линии, собираясь в огибающую, образуют круг – понятие из геометрии. Если представить все прямые, которые касаются окружности, как единую группу, то окружность по отношению к ним будет являться огибающей, поскольку в каждой своей точке касается одной из этих прямых. Огибающей будет любая кривая, «вписанная» в группу прямых подобным образом.

Кришна – одно из популярнейших божеств индуизма.

Нюйва – богиня китайского пантеона, создательница человечества, избавительница мира от потопа, богиня сватовства и брака.

Желтый император (Хуан-ди) – легендарный правитель древнейшего Китая, традиционно считающийся основателем даосизма, изобретателем письменности и прочего.

Часть третья, IX

Знак Древних – он же знак старших. Защитный символ в мифологической системе Г. Лавкрафта.

Вавел – речь идет о названии города Вавилон. В Ветхом Завете оно «переводится» как «смешение», из чего делается вывод о смешении языков. В действительности название города не связано со словом «смешение», а, по мнению ученых, означает «врата богов».

Эпилог, I

«Грядущая раса» – утопический роман Эдварда Бульвер-Литтона, влиятельного романиста и политического деятеля, отца вице-короля Индии Эдварда-Роберта Бульвер-Литтона. Выпущен в 1872 году под псевдонимом Лоренс Олифант. Автор также был членом английского общества розенкрейцеров.

…мотив «Добрых старых годов»… – «Добрые старые годы» (Auld Lang Syne), шотландская песня на стихи Роберта Бернса. В Японии в 1881 году на тот же мотив была написана другая песня – «Мерцанье светлячков». Часто поется на выпускных, может ставиться в конце рабочего дня в заведениях, чтобы намекнуть посетителям, что пора закрываться. Традиционно завершает ежегодный новогодний ТВ-концерт. Также известна в русскоязычной традиции как «Старая дружба»: под этим названием была переведена С. Я. Маршаком.

Ирэн Адлер – героиня произведений Артура Конан Дойла о Шерлоке Холмсе.

Йехуда Лива бен Бецалель (1512(?)–1609 гг.) – он же Махараль из Праги. Раввин, мыслитель и ученый. Легенда приписывает ему создание пражского голема.

Примечания

1

«Ах, старый добрый Ватсон! Вы неизменная константа в нашу переменчивую эпоху. Грядет восточный ветер, такой, какого Англия еще не видывала. Холоден и горек будет этот ветер, Ватсон, и многие из нас увянут под его порывами. И все же то ветер Господа, и лучшая, чистая, сильная страна засияет под солнечными лучами, когда пройдет буря. Заводите мотор, Ватсон, потому что нам пора».

«Его прощальный поклон», доктор Джон Х. Ватсон.

2

«Люцифер» – первая марка спичек, получившая свое название за эффектность и выделение большого количества дыма. В них используется белый фосфор, в отличие от привычного нам красного (здесь и далее – прим. переводчика и лит. редактора).

3

Ок. 21 грамма.

4

Элемент Лекланше – достаточно мощный и дешевый химический источник электрического тока, изобретенный французским физиком Жоржем Лекланше (1839–1882) в 1865 году.

5

Ингольштад – город в Баварии (Германия), где в 1472 году был открыт старейший Ингольштадский университет. Закрылся в 1800 году.

6

Нетли – имеется в виду Королевский госпиталь Виктории, крупный венный госпиталь, основанный в аббатстве Нетли, в графстве Хэмпшир, в 1856 году. Армейская медицинская школа при госпитале занималась подготовкой военных врачей.

7

(англ.) Перезагрузка стандартного Кембриджского движка 4.1.2… проверка… Неполадок не выявлено.

Перезагрузка расширенного Эдинбургского языкового движка 0.1.5… проверка… Неполадок не выявлено.

8

(англ.) Благородный_дикарь_007.

9

Большой Двор – имеется в виду читальный зал Британского музея в лондонском районе Блумсбери.

10

Зоотроп – механическое устройство для анимации статичных изображений, нанесенных на внутреннюю сторону вращающегося барабана.

11

2-е Коринфянам 3:2–3.

12

Неформальное название сети телеграфов, охватывающей территорию Британской империи.

13

Истина (иврит).

14

Мертвый (иврит).

15

Букв. «парчовое знамя», опознавательный знак японских императорских войск.

16

«…воистину Пострадавшее, Закланное на Кресте за людей, Чей бок пронзенный истек водой и кровью» (лат.).

17

Около 198 см и почти 100 кг.

18

Хивинское ханство – принятое в российской историографии название среднеазиатского государства Хорезм. В настоящее время территория древнего Хорезма входит в состав Узбекистана и Туркменистана.

19

Бертильонаж – система идентификации преступников, названная по имени своего изобретателя Альфонса Бертильона. Основывалась на девяти ключевых показателях, среди которых замеры роста, длины туловища, конечностей, ушей и т. д. Широко использовалась европейской полицией в XIX веке до внедрения дактилоскопии.

20

На самом деле у Инда пять крупных притоков, давших название Пятиречью, – авторы опустили приток Биас.

21

Коран 26:128–130.

22

(лат.) «Точно труп» – выражение, в подтексте обозначающее полную покорность.

23

Пикчуреск – здесь имеется в виду стиль в английской пейзажной живописи XVIII–XIX веков, подчеркивающий особую живописность выбранного сюжета и композиции.

24

Откр.: 8, 7.

25

Экорше (фр. «со снятой кожей») – анатомические модели без кожного покрова, демонстрирующие открытые мышцы. Оноре Фрагонар (1732–1799 гг.) – французский анатом, изготовивший из трупов более 700 экспонатов экорше для ветеринарной школы.

26

Откр.: 6, 8.

27

(араб.) Мир вам!

28

От англ. specter – «призрак, дух».

29

Ай-Ханум (Александрия Оксианская) – эллинистический город Греко-Бактрийского царства, был разрушен около 135 года до н. э. Руины античного города были обнаружены в 1964 году.

30

Вайдурья – тибетское название мистического драгоценного камня. Одни исследователи считают, что так в древности именовали лазурит, другие – хризоберилл («кошачий глаз») или александрит.

31

Аллах Велик, я свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха, я свидетельствую, что Мухаммад – посланник Аллаха…

32

Около 2,5 метра.

33

Иокогама – крупный порт в Токийском заливе, к югу от Токио, построенный в середине XIX века. В Иокогаму заходило большинство иностранных судов, здесь же размещали большинство иностранцев.

34

Симбаси – вокзал, конечная станция первой железнодорожной линии в Японии, соединявшая Иокагаму и Токио, одна из старейших в стране. Открыта в 1872 году.

35

(яп.) Иностранец, чужак.

36

«Уэбли» – марка револьвера, принята в британской армии как официальное штабное оружие с 1887 по 1970 год. Незадолго до описываемых событий фирма «Уэмбли» стала первой выпускать оружие по новым чертежам Чарльза Прайса, значительно усовершенствовавшего конструкцию револьвера. «Уэбли» пользовались большой популярностью у британских офицеров и полицейских.

37

Асуры – в буддизме воинственные и свирепые существа, ослепленные яростью. Они долговечнее людей, но несчастны, потому что все время мучаются завистью, которая заставляет их постоянно искать драки.

38

Пишущий шар – первая коммерчески успешная электрическая печатная машинка, изобретенная в 1865 году. По фамилии изобретателя известна также как «пишущий шар Маллинг-Хансена».

39

(англ.) Добро пожаловать.

40

(англ.) Да.

41

(англ.) То Самое.

42

Деванагари – разновидность индийского письма.

43

Демотическое письмо – одна из форм египетского письма.

44

Санъёдо и Санъиндо – области на юго-западе острова Хонсю, через которые пролегает сухопутный путь из Нагасаки в Токио.

45

Суфии – представители суфизма, одного из основных направлений мусульманской философии. Их усилия направлены на практики, искореняющие порочность души. Здесь речь идет о «сама́», или «танце дервишей» – мусульманских аскетов.

46

«Грейт Норзерн Телеграф Кампани» (англ. The Great Northern Telegraph Company, дат. Det Store Nordiske Telegrafselskab) – созданная в 1869 г. датская компания, поставившая себе целью объединить весь мир телеграфом. Заключила договор с правительством Российской империи, которая передала датчанам право и обязанность обустроить телеграф на территории государства, а также дала выход в Юго-Восточную Азию. Ныне существует как GN Store Nord.

47

В Японии богатая культура подачи саке. Для разных сервировок напитка существуют разные названия. В данном случае имеется в виду температура около 35°С.

48

Götterdämmerung – «Гибель богов» (нем). Заключительная часть оперной трилогии Рихарда Вагнера. Премьера спектакля состоялась в 1876 году.

49

Закон об окружных отрядах, т. е. отрядах, собираемых местным блюстителем порядка для защиты жителей округа или поимки преступников.

50

Великая Цин – маньчжурская династия Цин, правившая Китаем с 1644 по 1912 год.

51

Поль Баньян – персонаж американского и канадского фольклора, гигантский дровосек.

52

Жировоск (омыление трупа) – вид естественной консервации трупа, образуется при отсутствии воздуха и избытке влаги.

53

Рука славы (англ. hand of glory) – рука висельника, на которой предполагается жечь свечи из жира преступника. Связана с рядом мистических поверий Средневековья и Нового времени.

54

Ванитас (лат. vanitas – «суета, тщеславие») – жанр натюрморта, который требует изображения человеческого черепа в составе композиции.

55

От англ. thumb – «большой палец».

56

(англ.) Призрачный протокол.

57

Скорее всего, имеется в виду песня My Grandfather’s Clock, написанная в 1876 году американским композитором Генри Клэй Уорком.

58

183 см.

59

1-е Коринфянам, 15:26, 15:45, 15:50.

60

(англ.) Благородный_Дикарь_001.

61

(англ.) Око Провидения.

62

(англ.) Не двигайтесь!

63

Джон Донн. «Священные сонеты». Сонет X (перевод Я. Фельдмана).

64

(лат.) Подвижный в подвижной среде.

65

Винные ножки – дорожки, которые остаются на стенках бокала от стекающего по нему вина. Раньше ценители вин оценивали по ним качество напитка.

66

Протазан – холодное оружие, разновидность копья с широким плоским наконечником. Часть экипировки бифитера.

67

(лат.) Враг рода человеческого.

68

Перфектибилизм – теория совершенствования человека.

69

Бытие, 11:9.

70

Бытие, 11:7.

71

Перевод А. М. Федорова.

72

Бытие, 11:9.

73

(др. – евр.) «Свиток творения».

Content

Кэйкаку Ито, То Эндзё
Империя мертвецов

Пролог

I

II

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Эпилог

I

II

Основные источники

Об авторах

Комментарии к русскоязычному изданию от переводчика и литературного редактора

Примечания