Ирина Паперно

«Осада человека». Записки Ольги Фрейденберг как мифополитическая теория сталинизма

1. ВВЕДЕНИЕ

«МЕЖДУ НАУЧНОЙ ТЕОРИЕЙ И НЕПОСРЕДСТВЕННЫМ ВОСПРИЯТИЕМ ЖИЗНИ»

С самых ранних дней детства, как только во мне проснулось сознание <…> у меня было чувство <…> что все то, что находится во мне и вне меня, не исчерпывается собой, а имеет значение (I–II, 1)[1].

Ольга Михайловна Фрейденберг (1890–1955) написала эти слова на первой странице своих записок, когда работа уже подходила к концу. Она пояснила, что при других обстоятельствах могла бы стать религиозной, но, родившись в секулярной еврейской семье, выбрала другой путь – литературу. В отличие от двоюродного брата, Бориса Пастернака, Фрейденберг не обладала талантом писателя. Она стала филологом. Когда Фрейденберг размышляла о своей с детства усвоенной логомании («чувство, что все <…> имеет значение»), к концу подходила и ее карьера профессора классической филологии в Ленинградском университете.

Презумпция смысла была свойственна гуманитарной мысли на рубеже двадцатого века. Достаточно вспомнить о герменевтике Вильгельма Дильтея. «Жизнь» или «переживание жизни» (die Erlebnisse) получают «выражение» и «объективируются» в формах культуры и искусства, и именно человек искусства в своей способности дать выражение жизненному опыту является подлинно живущим. Но что же делать человеку, которому отказано в художественном таланте? Такому человеку остается путь «дешифровки» выражений опыта. В этом качестве историк или филолог становится художником второй руки, способным к повторному переживанию (das Nachleben) жизни. Так описала герменевтический метод Ханна Арендт в эссе «Дильтей как философ и историк» (1945)[2]. В 1945 году, находясь в эмиграции в Нью-Йорке, Арендт смотрела на эти гуманистические представления с позиции человека эпохи Гитлера и Сталина. В это время она начинала работать над анализом тоталитаризма.

Арендт пишет о понятии жизни, исполненной смысла и доступной пониманию благодаря усилиям искусства или истории, с горькой иронией. Слова Фрейденберг, написанные в 1947 году, лишены иронии. Едва пережив блокадy, она сомневалась, что ей удастся пережить и идеологические чистки, начавшиеся тогда в Ленинградском университете. Для Фрейденберг вера в осмысленность жизни и в свою способность интерпретировать были не только научным методом, но и стратегией выживания.

В наше время Фрейденберг, которой мало удалось напечатать при жизни, привлекает все больше внимания как оригинальный и еще не вполне оцененный теоретик культуры, разработавший самобытную концепцию мифа и особую методологию[3]. Как классический филолог она нашла и сторонников, и противников[4]. В последние годы немало писали о парадоксах посмертной репутации Фрейденберг – о запоздалом признании, при котором ее идеи оказались предвестиями открытий других; о том, как трудно критиковать концепции автора такой трагической судьбы; о столкновении поклонников и хулителей[5].

Помимо научного наследия, к настоящему времени представленного в печати (главным образом благодаря усилиям Н. В. Брагинской), Фрейденберг оставила огромный корпус «человеческих документов», по сей день почти не опубликованный. Через много лет после ее смерти в архиве Фрейденберг обнаружили 34 рукописные тетради автобиографической хроники под общим названием «Пробег жизни»[6]. В процессе писания она называла этот документ – отчасти воспоминания, отчасти дневниковые записи – записками.

Фрейденберг начала свои записки зимой 1939/40 года, описав детство, отрочество и юность, или «автобиографию», с 1890 до 1917 года. Она начала новую тетрадь в мае 1942 года, чтобы описать блокаду Ленинграда, сначала ретроспективно, потом в форме дневника, прервала свою хронику в апреле 1944 года (после смерти матери) и возобновила в июне 1945-го, чтобы рассказать об окончании войны. Ей кажется, что и она не пережила войну, и она пишет с позиции мертвеца, насильно возвращенного к жизни, пишет, «чтоб только донести до чернил и бумаги рассказ о сталинских днях» (XXI: 6, 11). Вскоре она понимает, что не в силах писать, и возобновляет записки через два года. Между 1947 и 1950 годом она регулярно вела записи, документируя репрессии в Ленинградском университете для будущего историка (как и в блокаду, писала по ходу событий или по их свежим следам). В 1948–1949 годах, чтобы «заполнить лакуну», она написала воспоминания о своей жизни от поступления в университет в 1917/18 академическом году до начала войны в 1941-м. Одновременно она продолжала описывать события дня, так что хроника настоящего и воспоминания о прошлом писались параллельно. В декабре 1950 года Фрейденберг после нескольких попыток поставила точку под своей хроникой. В это время она покинула университет. Написанные в течение десятилетия, в сложной временнóй перспективе, записки охватывают почти всю жизнь Фрейденберг и большую часть истории двадцатого века.

Есть все основания считать, что главной частью и центральным ориентиром записок является хроника ленинградской блокады – девять тетрадей под названием «Осада человека». Когда Фрейденберг завершила свои записки, история всей ее жизни была ориентирована по оси «после блокады» и «до блокады».

Образ блокады приобрел для Фрейденберг символический смысл: это было воплощение «советского строя». Блокадный день, многократно описанный в дневниковых записях, виделся ей как «простой обыденный советский день» (XXVIII: 18, 78), а блокада, или «осада», стала своего рода полевым опытом жизни в сталинском государстве.

Записки исполнены внимания к «методу» (Фрейденберг часто употребляет это слово).

Так, Фрейденберг вполне сознательно применяла ходы той методологии, которую она разработала в своей научной деятельности, «генетическую семантику»[7]. Она описывала свою жизнь через метафоры, символы и мифологические сюжеты и нередко видела свое настоящее как возвращение прошлого, а прошлое как прообраз настоящего. Метафора была для нее способом мышления: «я думала метафорами. Каждая мысль бессознательно опрокидывалась для меня образом» (XXVI: 80, 76).

Установка на научный метод в описании собственной жизни была вполне сознательной. Во время блокады (думая ночью «о себе и о науке») она сформулировала свое жизнеотношение: «я никогда не могла ставить перегородок между научной теорией и непосредственным восприятием жизни; одно выражало другое» (XVI: 122, 17).

При общем единстве герменевтического подхода и генетического метода в разных частях своих записок Фрейденберг прибегала к разным жанровым рамкам и стратегиям интерпретации.

«Автобиография» в двух тетрадях (№ I–II), сшитых в одну, представленная как «вступление» или «увертюра» к жизни, когда начнется «настоящая любовь» (I–II, 179), была написана для ее тогдашнего возлюбленного – Б. Выдержанная в лирическом тоне, напоминающем о ранней прозе Пастернака, эта часть записок исполнена пафоса любви как «особого мироощущения», наделяющего жизнь («каждый пустяк») глубокой символикой (XI: 91, 201).

Блокадная часть (тетради № XII-bis–XX) – это дневник (порой «ретроспективный дневник»)[8], подобный полевому дневнику этнографа, написанный с позиции антрополога – участника-наблюдателя, занятого описанием особого блокадного быта и осмыслением жизни в осажденном Гитлером городе в мифополитическом ключе: «Жизнь в преисподней, куда загнал человека кровавый спрут» (XIX: 163, 71). (Под кровавым спрутом она имеет в виду Сталина.) Это хроника ежедневной жизни в ситуации катастрофического голода и полной несвободы, когда «глотать и испражняться [человек] должен был по принуждению» (XIII: 37, 15), и каждая деталь бытовой жизни, каждая функция тела (добывание, приготовление и поглощение пищи, пищеварение и выделение) оказалась значимой.

Записки о блокаде (как и исполненные любви записки о начале жизни) насквозь пронизаны смыслом, причем это документ не только тотального семиозиса («все <…> имеет значение»), но и тотальной политизации. Это герменевтика, рожденная из опыта «осады человека», когда власть проникала в каждую клетку жизни – в теле, доме, городе.

Как покажет будущее, блокадный опыт оказался непреодолимым – и по силе травматического воздействия на человека, и по влиянию на метод интерпретации, в котором отныне будет преобладать политическое.

Записки послевоенного времени (тетради № XXI–XXXIV), как и блокадные записки, в основном написаны в форме дневника или ретроспективного дневника. Послевоенные записки также включают этнографические описания быта, выполненные в политическом ключе («быт был выдержан по-сталински» (XXVIII: 8, 49)). Как полагает Фрейденберг, «[г]осударство, с воцареньем Сталина, выработало целую систему, в которой барахтался человек» (XXIII: 34, 20). Эта «продуманная система голода и унижения», «нарочитая система „трудностей“» представлялась ей как «террор бытовой» (XXVIII: 19, 84).

Вместе с тем после войны началась «небывалая даже у Сталина реакция»; «удушье началось такое, что никто не мог дышать – не одни люди науки и искусства, но любой человек» (XXV: 63, 9–10). Фрейденберг описывает и документирует (с приложением протоколов собраний и резолюций) пережитые ею идеологические чистки и репрессии в Ленинградском университете.

Начиная с блокады и во все послевоенные годы Фрейденберг кажется, что голод, разруха и бытовые трудности, как и идеологический контроль, были результатом «продуманной», «нарочитой», то есть преднамеренной, системы государственного подавления человеческой личности.

Мысль о будущем историке и размышления о природе «сталинской системы» пронизывают и воспоминания о жизни в 1917–1941 годах (тетради № III–XII), писавшиеся одновременно с хроникой 1948/49 года. В отличие от первой «автобиографии», с ее ориентацией на будущее, и от хроники с открытым концом, которую она вела в годы блокады и после войны, это история жизни (она называет эту часть записок своей «научной биографи[ей]» (XXXII: I, 27)), которая создавалась в остром сознании того, что последовало за событиями этих лет, и притом соотнесенная с большой историей.

Послевоенные записки заключают в себе последовательно (хотя и не всегда эксплицитно) разрабатываемую теорию государства, которая восходит непосредственно к опыту блокады и к блокадным запискам. Как Фрейденберг решила уже после войны, «Гитлер и Сталин, два тирана, создали новую форму правления, о которой Аристотель не мог знать» (XXVIII: 7, 47), и она описывает и анализирует эту систему для историка и читателя будущего. Записки Фрейденберг – это хроника, стоящая на твердых теоретических основаниях.

Трудно сказать, входила ли разработка политической теории в намерения Фрейденберг, но даже если она не осознавала свою задачу таким образом, описывая, «как мы жили» (XVIII: 154, 79), она не только видит повседневность в политических терминах, но и применяет к жизненным ситуациям аналитические категории и концептуальные метафоры политической философии и мифологии.

Для Фрейденберг, филолога-классика, «политика» – это производное от греческого полиса. Организующей метафорой ее политической теории является концепт corpus politicum (body politic), введенный Платоном и Аристотелем и развитый Гоббсом. Фрейденберг активно пользуется образом единого тела государства-Левиафана и идеей войны всех против всех, приходя при этом к другим выводам, нежели Гоббс. Более того, проводя параллель между телом человека и телом общества, она анализирует воздействие государственной власти на тело человека. В современных терминах мы называем такой подход биополитическим.

В подходе и концептуальном аппарате Фрейденберг можно усмотреть много общего с западной политической философией ее времени: с понятиями и идеями Ханны Арендт, Вальтера Беньямина, Карла Шмитта, Лео Штрауса, Карла Лёвита и других авторов, занятых анализом политической ситуации в Германии, о которых, работая в «полной культурной изоляции» (XXVII: 83, 9), она едва ли могла знать. Тем более значительны эти странные сближения.

Диаметрально отличаясь в оценке происходящего (Шмитт принял нацизм), эти авторы подходили к современной политике в антропологическом ключе – как к положению человека в социальном мире. Многие из них уделяли большое внимание роли мифологического мышления, пользуясь (в разных целях) образом государства-Левиафана[9].

Особенно бросаются в глаза параллели между Фрейденберг и Ханной Арендт. Подобно Фрейденберг, Арендт настаивала, что государство Гитлера и Сталина («тоталитаризм») было «новой формой правления», которая «существенно отличается от всех иных форм политического подавления»[10]. Как и Фрейденберг, она была классиком по образованию, и для нее слово «политика» также непосредственно связывалось с греческими полисом и идеей corpus politicum, а в Гоббсе она видела теоретика тоталитарного государства avant la lettre. Во многих отношениях Арендт и Фрейденберг пришли и к сходным выводам.

Между Фрейденберг и ее современниками на Западе имеются и существенные различия. Фрейденберг выстраивала свою политическую теорию изнутри тоталитарного государства и в некоторых отношениях (главным образом, в своем видении истории) думала по-другому. Более того, работая в единственно возможной в этих условиях форме – частной, тайной хроники, – она создала политическую теорию, неотделимую от наблюдений над своей повседневной жизнью, теорию-дневник, в которой организация быта предстает как модель работы государственной системы.

Записки Фрейденберг кажутся явлением редким, если не уникальным, среди известных нам документов ленинградской блокады и сталинских репрессий. Однако зачатки такого подхода можно найти в блокадных записках (тоже тайных) современницы Фрейденберг, ленинградского литературоведа Лидии Гинзбург. Хотя и не так последовательно, как Фрейденберг, Гинзбург старается осмыслить бытовой опыт блокады в терминах политической теории и смотрит на блокаду как на модель положения человека в ситуации террора[11].

По всей видимости, Фрейденберг не знала не только о Ханне Арендт, но и о тех идеях, которые в то же самое время разрабатывала в своих записных книжках Лидия Гинзбург, хотя они жили на одной улице, в 350 метрах друг от друга, на противоположных сторонах канала Грибоедова[12].

Следует задуматься и о разобщении, или одиночестве, которое создало сталинское государство, и о том, что, несмотря на культурную изоляцию (о которой много пишет Фрейденберг), разные люди независимо друг от друга приходили к сходным выводам. С нашей точки зрения, это свидетельствует и о социальной разобщенности, и об общности мысли – прочнейшей из связей среди людей.

В военные и послевоенные годы Фрейденберг считала ведение тайной хроники «долгом перед историей». Она не раз обращается к непонятливому будущему историку: «Историк не поймет, как население могло выносить подобную систему подавлений и насилий. Так вот, я ему отвечаю…» (XXXII: IV, 77) Она вполне сознает опасность ведения таких записок: «И хоть я не знаю, увидят ли они свет (кто их спрячет? Куда?), я не хочу отказаться от того, что я считаю своим долгом перед историей. <…> Лучше рисковать жизнью, но тайно писать» (XXXII: I, 45).

Фрейденберг сочла необходимым упомянуть (в скобках) и о недостатках записок, которые были ей дороже жизни: «Да, я еще забыла рассказать об одной вещи (мои записки свободны от принуждения, сбивчивы, непоследовательны и написаны бедным языком, отражая утомленный и обедненный мозг)» (XXVII, 83, 12–13).

Владея даром наблюдения, описания и формулирования, Фрейденберг действительно отнюдь не всегда пишет хорошо. В записках то и дело встречаются повторения (порой навязчивые), многословие, длинноты, сбивчивость, поспешный и бедный язык. Она часто писала быстро и всегда без черновика.

(Признаюсь, что в этой книге я в основном привожу примеры мастерского письма, замечательных описаний, блестящих формулировок, которые не вполне адекватно представляют весь текст записок длиной более чем в две тысячи машинописных страниц.)

Написанные тайно (и в этом смысле свободные от принуждения), записки Фрейденберг свободны и от соблюдения некоторых конвенций хорошего тона.

В своих моральных суждениях она бывает безжалостной и к себе, и к другим (что неприятно поразило некоторых из читавших опубликованные в отрывках записки 1940‐х годов). Она включает отвратительные детали, которые нечасто встретишь даже и в интимном дневнике.

Отчасти это можно объяснить позицией антрополога. Так, в хронике блокады, как и надлежит этнографу, Фрейденберг описывает «структуру» и «функции» тела (и своего собственного тела) в ситуации голодания, включая постоянные поносы. Она описывает дом и город, покрытые экскрементами. Документируя чистки в Ленинградском университете, она описывает, не гнушаясь подробностями, склоки и интриги на кафедре, в которых видит «стоки советских академических нечистот» (XXV: 71, 43). В безжалостной хронике советского быта, будь то блокадный или послевоенный день, человек предстает «в неубранном естестве» (XXVIII: 17, 78) – фраза Фрейденберг, не стеснявшейся показать человека со спущенными штанами и в прямом, и в переносном смысле. Под ее пером хроника повседневности, во всей своей непривлекательности, получает символическое и теоретическое осмысление, обращается в этнографию, историографию, политическую теорию. Как этнограф Фрейденберг выступает в двойственной роли наблюдателя и участника, и немудрено, что порой и она может показаться читателю в неприглядном виде.

Мы, далекие потомки, не можем поставить под сомнение ни ее восприятие жизни, какой бы непривлекательной ни казалась открывающаяся картина, ни тот высокий пафос истории, который подлежит запискам, писавшимся с риском для жизни. Но роль читателя-исследователя состоит и в том, чтобы подвергать документы анализу и интерпретации.

Написанные человеком, жившим в эпоху Гитлера и Сталина, записки отражают и утомленный мозг измученного автора. И в этом состоит их ценность как документа – свидетельства об эпохе, «непревзойденной по масштабам давления власти на человека и по крепости его ответной стальной закалки»[13].

Едва ли будет преувеличением сказать, что записки Фрейденберг – история жизни, совпавшей с революцией, двумя мировыми войнами и сталинским террором, и бытовая хроника, написанная исследовательницей культуры, которая теоретизировала свое переживание и восприятие жизни, представляют собой один из самых замечательных человеческих документов двадцатого века.

***

Ко времени ее смерти в 1955 году архив Фрейденберг был упакован в железный сундук, в котором он пролежал в квартире ее наследницы, Русудан Рубеновны Орбели, до начала 1970‐х годов.

История архива сама по себе свидетельствует и о времени, в котором он создавался, и о нашем времени, и заслуживает внимания.

По одной версии, первым, кто открыл этот сундук, был Ю. М. Лотман. В 1973 году он опубликовал в «Ученых записках Тартуского университета» три статьи «из научного наследия О. М. Фрейденберг», сопроводив их своим предисловием, в котором назвал Фрейденберг предтечей семиотического метода[14]. Архивом заинтересовалась семья Пастернаков. Тогда же Н. В. Брагинская обнаружила на дне сундука переписку Ольги Фрейденберг с Борисом Пастернаком[15]. Опубликованная по-русски в Нью-Йорке в 1981 году, эта переписка была переведена на несколько языков и привлекла большое внимание. В России переписка публиковалась (в различных изданиях) начиная с 1988 года[16].

В середине 1970‐х годов записные книжки Фрейденберг были переданы семье Пастернаков в Москве, перепечатаны на машинке (в объеме более чем 2400 страниц) и переправлены в домашний архив семьи Леонида Пастернака в Оксфорде. С 2015 года записки находятся в Гуверовском институте при Стэнфордском университете в Калифорнии и доступны для исследователей.

Когда переписка Ольги Фрейденберг и Бориса Пастернака была подготовлена к печати (это сделали Евгений Борисович и Елена Владимировна Пастернак, но их имена по понятным причинам не были указаны при первых публикациях в тамиздате), многочисленные отрывки из записок Фрейденберг использовались в качестве соединительной ткани между письмами.

В течение 1980‐х годов в эмигрантской печати были опубликованы два фрагмента, исполненные острого политического содержания: о блокаде и о репрессиях в Ленинградском университете в 1946–1948 годах. На публикации стояло имя «Невельский», за которым скрывалась Юдифь Матвеевна Каган, классический филолог из Москвы (дочь философа Матвея Кагана, члена Невельского кружка Бахтина)[17].

В 2012 году записки Фрейденберг были использованы в документальном труде Петра Дружинина «Идеология и филология», посвященном репрессиям в Ленинградском университете в конце 1940‐х годов[18]. Дружинин цитировал послевоенную хронику Фрейденберг, в частности ее резкие суждения о поведении коллег, оказавшихся объектом чисток и проработок, в качестве комментариев к опубликованным им документам. Вокруг этого разгорелась дискуссия, в ходе которой достоверность мемуарных свидетельств Фрейденберг, а также ее моральный облик и научная состоятельность стали предметом страстной полемики. Нападки поступили со стороны филолога-классика из Ленинградского университета Ирины Левинской, которая почувствовала необходимость заступиться за учителей и коллег, представленных в записках в неприглядном виде. Левинская заявила, что Фрейденберг была склонна считать «доносчиками и интриганами» своих соперников по науке. Брагинская ответила, что Фрейденберг – «один из самых чистых людей, каких я знала, и нет никого, кто мог бы по праву бросить в нее камень». Она также признала, что больше сорока лет держит текст записок «под спудом», отчасти из страха такой реакции, «[н]о теперь время пришло». Тогда, в августе 2013 года, Брагинская сообщила, что весь текст записок «выложен на сайте „Архив Фрейденберг“ под паролем и может быть открыт в один день»[19].

Этот эпизод не только позволяет поставить вопрос о статусе дневников и мемуаров как исторического свидетельства, но и показывает эмоциональное напряжение, которое вызывают такие свидетельства у членов сообщества, даже двумя поколениями позже.

По сей день записки Ольги Фрейденберг остаются запертыми «под паролем».

***

Предлагаемая читателю книга задумана как опыт чтения (интерпретации) записок Ольги Фрейденберг. Она адресована не только коллегам, ученым-гуманитариям, для которых Фрейденберг представляет интерес как исследователь и теоретик культуры, но и читателю, размышляющему о том, как «мы жили» (и как жить) под осадой, когда власть (как однажды написала Фрейденберг) пробирается «в самое сердце человека, удушая и преследуя его везде, даже наедине, даже ночью, даже в своем глубоком „я“» (XIV: 106, 109).

Смею надеяться, что когда записки будут наконец опубликованы и доступны читателю (о чем мечтала Фрейденберг), моя книга сможет послужить путеводителем по страницам этой гигантской хроники.

Особое внимание будет сосредоточено на хронике ленинградской блокады и послевоенных репрессий, и в мою задачу входит проявить ту политическую теорию сталинизма, которую Фрейденберг разрабатывала (пусть и не всегда осознанно) в записях о своей повседневной жизни.

Это теория, выстраданная как опыт и запечатленная в человеческом документе.

2. НАЧАЛО

«ВСЕ ПЕРЕЖИТОЕ БЫЛО ТОЛЬКО ВСТУПЛЕНИЕМ И УВЕРТЮРОЙ» (1890–1917)

Фрейденберг написала первую «автобиографию» зимой 1939/40 года для своего тогдашнего возлюбленного Б. (женатого коллеги). (Она писала, не зная, могла ли надеяться на взаимность.)

По жанру это именно автобиография, а не воспоминания или дневниковая хроника, – повествование о детстве, отрочестве и юности (до университета). Когда в 1947 году Фрейденберг собрала воедино свои записки, автобиография в двух тетрадях (пронумерованных I и II и сшитых в одну) легла в основу ее хроники[20].

Она описывает свое детство, отрочество и юность как пространство всеобъемлющей любви, в первую очередь со стороны матери: «[Я] росла <…> среди океана материнской любви» (I–II, 5а). (Позже, в хронике зрелых лет, Фрейденберг изображает эмоциональную связь с матерью как главный стержень своей жизни.) Описывает семью: отец, «самоучка, не получивший никакого образования», «выдающийся европейский изобретатель»; «был грешен своими страстями» (I–II, 26–27); преданная мать, «гордая, взбалмошная, горячая»; «она требовала и хлопотала» (I–II, 24, 36); брат Сашка, выпадавший из всех рамок и норм; семья дяди, старшего брата матери, художника Леонида Осиповича Пастернака, с которой их связывала особая дружба[21].

Первые главы содержат образы, сцены, ощущения, переживания, восстановленные из клочков воспоминаний. Анализируя отдельные моменты, Фрейденберг делает обобщения об их значении: это прообразы грядущей жизни и, в этом смысле, «самое главное» (подзаголовок двух первых тетрадей).

На первых страницах она рассказывает, как услышала от матери «содержание сюжета о Татьяне Лариной и Евгении Онегине» и что помнит «этот день, час, обстановку». Сущность «великого открытия того дня» (то, чего она тогда не понимала) была «в появлении еще одного мира, второго по счету» (I–II, 1). Это было «чувство величайшего раскрытия жизненного смысла». Искусство «обобщало, проникало, строило второй план, который делал живущую меня – творцом живого» (I–II, 3). Эти первые художественные потрясения и были источником чувства, «что все то, что находится во мне и вне меня, не исчерпывается собой, а имеет значение» (I–II, 1).

Описывая годы учебы в гимназии, Фрейденберг формулирует прообраз «душевной драмы» своей будущей жизни: «Во мне раскрылся общественный человек» (I–II, 40) – и вместе с этим возник «конфликт между моей внутренней жизнью и общественными условностями» (I–II, 56). Отныне ее биографии «всегда будет сопутствовать судилище и клевета» (I–II, 55). (Когда она описывала конфликтные ситуации в гимназии и острое отроческое переживание несправедливости, она переживала «судилища» в университетской карьере.)

Она пишет о первой дружбе, с Еленой Лившиц (эта связь с подругой-сестрой, «близнецом», порой ее тяготившая, сохранится на всю их жизнь)[22]. Она пишет о гимназической учительнице русского языка и литературы Ольге Владимировне Никольской (впоследствии Орбели) (1878–1953), с семьей которой она также сохранила связь на всю жизнь и чья дочь стала душеприказчиком Фрейденберг и хранителем ее архива.

В первых главах Фрейденберг пишет в лирическом стиле, напоминающем прозу молодого Пастернака – повесть о девочке «Детство Люверс» и автобиографическую «Охранную грамоту». С Пастернаком ее связывают и внимание к напряженному внутреннему миру ребенка, и концепция второго плана (мира «изображений»), и идея детства как фрагментарного прообраза грядущей жизни, в котором предощутимо будущее в его катастрофичности[23]. Но дело здесь не только во влиянии прозы Пастернака, но и в общности их юношеского мироощущения и стиля самовыражения.

Фрейденберг приводит обширные цитаты из адресованных ей писем Пастернака, которые отсылают к их тогдашним разговорам:

«Я говорил тебе о детстве внутреннего мира, которое связывало нас. И даже не говорил, а м. б. слушал твои воспоминания об этом. Но постепенно эта романтика духовного мира, который отличает детство и кульминирует в 15–16 лет, захватывает внешний мир, который до этого момента мы просто наблюдали, схватывали характерное, имитировали, умели или не умели выразить» (I–II, 76).

Она комментирует: «21 страница! Это было письмо, полное молодого, сильного чувства, которое не смеет назвать себя» (I–II, 78). Это были любовные письма. Она поясняет: «Мне было 20 лет, когда он приехал к нам не по-обычному» (I–II, 69). И эти письма говорили за обоих: «Я еще не знала, что Боря будет поэт и что ему дано лирически говорить за всех. В этом письме он выразил и всего себя, но и всю меня» (I–II, 78).

Сейчас она говорит не лирическим говором поэта, а языком ученого, описывая свое жизнеощущение в категориях литературного анализа: «Так, начиная с раннего возраста, во мне тлел интерес к формам, которые принимала жизнь, к ее метаморфозам и перелицовкам…» (I–II, 117) В теоретических терминах, она представляет занятия наукой как подобие художественного творчества, и в этом смысле как своего рода автобиографию:

И ведь научная работа, как всякое творчество, есть автобиография. И когда я впоследствии стала заниматься теорией литературных форм, семантикой смыслов, рождавших форму; когда я порывалась охватить многообразие и пестроту форм единством перевоплощенной в них семантики – я только и делала, что рассказывала о жизни своей души и своего тела (I–II, 117).

Эта концепция напоминает идеи Дильтея, согласно которому автобиография – это осмысление жизни, прошедшее через смыслообразующее воздействие литературных форм[24]. Для Фрейденберг наука, как и искусство, была таким способом понимания. В соответствии с идеями генетической семантики, она представляла себе течение жизни, а следовательно, и автобиографию, как единство перевоплощений или трансформаций смыслов во многообразии форм. (По ходу записок Фрейденберг еще вернется к своей концепции автобиографии.)

Первые тетради описывают и события «внешней жизни», находившейся в разладе с внутренней: проблемы отца, который бился как рыба об лед, чтобы прокормить семью (занятый своими изобретениями, он также работал в газетах); заботы матери, на которой был дом и домашнее хозяйство; трудности брата Сашки, взбалмошного, благородного, блестящего.

Фрейденберг описывает заграничные поездки (частично вызванные необходимостью поправить здоровье, начинавшийся туберкулез), овладение языками, непередаваемое «чувство свободы». Описывает Швейцарию, «нелюбимую Германию», «прекрасную Италию»; «романы, увлечения и дружбы» (I–II, 106). Она сильно полюбила Швецию, где испытала чувство к пастору: «Я влюблялась в страны и в людей» (I–II, 110).

Война прервала этот романтический период. Начало Первой мировой войны застало Фрейденберг в Швеции, и в августе 1914 года она с большим трудом возвратилась в Петербург. Она начала новую жизнь: «В ноябре 1914 года я сделалась сестрой милосердия» (I–II, 145).

После 1914 года Фрейденберг уже не выедет за пределы страны.

Первая автобиография завершается кратким описанием революции в 1917 году. Война кончилась. Кончилась работа в лазарете. Революция открыла женщинам доступ к высшему образованию: «Опустошенная, раздетая, я входила в Университет» (I–II, 179). В 1917/18 учебном году она была вольнослушателем; с 1919‐го зачислена студентом.

Оглядываясь назад, Фрейденберг подводит итоги этому периоду своей жизни:

Я не знала, что это есть начало моей жизни на ее главном переломе. Что все пережитое было только вступлением и увертюрой. <…> И что только теперь начнутся мои увлечения и страсть, и настоящая любовь… (I–II, 179)

(Вспомним, что она писала для возлюбленного.)

Под повествованием стоит дата: 11/ II 40.

Десять лет спустя, в 1948–1949 годах, Фрейденберг описала (в это время она заполняла в записках лакуну в истории своей жизни, излагая события 1917–1941 годов), как она работала над автобиографией зимой 1939/40 года. Она процитировала свою запись того времени: «Я жила только тем, что писала для него свою автобиографию (начало, до университета)» (XI: 92, 208). Б. пришел к ней, чтобы лично занести тетрадь: «Сказал, что прочел сразу, читал всю ночь до утра…» Большое впечатление произвело на него родство Фрейденберг с Пастернаком: «Он брат вам не только по крови!» (XI: 90, 192). Но чтение не привело к сближению между ними.

В течение всех записок (включая и хронику блокады) Фрейденберг продолжала описывать свою любовь к Б., хотя и понимала, что он человек незначительный и даже нехороший. Однажды, удивляясь его успешной карьере, она предположила, что он был осведомителем: «А вдруг – осведомитель, агент тайной службы? Кто мог поручиться в этой кошмарной жизни за своего брата, друга, мужа, возлюбленного?» (XXIII: 41, 54) В любом случае, Б. был никак не ровня ее возлюбленному Израилю («Хоне») Франк-Каменецкому, который погиб под машиной в 1937 году.

Оглядываясь на то, как она писала свою первую автобиографию, она сформулировала концепцию любви:

Любовь – это особое мироощущение. Время останавливается. В нем нет протяженности. Все, что было, остается жить во всех деталях, стоит перед глазами; нет более или менее важного, если связано с «ним». Ничто не пропадает и не исчезает. Каждый пустяк получает особую значимость. <…> Все требует толкования, все полно глубочайшей символики (XI: 91, 201).

Согласно этой концепции, любовь – это механизм смыслообразования, который предполагает особую темпоральность.

Заметим, что к сходным выводам пришел семиотик Ролан Барт, когда много позже в книге «Дискурс любви» (1977) писал о «знаковом хозяйстве любовного субъекта»: любовь создает смысл из ничего, «любовь – это праздник, не чувств, но смысла»[25].

Итак, со временем «автобиография» – история детства, отрочества и юности, написанная в мыслях о любви и смысле, стала «вступлением и увертюрой» к истории всей жизни.

Темы, ситуации и структурные принципы этой увертюры («любовь матери»; «судилище и клевета»; «многообразие форм и единство перевоплощенной в них семантики» и другие) вошли в дальнейшее повествование и получили в нем развитие и новые воплощения.

Но это далеко не все: с началом войны в жизнь Фрейденберг вошла новая стихия, и ее записки, не оставляя пафоса любви, прибегают к другой стратегии понимания: политической герменевтике катастрофического опыта.

3. БЛОКАДА (1941–1945)

«Как мы жили? Как мы прожили эти годы?» – «Голод и полная отмена цивилизации» – «Глотать и испражняться он вынужден был по принуждению» – «Зависимость, голод – и непосильное обязательство по гроб!» – «Советская Тиамат» – «Сталинский кровавый режим и слепота матери замучили, как в застенке, мою жизнь» – «Наша драма была в том, что нас заперли и забили в общий склеп» – «Только катастрофа могла вывести нас из этой преисподней»

«Как мы жили? Как мы прожили эти годы?»

Фрейденберг начала писать свою блокадную хронику 3 мая 1942 года, и начала с рассказа о первом дне войны, 22 июня 1941 года.

C первых страниц она систематически документирует разворачивающуюся катастрофу, фиксируя внимание на двойном бедствии: «война с Гитлером» и «наша политика», которая «никому не внушала доверия» (XII-bis: 1, 1)[26]. Она описывает беспорядочную эвакуацию, насильственные дежурства и рытье окопов, воздушные бомбардировки и артиллерийские обстрелы: «С бесчеловечной жестокостью немцы убивали ленинградцев» (XII-bis: 17, 40); «[н]есчастья города усугублялись тем, что власти маскировали военные объекты телами горожан» (XII-bis: 17, 44). Описывает исчезновение продуктов с прилавков магазинов и провал государственной системы распределения: «День за днем, неделю за неделей человеку не давали ничего есть. Государство, взяв на себя питание людей и запретив им торговать, добывать и обменивать, ровно ничего не давало» (XII-bis: 29, 80). Описывает состояние дома: прекращение работы водопровода и канализации зимой 1941/42 года, унизительную зависимость от «дворничихи» и «управхозихи». Описывает положение в своей семье: мучительные сомнения об эвакуации (уезжать или не уезжать), борьбу за «рабочую карточку» и «академический паек». (Они с матерью долго питались запасами консервов, заготовленных в 1937 году для посылки арестованному брату, но эти запасы подошли к концу.) Описывает все более напряженные и мучительные отношения с матерью, которая «становилась очень раздражительна» (XII-bis: 24, 65). Описывает и ежедневные совместные «радости»: утренний горячий чай, суп, вечерний «„миг вожделенный“ у печки» (XII-bis: 32, 90).

Фрейденберг описывает блокадный быт с тщательностью антрополога или этнографа и рассматривает происходящее – и в городе, и в семье – в политической перспективе, причем с первой страницы ее занимает «теоретическое значение случившегося» (XII-bis: 1, 1).

Вскоре она делает тотальное обобщение о блокаде как ситуации полной несвободы: «Не было ни у кого ни в чем ни выбора, ни возможности свободы, ни избежанья» (XII‐bis: 23, 62).

Продолжая описывать каждодневный быт и разворачивающиеся события в хронологическом порядке, 27 мая 1942 года Фрейденберг дошла до дня, в котором велось повествование («сегодня»), и рассказ о недавнем прошлом ненадолго обратился в дневник. «27 мая 1942. Ночью был налет. Мама плохо спала „от мыслей“…» (И мать, и дочь мучительно обдумывали возможность эвакуации.) В этот день, как и в другие дни, она описывает состояние своего тела, измененного голодом: «Я измучена. Сегодня одела детское свое пальто. <…> Меня уже, в сущности, нет. Мое тело заживо истаяло. У меня структура восьмилетнего ребенка». Она говорит о катастрофе и сомневается в будущем: «Этой катастрофе пора взглянуть в глаза. Чего ждать, на что надеяться?» Она приравнивает каждодневную жизнь в блокаде к заключению в тюрьме или концлагере, обвиняя при этом и советскую власть, и мать: «Сталинский кровавый режим и слепота матери замучили, как в застенке, мою жизнь. <…> Так должен себя чувствовать мученик концлагеря…» (XIII: 59, 90) Метафора тюремного заключения, или концлагеря, проходит через все блокадные записки.

Вскоре записи снова становятся ретроспективными, а не ежедневными, а с наступлением холодов, поздней осенью 1942 года, Фрейденберг перестала писать (мерзли руки, замерзали чернила) и возобновила записи весной 1943 года, восстанавливая события прошедшей зимы. По форме блокадные записки – это, по большей части, «ретроспективный дневник».

Записи следуют за календарным циклом. После ужасов первой блокадной зимы – «возрождение» и «преображение», пережитые весной 1942 года: начали работать почта, телеграф, аптеки; пошел трамвай: «Это было великое символическое событие!» (XIII: 53, 72) Она пишет о странной красоте города, в котором перестали работать заводы и фабрики: воздух стал свежим, «гулким от тишины» (XIII: 53, 72). Еще одна ужасная зима, опять весна. События и переживания, как ей кажется в апреле 1943 года, «стали повторяться»: «те же праздники, выдачи, позорные задержки пайка, голоданье» (XVII: 127, 11).

Она вспоминает и отдельные дни: «вставала в памяти даже дата. Это было 16 января [1943 года]». Стоял страшный мороз, в доме не было еды: «Мы погибали». Плача ночью в постели, она взывала «к милосердию не людей, но жизни». И на следующий день жизнь послала им подарок: явилась студентка Нина с хлебом, маслом, кильками, сахаром (XVII: 128, 13). Этот день она вспоминает не раз.

Вспоминает она и другие ужасные дни. «26 января [1944 года] был один из дней апогея всех зимних несчастий» (XV: 112, 14). Мороз доходил до 30 градусов. По всей квартире, с ее щелями, выбитыми стеклами, ходил лютый ветер. Ночью был жестокий налет. Плита немилосердно дымила, покрывая их с матерью едким туманом.

Фрейденберг воспринимает это в политическом ключе:

Куда было укрыться человеку от осаждавших его агрессоров-врагов, от государства, от тирании чужих и родных, от этой громадной и мощной системы насилия, в которой не учитывалась свобода? (XV: 112, 15)

(Она часто соединяет врагов, государство и семью как источник «тирании».)

Продолжает она в философском ключе:

Да, был пережит, был прожит и этот день, как многие другие. Но жизнь, даже жизнь в СССР, в России, не может оставаться одноцветна, даже в осажденном городе среди осажденных людей (XV: 112, 15–16).

В течение всех блокадных записок она рассуждает о жизни как о философском понятии: «Жизнь оберегала меня и осторожно вела за руку по тяжелой тропе над пропастью»; «обобщая и символизируя» явления, она пишет о глубокой сущности «матери-жизни» (XIV: 96, 72–73).

Всю блокаду Фрейденберг описывает календарные праздники: встреча Нового года, день рождения матери, ее день рождения (сказочные продукты – изюм, американский компот, кильки, свиное сало). После такого праздника ночью им сделалось худо: привыкшие к голоду желудки не могли переварить пищу (XVII: 130, 22).

Повторялись и визиты в университет и городские учреждения (в бухгалтерии и директорские кабинеты, в приемные к секретаршам), повторялись хлопоты о карточках и прикреплении, получение справок, удостоверений и свидетельств. «Повторялись и другие события» (добавляет Фрейденберг): плохо работала канализация, и из квартиры сверху их то и дело заливало нечистотами (XVII: 128, 13).

Как многие блокадные документы, записки описывают городскую жизнь, причем Фрейденберг комментирует свои наблюдения в социологических и антропологических терминах: «…на Невском много молодых упитанных дамочек с накрашенными губами. <…> Это любовницы и жены командного состава армии и чеки, директоров и „завов“. По переулкам в грязи и скользкой слякоти бредут призраки людей. Но их все меньше и меньше» (XVII: 127, 11). Она делает широкие обобщения: «Военные в серых шинелях и моряки в черных деловито спешат. Больше всего военных девушек <…> они шагают вместе с мужчинами и сливаются с их серой массой. Пол отменен. Природа отменена» (XVII: 127, 11). Она описывает дом и тоже обобщает: «Холодно, неуютно у нас. Нечего есть. Человек поставлен, как в концлагере, в безвыходное положение» (XVII: 127, 12).

Она неоднократно описывает гибельные обстрелы города и бомбардировку с воздуха:

После протяжного воя по радио, воя-плача, тягучей жалобы, после длительного ноющего воя-укоризны, вдруг захлопывали в ладоши огромные крики зениток. Темнота душила сердце. Она была невыносима. В ночной постели, среди сна, люди лежали под одеялом и ожидали своей участи. Над ними совершался приговор. Жужжали сухим свистом немецкие самолеты. Минута ужасная. Вдруг – сотрясенье природы, брешь в небытие, грохот, тяжелое паденье улицы. Миг – и дом скачет, переминается с ноги на ногу громоздкий буфет. Встряхивает головой зеркальный шкаф. Кровать в конвульсиях. К помертвелой душе возвращается сознание: мы живы; мы целы; пронесло. Бомба упала не на наш дом.

Неживая тишина. Лежим и ждем новой волны. И она бежит опять. Снова зенитки и ожиданье участи. Умрем сейчас или позже? (XV: 108, 6)

Фрейденберг пишет здесь за всех – за людей, лежавших в ночной постели в ожидании приведения в исполнение смертного приговора, но ее блокадное «мы» – это прежде всего она и мать. Развивая метафору, она рассуждает затем о том, как «наивно» Средневековье с дыбами и четвертованьем по сравнению с этими страданиями и пытками современности (XV: 108, 6). Ситуация блокадного человека приравнена здесь к ситуации жертвы террора.

В другие дни она описывает обстрел как конкретное событие дня. Первого мая 1943 года с утра начался обстрел. «Целый день немец бил по нашему району. К вечеру обстрел принял убийственный характер». «С ужасающим свистом и грохотом летели тяжелые снаряды прямо в нашу сторону. Была неестественная жуткость в том, что наш каменный пятиэтажный дом давал качку. От одного сотрясения воздуха комнаты вздрагивали и шатались» (XVII: 131, 24).

Об обстрелах Фрейденберг пишет, что «это двойное варварство, Гитлера и Сталина, продолжалось теперь из дня в день, часами, по всем районам одновременно» (XVIII: 138, 10). Она поясняет свое суждение о двойном варварстве (и делает это не один раз): «немецкие орудия» (или «немцы») «метили в мирных обывателей, в женщин, в гущу гражданского населения» (XVIII: 138, 9), а «советская власть» требовала, чтобы люди находились на своих служебных местах, и «опаздывать на службу было недозволено»; в результате во время обстрелов люди находились на улице, на остановках трамвая, а не в убежищах (XVIII: 138, 9). «Это было двойное варварство: у немцев от нечего делать, у Сталина от пренебрежения к городу» (XVIII: 142, 25). «Немцы били снарядами по трамвайным остановкам и по всем местам скопления публики, мирной безоружной публики, которую наш тиран заставлял жить и работать на передовых позициях. Трамваи обращались в кровавое месиво» (XVIII: 155, 80).

Она фиксирует смерти друзей и знакомых, рассказывает истории о гибели людей и семей.

«Как мы жили? Как мы прожили эти годы?» – спрашивает она себя (говоря об осени 1943 года). И отвечает: «Наравне со всеми: в будущее не заглядывали, – о завтрашнем дне не думали» (XVIII: 154, 79).

За этим следует философское рассуждение о фрагментарной природе блокадного времени:

Погибающие люди научились, не сговорившись, жить вершками. Время скорчилось и застыло судорогой. Оно измерялось отрывками и лоскутами. Жизнь состояла из стружек времени, и это сберегало, как упаковка яиц или стекла. Мы шли за секундами и получасами, глядя только под ноги, словно на перевале из скользкой грязи; за шаг вперед никто не смотрел и головы не поднимал (XVIII: 154, 79–80).

Ей кажется, что о том, как жили в блокадном Ленинграде, не знали за его пределами, или знали «официальную», лживую версию, особенно за границей, и голодные, осажденные люди – «люди без воды и отлива, обстреливаемые днем осколочными снарядами и ночью бомбардируемые с воздуха» – погибали в безвестности (XVII: 129, 15).

Она замечает, что пропаганда создала фиктивный мир, на имеющий отношения к реальному опыту: «Жизнь ужасна. Она полна мук, она состоит во всей своей общественной сути из одних фикций» (XVII: 133, 33).

Между тем страшный блокадный быт (как Фрейденберг не раз замечала) превратился в норму. «Жизнь шла нормально в своем унизительном паденьи» (XVIII: 157, 87). Идея нормализации страшного в быту заключала в себе важный политический вывод.

И вот среди «этого балагана» она переживает «редкие, но высокие часы наедине со своей наукой»; она думает и пишет (XVII: 133, 33). Однажды ночью (25 февраля 1943 года), после очередной ссоры с матерью, она размышляет о проблеме формы и содержания:

Проблема формы и содержания есть проблема жизни и судьбы, небытия и божества, космоса в физическом и духовном началах. Живя и страдая, научно работая над текстами и книгами, я вынашивала только один этот страстный вопрос, обращенный к безмолвному универсуму (XVI: 122, 17).

В этом контексте Фрейденберг сформулировала процитированный выше жизненный принцип: «я никогда не могла ставить перегородок между научной теорией и непосредственным восприятием жизни» (XVI: 122, 17).

И вот теперь, страшной блокадной ночью, ей открывалась «извечная сущность неравенства семантики и ее морфологии». «Это несло очень глубокие философские выводы обо мне и о жизни в целом». Сейчас, в блокадную ночь, в размышлениях о своей жизни и о «вехах своего существования», ей открылась мысль, что «форма есть новое, по отношению к семантике, качество, а не ее отливка» (как она думала раньше и как «учил Марр и марксизм, говоря о генетической стадии»).

Никогда, ни в каком периоде бытие не служило прямым выражением того, что вызывало его к жизни, – иначе не было бы этой вечной таинственной тайны, составляющей суть всего мирового процесса. Формой и в форме семантика функционировала; но это две различные стихии, обнимавших [sic!] нечто гораздо большее, чем только бытие и небытие (XVI: 122, 17–18).

Так думала Фрейденберг 25 февраля 1942 года, «лежа в ночной тьме», в полном одиночестве, без друзей, «без Сони» (она упоминает здесь свою ближайшую ученицу Соню Полякову), без учеников, без книг и прав, в одиночестве, в нищете, в ужасных жизненных мученьях (XVI: 122, 18). Она думала о жизни в целом и о своей жизни в теоретических терминах гуманитарной науки.

Наступала третья осадная зима. (Прорыв блокады в конце января 1943 года, как заметила Фрейденберг, не принес облегчения.) Но еще прежде, чем снова настали лютые холода, 25 ноября 1943 года, с матерью случился удар. Третья зима прошла и в муках ее умирания, описанных с ужасающей подробностью, и в сознании того, что теперь, в преддверии смерти, для обеих наступило духовное возрождение.

Фрейденберг оборвала свою хронику 1 мая 1944 года, вскоре после смерти матери. Ей казалось, что она вступила в последний период своей жизни.

Со временем блокадные записи Фрейденберг, девять рукописных тетрадок (572 машинописные страницы), стали частью огромной автобиографической хроники «Пробег жизни». Хроника блокады получила отдельное название: «Осада человека».

Во многих отношениях картина, возникающая из этих записей, соответствует тому, что мы знаем из других блокадных документов. Как и другие блокадники, Фрейденберг берет на себя задачу представить факты блокадной жизни, и с этой мыслью она фиксирует нормы выдачи продуктов, порядок получения карточек различных категорий, цены на черном рынке, распоряжения городских властей, режим работы транспорта и городских служб (от Смольного, где в исполкоме под председательством П. С. Попкова решались вопросы снабжения, обслуживания и обороны города, до домоуправления). Она передает разговоры в очередях, записывает слухи, ходившие среди населения, и свои собственные домыслы и подозрения (об открытии второго фронта, о готовящемся штурме города, о возможности его сдачи). С начала до конца Фрейденберг писала, осознавая огромное значение блокадной повседневности. Но это далеко не все.

На фоне известных нам блокадных документов записки Фрейденберг отличаются антропологической перспективой и политической ориентацией, которые проявляются и в авторской позиции – в роли участника-наблюдателя, и в методе – в этнографическом описании повседневности, пронизанном анализом социально-культурных механизмов, в первую очередь – работы власти. Полевые наблюдения соседствуют у Фрейденберг (ученого, обладавшего широким гуманитарным кругозором) с теоретическими обобщениями, сформулированными в категориях философской антропологии и политической философии. В тщательно отработанных, повторяющихся формулировках она представляет «осадное положение, созданное тиранией» (двойной тиранией, Гитлера и Сталина) как положение, державшее «город, меня, мое тело и психику в особом ультра-тюремном укладе» (XV: 115, 28). Именно эту ситуацию она назвала «осадой человека», приравняв человеческие тело и душу к осажденному городу.

В блокадных записках Фрейденберг не раз возвращается к метафоре блокады как тюремного заключения или концентрационного лагеря. Так, о состоянии блокадного человека, организм которого «перевоспитался и перевооружился» для жизни в ситуации хронического голодания, она пишет: «Это было приспособление каторжника, долгосрочного тюремного арестанта и заключенных в советский концлагерь» (XIV: 97, 74). В другой раз она поясняет, что имеет в виду под ситуацией отечественного концлагеря:

Международное общественное мнение не знало, не подозревало, что осажденный город изнывал в отечественном концлагере; здесь человек подвергался насилию, смерти, всем ужасам голодного истощения и борьбы с физической природой, всем лишениям заброшенного государством, но им эксплуатируемого существа (XV: 108, 5).

Блокада становится моделью экзистенциального состояния советского человека сталинской эпохи.

Как уже отмечалось во Введении, существует другой документ, который тоже ставит себе задачу обобщить блокадный опыт в теоретическом ключе и тоже уподобляет блокаду лагерю, хотя и пользуется при этом другими методами – скорее писателя, чем ученого; это блокадные записи и повествования Лидии Гинзбург[27].

Думаю, что в случае Фрейденберг именно позиция антрополога и теоретическая ориентация позволили ей взглянуть в глаза катастрофе и описать состояние города и человека самым радикальным образом – во всей наготе и безобразии блокадного быта и во всей значительности этого социального опыта. О позиции антрополога следует сказать особо.

«Голод и полная отмена цивилизации»

Блокадные записки – это дневник, или «ретроспективный дневник», подобный полевому дневнику этнографа, написанный с позиции участника-наблюдателя, занятого и описанием особого блокадного быта, и теоретическим обобщением опыта[28].

Фрейденберг описывает пути добывания, принципы деления, способы приготовления и акты поглощения пищи – «процесс еды» (XIV: 89, 45). Она подробно описывает «структуру» хлеба и экскрементов:

Хлеб был так ужасен, что выходил в испражнениях непереваренными крупинками, как крупная манная, и целыми кучками той самой структуры, которая у него была до пищеваренья, с соломой, отсевами, месивом, – словно это был хлеб, но не экскременты (XII-bis: 29, 81).

Это обыденные процессы и предметы, обычно тривиальные, не подлежащие описанию, сейчас же не только драматические, но и исполненные культурного и политического значения.

Фрейденберг пользуется такими антропологическими категориями, как сырое и вареное:

Голод прививал новшество: люди не только ели, что угодно, но привыкали к сырому, не вареному. Ели всякие травы, от которых женщины ходили, словно беременные, с большими животами; худые, со вздутым животом, они напоминали (и я в том числе) негритянок (XVIII: 139, 12).

Она уподобляет жителей блокадного города членам туземного племени где-нибудь в Африке или Океании. «И я в том числе» – Фрейденберг здесь не просто участник-наблюдатель, она находится в положении «туземного антрополога» или «автоэтнографа»[29].

В этом ключе она описывает, как вечером у печки молилась богу огня:

О, бог огня, всесильный бог, ты, которому молилось все первобытное человечество! И я невольно служила и молилась тебе по вечерам, окоченелая и голодная, и повторяла в душе: «да, всесильный, всемогущий, великий» (XIV: 99, 81).

Она представляет ситуацию жителей города как регрессию к стадии примитивного общества: «Голод и полная отмена цивилизации» (XVII: 134, 45)[30]. Это общество того типа, который является предметом изучения этнографов или антропологов ее времени.

Как многие блокадные документы, записки Фрейденберг фиксируют крушение городской цивилизации, от транспорта, телефона и средств массовой информации до водопровода и канализации (XII-bis: 31, 85).

Ей приходит в голову, что жители оказались в положении человека, «отданного во власть природы»:

Мы не были защищены всем тем, что выработала многовековая цивилизация. У нас не было ни домов, ни жилищ, ни топлива и теплых вещей, ни воды и уборной, ни отлива для нечистот, ни еды, ни света, ни защиты законов (XV: 111, 13).

Возвращаясь к этой теме, она добавляет, что дело не только в отмене цивилизации, усложнявшей быт, и не только в возвращении в природу, дело было и в применении насилия со стороны государства, оснащенного культурными институтами и передовой техникой:

Целый день уходил на преодоленье несчастных бытовых препятствий, о которых человеческая цивилизация давно забыла; они усугублялись тем, что разыгрывались не среди природы, а посредством сложной машины государственного насилия и сложнейших выкрутасов самой передовой техники, направленной на уничтожение и мучительство людей. Ни Робинзон, ни палеазиат [sic!] не знали налогов, карточек, аэропланов и снарядов; они убили бы Попкова, спекулянта или нашу управхозиху (XV: 113, 17).

Фрейденберг последовательно оценивает происходящее не только в антропологической, но и в политической перспективе. Именно в политической перспективе она описывает функционирование культурных институтов: систему распределения продовольствия, работу домового управления, динамику хлебной очереди, новые преступления (кражи хлебных карточек, каннибализм), новые формы обмена и дарения (еда и топливо, получаемые от друзей, членов семьи, студентов), динамику семейных отношений (отношения, возникающие в ситуации ограниченных ресурсов, взаимной зависимости и крайней скученности) и изменившуюся структуру тела.

Как автоэтнограф Фрейденберг описывает и свое тело. Ее наблюдения исполнены ужаса; при этом она пользуется специальной терминологией («структура моего тела»):

Боже мой, какая я была исхудалая, страшная. Бедер не было, грудь вошла внутрь. Никогда я не думала, что смогу иметь такой вид. Я полагала, что у исхудалой женщины грудь худеет, отвисает, становится дряблой; но я не подозревала, что она совершенно исчезает и улетучивается, как спирт. Я, полногрудая с малых лет, оказалась кастрированной, словно это не структура моего тела (XIII: 52, 67–68).

Говоря о «кастрации», то есть потере половых признаков (и думая при этом и о возможной встрече с возлюбленным), она обвиняет власть Гитлера и Сталина (или его представителей):

Я боялась, что через 3 года, при возможной встрече с Б. (этой загнанной вглубь надеждой я все-таки жила), что я постарею через 3 года. Боже, я была старухой уже через 3 месяца! Одна зима с Гитлером-Попковым, – и уже конец женщине! (XIII: 52, 68)

(Напомним, что Петр Сергеевич Попков был главой Ленинградской городской администрации, ответственной и за снабжение города и распределение продуктов.)

От наблюдений над собственным телом она переходит к обобщению, касающемуся структуры тела всех блокадных женщин как нового антропологического типа:

И такими были мы все. Женщины без бедер, без грудей, без живота, женщины с мужской структурой. <…> Измененная структура костей лица, черепа, лба производила сильное впечатление. Как страшно, когда на глазах меняется физическая природа человека, не тело, а скелет! Это самое страшное, что когда-либо приходилось видеть. <…> В эту зиму женщины и мужчины потеряли свои природные особенности. Дети почти не рождались. Я не видела ни одной беременной женщины (XIII: 52, 68–69).

Перспектива автоэтнографа позволяет ей описывать не только страшное, но и отвратительное: «Изменились некоторые функции и свойства органов. У большинства был катастрофически слаб мочевой пузырь; у нас с мамой он не работал по 15-ти часов и дольше» (XIII: 52, 69).

Фрейденберг уделяет огромное внимание теме, которую другие авторы блокадных заметок избегали, – экскрементам. Она описывает физиологическое состояние блокадного человека:

Начиная с конца января весь город поголовно проходил через голодные поносы, гемоколиты и дизентерию. Не было человека и семьи, не было квартиры без острого поноса, иногда доходившего до 19–20 раз в сутки (XIII: 34, 3).

Описывает состояние квартиры, дома и городских пространств в ситуации, когда плохо работала канализация: «Двор, пол, улица, снег, площадь – все было залито желтой вонючей жижей» (XII-bis: 31, 86). Описывает положение в собственном доме – в технических деталях, с цифрами:

Коммунальная квартира заливала нас сверху испражнениями. Я выносила по 7 ведер в день нечистот, да еще поджидала, чтоб экскременты были горячими, свежими, иначе они замерзали бы через 10–15 минут и создали бы безвыходное положение (XII‐bis: 31, 86).

Тема дефекации играет центральную роль в детальном описании попытки эвакуироваться с матерью из Ленинграда в июле 1942 года в эшелоне, сформированном из преподавателей университета (XIV: 77–78, 12–21). Поезд надолго застрял на путях вблизи города. Фрейденберг описывает мучительные чувства (стыд, неловкость, злобу), испытанные в ситуации, когда коллеги по университету вынуждены были испражняться практически на виду друг у друга. Это сыграло едва ли не главную роль в ее решении вернуться домой. С характерной для нее беспощадностью Фрейденберг описывает, как по возвращении она потеряла контроль над своим телом на пороге квартиры: «Горячая жидкость потоком вырывается и заливает мои ноги, мое платье» (XIV: 78, 18).

«Глотать и испражняться он вынужден был по принуждению…»

Фрейденберг занимают механизмы власти, большой и малой. Особое внимание она уделяет системе привилегий в распределении питания: «Были различной категории люди, различной категории пайки. Их выносили замаскированно. Рассказывать о них не позволялось» (XIII: 37, 15). От этого наблюдения она переходит к политическому анализу, формулируя далеко идущие выводы о воздействии власти на физиологическую жизнь человека:

И самое ужасное было то, что человек не мог сам для себя добывать средства пропитания. <…> Глотать и испражняться он вынужден был по принуждению, в той мере, в какой это находила нужным победившая его кучка таких же людей, но свободных и в выборе еды для себя и в средствах насилия над другими, одинаковыми с ними людьми.

И потому одни умирали с синими губами, исходя поносами, а другие носили на спине рюкзаки и бодрым шагом несли домой жиры, белки и углеводы (XIII: 37, 15).

Базовые физиологические процессы, «глотать и испражняться», рассматриваются здесь как объект насилия со стороны государственных установлений, действующих в пользу привилегированных, а последствия описаны в биологических терминах («несли <…> жиры, белки и углеводы»).

Современный исследователь назвал бы такой подход биополитическим.

Большое внимание уделяется месту отдельного человека в системе и иерархии власти. Описывая административные процедуры, задействованные в распределении питания (шаг за шагом, инстанцию за инстанцией, с пересказом разговоров и выписками из документов), Фрейденберг старается определить место каждого на шкале власти – от Сталина и Попкова, ректора Ленинградского университета и декана филологического факультета до секретарш официальных лиц и продавцов продуктовых магазинов, управхоза дома и дворничихи.

С пристальным вниманием и сильным раздражением Фрейденберг описывает и положение человека, добивающегося покровительства власти. Она пишет о «чинопочитании» и «чиноподхалимстве» (XII-bis: 13, 34) среди своих коллег по факультету, которых кормили «знакомства и блат» (XII-bis: 17, 45), тех, кто претендовал и в это время на «почести и привилегии» (XII-bis: 18, 46). Она называет имена и приводит детали: один «съедал в столовой Академии по четыре супа», другой «по девять» (XII-bis: 21, 54). Третий (И. М. Тронский), использовав «тяжелый социальный момент», защитил докторскую диссертацию на основе популярного учебника, получив при этом спецпаек и место в «профессорском эшелоне» эвакуированных, что было «недостойно», «позорно» (XII-bis: 22, 56)[31].

«Зависимость, голод – и непосильное обязательство по гроб!»

Динамика власти отслеживается и в отношениях между членами семьи, друзьями, преподавателем и студентом (учителем и учеником).

Фрейденберг подробно анализирует новую форму зависимости, которая возникла в условиях голода и неравенства: получение спасительных даров – хлеба и топлива – от других. Это было мучительно тягостным.

Бывшая любовница брата, пропавшего во время Большого террора, после долгого перерыва возобновила отношения с семьей: «Ей представлялся случай связать нас по рукам и ногам собственными услугами. Пошли трудные морально и физически дни. Антонина убивала нас, через день принося нам хлеб…» Фрейденберг обобщает: «Зависимость, голод – и непосильное обязательство по гроб!» (XIII: 43, 33, 34) Остается неясным, сознавала ли это Фрейденберг, но ее фразеология («убивала <…> принося хлеб») указывает на трагическую парадоксальность этой ситуации.

На протяжении многих месяцев развивается в записках другой такой сюжет – вокруг студентки («бесцветная студентка, ниже среднего») по имени Нина (не будем называть ее фамилии). Мобилизованная для работы в госпитале, Нина («комсомолка») получала военный паек. Встретив своего преподавателя случайно на улице (летом 1942 года), она была поражена произошедшей в ней перемене и стала великодушно «забрасывать» небольшие посылки с продуктами (XIV: 78, 20). Фрейденберг мучительно переживала, но принимала такие подношения. «Тяжелый подвиг благотворенья она совершала наивно и с ясным чистым сердцем, не понимая, как он труден и как трудны мы с мамой…» (они страдали «ожогами гордости») (XV: 107, 2). В один страшный день (в январе 1943 года) Фрейденберг и ее мать буквально доходили без хлеба и воды; плача, она молилась ночью, взывая «к милосердию не людей, но жизни», а на следующий день «явилась Нина с хлебом, маслом, кильками, сахаром <…> с доброй своей, загадочной душой» (XVII: 127, 13). Но вот Нина перестала ходить.

То, что я принимала за высоту сердечного чувства, теперь рисовалось мне как преходящее поверхностное увлеченье. Ей было интересно, ново и приятно ломать меня и заставлять соглашаться на дележ ее военного пайка. Она меня сломала, завоевала. Теперь интерес был погашен….

Фрейденберг стало казаться, что побуждения Нины сводились к одной только воле к власти. Когда «резвящаяся Нина» явилась вновь, с дарами из своего пайка, Фрейденберг была до того расстроена, что не могла переносить ее присутствия (XVIII: 155, 82). Но вот настала новая, большая беда (болезнь матери зимой 1944 года), и Фрейденберг подумала: «Помочь мне могла одна Нина…» Она обещала заходить, взялась принести медикаменты и снова исчезла: «моя душа, наконец, отшатнулась от нее, уже не могла никогда ни забыть, ни простить ей» (XIX: 164, 75). А как же то, что она называла непосильным обязательством по гроб? Нина упомянута и в послевоенных записках: когда она вернулась на классическое отделение, Фрейденберг пошла на многое, чтобы помочь нерадивой студентке, «моему вечному кредитору», закончить университет, хотя и понимала, что по академическим успехам та не заслуживала диплома; она не могла забыть, что значили блокадные дары хлеба для «бедной голодной матери» (XXIV: 56, 53).

Еще большую драму составляют отношения матери и дочери с Еленой Лившиц, другом семьи на протяжении многих лет. И в этом случае «…было тягостно от нее брать». «Настойчиво, назойливо, ни с чем и ни с кем не считаясь, она навязывала свои услуги и жертвы, полные раболепия и отречения от себя…» (XV: 110, 9) Возникали ситуации, когда Лившиц буквально изгоняли из дома. В другие моменты Фрейденберг пишет, что «Лившиц имела много хороших черт» (XV: 115, 25). Во время болезни матери Фрейденберг позвала ее: «Я написала Лившиц хорошее письмо, и она пришла». «Все мелкое было мною забыто». (Кажется, что обиды были забыты и Лившиц, которая вновь бралась «во всем помочь».) «Человек сложен, многообразен, думала я…» – обобщает Фрейденберг (XIX: 171, 89). После войны, когда ее отношения с Лившиц опять обострились, Фрейденберг записала: «Романы и драмы бывают не в одной любви. Они и в дружбе, и в мысли» (XXVIII, 89–90).

Однажды она сделала запись о своем понимании того, как ложны и поношения, и восхваления людей, к которым она была склонна: «Характеристики человека обычно лживы. Только одно искусство может человека охарактеризовать. <…> Говорю ли я о маме, о Тамаре, о Раисе, о Лившиц – я везде вру, поношу или восхваляю» (XVI: 119, 8).

Центральная тема блокадных записок Фрейденберг – это драма в семье, отношения с матерью, с которой она делилась своим привилегированным пайком первой категории. И в семейной сфере она отслеживает работу власти – диалектику доминирования и подчинения в условиях государственного распределения ограниченных ресурсов и насильственной совместности. (Об отношениях с матерью пойдет речь ниже.)

«Советская Тиамат»

На протяжении всех хроники Фрейденберг пользуется не только категориями антропологического и политического анализа, но и мифологическими понятиями. Так, под ее пером город последовательно предстает как царство мертвых или преисподняя. Декан филологического факультета, который имел влияние на получение привилегированного статуса в системе распределения, «очутился в роли Плутона»: одних спасал, «хлопотал о них», с другими «сводил счеты» (XII‐bis: 30, 80). А в одном примечательном эпизоде, к которому мы сейчас обратимся, Фрейденберг описывает очередные неполадки канализации, заливавшей квартиру экскрементами, как вторжение хтонических сил из подземного мира.

15‐го февраля [1943 года] артиллерийский обстрел длился 12 часов. Даже в постели, под многими одеялами, я слышала резкий свист пролетавших над нашим домом снарядов. Через 4 дня было еще тяжелей. К голоду и маминому «бытовому психозу» присоединилось бедствие нового порядка. Казалось, я уже прошла через все беды заливавших сверху потолков, переливавшихся раковин, выпиравших уборных. Но нет, не все было испытано. Когда-то страданье заключалось в том, чтоб выпить до дна чашу: так древний человек метафоризировал несчастье. В советском быту метафорой беды была пролитая чаша… (XV: 115, 25–26)

Фрейденберг обнажает здесь свои методы и приемы: как «древний человек», она символически осмысляет, или «метафоризирует», переживаемые несчастья, создавая на материале блокадного опыта новую метафору для советского быта: пролитая чаша экскрементов.

Метафорическое и мифологическое осмысление бедствия соседствует с этнографически точным описанием ситуации, с цифрами и хозяйственными терминами:

Я услышала в коридоре мгновенное бульканье труб, и это наполнило меня непередаваемым ужасом. Заглянула в уборную – сосуд снова наполнен до краев дрянью, но инстинкт подсказал, что дело уже не только в этом. Открываю, с замиранием сердца, ванную и вижу: ванна до самых бортов полна черной вонючей жидкости, затянутой сверху ледяным салом. Это страшное зрелище ни с чем несравнимо. Оно ужасней, чем воздушные бомбардировки и обстрелы из тяжелой артиллерии. Что-то жуткое, почти мистическое, в напоре снизу, а не сверху, при закрытом чопе (пробка). Страшно, гибельно, угрозой смотрит огромное вместилище с черной, грязной водой. Она бесконечна и необузданна, эта снизу прущая стихия напора и жидкости, эта советская Тиамат, первозданный хаос и грязь. Я с трудом выносила и поднимала свои ежедневные несколько грязных ведер. Но могла ли я вычерпать и вынести 30–50 ведер нашей громадной ванны. Ее черное, страшное содержимое смотрело на меня своими бездонными глазами; это наполнение до самых бортов вселяло ужас и ощущенье еще никогда не испытанного бедствия. Еще миг – и нас, наш дом, наши комнаты зальет эта вонючая черная жидкость, и она будет снизу подниматься и выпирать, и будет разливаться, и это будет потоп снизу, из неведомой и необузданной, не подвластной взору пучины. А я одна, и слаба, и уже вечер, а на дворе зима. Бежать? Куда? К кому? Как оставить тут беспомощную старуху? (XV: 115, 26)

В этом поразительном описании этнографическая точность бытовой ситуации, вплоть до факта, что пробка ванной была закрыта, до сантехнического термина для пробки («чоп») и подсчета количества ведер, сочетается с символическим осмыслением – в мифологических категориях.

Фрейденберг использовала здесь образ из вавилонского эпоса «Энума Элиш» – пучина Тиамат, хтоническое существо, воплощающее стихию мирового хаоса[32].

Как «древний человек», она видит обратный ход канализации как вторжение в ее дом первобытного хаоса, поднимающегося из преисподней.

Она создает не только новую метафору беды, основанную на советском быте (пролитая чаша экскрементов), но и новый, политический миф: советская Тиамат. Исследователи мифа связывали Тиамат с Левиафаном[33]. Есть все основания считать новый миф, созданный Фрейденберг, – «советская Тиамат» – вариантом мифа о государстве-Левиафане.

Фрейденберг описала это несчастье, которое случилась 15 февраля 1943 года, лишь весной, в апреле. В холодные зимние месяцы она почти ничего не писала: «Вот я пишу в апреле, а ванна так же полна, черна и страшна» (XV: 116, 27). В своей записи она отмечает, что страшная масса жидких экскрементов все еще наполняет ванну до краев. Переходя от мифологической перспективы к политической, она интерпретирует условия блокадной жизни – жизни города и человека – как созданные тираническим режимом и приравнивает блокадный быт к тюремному укладу. Рассматривая это событие ретроспективно, она анализирует изменения в своем теле и психике:

Осадное положение, созданное тиранией, держало город, меня, мое тело и психику, в особом ультра-тюремном укладе. Я уже привыкла считаться только с краями наполненной ванны и смотреть исключительно на ее борта. Не поднялся ли уровень? Перельется сегодня или нет? – Больше ничего меня не интересовало <…> Причина явлений и устранение бедствий – это отошло, как химера. Только борт! Только семантика того тонкого верхнего края, который служит границей жизни и смерти, символом, отображающим мой сегодняшний день (XV: 115, 28).

Занятая самонаблюдением, она понимает, что больше не думает о мире в категориях причинности и не занимается практическим решением проблемы: выступая с позиции туземца («древнего человека»), она воспринимает положение в ванной комнате как вторжение сил хаоса из преисподней. Одновременно, с позиции антрополога, она рассуждает о «семантике» и «символе».

Бронислав Малиновский писал в книге «Миф в примитивной психологии»: «Миф, в том виде, в каком он существует в общине дикарей, то есть в своей живой примитивной форме, является не просто пересказываемой историей, а переживаемой реальностью»[34]. Сходным образом понимает «первобытное мировоззрение» Фрейденберг в своей «Поэтике сюжета и жанра» (1936), когда она рассуждает о мифологической метафоризации жизненных процессов в образах еды или рождения и смерти, о персонификации сил природы в образах подземных и надземных богов. Она пишет о метафорической интерпретации действительности; о метафорах, укорененных в предметном, чувственном восприятии мира и в повседневном быте – в теле, в акте еды, в акте смерти, в биологических фактах. Она пишет о метафорах как конкретных образах, соотнесенных с опытом, засвидетельствованным этнографией. Для Фрейденберг как ученого, исследователя мифа (как и для Малиновского – полевого этнографа примитивных сообществ), мифологические метафоры – это не тропы, подобные тем, которые встречаются в современных романах, – это форма реального человеческого опыта[35]. В записках о блокаде Фрейденберг не только исходит из такого понимания мифа в своем анализе блокадного общества: она приписывает мифологическое мироощущение (без причин и следствий – только образы, в их чувственной конкретности) самой себе. Она обобщает и мифологизирует явления жизни.

«Сталинский кровавый режим и слепота матери замучили, как в застенке, мою жизнь»

На протяжении всех блокадных записок Фрейденберг подробно описывает тяжелую драму своих отношений с матерью, и описывает в политических категориях, как вариант тирании.

Уже в первой блокадной тетради она пишет о психологической регрессии, об изменении ролей в семье, об обидах и обвинениях, о круге взаимного раздражения: «С некоторых пор мама становилась очень раздражительна. <…> Как ребенок, она считала виновной во многом меня и совершенно не понимала причинности вещей. Я раздражалась этим» (XII-bis: 24, 65).

Фрейденберг немедленно обобщает: в ситуации голода и бытовых мучений «в каждой семье шла эта разрушительная работа ссор, неприязни, ожесточения» (XII-bis: 24, 66). То же самое было повсюду:

В каждом доме, в каждой семье происходило то же самое в самых отвратительных формах. Люди обезумели от голода и подорванных сил. Сходили с ума, плакали, публично визжали, дрались, в трамваях увечили друг друга (XIV: 80, 26).

День ото дня она фиксирует ход такой разрушительной работы в собственной семье и в своем сознании. «Моя мысль постоянно работала над взаимоотношениями с матерью. Я думала об этом днем и ночью, на улице и в очередях, за всякой работой и роздыхом…» (XV: 118, 35)

Она приходит к парадоксальному выводу, что именно благодаря своей слабости и зависимости мать доминировала над сильной дочерью: «…она была беспомощной, бестолковой, лишенной инициативы и смелости. Не командовать бы ей, а подчиняться и покорствовать; так нет, она сломила меня…» (XIV: 80, 24–25)

Фрейденберг исследует воздействие власти на человека, как в государственной сфере, так и в интимной. Она внимательно отслеживает диалектику подчинения и доминирования. (Именно в этом смысл поразительного замечания в дневниковой записи от 27 мая 1942 года, процитированного выше: «Сталинский кровавый режим и слепота матери замучили, как в застенке, мою жизнь» (XIII: 59, 90).)

От нее не укрылись парадоксальные аспекты ситуации; она понимает и то, что обвиняла мать в тех низких эмоциях, которые она сама испытывала по отношению к ней: «Я страдала от того, что в мою жизнь вошла эта низкая стихия аффекта и внесла безобразие и дисгармонию в мою чистую сферу; за это я сердилась на мать и была унижена ею» (XIV: 80, 25). Но рефлексия не облегчала ее эмоционального состояния: «Моя ожесточенность шла в прямой пропорции к анализу, который я день и ночь производила над матерью и нашими отношениями» (XIV: 80, 25).

Прибегала она и к средству, которое достойно не исследователя, производившего анализ, а «древнего человека» (но и это не помогало): «Я призывала бога терпенья. Но где он, как его имя? Такого бога не было» (XIII: 44, 38).

Документируя, как они жили, день за днем, месяц за месяцем, она фиксирует меняющуюся оценку и себя, и другого:

Мама теряла душевное равновесие. Ее раздражительность становилась патологической. Она мучила меня <…> Она винила меня во всем <…> Я терпела, сносила и теперь, как раньше (XIII: 44, 37–38).

Но и я уже была не собою прежней. Мой тихий нрав, мое терпение были утеряны. Чахлая, злая, с отвислыми щеками, без груди и бедер, я проходила через ожесточенье и раздражительность (XIV: 80, 25).

Фиксирует она и другие моменты, другие эмоции:

Мы лежали рядом по вечерам, мы сидели рядом у печки; мама жаловалась мне на самое себя; мы все прощали друг другу и друг друга жалели и понимали (XIII: 44, 39).

Но были и другие часы. Тогда мы открывали друг другу души, и одна находила одинаковые переживания в другой, и мы вместе ужасались и скорбели (XIV: 80, 25).

В течение всех блокадных записок Фрейденберг документирует и эту диалектику «ожесточения» и «жалости»[36].

Сцены, ссоры, укоры, крики, попреки, обвинения и обиды занимают огромное место в записках, и, фиксируя их, Фрейденберг понимает и тривиальность каждого конкретного повода, и огромную значительность этих происшествий. Они спорили о трех картофелинах (поджарить их на остатках льняного масла, чтобы было второе, или положить в суп), о чае (дочь считала, что не надо столько пить), о преимуществах картошки и крупы перед хлебом («мама алкала хлеба») (XVIII: 152, 70). Наступил момент – бытовая ссора в кухне, начавшаяся со спора о порции гороха, – когда Фрейденберг испытала «голый аффект», испугавший ее своей интенсивностью: «Мне казалось, добром этого не кончить: „Или я ее убью – или она меня“» (XIV: 93, 61). Чтобы справиться со своим состоянием, она схватила листок бумаги и сделала запись «для этих записок» (XIV: 93, 61).

Фрейденберг имела основания беспокоиться. В записках она описала историю женщины, близкого друга семьи, Раисы (нет нужды называть ее фамилию), которая «в припадке аффекта» привязала свою мать к стулу и подожгла квартиру; погибли обе. Раиса заранее отвела ребенка в ясли, но когда Фрейденберг с подругой наконец нашли эти ясли, они узнали, что девочка умерла от кори (XIII: 39, 19; XIII: 58, 86–87: 64, 105–107). Позже она вспоминала «эту потрясающую семейную драму», когда ее вновь настигали «больные мысли и чувства» о матери (XVI: 119, 8–9).

Фрейденберг живет в сознании, что создавшаяся ситуация является для нее неприемлемой, и именно в этой связи она прибегает к метафоре, которая впоследствии стала заглавием ее блокадных записок: «осада человека».

Я считала невозможным сожительство двух близких людей в обстановке ссор, молчанья, забастовок, деланья «назло». Это было мне невыносимо, эта духовная неопрятность и осада внутри семьи. Но она крепко сидела и здесь, пробираясь еще глубже, в самое сердце человека, удушая и преследуя его везде, даже наедине, даже ночью, даже в своем глубоком «я» (XIV: 106, 109).

Как и в другие моменты, Фрейденберг отождествляет здесь состояние города с состоянием человека и семьи, отслеживая последствия «осады» внутри семьи и в самом глубоком «я».

Работая мыслью над взаимоотношениями с матерью, Фрейденберг описывает свои эмоции одновременно и с психологической, и с политической точки зрения. Так, анализируя историю семьи, она постепенно приходит к мысли, что причины блокадного ожесточения лежат в их прошлом и что в бессознательном («в глубине, неподсудной сознанию») она обвиняет мать в «тирании». (Фрейденберг использовала то же слово в применении к государственной власти: «Осадное положение, созданное тиранией».) Ей кажется, что во все время их совместной жизни мать доминировала над ней и вторгалась в ее жизнь:

Я не прощала ей тирании, с какой она разрушала все здание моей внутренней жизни. Она вторгалась в любовь <…> Она вторгалась в мои дружбы и воинственно становилась между мною и моими друзьями. Она подтачивала мою науку, сделав меня прислугой (XV: 118, 35).

Фрейденберг понимает, что такие ретроспективные суждения не улучшают ее положения, но и это не приносит облегчения:

Этот ретроспективный взгляд на жизнь, даром загубленную, впитанную без пользы чужой душой, жег меня днем и ночью. Нигде я не могла от него укрыться. Он настигал меня на улице, в постели, за столом и за книгой, он рос во мне, подобно злокачественной опухоли, и наполнял меня ожесточеньем.

Мать между тем находилась в состоянии постоянного и язвительного, возбужденного раздраженья. В такой атмосфере мне приходилось жить. Она во всем корила меня. Если мое состояние было мирное, я вечно в чем-то оправдывалась – <…> в отсутствии канализации, в плохих макаронах, в войне (XV: 118, 36).

Из этого описания, опирающегося на фразеологию войны и мира, кажется, что состояние войны установилось и в семейном быту.

Но вот от ретроспективного взгляда на жизнь Фрейденберг возвращается к нынешнему моменту. Ожесточение сменяется жалостью. Записки изображают состояние эмпатии: она начинает «покидать себя» и входить в положение матери – положение, определяемое административным термином «иждивенка»:

Потом я смягчалась и жалела. Моя мольба просила теперь одного: чтоб я могла забыть, простить; победить светом дракона в своей душе. И я стала перевоплощаться в материнскую природу и покидать себя. Я почувствовала себя хилой, ветхой, дряблой. Иждивенка – вот кто я была, лишенная самостоятельности, одинокая в душе, все утратившая, всех пережившая, в тягость и мученье мне, единственному живому дитяти.

Я трепетала от состраданья. Все я делала, чтоб изменить этот роковой ход вещей.

Получая продукты, я поровну делила между нами, чтоб она ела и пила, сколько и когда хотела (XVI: 118, 1–2).

Заметим, что в этом поразительном пассаже, местоимение «я» означает то «я» – дочь («чтоб я могла забыть, простить»), то «я» – мать («[я] почувствовала себя хилой»), по отношению ко «мне» – дочери.

Затем от психологического анализа Фрейденберг переходит к политическому: фраза «[п]олучая продукты» указывает на обстоятельства, созданные государственной тиранией, а именно на положение взаимной материальной и моральной зависимости, созданное системой распределения продовольствия в осажденном городе.

За словами «[п]олучая продукты, я поровну делила между нами» стоит ситуация, в которую попали многие блокадные семьи. Старики-пенсионеры и дети, считавшиеся «иждивенцами», получали такой низкий паек, что для их выживания требовалась жертва со стороны работавших членов семьи, что могло оказаться гибельным для обеих сторон.

Фрейденберг не раз описывает и эту социальную ситуацию, и ее сложные эмоциональные последствия, анализируя диалектику власти в семье:

Глядя на нее со стороны, я утешалась тем (особенно позже, зимой), что ее преодоление двух ужасных зим уже само по себе, совершенно объективно, говорит в мою пользу. Я делилась с нею половиной своей жизни и своего дыханья. С пайком, с рабочей карточкой я могла бы прекрасно жить, не испытывая голода; весь ужас быта был ею взвален на меня, т. к. она ничем не хотела и не умела поступаться, а я не ломала ее старинного уклада, в котором ей предоставляла возможность проводить старость. Но она лишала меня и этого утешенья. Однажды она сказала:

– Не думай, что я обязана тебе тем, что в такое время жива, что это ты меня так хорошо содержишь и кормишь. Мне дана здоровая натура, а не ты это. Я обязана только своим родителям (XIV: 90, 50–51).

Как предполагает дочь, признание приносимой ею жертвы было психологически неприемлемо для матери: принимая еду, мать не позволяет дочери морального превосходства, утверждая при этом силу родительского влияния на детей.

Вскоре после того, как была сделана эта болезненная запись, положение, в которое были поставлены мать и дочь, изменилось. Пришел день (дни смешивались в памяти, но этот день, 31 августа 1942 года, запомнился), когда Фрейденберг сообщили, что она лишается привилегии «рабочей карточки» (так называемые рабочие карточки, или карточки «первой категории», полагались не только рабочим, но и, среди прочих привилегированных, докторам наук и профессорам). Возникла реальная перспектива голодной смерти для обеих.

Фрейденберг подробно описывает свои усилия – шаг за шагом, в течение пяти дней – добиться документального подтверждения своего ранга и статуса, и таким образом – «права на хлеб», а значит, и права на жизнь. С этой целью она посетила различных официальных лиц («советских чиновников» и «советских чиновниц») в университете, в Союзе высшей школы, в Доме ученых, в районном Совете депутатов трудящихся и в других городских организациях, вплоть до городского комитета партии в Смольном (XIV: 92, 53–67).

Впоследствии такие хлопоты повторялись еще не раз, и Фрейденберг приводит подробные описания этого процесса. Ситуация стала особенно острой после того, как Фрейденберг, которая не последовала с университетом в эвакуацию в Саратов, оказалась без штатного места. Хлопотам о карточке первой категории и получению спецпайка в Доме ученых летом 1943 года посвящены десятки страниц (в тетрадях XVII и XVIII). Фрейденберг тщательно описывает хождение за справками и удостоверениями, подачу заявлений, получение резолюций, попытки добиться приема (и многочасовые ожидания приема) у представителей власти, большой и малой, разговоры с ответственными лицами и их секретаршами.

Секретарши занимают в ее описаниях особенно важное место – это первая и непосредственная инстанция власти, с которой сталкивался человек, и именно микроскопическая власть надменной секретарши, как показывает Фрейденберг, может оказаться роковой для человека, вынужденного добиваться права на жизнь (XVIII: 136, 3–4, 6, 29, 31, 35). Фрейденберг включает образ секретарши и машинистки в систему работы сталинской государственной машины: «униженья перед машинисткой, униженья перед секретаршей с распущенными волосами. <…> О эта страшная сталинская машина! О, эти колеса папок, резолюций, сухих сердец, распущенных волос и юбок до колен, злобных взоров, нечеловеческой черствости» (XVIII: 144, 38)[37].

Сознавала ли Фрейденберг, что в борьбе за выживание она и сама принимала участие в той системе привилегий, которую осуждала? Она не писала об этом прямо. Но закончив описание своих мытарств по восстановлению карточки первой категории в сентябре-октябре 1942 года, она рассуждала о «сознании собственного негодяйства», которое складывалось «из компромиссов, ссор и оскорблений близких», и подвела итог в поразительном метафорическом образе: «Да, душа уже была запятнана, ее чистота утрачена. Жизнь ожесточала и срывала покровы с заветного и стыдливого. Функционировал замаранный тощий зад» (XIV: 93, 60).

Поясним, что в античной и средневековой мифологии замаранный экскрементами зад функционировал как знак телесного и морального низа и связывался с образом преисподней[38]. Как и в эпизоде с «советской Тиамат», в страшную минуту Фрейденберг прибегает к мифологическим образам и концептуальному аппарату своей профессии.

«Наша драма была в том, что нас заперли и забили в общий склеп»

Итак, Фрейденберг рассуждает о своей семейной драме – и одновременно о драме отношений человека с государственной властью – в ключе политической антропологии, выдвигая весомые теоретические заключения. Она сравнивает блокадный быт, в условиях которого жили они с матерью (и люди вокруг них), с тюремным заключением, причем в центре внимания опять оказывается тема физиологических отправлений в ситуации насильственной совместности:

Наша драма была в том, что нас заперли и забили в общий склеп. Цивилизация поняла индивидуальные особенности каждого человека и соорудила дома, квартиры, комнаты, как столовая, гостиная, кабинет, спальня, детская. Она поняла, что человек – не скот; что самых близких людей нужно отделять и уединять. Совместное, в кучу, проживание было изобретено цивилизацией как форма государственной кары за преступление. Только в тюрьме люди скучены; если они в одной и той же комнате совместно проводят день и спят, и испражняются тут же, где едят, – то это и есть тюрьма. Тирания создала из этого нормативный быт (XVI: 119, 6).

Фрейденберг приходит к важному выводу: находясь в условиях, когда люди, запертые в замкнутом пространстве, вынуждены есть и испражняться на виду друг у друга, блокадное население оказалось в ситуации, подобной тюрьме. Еще более важным является вывод о нормализации ситуации тюремного заключения.

Фрейденберг обращается к идее нормализации исключительного в блокадном быту неоднократно, приводя подробную аргументацию. Так, она рассуждает, что если в начале катастрофы «большевики» растерялись, потом они пришли в себя и «объявили непереносимое, исключительное состояние – нормой»:

Было как бы декретировано, что все обстоит «в основном благополучно» и только имеет отдельные «неполадки», «трудности» и «лишения». Тем самым методы временных пыток получали постоянство и узаконение как один из компонентов жизни. Человеческая природа отменялась. Есть не нужно было. Голодание было признано нормативным явлением (XIV: 89, 47).

Она поясняет идею нормализации и на другом материале, описывая ставшие бытовым явлением артиллерийские обстрелы гражданского населения. (Именно в этом контексте она приравнивает два тиранических режима, Гитлера и Сталина.)

Это двойное варварство, Гитлера и Сталина, продолжалось теперь изо дня в день, часами по всем районам одновременно. Кровь стыла в жилах города.

История знала осады и катастрофы. Но еще никогда человеческие бедствия не бывали задуманы в виде нормативного бытового явления (XVIII: 138, 10).

Понятие нормализации катастрофы позволяет ей предположить, что русский, или советский, человек погибал не так, как «европеец». Советский человек «обладал полным безразличием к смерти» (XII-bis: 23, 62). В другой раз она пояснила: «Он подчинялся обстрелам и молча умирал в расцвете дня и здоровья, как умирал в застенках чеки, в изнуреньях концентрационных лагерей» (XVIII: 138, 10–11).

За этим следует новый вывод. Фрейденберг рассуждает о том, как осажденный «русский человек» относится к другому:

Но там, где русский человек оставался с глазу на глаз не с властью, а с человеком, он становился зверем. Из него выпирал весь его рабский терпеливый крик. Грубость и злоба женщин в очередях, на рынке, в трамвае, у дворового крана была поразительной, изумлявшей своими дикими формами (XVIII: 138, 11).

Такая динамика взаимоотношений между людьми кажется ей результатом тиранической власти. Будучи врагом другому человеку, русский человек оставался кроток по отношению даже к мелким, бытовым представителям власти:

Власть нещадно мучила их, этих морально опустошенных людей, выветренных дотла. В отношении к наглым продавщицам, к завмагам, к наглым управхозам, они были кротки пуще Франциска Ассизского. Малейший протест против властей, даже самых микроскопических, вызывал их бурное и злобное к «протестантству» заступничество за власть (XVIII: 138, 11).

Так, на материале блокады Фрейденберг анализирует диалектику доминирования и подчинения в советском обществе, от отношений между запертыми в одной комнате членами семьи до взаимодействия между продавцом и покупателем, управхозом и съемщиком.

И в блокадных, и в послевоенных записках Фрейденберг с болезненной настойчивостью пишет о своем разочаровании в людях, и, как она сама понимает, она склонна плохо говорить о близких. При этом она делает обобщения о драме человеческих отношений как части политической системы сталинского государства:

Плохие люди есть везде, во всех странах. Зависть, клевета, интриги у всех наций на свете, как испражнения – у всех милордов и миледи. Это верно, но нигде никогда эти духовные нечистоты не носят, как при Сталине, характера организованной общественной системы. Здесь человека травят, гнетут, удушают и преследуют в официальном, узаконенном порядке, всем государственным аппаратом во всей его страшной мощи (XVII: 129, 19).

Она приходит к выводу, что именно давление государства приводит к враждебным отношениям между людьми: «эта сталинская система была такова, что в ней находили питательную среду самые страшные людские бактерии – продажность, предательство, ложь, корыстолюбие, подлость» (XVII: 129, 20).

Эти теоретические рассуждения о свойствах власти прерывают рассказ об отношениях Фрейденберг и ее матери со студенткой-комсомолкой Ниной, которая делилась с ними своим военным пайком. Так сталинское государство определяло всю жизнь человека.

Однажды, в ноябре 1943 года, раздраженная тем, что в годовщину революции имя Сталина постоянно повторялось по радио, Фрейденберг разразилась замечательной тирадой о вездесущности самого Сталина:

Это был Сталин туда и Сталин сюда, Сталин тут и Сталин там. Вся жизнь людей, весь быт людей, весь отдых людей фаршировались, как колбаса, этим Сталиным. Нельзя было ни пойти на кухню, ни сесть на горшок, ни пообедать или выйти на улицу, чтоб Сталин не лез следом. Он забирался в кишки и в душу, ломился в мозг, забивал собой все дыры и отверстия, бежал по пятам за человеком, звонил к нему в комнату, лез в кровать под одеяло, преследовал память и сон (XVIII: 156, 85).

Именно каждодневная бытовая рутина послужили для Фрейденберг материалом для крупных исторических обобщений:

Не нужно описывать сражений и кровопролития, великих мук и дел. Достаточно для освещения эпохи показать обыкновенную повседневность в ее среднем, самом обычном уровне (XVIII: 152, 72).

Такие идеи, как нормализация исключительного в бытовой жизни, вражда («война») всех против всех (в семье и на улице) и всепроникающий характер власти Сталина, который забирался человеку в постель, в уборную, в душу, в кишки, станут опорными принципами той общей теории сталинского государства, которую, начиная с блокады, Фрейденберг разрабатывает в своих записках.

«Только катастрофа могла вывести нас из этой преисподней»

25 ноября 1943 года с матерью Фрейденберг случился удар, и эта новая катастрофа вывела их из состояния взаимной вражды, которую она теперь воспринимает как падение в преисподнюю:

Только катастрофа могла вывести нас из этой преисподней, из которой мы не могли выбраться, как ни страдали, собственными силами. Все теперь было ясно исторически и биографически ясно. Я не в состоянии была пережить муки воспоминаний и угрызений поруганной совести. Мама вставала в ее настоящем духовном облике, в ее ужасных страданиях, в ее глубочайшей ко мне любви, преданности, жалости. Я вспоминала ее голод, ее жажду хлеба, как я не покупала его и не верила ей, как задавала себе вопрос – какова же ее функция в моей жизни, зачем впилась она в мою жизнь. Я сгорала от боли. Все вещи вдруг получили свой истинный смысл. Человеческое паденье, мое паденье, мою слепоту я почти ощущала руками, я осязала их (XIX: 159, 66).

Сейчас, ввиду смерти, тот ретроспективный взгляд на прошлую жизнь с матерью как на семейную тиранию, который она описала в записях предыдущих месяцев, представляется ей не только аберрацией сознания, но и проступком, вызывавшим мучительные угрызения совести.

Состояние матери после удара Фрейденберг описывает как воскресение из мертвых и возвращение к подлинному (прежнему) человеческому облику:

Потом рядом с бредом стало появляться ясное логическое сознание. Мама воскресала. Но она воскресла не той, что была в блокаду, а прежней собой, той нежной, мягкой, бесконечно светлой и дорогой матерью… (XIX: 163, 71)

Мать и дочь как бы вступили в пространство жизни после смерти, и Фрейденберг возвращается к образу преисподней – царства смерти, в которое входят и из которого выходят[39]. В нем правит мифологическое чудовище: «Что могло вывести нас из этой преисподней, куда загнал человека кровавый спрут? – Только катастрофа. Только полное перерождение. И мы его проходили» (XIX: 163, 71).

Теперь мать и дочь находятся в состоянии абсолютного мира: «Я полностью, безоговорочно примирилась с мамой» (XIX: 163, 72).

Фрейденберг изображает их состояние как невозможную при жизни гармонию – несмотря на подробно описанные физические страдания матери и страшные бытовые условия. Для дочери это была возможность искупления, которая осталась недоступной другим блокадникам, находившимся в том же положении, но не обладавшим психологическими и риторическими ресурсами мифологического мышления[40].

В одном из таких описаний Фрейденберг создает картину «полного духовного и биологического единства» – слияние души (дыхания) и тела матери и дочери в единое целое:

Мы пережили все счастье новой встречи. Наши сердца исходили от любви. Голова к голове, прильнув друг к другу, мы ловили дыхание одна другой, мы упивались чувством бесконечной близости и полного духовного и биологического единства. <…> Нет, теперь уже нам не оторваться! Эта была основа моя, ткань моей жизни. Все, что звалось мною, было в ней (XIX: 163, 71).

Фразеологический оборот «счастье новой встречи» указывает на образ райской жизни после смерти.

В новой жизни мать и дочь меняются ролями – дочь ухаживает за матерью и ее парализованным телом как за ребенком: «Я ее причесывала, мыла, содержала в чистоте и сухости. Я коски ей заплетала вокруг головы» (XIX: 163, 71). «Гладила и ласкала ее седые волосы, заплетенные в коски с ленточками» (XIX: 165, 77).

Как и в других описаниях блокадного тела, большое место занимают еда и испражнение, но в рамках метафоры матери и ребенка (с уменьшительными суффиксами) эти отправления лишены отвратительного. Дочь кормила мать каждые два часа, с ложки, «кашкой»; «два раза в этот день я убирала ее жидкий стул, обмывая тепленькой водой» (XX: 179, 103).

Эта картина жизни в перевернутом мире получает завершение в поразительном эпизоде, когда дочери кажется, что она присутствует при своем рождении:

В ночь на 28 марта, в ту самую ночь, в которую 54 года тому назад мама в муках меня рожала, в эту ночь я присутствовала опять при страшных родильных муках 84-летней женщины. Как-то она подозвала меня и сказала:

– Выпусти мне дитя из живота!

Я проходила теперь через единственное из страданий, недоступных человеку. В эту ночь я видела свое рождение (XX: 176, 99).

Мать страдала от боли в животе, и в день рождения дочери, в помраченном сознании, ей казалось, что она испытывает родовые схватки (по крайней мере, так восприняла эту ситуацию Фрейденберг).

С этого момента мать почти непрерывно кричала от боли, и Фрейденберг описывает, как, живя в той же комнате, она должна была при этих криках есть, пить, подметать пол, мыть кастрюли, чистить зубы. Ей казалось, что она сходит с ума (XX: 178, 100).

И в это время, как и во всю блокаду (по крайней мере летом и осенью), Фрейденберг продолжала работать[41]. В последние дни жизни матери она читала лекции об «Илиаде» в Институте Герцена. Но и без этого неудивительно, что страшные описания смерти матери исполнены мифологическими мотивами: Фрейденберг не умела отделять непосредственное восприятие жизни и научную теорию.

Как писала Фрейденберг в книге «Поэтика сюжета и жанра», в мифологическом мышлении «такие биологические факты, как утоление голода, как появление ребенка или смерть человека, воспринимаются вопреки их реальной сущности» (56)[42]. В «первобытном мировоззрении» функционирует принцип единства смерти и рождения, и «еда в представлении первобытного общества сливается с актами рождения и смерти»; «еда, говоря нашим языком, есть смерть и воскресение, а также производительный акт» (67). Это связано, как она объясняет, с кругом представлений о «матери-земле» в метафорической интерпретации: «смерть в сознании первобытного общества является рождающим началом; земля-преисподняя есть земля-мать, из которой рождаются не одни растения, но животные и люди» (63). С этими представлениями связан образ «рождающей смерти», поглощающего и рождающего материнского тела (63). «Три наших понятия – „смерть“, „жизнь“, „снова смерть“ – для первобытного сознания являются единым взаимно-пронизанным образом» (64).

Именно в этом ключе – в образе рождающей смерти – Фрейденберг описывает в блокадных записках смерть матери. Проанализированные в ее научных трудах мифологические метафоры имели для нее жизненную силу даже в ситуации катастрофы, выходившей за пределы обыденного опыта.

Со смертью матери 9 апреля 1944 года, казалось, все было кончено. Завершив подробное описание процесса умирания, 1 мая 1944 года Фрейденберг прекратила записи.

4. ПОСЛЕ ВОЙНЫ (1945–1950)

«Второе рожденье мертвецом в мир» – «Кто может описать советский быт?..» – «Это простой обыденный советский день» – «Склоки на кафедре» – «…чтоб окончить рассказ о своей последней любви» – «Возродились публичные поруганья» – «Архив приобщал меня к братству мирового человека» – «Моя жизнь окончена. На этом я обрываю ее рукопись» – «Университет разгромлен» – «Записки, эти записки! Я боялась обыска не за себя, но за них»

«Второе рожденье мертвецом в мир»

Фрейденберг вернулась к своим записям (прерванным в апреле 1944 года после смерти матери), чтобы отметить конец войны. 26 июня 1945 года, одна в пустой квартире, она открыла новую тетрадь. Ей кажется, что и она не пережила блокаду: «Я видела биологию в глаза. Я жила при Сталине. Таких двух ужасов человек пережить не может» (XXI: 1, 2). «Глаза уменьшаются и тускнеют. Руки давно умерли. Кости оплотнели…» (XXI: 1, 1) Она работает, готовит учеников («Соню и Бебу»), спрашивая себя: «Что ученики и наука для сердца, в котором нет жизни?» (XXI: 4, 6) Но «мертвое сердце нельзя было увезти на Волково кладбище»; предстояло «второе рожденье мертвецом в мир» (XXI: 4, 8).

Это ощущение – жить мертвецом в мире – проходит через записки во все послевоенные годы.

Ханна Арендт в «Истоках тоталитаризма» писала о заключенных нацистских лагерей как о людях, «чье возвращение в психологически или как-то иначе понятный человеческий мир очень напоминает воскресение Лазаря». Арендт полагала, что такой человек едва ли был способен «сообщить свой опыт другому»[43].

То, как Фрейденберг описывает себя после блокады, напоминает состояние Лазаря, но она считает необходимым сообщить о своем опыте.

Было тяжело возвращаться к запискам:

Они связывались у меня с записью о маме, в блокаду, в преисподней, где бились наши совести против законов физиологии. Но я к ним вернулась, готовая преодолеть самые кровоточащие травмы, чтоб только донести до чернил и бумаги рассказ о сталинских днях. Это – мой посильный протест против удушенья человека! (XXI: 6, 11)

После войны вести записки было осознанным этическим и политическим актом. Неожиданно записки принесли ей и «чарующее наслаждение» – она попала в «имажинарный мир», «от которого пахнуло теми днями, похороненными». У записок был и философский смысл: это было «святое пространство» – «метафизическое общение будущего с прошедшим» (XXI: 6, 11).

Фрейденберг живет и пишет, как бы видя себя умершей, со стороны. (Позже она назовет эту часть записок, начиная с тетради № XXI, «Воспоминания о себе самой».)

Но, несмотря на готовность, вскоре она перестала писать.

Через два года, 19 июня 1947 года, Фрейденберг вновь открыла тетрадь: «Два года разделяют последние строки этих записок от сегодняшнего дня» (XXI: 9, 18). И тогда, в 1945 году, и сейчас, в 1947‐м, ее мучит ощущение беспредельности, неизбывности времени: «Теперь у меня много времени. Я брошена в него. Вокруг меня бескрайнее время» (XXI: 4, 7). «Полная совершенная тишина и беспредельная освобожденность». «Это смерть. Осталось совсем немногое: пройти через время» (XXI: 5, 13). Она много думает о смерти и о средствах самоуничтожения: «Выброситься из окна или утонуть…» Но ведь «погибнуть так же трудно, как и уцелеть» (XXI: 9, 19). Дойдя «до крайнего предела опустошения», через два года после окончания войны она возвращается к запискам как к «единственному средству спасения» (XXI: 9, 18).

Она вкратце описывает «промежуточные события» (XXI: 9, 18): из эвакуации вернулся университет (в мае-июне 1944 года). Восстанавливали город «с помощью рабского труда» («насильственный и непосильный женский труд») (XXI: 10, 20).

Фрейденберг живет и пишет «c огромным напряжением, как насилие» (XXII: 16, 14). Сама жизнь стала для нее насилием.

Вновь и вновь она возвращается к теме времени. Вокруг нее бескрайнее, удручающе пустое время: «Я хочу его отграничить заботой, забить движением в пространстве, но ничто не укорачивает его. Сколько у меня ни было бы дел, время не сокращается» (XXI: 4, 7). Жизнь в ожидании смерти – это процесс преодоления неизбывного времени: «Течет, льется Время. И я прохожу по его тоннелю, ожидая окончания пути» (XXI: 9, 18). Ощущение пустого времени настигает ее внезапно: «Я перестаю писать. Так называемые дела не имеют для меня никакой значимости. Вот я сажусь в стороне от стола. Вот я хожу. Вот я у окна» (XXII: 16, 14). Перед ней время:

Время. Бездонная пустошь. Страшно от этой бескрайной временной пустоты. Оголенное время. Боже мой, а если я умру нескоро? Если еще таких три-пять-десять лет? (XXII: 16, 15)

Когда кончается день, она засыпает с радостью и видит во сне маму и брата Сашку. Ей снятся сны, напоминающие прежнюю жизнь, «наполненные длительностью времени, ассоциативностью, мыслями, связью причинной и временной» (XXIII: 42, 55). Ужасным было первое после ночи сознание: «Опять время!» (XXI: 4, 7)

(Вальтер Беньямин создал образ «гомогенного и пустого времени», когда, вскоре после подписания советско-германского пакта, ему стала ясной неизбежность мировой войны[44]. Пережив войну, Фрейденберг описывает свое ощущение времени в сходных терминах.)

Ожидая смерти, она продолжает писать, и именно в повествовании создается длительность и связность (ассоциативная, причинная и временнáя), возникает иное переживание времени, наполненное вспышками образов прошлого, спасительными воспоминаниями о мертвых, осмыслением.

Во второй послевоенной тетради (№ XXII) Фрейденберг вновь описывает, на этот раз из перспективы 1947 года, зиму и весну 1945 года.

Она описывает возвращение друзей, коллег и учеников. Приехала Соня Полякова и в страшных условиях села за диссертацию; вернулась из эвакуации и другая ее ученица, Беба Галеркина. Фрейденберг подробно описывает сложный и унизительный процесс восстановления в должности профессора Ленинградского университета. (Ее трудовой стаж был прерван из‐за того, что во время блокады Фрейденберг отказалась эвакуироваться с университетом в Саратов; это привело к административным проблемам, длившимся вплоть до ее ухода на пенсию.) Описывая эту ситуацию, она прибегает к образу тела:

Человек, занимавший известную должность у большевиков – вчера, а сегодня лишившийся этой должности, с несомненностью ощущает изменение в своем теле. <…> Ты вдруг лишаешься свойств физического тела. Твоего вида не видят, твоего голоса не слышат. Ты делаешься невесом, как райские пэри (XXI: 10, 22).

«Уничиженная своим земным опустошеньем», она с трудом открывала двери деканата (XXI: 10, 22).

Неясно, кто будет назначен заведующим кафедрой классической филологии, создательницей которой она считает себя. Фрейденберг оскорблена и возмущена несправедливостью и хамством декана и ректора. Она узнает, что кафедру предлагали Ивану Ивановичу Толстому (в прошлом ее учителю) и Иосифу Моисеевичу Тронскому (в эвакуации он исполнял обязанности заведующего).

Враждебные отношения с Тронским (упоминавшиеся уже в записях блокадного времени) описываются из тетради в тетрадь. Фрейденберг видит в Тронском и его жене врагов, активно занятых военными действиями («у Марьи Лазаревны был штаб, где все моментально делалось известно» (XXI: 3, 4)). Тема склочной борьбы на кафедре (и образ «штаб-квартиры» Марьи Лазаревны) проходит через все записи послевоенных лет, вплоть до последней страницы, и нам предстоит еще писать об этом.

Наконец, кафедру предлагают ей, и «после долгой, сосредоточенной и глубоко внутренней борьбы» она принимает решение вновь взять роль заведующего на себя, хотя и понимает, что университет находится в состоянии морального разложения (XXII: 12, 2).

Она описывает встречу с Б., внешне, казалось бы, ничем не примечательную: «Так ли мы представляли себе эту встречу после смерти?» (XXII: 15,13)

Она подробно описывает условия труда и быта: «Все условия жизни были варварские» (XXII: 23, 32). Как это бывало и раньше, научная работа сделалась утешением и опорой (XXII: 23, 30). (При всех трудностях, до конца своей жизни Фрейденберг будет продолжать научные исследования.) Описывает тяжелую болезнь (ее «спасала» Лившиц – подруга детства, помощь которой часто была ей в тягость). Вынужденная госпитализация: «Страшная вещь – советская больница! Дай бог, чтоб ни один страдалец не попадал ни в советскую тюрьму, ни в советскую больницу» (XXII: 23, 34). Вскоре она «попала под блат», и ситуация резко улучшилась (XXII: 23, 36).

В начале мая 1945 года Фрейденберг еще очень слаба. Во второй раз она описывает день окончания войны: «Заплеванная, уничиженная, все потерявшая, стояла я лицом к лицу с этим днем» (XXII: 24, 41). Так начинается описание послевоенных лет.

«Кто может описать советский быт?..»

Кто может описать советский быт, быт «сталинской эпохи»? Он со временем будет непостижим, как фантазм.

Была создана нарочитая система «трудностей» – Сизифов камень, который неизбежно скатывался вниз. Непередаваемы эти мученья – то нет электричества, то нет воды, то испорчен телефон, то молчит радио (XXIII: 34, 19).

Быт был непередаваем. Часто можно было слышать: «Этого никто никогда не поймет» или «никогда никто об этом не узнает». Мысли заключенных! (XXV: 63, 12)

Фрейденберг старается передать и объяснить сталинский быт. Ориентируясь на будущего читателя, она описывает установленные процедуры, ежедневные трудности, конкретные ситуации (отоваривание карточек, приготовление обеда, поездки в общественном транспорте, попытку приобрести очки, потоп в квартире и проч.) и делает социально-политические обобщения и выводы. Во время войны она описывала блокадный быт – явление исключительное, созданное условиями осады; сейчас, после войны, невыносимый быт воспринимается ею как преднамеренная система трудностей, созданных государством для угнетения человека.

От развернутого описания бытовых трудностей она переходит к рассуждениям о сталинской «системе»:

Государство, с воцареньем Сталина, выработало целую систему, в которой барахтался человек. Продуманная система голода и унижения не позволяла людям ни о чем думать, кроме преодоленья тяжелых условий. Непосильный труд при грошовом заработке был эксплоатацией человека не человеком, а государством – колоссальной звероподобной машиной, куда страшней и непреодолимей, чем отдельный человек. Эта государственная эксплоатация охватывала людей со всех сторон и нигде не отпускала их – ни дома, ни наедине (XXIII: 34, 19–20).

Переиначивая советские, марксистские термины (эксплуатация человека человеком обращается в эксплуатацию человека государством), Фрейденберг интерпретирует и условия труда, и голод, и бытовые трудности как продуманную систему государственных репрессий (заметим, что в ее риторике появляется образ государства как колоссальной звероподобной машины).

Стараясь определить ядро «системы» – принудительный труд, голод, унизительный бытовой уклад, – она подробно останавливается на условиях домашнего быта:

Рабский принудительный труд, с «прикреплением», без права ухода и протеста. Голод, и, наконец, дом, где в каждой комнате живет целая семья, где одному человеку вселяют в его жилище чужих людей, где у всех общая кухня и общая уборная с вечно испорченными плитами, водопроводами, стульчаками, полами, фановыми трубами. Драки и пьянки в квартирах, громкоговорители и радиолы, площадная брань и склоки женщин, вонючие пеленки, клопы; без разбора, культурный человек попадает в соседство с негодяями и бандитами, не имея ни охраны, ни прав на борьбу (XXIII: 34, 20).

За этим следует конкретный пример из жизни ее дружеского круга: «Елизавета Федоровна, потеряв [в блокаду] дочь, получила в соседки проститутку, которая приводит на ночь мужиков…» Этот пример иллюстрирует, как принудительный труд, голод и тяжелый городской и домашний быт отыгрываются в каждодневной жизни конкретного человека:

Приезжая домой с насильственной службы за Товарной Финляндской ж. д., она, измученная ездой в трамвае, после тяжелого и голодного дня, едва поспевает поесть, как наступает ночь. И в своей квартире, у себя дома она подвергается оскорбительному соседству (XXIII: 34, 20).

Фрейденберг стремится к точности в описании положения человека, с указанием имени, места и времени («за Товарной Финляндской ж. д.», «едва поспевает поесть, как наступает ночь»), и особенно важны для нее условия совместной жизни. Вновь и вновь она описывает ситуацию насильственного сосуществования, в которой в своем доме «культурный человек» попадает во вражеское соседство с бескультурным. Переходя к обобщениям, она создает мифологический образ сталинского общества как гигантского тела, обнаруживая при этом симпатию к «интеллигенции» и недоверие к народным массам: «Обезглавив Россию, убив всю интеллигенцию, Сталин создал из страны одно туловище» (XXIII: 34, 21).

Здесь Фрейденберг, как она это делала уже в блокаду, прибегает к ключевой метафоре политической мысли – образу общества как гигантского человеческого тела, причем ее вариант подчеркивает насильственное классовое расчленение социального тела. (О мифологической символике, пронизывающей все записки, речь пойдет в главе, посвященной политической теории Фрейденберг.)

Когда она вновь принимается за определение сущности послевоенной жизни, перебирая основные ее составляющие, она добавляет, что к голоду и невыносимому быту прибавилась идеологическая реакция («удушье»): «небывалая даже у Сталина реакция. Удушье началось такое, что никто не мог дышать – не одни люди науки и искусства, но любой человек» (XXV: 63, 9–10). Останавливаясь на теме голода, она анализирует, как государство, взяв на себя (как и в блокаду) питание населения, создает разложение человека и расчленение общества:

Люди заперты, а есть не дают. Без карточек на хлеб живет огромное количество людей. Создано много категорий людей, не получающих карточек. Продажи хлеба нет, она запрещена. <…> Спекулируют все. Но иначе нельзя. Этого требует само естество. <…> Неравенство страшное. Академикам и партийцам создают жизнь такую, что они обнаглели. В одном и тот же магазине люди получают различную пищу, в зависимости от чина. Низкопоклонство и чинопочитанье. Такой иерархии не знало ни одно государство (XXV: 63, 9–11).

Переходя к семейному, интимному быту, Фрейденберг вновь прибегает к метафоре социального тела, лишенного головы: «Мысль задушена. Человеческое тело, лишенное головы, стало распутным». Она поясняет:

Сходятся и расходятся, – вся Россия сходится и расходится, просто, без драм. Живут по-скотски, в одной комнате. Тут родители, тут новобрачные. Тут дети, тут отцы лежат с матерями. Это система, государственная система бесчестья.

Она замечает, что разрушается понятие семьи: «Семья – это понятие разброда и несчастья» (XXV: 63, 11). Распутство видится ей и как результат удушения мысли (в метафорических терминах – состояние тела, лишенного головы), и как продукт коммунального быта, и в обоих случаях это часть государственной системы.

Во всем укладе жизни, от условий труда и организации голода до состояния здоровья, Фрейденберг видит плановую систему, нарочито созданную сталинским государством для угнетения людей. «Болезни населения вызываются государством» (XXV: 71, 43). Вскоре после войны во время эпидемии гриппа она записала, что правительство, если бы хотело, «могло бы ликвидировать бедствие. Если же оно не ликвидировало, то лишь потому, что это не входило в его планы» (XXIII: 38, 35).

С первых послевоенных месяцев ей кажется, что народ «смертельно болен». Не только она сама, но и «Россия» едва ли пережила войну:

России придавали вид победившей державы. Сейчас, в 1947 году, уже видно, что она не выиграла войны. Но и в 1945 году было ясно, что народ-победитель был смертельно болен. Его спасала численность и невежество. Сколько бы людей ни умерло, ни было больных и нищих, все равно это терялось. Россия вышла из войны в депрессии, психически больная, еле волочащая ноги. Трудно было встретить человека без сердечных припадков или гипертонии. Кровоизлияния и удары сделались обычным явлением, уже не связанным с возрастом (XXII: 28, 51).

Рассуждая о болезнях и смерти (как и о распутстве), она использует метафорику, сополагающую тело человека и тело нации.

«Это простой обыденный советский день»

Итак, Фрейденберг берет на себя задачу понять, передать и проанализировать устройство особого сталинского быта. Она снова и снова описывает исполненные трудностей бытовые ситуации. Полагая, что это продуманная система подавления человека, она обобщает опыт повседневности, стараясь сформулировать принципы работы сталинского государства в теоретических терминах. Так, день ото дня, строится дневник-теория.

Продемонстрируем этот метод на одном примечательном примере.

Описывая осень и зиму 1947 года (она писала в декабре 1947 – январе 1948 года), Фрейденберг просматривает «свои бумажки» – короткие записи того времени, сделанные на отдельных листках: «Мучители! Газ. Свет. Очереди нарочно» (XXVIII: 7, 46). Процитировав эти протокольные наблюдения, она начинает обобщать: «Смотрю поверх истории» (XXVIII: 7, 46). Глядя «поверх истории», она рассуждает о том, что «марксизм провалился», что новые формы «базы» не уничтожили эксплуатацию, что превосходно организованная тайная полиция «душит человека вне дома и дома, вне его сознания и в его сознании» (XXVIII: 7, 46). Возвращаясь к быту, она создает отточенную формулировку: «Быт строго выдержан по-сталински» (XXVIII: 8, 49). Затем она поясняет этот принцип на примере одного типического дня: «За одни сутки то телефон не работает, то радио замолчало, то воды не было, то электричество не горело» (XXVIII: 8, 49). Она обобщает: «Но быт не только в этих „временных трудностях“. Он – в нарочитой разрухе». Этот вывод подтверждается опытом прошедших дней: «Газ так и не действует. Свет чинили-чинили, мучали нас – мучали, а теперь он горит еле видно и мигает» (XXVIII: 8, 49).

Прошло несколько недель. Фрейденберг описывает слухи об отмене карточек и денежной реформе (девальвации денег), панику среди народа, исчезновение продуктов («опять знакомые пустые прилавки»). Ее мысли обращаются к блокаде, и она формулирует стратегию жизни: «Я говорила себе, что нужно вечно готовиться к осаде, ждать ее всегда, что наша власть всюду подстерегает нас, подобно врагу» (XXVIII: 10, 56). В этой формулировке слово «осада» выступает как метафора государственного режима, осаждающего собственное население.

Дойдя в своей хронике до 16 декабря 1947 года, Фрейденберг записывает: «Первый день „свободной“ торговли и новых денег…» (XXVIII: 12, 57) В новой ситуации она повторяет свои выводы и, подбирая новые метафоры и формулировки, приписывает ответственность (и интенцию) лично Сталину: «Итак, Сталин делает из жизни Сизифов камень. Но он еще хочет, чтоб никто ничего не имел, ни надежды, ни спасенья, ни покоя» (XXVIII: 12, 58). Она повторяет, что система трудностей «проводится с глубочайшей продуманностью» (XXVIII: 12, 58). А сфера угнетения расширена до предела: чтобы никто не имел ни надежды, ни спасенья, ни покоя.

В ноябре (пишет Фрейденберг, прерывая рассказ о бытовых последствиях денежной реформы) ректор Ленинградского университета (А. А. Вознесенский) издал приказ № 2655, приказывая «проводить на всех факультетах и кафедрах решительную борьбу с фактами низкопоклонства и раболепия перед буржуазной наукой и культурой». Напечатанный типографским способом, приказ вклеен в тетрадь с пояснением: «Я прилагаю его к запискам, как документ, характеризующий мракобесие эпохи, на которую так трагически пала моя жизнь» (XXVIII: 13, 59–68). Затем она начинает новую главу: «Никогда никто не поймет, что такое советский мучительский быт». С этой мыслью она еще раз подробно фиксирует опыт своего дня, на этот раз не типического («то.., то…»), а конкретного, сегодняшнего дня: «Вот сегодня. Встаю, нет света. <…> Холодно. <…> Писать? Читать? Темно…» (XXVIII: 14, 68–69)

Фрейденберг описывает свой каждодневный опыт с тщательностью этнографа, обобщает с позиции политического мыслителя. При этом она вовсе не стремится быть бесстрастной: «Я не историк, и потому мне хотелось бы говорить о своей эпохе с негодованием» (XXVIII: 15, 70). В теоретическом плане она последовательно развивает, варьируя формулировки, вывод о трудностях в домашнем быту как результате сознательной репрессивной политики, охватывающей и политическую, и домашнюю сферу: «К государственному мучительству прибавляется домовое» (XXVIII: 14, 69).

Описания страшного быта (мучительство домовое) чередуются с описаниями политических мер, больших и малых (государственного мучительства); здесь и «так называемые „выборы“ в местные Советы». «Никакого „выбора“ нет: дана одна фамилия» (XXVIII: 15, 70–73), и очередные бюрократические затруднения в университете (XXVIII: 16, 73–76).

Так, в течение целой тетради, Фрейденберг продолжает описывать хлопоты по зачислению в штат молодой девушки, лаборантки кафедры. А в конце этой бюрократической эпопеи (в продолжение которой девушка, не имея продуктовой карточки, оставалась голодной) она спрашивает себя:

Бред ли это, действительность, издевательство палача, психическое мучительство или разруха и неувязка тысячи папок, «отделов», начальников, помощников и заместителей? (XXVIII: 16, 76)

У нее (в буквальном смысле) кружится голова.

Заметим, что вопрос о том, как объяснить представления о преднамеренности бытовых трудностей и разрухи, встает и перед сегодняшним читателем. Бред ли это или трезвый анализ сталинской тирании? Продукт психического состояния измученного автора или адекватное описание послевоенной ситуации?

Независимо от того, каков ответ, ясно одно: символическое осмысление советского быта как неотъемлемой части сталинского террора является центральной частью политической теории Фрейденберг, день ото дня создаваемой в ее записках.

Работая в дневниковой форме, на материале дня, Фрейденберг не чуждается повторений, и повторения подкрепляют в ней самой представление о преднамеренном характере бытовых трудностей. Вот Фрейденберг снова принимается описывать свой день, на этой раз, с высоты своего положения профессора античной литературы, в ироническом ключе:

Вот мой очередной день, – а я «профессор». Встала – морозный день. Снежит. Метелица. Ставлю чайник – электричества нет. В темноте налаживаю вонючую старую керосинку <…>. Свечки, спички, керосин, вонь.

Когда все утренние церемонии были проделаны, загорелся свет. Ах, эта радость советской жизни, как она ослепительна! На миг забыты все горести. Прощаешь всему миру. Тащишь кастрюли и чайник, ловишь горациевский «миг», включаешь все плитки, все приборы.

Я препарирую суп из кипятка, масла и капусты. Все приготовив, спешно одеваюсь, проветриваю квартиру от керосиновой вони и иду, успокоенная и отдохновенная, подышать морозным воздухом (XXVIII: 17, 76).

Но, разумеется, гулять нельзя – тротуары покрыты льдом, а наглая дворничиха отказывается посыпать их песком. Это явление политическое – «советские зимы»:

Я возвращаюсь домой. Эти проклятые советские зимы, эти непроходимые дворы, обледенелые скользкие улицы с переломами костей и сотрясением мозга!

Возмущенная, расстроенная раздеваюсь, чтоб приняться за дела. Включаю на варку обед. Электричества опять нет!

После этого страшного в своих обыденных трудностях дня (с его обманчивым горацианским мигом) Фрейденберг стоит у окна: «День пропал. Стою арестованная у холодного окна». (Она описывает неподвижность словом «арестованная»[45].) Наступил момент понимания и обобщения, и на этот раз ее выводы исходят из параллели с пережитым в блокаду:

Стою и думаю о блокаде, думаю новыми думами. Мне становится ясно, что вся блокада была паспортом советского строя. Вы внезапно открываете дверь и видите человека в неубранном естестве. – Все, что пережито в блокаду, было типичным выражением сталинской нарочитой разрухи и угнетения, затравливания человека. Но это было краткое либретто. До и после блокады – та же тюремная метода, разыгранная медленно и протяжно. <…> Я эти строки пишу почти в темноте. Мне светит история. Я замерзаю. Это даже не блокада и не осада. Это простой обыденный советский день (XXVIII: 17, 78).

Зимний день, страшный, как в блокаду, – «простой обыденный советский день» – становится эмблемой тирании, а за бытописанием стоит политическая философия, выраженная и в теоретических выводах, и в символических образах.

(Судя по образу «вы внезапно открываете дверь и видите человека в неубранном естестве», ситуация дефекации в присутствии других, как это было в блокадных записках, олицетворяет положение советского человека.)

После многих повторений (описаний дня, варьируемых формулировок) Фрейденберг расширяет и дополняет свой тезис о трудном быте как части сталинского террора: «До сих пор был известен политический и религиозный террор. Сталин ввел и террор бытовой» (XXVIII: 19, 84).

Добавим, что эта замечательная формула, достойная войти в учебники политической философии, осталась незамеченной самой Фрейденберг. Она немедленно продолжает свое монотонное описание повседневности: «Вот один образчик» (XXVIII: 19, 84). Продолжая писать, она формулирует вывод о параллелизме между различными областями жизни – бытом, государственным устройством, университетом:

И в быту и в государстве одна и та же система тисков. <…> Университет – зеркало этой системы. Нигде не стоит такой адский холод, такая неприбранность, разруха, мертвечина, бюрократизм…

А за этим вновь следует череда повседневных фактов («Сегодня…») (XXVIII: 19, 85).

Подведем итоги. Записки заключают в себе бытовую хронику дневникового типа, но это далеко не все. В общей концептуальной рамке, созданной и идеей о преднамеренном характере бытовых трудностей (независимо от того, является ли это представление продуктом утомленного мозга), и выводом о параллелизме между государственной и домашней сферой, бытописание становится частью политической философии – частью дневника-теории.

«Склоки на кафедре»

Наряду с домашним бытом, объектом тщательного описания является ситуация в университете и на кафедре, причем Фрейденберг рассматривает служебные трудности и неприятности в политическом ключе: «советская бюрократия», «советское поведение» (XXIII: 31, 8).

В первые послевоенные годы (до Постановления) в поле ее внимания находятся как организация академической жизни, так и разгоревшаяся на кафедре борьба за власть (конкуренция за место заведующего кафедрой, решения об учебной программе, составе курсов и учебниках, защиты диссертаций молодых сотрудников, ставшие плацдармом борьбы их руководителей, и проч.). Фрейденберг тщательно описывает научные сессии, заседания, юбилеи – ритуалы академической жизни[46]. В еще большей степени ее занимают «склоки на кафедре», «академические склоки», «интриги» (XXIV: 46, 5 и 9). Она описывает работу социальных институций – ритуалы, процедуры, конфликты – с наблюдательностью антрополога, тщательностью хроникера (десятки страниц посвящены собраниям и заседаниям, приказам и распоряжениям, слухам и склокам) и страстью участника, вовлеченного в острые ситуации.

Позже, в 1950 году, после пережитых идеологических кампаний и организованных чисток, она определит понятие склоки в политическом ключе (это «доносы, клевета, слежка, подсиживанье, тайные кляузы») и объявит орудием государственной политики Сталина: «Склока – его методология» (XXXIV, 150–151). (К этой теме мы вернемся в главе о политической теории Фрейденберг.) Сейчас, документируя университетскую жизнь в 1945/46 году, она описывает происходящее как часть советского академического обихода.

Первые такие наблюдения касаются защиты кандидатских диссертаций – инициации молодых в академическое сообщество. Из тетради в тетрадь проходят драмы вокруг защит ее бывших студенток, а ныне – молодых сотрудников кафедры, «Сони» (С. В. Поляковой) в июле 1945 года, «Бебки» (Б. Л. Галеркиной) и «Моревой» (Н. В. Моревой) в мае 1946 года. «Весна 1945 года прошла для меня под знаком Сониной защиты» (XXII: 26, 43). Судя по интенсивности записей, следующий академический год прошел под знаком защит Бебки и Моревой. Горячо участвуя в судьбе своих учениц Сони и Бебки, с подозрением относясь к Моревой (руководителем которой был Тронский), Фрейденберг отнюдь не беспристрастна. Она описывает лишения, испытанные при писании диссертации; поношения в отзывах оппонентов; препятствия в виде закулисных интриг: слухи («ученый секретарь <…> рассказал по секрету, что Морева распространяла слух об эротическом характере диссертации [Поляковой] и подняла на выступление партийный комитет» (XXII: 26, 47)), клевету («Агенты Марьи Лазаревны внушали Соне, что Тронский ее спас своим авторитетом в Совете, а я ее угробила» (XXIII: 27, 49–50)), временные тактические союзы («Я быстро ответила: Договоримся секретно <…> Тронский был поражен» (XXIII: 40, 46)). Подробно описаны публичные церемонии защиты – драматизм («Встала я <…> громко и резко я сказала, и воздух затихал, отсекался и падал снарядами: – Здесь происходит балаган <…> предают осмеянию и шельмуют молодых научных работников» (XXIII: 43, 63)); напряженное чередование процедур («Перерыв, голосование, общее возбужденье, вскрытие урны»); катастрофическая развязка («Против пятеро, испорчен один бюллетень. Второй провал» (XXIII: 43, 64)). Соперник-Тронский готов принести ученицу Фрейденберг в жертву («он всех агитировал при мне. „Тут нужна жертва. Галеркина все равно безнадежна. Нужно спасать Мореву“» (XXIII: 43, 64)). Это борьба, в которой статус учителя связан с положением ученика: «Если аспирант проваливается, не может оставаться его руководитель» (XXIV: 47, 11). (В этой ситуации Фрейденберг подверглась первой «проработке» на ученом совете (XXIV: 47, 12).)

Повествование переходит затем к дальнейшему развитию событий в высших сферах. За провалом публичной защиты Бебы последовало неожиданное известие о присуждении ей степени на заседании Совета университета в том же в 1945/46 учебном году (XXIV: 47, 11; XXIV: 50, 30). Пораженная этими перипетиями Фрейденберг обращается к языку античной трагедии: «Было страшно, чтоб не попасть под ноги Фортуне» (XXIV: 51, 31). Через три года, в январе 1949 года, уже в разгар карательных кампаний, экспертная комиссия Министерства высшего образования аннулирует ученую степень, Галеркина едет в Москву, чтобы предстать перед комиссией, и Фрейденберг описывает новый этап борьбы как явление историческое: «Пока Галеркина едет, я записываю эти строки в тетрадь истории. Сколько волненья, оскорбленности мы пережили за эти дни! Впервые наш университет может подвергнуться дискриминации – и из‐за кого? из‐за меня! <…> на моей кафедре у меня, руководителя Галеркиной!» (XXXII: IV, 70) Это сражение исторического масштаба: «Я благословила ее [Галеркину] на „ратный подвиг“ и сказала: „Не теряйтесь. Помните историчность минуты. Все равно победители мы, а не они“» (XXXII: IV, 70). Историчность минуты была ясна и Галеркиной, которая отнюдь не терялась[47]. Тем не менее степень Галеркиной была-таки отменена высшей инстанцией в марте 1949 года.

Возникает мысль о том, что ей придется оставить кафедру (эта тема пройдет через все послевоенные годы). От коллег и студентов, как считает Фрейденберг, поступают доносы на нее к декану, к ректору, «в Москву». И сама она пишет письма и заявления в различные инстанции.

Она не всегда знает, «кто с кем и против кого склочничает» (XXIV: 46, 5), но одно ясно: на кафедре, на факультете, в университете и выше царит атмосфера борьбы, имеющей «историческое» значение.

Описывая (в 1947 году) один из эпизодов этой «войны», она просматривает сохраненные ею документы, обобщая происшедшее на ноте высокого исторического пафоса:

У меня лежат бумажки, бумаги, длинные исписанные записи, короткие памятки, иногда газетные вырезки. О, эти следы волнений и жара крови, эти старые бумаги, почти всегда имеющие надпись «заявление»! Это кладбища моих горячих пульсаций сердца, взвихренных и кипящих мозгов, кривая моей жизни.

Неотосланные письма, неподанные заявления – вот что это. Когда я умру, у меня останутся мои работы, мебель, деньги и эти неподанные заявления и неотосланные письма.

О них никто не слагал лирики, романисты о них не знали. Но сколько за ними скрыто! Сколько они говорят о советской эпохе, о страстях человека, который постоянно вел оборонные войны, замышлял, стрелял, истекал кровью, носил глубокие психические раны. Они напоминают мне волосы, которые остригались немцами у жертв «фабрик смерти». Груды волос (XXIV: 47, 10).

Когда она пишет эти торжественные строки, перед ней лежит лист бумаги: «Ректору ЛГУ. Заявление». В этом заявлении от 28 мая 1946 года она сообщает ректору, что считает себя «освобожденной от обязанности заведующей кафедрой классической филологии ЛГУ». (Дело происходило во время борьбы за защиту диссертации Галеркиной, когда Фрейденберг говорила себе, что, если аспирант проваливается, руководителя ждет «общественная смерть» (XXIV: 47, 11).) Секретарь ректора отказался принять это заявление, и она осталась на своем посту.

Фрейденберг описывает бюрократические «заявления» как документы интимного характера («кладбища моих горячих пульсаций сердца») и исторического значения, которые говорят о «советской эпохе» в терминах войны («говорят <…> о страстях человека, который постоянно вел оборонные войны»). В конце этого примечательного героическим пафосом пассажа неотправленные письма во власть, свидетельствующие о неравной борьбе человека с советской системой, сопоставляются ни больше ни меньше как с остриженными волосами «фабрик смерти», то есть бессилие человека, оказавшегося в тисках советской бюрократии, приравнено здесь к положению узника нацистского концлагеря, подвергнутого насилию и унижению. (Каким бы это ни казалось странным нам, сегодняшним читателям, не забудем, что это писалось в условиях, когда большой и бытовой террор держали психику измученного человека в особом режиме.)

Как справедливо замечает Фрейденберг, такие документы не стали предметом изображения в лирике или романе. Добавим, что ее записки заполняют эту лакуну в литературе, обратив «заявления» и «академические склоки» в предмет особого вида письма, в высоком стиле, в котором и домашнее (интимное), и служебное (государственное) приобретают историческое значение как горячие следы жизни, которая пришлась на советскую эпоху.

«…чтоб окончить рассказ о своей последней любви»

В безрадостный день в конце июля 1947 года Фрейденберг дошла в своих записях до событий прошлого лета. В этот день она видела во сне «какого-то генерала в лампасах, переезд в чужую квартиру, видела Б.». Проснулась одна, все в той же пустой квартире. «Кто выдумал, что преисподняя под землей? Она в человеческом тоскующем сердце» (XXIV: 52, 33). Она дошла до записей «о нем, о Б., о последнем лете и о последней любви». Ровно год назад Б. пришел к ней, веселый, ласковый. «Это было среди склок, волнений, сильных пульсаций» (XXIV: 52, 33).

Но прежде чем приступить к описанию столь важного для ее жизни события, она пишет о своих записях: «Может быть, эти тетради погибнут? <…> Не обыск, так взрыв, оползень: под окнами ополз большой кусок канала, и три дерева рухнули в воду». Что могло бы заставить ее писать, кроме «веры в историю»? (XXIV: 52, 33).

Она переходит к эпическому стилю: «Так вот, было лето. Была вторая половина июня. Было лето. Был понедельник» (XXIV: 52, 33). Готовясь принять Б., она пошла на рынок и, следуя знакомым путем, увидела ту площадь, куда во время блокады (в канун нового, 1942 года) попал снаряд и где, отброшенная взрывной волной, она упала и едва не погибла (этот эпизод описан в блокадных записках (XII: 26, 69)). Теперь на этом месте она «шла в глубоком обмороке душевном» (XXIV: 52, 33). Находясь в этом состоянии, она захлопнула дверь квартиры, оставив ключи внутри. Ей казалось, что там, дома, она захлопнула «самое себя» (XXIV: 52, 34). Она прерывает нить повествования, фиксируя (в скобках) свое состояние в момент писания: «(Сегодня день Ольги, оттого я так плачу)» (XXIV: 52, 33). Она думает о своей запоздалой любви, о перспективе принадлежать Б. после восьми или девяти лет безнадежности: «Но после блокады, у Сталина, на восьмом своем (или девятом) году, старухой, – какая же это Франческа? Это любовница женатого» (XXIV: 52, 39). Повествуя о любви, она выбивается из хронологии: «Я разрываю ткань времени, чтоб окончить рассказ о своей последней любви» (XXIV: 54, 46). Вслед за июньской встречей она описывает другую, в августе, затем осень и зиму, возвращается к событиям августа 1946 года и делает обобщение о свойствах времени: «Время не состоит из отрезков. Ее [sic!] поток соединяет и переливает прошедшее с будущим, которых на самом деле нет» (XXIV: 58, 57). Поток повествования соединяет и события разного плана: «в августе [1946 года] вышло знаменитое по открытому полицейскому цинизму „постановление ЦК о Звезде и Ленинграде“. Оно вышло перед приходом ко мне Б.»; в эту встречу они говорили о постановлении (XXIV: 58, 58).

Разрывая ткань времени, любовь вторгается в ее жизнь и в ее записки, «после блокады, у Сталина», среди академических склок и волнений, в начале новой политической кампании.

Она собирается «окончить рассказ о своей последней любви», но будущее покажет, что до окончания было еще далеко. Как Фрейденберг напишет позже, она дорожила «последней тютчевской любовью» как «единственной связью с до-военной [sic!] и живой моей жизнью» (XXV: 73, 51). В дальнейшем ей не раз кажется, что любовь погасла: «Ее уже нет. <…> Как человек, она имеет день и час смерти. Это было в 7 часов вечера 18 ноября 1947 г.» (XXVIII: 20, 88). Но вскоре она понимает, что опять ошиблась.

Размышляя о странностях любви, Фрейденберг задает себе вопрос о том, почему, «прекрасно зная эту темную душу, оценивая всего Б. отрицательно, я <…> любила его» (XXIX: 2, 8). Она пытается сформулировать философию любви, которая «оборачивалась по-античному», любви как силы, почти не зависимой от субъекта и объекта: «сильное, вне воли и желанья, чувство, непреоборимое, раз навсегда данное, нечто не становящееся, а „ставшее“, почти лишенное субъективности» (XXIX: 2, 8).

Б. позвонил и пришел, когда она уже как будто «научилась жить без него». (Дело, по-видимому, происходит летом 1948 года.) Первый (после девяти лет любви) поцелуй. «В этот вечер мы очень сблизились…» Она бесстрастно фиксирует событие огромной важности: «Вскоре он пришел опять, и я отдалась ему» (XXXI: 20, 14). И объясняет неудачу в исторических терминах: «Современному советскому мужчине я оказалась непригодна» (XXXI: 21, 16). Проблемой оказалось тело: «Б. отверг меня за то, что я не сумела обойтись с его телом» (XXXI: 23, 23).

«Возродились публичные поруганья»

После постановления ЦК «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» в августе 1946 года начался (пишет Фрейденберг) поворот политического курса в сторону «великого русского народа», прочь от «низкопоклонства перед Западом» (XXIV: 58, 58). Она отмечает начало идеологических репрессий в Ленинградском университете:

Возродились публичные поруганья. Первой жертвой стал Эйхенбаум. Его начали травить. <…> Он держался превосходно, с достоинством, и за это его били еще больней (XXIV: 59, 60)[48].

Начиная с осени 1946 года новый политический курс в стране и «публичные поругания» в университете cоставляют главную тему записок. Фрейденберг анализирует политическую ситуацию, описывает собрания и заседания, приводит документы (копируя целые тексты приказов и распоряжений) и фиксирует свои оценки поведения коллег и учеников, исполненные интенсивных эмоций. Обычно она пишет через несколько месяцев после описываемых событий, оценивая происходящее на расстоянии (хотя и незначительном) и обобщая, как и всегда, смысл происходящего в широком историческом контексте:

После речи Жданова все последние ростки жизни были задушены. Европейская культура и низкопоклонство были объявлены синонимами. Создавалась искусственная культур-изоляция. Воскрешался тайной полицией русский ХVII век, с ненавистью ко всему чужеземному. <…> Иоанн Грозный – наш политический идеал. Петр Великий попал в крамольники, поскольку прорубил окно в Европу. Оживлен полицейский панславизм. Да что! Это держат в секрете, но этой зимой [1947/48 года] появилось тайное распоряжение не выдавать работникам науки никакой заграничной научной литературы, даже старой. Были составлены тайные списки, кому выдавать можно (например, западникам, классикам), но фамилии попавших тщательно «проверялись». Затем, нас секретно «инструктировали», что иностранной литературой нужно пользоваться только отрицательно: разоблачать, полемизировать и т. д. Сталин бросил лозунг «превзойти иностранную науку». <…>

Агент, официально именуемый руководителем Союза писателей, Фадеев, недавно выступил с большой речью [26 ноября 1947 года], где он «проработал» в площадных выражениях А. Н. Веселовского («раба романо-германской школы», псевдоученого, «основоположника низкопоклонства перед заграницей»). Идет опять волна публичного опозориванья видных ученых. Когда знаешь, что это старики с трясущейся головой, с урологическими старческими болезнями, полуживые люди, от которых жены скрывают такую «критику», – впечатление получается еще более тяжелое. Сейчас публично опозорили, не пощадив площадных выражений, старого почтенного Шишмарева, больного Азадовского, немолодого и честного Проппа. Ждем дальнейшего. Сталин из года в год держит в напряженье. Из года в год идет новая волна чисток, проработок, арестов, ссылок, травли. Человека давят всевозможными способами, физическими и психическими (XXV: 64, 16–18).

Новая волна чисток и проработок непосредственно сказывалась на ее коллегах по филологическому факультету и на ней самой, и Фрейденберг подробно пишет о людях, попавших под страшное давление государства.

Ситуация в университете, который, при всех осложнениях, был ее домом, усилила чувство мертвенности:

Университет от меня внутренне отпал. Я потеряла последние остатки живых соков в душе. Тяжелое, свинцовое лицо стало у меня. Люди, видевшие это лицо, отшатывались. <…> И я сама, глядя на себя со стороны, поражалась этой мертвой давящей убитости, стараясь найти для нее термин. Его не было. Нет, никакая «подавленность», никакая «депрессия», даже «убитость» не передавала этого холодного, каменного состояния. <…> Все было кончено. Я жила насильственно, как насильственно умирают. Нужно жить? На! (XXV: 66, 23)

Ее мысль обращается к гибели семьи в терроре и блокаде: «брата заморили. Не может мысль дотронуться до этого! <…> Потом осада. Нет, подняться может живая душа, мертвые не воскресают» (XXV: 67, 24).

Воспоминание о блокаде наводит ее на мысль о том, как именно можно покончить с жизнью:

Я много думала о смерти. Вдруг меня осветила мысль: голод! Ведь я видела, как от голода можно, лежа у себя дома, обессилеть и умереть. Дома, у себя, длительно, с подготовкой – это отвечало всем моим желаньям. Но нужен был срок. Нужно эти записки закончить во что бы то ни стало. Я не умру молча. Нет, свое дело я доделаю. Я ненавижу молчащих перед тиранией жизни (XXV: 67, 25).

Сама жизнь кажется ей теперь «тиранией», но записки продолжают связывать ее с жизнью. Беспокоит сохранность записок после ее смерти: «Только какова будет судьба написанного? Кому передать?» Эта мысль «точила» ее. Фрейденберг собиралась было оставить записки своей ближайшей ученице Соне, но сейчас она пишет: «Соню я уже давно не считала своей наследницей» (Фрейденберг не считает ее «боеспособной», удручает ее «снобизм и дрожанье над академическим бытовым приличием») (XXV: 67, 26). В будущем она еще не раз изменит мнение о Соне и решение о завещании.

Неприязнь к коллегам никак не уменьшилась в ходе поруганий. О первой жертве, Эйхенбауме, она считает, что он, «по существу, человек нехороший», но «он любил и понимал мысль, был европейцем» (XXIV: 59, 60).

От нее не укрылась неприглядность и мелочность того, о чем она снова и снова пишет: нехорошие люди, гадкие нападки, то или иное поведение нехороших людей – это явления, которые она «не уважает». Какой смысл имеют такие записи? Обеспокоенная этим вопросом, Фрейденберг переводит свои суждения о людях из области склок и сплетен на уровень крупных обобщений, сформулированных в политических терминах:

Меня не может задеть ни человек, ни явление, которого я не уважаю: травля, нападки, публичное советское обвинение; или то или иное поведение лиц вроде Мещанинова или Жирмунского – людей завистливых, продажных и патологически тщеславных. Не они поражают меня, эти стоки советских академических нечистот. Но жизнь всегда меня поражает. Мой ум обобщает ничтожные явления, видя в них голос целой эпохи (XXV: 71, 43).

Судя по фразеологии («эти стоки советских академических нечистот»), она проводит символическую параллель между отвратительными социальными явлениями послевоенной жизни и потоками реальных нечистот, о которых она писала во время блокады с откровенностью, которой избегали другие хроникеры. Заметим, что Фрейденберг ставит здесь на одну доску И. И. Мещанинова (после смерти Марра он официально считался главой советской лингвистики) и В. М. Жирмунского, чего не сделали бы многие из ее коллег и тогда, и сейчас.

Она подробно аргументирует свою неприязнь к Жирмунскому, описывая (справедливо или нет – не нам судить), как он менял научную ориентацию со сменой веяний эпохи: он был «мистиком, формалистом, вульгарным социологом»; бежал во время войны от германистики; он «„конъюнктурщик“ по призванию, от души» (XXV: 71, 44).

***

Позволю себе поставить вопрос: как обойтись исследователю с такими записями? Опустить и игнорировать их значило бы исказить записки, в которых поношения ближних играют немалую роль. Неуместным кажется мне и пытаться разобраться в том, были ли у Фрейденберг реальные основания предъявлять моральные претензии к поведению коллег или учеников. В частности, вопрос о том, был ли Эйхенбаум, или Тронский, или Жирмунский человеком «нехорошим», никак не является предметом рассмотрения этой книги. История репрессий в Ленинградском университете в 1940‐е годы также не является здесь главным предметом анализа – об этом имеются исторические исследования. Главный предмет нашего анализа – это то, как человек, живущий под прессом сталинской власти, профессор, подвергавшийся публичным поруганиям, воспринимает, переживает и толкует этот опыт.

***

Публичные поругания и поведение коллег поставили Фрейденберг лицом к лицу с катастрофическим итогом всей ее жизни:

Дело не в Жирмунских. <…> Бывает так: живешь-живешь. И вдруг стукнет тебя по голове то самое, что ты давно видел и знаешь.

В эту зиму [1947 года] я стала захлебываться и задыхаться от подступившего к горлу итога жизни. Я уже не верила в спасение. Мысль, что я все-таки не опубликую своих работ, вдруг стала огнестрельной раной. Любовь и наука! Для одного человека две катастрофы – это слишком много (XXV: 72, 46).

Подводя итоги следующего года, она повторит эту формулу:

Подходит декабрь [1948 года].

<…> Стараюсь не думать о своей жизненной драме. Любовь и наука… (XXXII: 3, 68)

Одно вызывает в ней надежду: «Наше вечное, всеобщее „знает ли заграница?!“ <…> Да, знает! И эта мысль дает спокойно умереть» (XXV: 72, 49).

«Архив приобщал меня к братству мирового человека»

«В один прекрасный день», когда Фрейденберг опять думала о смерти, ее «осенила» простая мысль: «ведь можно перестать есть!»

Так просто, доступно! Я стала в радостном оживлении продумывать: у себя дома, на своей постели, заранее все подготовив и завершив полностью свои дела; летом, когда можно лежать ослабшей, и печку топить не нужно; без пропуска служебной работы… <…> Я сразу повеселела, успокоилась. <…> Отныне я имела цель жизни: жить для смерти! Срочно готовить архив (XXVI: 75, 55–56).

Кажется, что она вполне сознает иронию своего положения: решившись умереть, она «в радостном оживлении» планирует смерть («без пропуска служебной работы»). «Жить для смерти» – это была хорошая жизнь.

Как раз в эти хорошие дни я получила приглашение от Публичной библиотеки передать ей свой архив: рукописи, письма, заметки, материалы к биографии, записки и т. д. <…> Можно себе представить, как меня подняло и воодушевило это предложенье!

Фрейденберг излагает свою идею архива и истории («[и]дея архива была идеей истории») – свою философию истории – на ноте высокого пафоса:

Чувство истории, как объективного процесса, всегда говорило во мне с огромной силой. Здесь лежала моя уверенная вера, абсолютное мое преклонение перед объективным надчеловеческим процессом, – мой, если угодно, матерьялизм, для которого единая человеческая жизнь составляла составную часть всего сущего. Я говорю не об историографии, этой жалкой науке, а об истории как мировом процессе. Здесь ничто не бывает презрено или забыто. Это абсолютная жизнь бытия и небытия, выражающаяся в вечной изменчивости. Рай, который строили народы, бессмертие, «тот свет» – это все существует, но его зовут не небом, не парадизом, не вальгаллой, а историей. Обмануть ее невозможно, сколько бы ни фальсифицировались документы и ни искажались или утаивались факты; это можно обмануть только историографию. Не раз я слышала от друзей: «Этого никто никогда не узнает! Все источники будут подделаны, все следы преступлений скрыты. Никогда не узнает история нашей жизни!» <…>

Идея архива была идеей истории. На меня пахнуло большим временем. Патетика над-личного и над-эпохального была для меня родной стихией. Я получала письмо, из которого я узнавала, что не одна на свете. Архив приобщал меня к братству мирового человека.

Я стала неузнаваема. Лицо стало мягким и светлым. Это была давно покинувшая меня радость (XXVI: 75, 56–57).

Фрейденберг описывает здесь понимание истории, которое она разделяла со многими из своих современников: история как «объективный», «над-личностный», «над-эпохальный» процесс, как «абсолютная жизнь», свидетельством о которой может послужить документ частной жизни.

Как историк культуры она понимает, что такое представление об истории – это секулярный вариант бессмертия, и она осознанно описывает «архив» как материальное средство преодоления смерти; «чувство истории» как эквивалент религиозного чувства («[з]десь лежала моя уверенная вера»). Архив предлагает надчеловеческое и надвременное бытие даже материалисту. Живя под страхом гибели, в безвестности, она не может отказаться от этой веры. (Как кажется, она сознает и иронию своего положения: мысль о скорой смерти приносит светлую радость и физическое преображение.)

Время от времени она теряет веру в архив: «Архив! Кто потащит этот сундук? Куда?» (XXVIII: 19, 86) Она и хочет, и не смеет надеяться на земное возмездие: «До возмездья я не доживу. Я не увижу московского Нюрнберга…» (XXVII: 83, 9)[49]

***

Заметим, что «московский Нюрнберг» был для Фрейденберг, материалиста, секулярным вариантом Страшного суда. И даже в те минуты, когда она не верила, что доживет, она не ставила под сомнение само понятие московского Нюрнберга. В России такая вера в историю, несущую возмездие (даже если оно предстоит после нашей смерти или вовсе вне времени), была частью интеллигентского сознания. (О таком историческом сознании в среде советских интеллигентов и его культурных корнях, а также о том, как воспринималось такое отношение к истории современниками на Западе, речь пойдет в главе о политической теории Фрейденберг.)

***

Вскоре Фрейденберг стало ясно, что отправить свои рукописи в Публичную библиотеку, то есть «[п]ередать свой архив государству», она не могла. Так возникла идея «железного сундука», куда отправится ее архив (XXVI: 75, 57).

К осени 1947 года она организует тетради записок в единый текст и дает название своей хронике: «Пробег жизни». Она решает прекратить и писать, и жить.

«Моя жизнь окончена. На этом я обрываю ее рукопись»

В начале августа 1947 года (вскоре после того, как она принялась подготовлять документы для своего собственного архива) Фрейденберг открыла тетрадь (№ XXVII), чтобы закончить рассказ:

Моя жизнь окончена. На этом я обрываю ее рукопись.

Она может длиться недолго или годы, но это не имеет значенья. Ее главный тур прошел полным кругооборотом, и теперь он может либо повторяться, либо варьироваться в деталях. Ничего нового или живого уже не может быть, того, от чего душа растет (XXVII: 83, 6).

Она пишет о чувстве исчерпанности жизни, о мифологическом осознании того, что и жизнь, и «рукопись жизни» будут «либо повторяться, либо варьироваться». В жизни все будет возвращаться на круги своя, как в календарном цикле:

Зимой я буду желтеть и топить печку, ждать смерти, писать исследования и записки для архива, отсчитывать время, видеть сны. Летом я буду загорать, молодеть и рваться от оков к счастью. <…> Я напишу о лирике, о комедии, о прозе. <…> Я потеряю, я переживу своих друзей. <…> Будут неисчерпаемые бытовые мученья. <…> Будут те или иные преследования в университете (XXVII: 83, 6–8).

В этой воображаемой картине несчастного будущего главную роль играет политическая несвобода и культурная изоляция:

Возможно, что усилится газетная травля, которая и сейчас преследует ученых и писателей. Мы живем в полной культурной изоляции. <…>

Человека преследуют и медленно, беспрерывно душат. На него оказывают физическое и моральное давление. Кучка авантюристов говорит от имени подавленной, обезличенной, измученной массы. Давление таково, что нельзя иметь друзей по свободному выбору, нельзя переписываться с близкими, нельзя говорить в своей квартире, заселенной чужими людьми. Нигде и ни в чем нет свободы. Образ мыслей вылавливается из мозга, и как Сталин хотел бы изобрести особый рентген, чтобы залезать в душу и в печенку! Сейчас период полного изъятия духовной культуры. Искусство запрещено полицией. Гуманитарных наук не печатают. Биология, химия, физика объявлены «государственной тайной, не подлежащей разглашению». Вокруг однообразие и серость. Все застыло и обезжизненно (XXVII: 83, 9).

В годы блокады Фрейденберг записала: «Не было ни у кого ни в чем ни выбора, ни возможности свободы, ни избежанья» (XII-bis: 23, 62). И сейчас, как тогда, она фиксирует полноту и тотальность несвободы: «Нигде и ни в чем нет свободы». Тогда, «глотать и испражняться [человек] был вынужден по принуждению» (XIII: 37, 15); теперь думать и говорить он вынужден под давлением. Сейчас, как и тогда, в блокаду, несвобода локализована в теле («образ мыслей вылавливается из мозга. <…> Сталин хотел бы залезать в душу и в печенку»). Результат – это жизнь как подобие смерти («Все <…> обезжизненно»).

Когда мысль о смерти посещает ее снова, она думает о своих записках: обрывает «рукопись» своей жизни. За этой метафорой стоят записки: «Записки я прекращаю. Сюжеты, формы, истолкования будут неизменно повторяться» (XXVII: 83, 10). И жизнь, и записки описаны здесь в текстовых категориях.

Ее мысль вновь обращается к политической ситуации, и она оценивает свое положение в сравнительной перспективе, вспоминая и о гуманистической вере своей юности:

Я уже не верю в свободу и человечность, без которых жить не могу. Конечно, есть разные степени заключения. Мы живем прекрасно. Нужно сравнивать не с Европой, а с концлагерями и тюрьмами, с каторгой и фабриками смерти. Мы имеем право работать по специальности, ходить в театр, в кино, в гости, гулять свободно по улице. Мы имеем право топить печку и загорать на солнце. Наша категория – находящихся под надзором тайной полиции в большом городе-лагере (XXVII: 83, 10).

Ее выводы основаны на конкретных наблюдениях. В один знаменательный день ее посетил коллега, который долго находился в лагере и ссылке:

Неожиданно вернулся из 13-летней ссылки Доватур. В нем оказалось больше жизни, чем во мне. Мы стали вспоминать, сравнивать. Он рассказал мне о далеком, мрачном концлагере, где томятся и умирают от физических мук десятки тысяч людей. <…>

Нет особой разницы между их и нашей жизнью. Нет разницы по существу. Только степень разная. У нас свободнее режим (XXVII, Послесловие 2, 21).

Метафора города-лагеря, по-видимому, мотивируется и рассказами очевидцев о ГУЛАГе, и воспоминаниями о ленинградской блокаде.

***

Позже, в ноябре 1948 года, Фрейденберг еще раз столкнулась с человеком, вернувшимся из лагеря. Неожиданно она получила «телеграмму от Муси, жены Саши, что она едет ко мне <…> Этот чужой, враждебный человек – ко мне! из царства смерти» (XXXII: I, 45). Звонок. Вваливается Муся, «рядом стоит мужик в форме политической полиции». Оказывается, это ее муж, ее начальник по лагерю. Она работает в МВД и гордится этим» (XXXII: II, 49).

Как она счастлива, что опять в Ленинграде! Как она смеется, как клокочет в ней жизнь! <…> Как я была мертва по сравнению с Мусей. Лагерь, где я нахожусь, больше гнетет ростки жизни, чем тот, ее. Нет, не так: она видела перед собой цель и надежду, и это держало ее; а я ничего не вижу впереди (XXXII: II, 49–50).

Фрейденберг глубоко взволнована и встревожена этой встречей, вызвавшей в ней противоречивые чувства:

Жизнь, жизнь! Все в ней возможно, любой парадокс. За моим столом сидел чекист, и я питала к нему теплое братское чувство. Я мысленно благословляла его за то, что он взял к себе Мусю, что любит ее, что служит ей поддержкой (XXXII: II, 50).

Не в силах понять и осознать происходящее, она записывает слова Муси, которой предстояло вернуться назад на Колыму:

– Нет, никто, никто не может понять моего счастья, что я здесь, что я жива, что я все, все преодолела… только тот, кто пережил то же самое, что я! Тот понял бы! (XXXII: II, 50)

Оба они были из потустороннего особого мира, мира советской реальности и советского подполья, из Колымы, из легендарного рабства и каторги. Я ни одного вопроса не задавала страдалице. Страшные вещи сами вставали леденящим пугалом с ее сапог и пальто, из ее невольных рассказов <…>. Когда они ушли, я еле доплела ноги до кровати. Они, мои ноги, не могла вынести груза моих мыслей и ужаса (XXXII: II, 51).

Вскоре Муся исчезла не простившись. Эта страшная встреча с человеком из потустороннего мира «советской реальности» – мира лагеря – потрясла Фрейденберг до основания души и тела.

***

Тогда, в 1947‐м, думая об окружающих ее людях, она вспоминает слова Б.:

Мне Б. говаривал: «Не осуждайте людей. Особенно советских». Он хотел сказать, что они поставлены в такое положение, в котором им, для спасенья жизни, приходится прибегать к любым средствам (XXVII: 83, 10).

Но эта мудрость – не осуждайте людей – Фрейденберг никак не дается, и после длинного размышления о своем отношении к людям она формулирует суждение о коллегах, которым посвящено много горьких и гневных страниц:

Что до коллег, то зимой я записала на клочке бумажки, под каким-то «свежим впечатлением»: «Они руководствуются тщеславием, самолюбием, почестями, деньгами: кто чем. Мы в мире. Я им предоставляю быть директорами, академиками и Юпитерами. Не обижена ими и я. Они и мне предоставляют – заниматься наукой» (XXVII: 83, 12).

Счеты с жизнью подходят к концу. Как будто не в силах остановиться, она добавляет еще несколько разнородных замечаний и наконец ставит заключительную дату: «5 августа 1947 г.» (XXVII: 83, 15).

Решив, что записки окончены, Фрейденберг планировала организацию всего текста: на следующей странице тетради № XXVII приведено «Оглавление» (о нем – ниже).

«По-видимому, без этих записок я обойтись не могу»

На обложке тетради № XXVII написано и затем зачеркнуто: «(окончание всех Записок)». Вскоре после того, как она поставила заключительную дату, Фрейденберг вновь взялась за перо, озаглавив продолжение (в той же тетради): «Послесловие»:

Прошло полтора месяца. Я болею сердцем и не лечусь, чтоб ускорить смерть. Очистила железный сундук и в этот гроб укладываю свои работы и свой внутренний мир. Это будет мой архив (XXVII: Послесловие, 15).

Продолжая писать, она по-прежнему готовится к смерти, по-прежнему думает об архиве, по-прежнему отождествляет себя со своими рукописями.

Как она и предполагала, сюжеты, формы, истолкования повторяются. Она все еще любит Б., ненавидит Сталина, презирает коллег по филологическому факультету. Один – «невыносимое ничтожество, злобное, обидчивое и мелкое»; другой – «мелкий и глупый интриган, водевильный напыщенный дурак» (она называет их имена) (XXVII: Послесловие, 16). Она называет и «честных ученых», но они кажутся ей принадлежащими к миру мертвых: «Я смотрю на таких честных людей и ученых, как Пропп, Бялый, Еремин. Что это за люди! Это мертвецы» (XXVII: Послесловие, 21). Она презирает «управителей» (то есть людей, непосредственно причастных к власти), грубую силу, которая «организует наш быт» (XXVII: Послесловие, 17)[50]. Она подводит итог сталинизму: «Это уже не режим. Это заключение» (XXVII: Послесловие 1, 18). Об остальном она не хочет говорить: «Итак, в железный сундук!» Она снова ставит заключительную дату: «20.IХ.47» (XXVII: Послесловие, 19).

25 октября 1947 года (на той же странице) Фрейденберг снова начинает писать: «По-видимому, без этих записок я обойтись не могу». (XXVII: Послесловие 1, 19). Послесловие длится и длится, переходя в следующую тетрадь (№ 28). (На обложке тетрадей № XXVII и XXVIII значится: «Затяжное послесловие»; по-видимому, подзаголовок добавлен позже.)

Как и всегда, она охватывает взором проделанную под знаком смерти научную работу:

Окидывая взором три года, в которые я не умерла, тщетно я ищу их смысла. Что они мне дали? Ни одной радости. За эти годы я создала паллиату и Сафо, – родила двух детей в заточеньи. Горькое материнство! (XXVIII: 19, 86)[51]

Она отсчитывает время – три года, в которые не умерла, – от смерти матери в блокаду в 1944 году.

Во все эти годы воспоминания о блокаде настигают ее внезапно, разрывая ткань времени: «И вдруг образ осады». Фрейденберг описывает такое состояние как флешбэк – травматический образ из прошлого (визуальный образ), причем смерть матери совмещается со смертью отца в голодном Петрограде в 1920 году, во время Гражданской войны (в «первую блокаду»).

И вдруг образ осады. <…>

Я видела, как лоб умирающего отца становился покатым, точно у кретина. Я видела самое себя, когда, дрожа от жадности, я укрывалась от мамы и в кухне, одна, в полутьме, трепетно жевала и запивала бурдой. Я видела, как мы с матерью, глубоко тая, внутренне соревновались, у кого останется, чья из нас, недоеденная доля. Я видела, как рыли яму для матери и как ее гроб опускали в зеленое болото (XXVIII: 5, 36).

Она добавляет:

Как-нибудь добрести до могилы. <…> Да искуплю я свою душу, видевшую Сталина и Гитлера, этими страданьями своих последних лет!» (XXVIII: 5, 36)

Заканчивая тетрадь № XXVIII (в январе 1948 года), Фрейденберг вновь думает о конце записок:

Можно эту часть записок закончить. Как в сберегательной кассе, пора „закрыть счет“. Эти три года жизни ничего, кроме ликвидации, мне не дали (XXVIII: 20, 90).

Но перед тем как закончить «ликвидацию» своей жизни, она пишет о намерении дополнить записки историей тех лет, которые еще не были ею описаны:

Еще ждет меня тяжелая задача, от которой я инстинктивно уклоняюсь. Мне необходимо вызвать из могилы свое прошлое, чтобы заполнить в записках лакуны от поступления в Университет до блокады. Мне надлежит воскресить маму, Хону [И. Г. Франк-Каменецкого], страстный путь науки, свои упованья! Перевоплотиться в ту, которая любила Б.! (XXVIII: 20, 90)

Однако «вызвать из могилы» свое прошлое кажется ей мучительным. Она приступит к этой задаче под знаком «истории» и перед лицом вселенной, местом встречи с которой она назначает свои тетради:

Но я сделаю этот крестный путь. Пафос истории во мне сильней, чем мои страданья. Я говорю со священным пространством, с миром, который был моей духовной метрополией с первых дней сознания. Больше всего на свете я любила «все» и нет во мне громче импульса, чем этот жизненный самоотчет, чем этот тет-а-тет со вселенной, именуемой тетрадью (XXVIII: 20, 90).

Поставленная цель оттягивает окончание записок, оттягивает смерть:

Последняя глава. Даю честное слово тетрадям, что больше этим писательством заниматься не буду. Допишу – и точка. Мне предстоит заполнить лакуну от поступления в Университет и до войны (XXXI: 23, 20–21).

К этой задаче Фрейденберг приступит зимой 1948/49 года.

Сейчас она вновь обращается к мысли о смерти: «Я дольше жить не могу». Вновь обращается к проблеме тела: «я лежу и думаю, куда девать это оставшееся непогребенное тело. Увезти его и бросить? Свалить в воду? Выкинуть из окна? Набить его микробами? Отравить?» (XXVIII: 21, 91)

В конце тетради XXVIII стоит дата: «14 января 1947 г.»; это явная ошибка – идет 1948 год, но время как будто остановилось.

Но и на этот раз Фрейденберг продолжала писать и исписала еще шесть тетрадей (№ XXIX–XXXIV)[52]. Она завершила записки 10 декабря 1950 года, когда, после долгих колебаний, покинула университет и ушла на пенсию.

В тетради № XXVII после даты «5 августа 1947 года», которой Фрейденберг тогда хотела закончить свою хронику, находится «Оглавление» всех записок. Здесь значится общее название: «Пробег жизни». Часть 1 названа «Самое главное», с указанием (в скобках): «(1 тетрадь)». Очевидно, имеется в виду рассказ о ее детстве и юности, до университета, написанный зимой 1939/40 года (это две тетради, сшитые в одну). Часть 2, озаглавленная «Венок из укропа», по-видимому, относится к еще ненаписанной истории ее жизни «от поступления в университет до блокады». Часть 3 названа «Осада человека» и включает «9 тетрадей», посвященных блокаде. Часть 4, «Воспоминания о самой себе», посвященная послевоенной жизни, включает «7 тетрадей» (тетради № XXI по XXVII были уже написаны к этому времени), затем значится: «+ оглавление + послесловие».

«Университет разгромлен»

В течение всех послевоенных лет Фрейденберг документирует ход репрессивных кампаний в области культуры, начало которым было положено постановлением от 14 августа 1946 года.

Она пишет о том, как осуществлялись репрессии («[б]ыл создан специальный журнал для травли отдельного человека, „Культура и жизнь“»); о том, как создавалась «искусственная культур-изоляция»; о порче языка («полицейский эпический язык») и жанра («[e]динственный жанр который культивировался, была схематическая утопия»), и о многом другом[53]. Она отмечает изменение политической атмосферы: «В зиму 1947 года все эти черты сгустились до невозможности» (XXV: 64, 14–16).

Зимой 1948 года Фрейденберг вновь пишет, что «политические тучи сгущались»: «Настал момент, когда когти Сталина добрались до академических представителей. Преследованье науки приняло форму травли ученых» (XXIX: 7, 29). Она поясняет: «Полицейское заушенье, начавшись в вонючих охранных органах диффамации, как „Культура (!) и жизнь“, „Литературная газета“, перекинулось непосредственно в высшие учебные заведения и в научные институты» (XXIX: 7, 30). Фрейденберг приступает к подробной хронике «удушенья человека» в пределах университета, который является для нее моделью происходящего в стране: «Университет – это Россия в миниатюре» (XXIX: 5, 19).

***

Поясним исторический контекст. Главной темой репрессивных кампаний в области культуры и образования в послевоенные годы была борьба с западной культурой (позже вошел в употребление термин «космополитизм»). Историки связывают эту политику с обострившейся после Второй мировой войны идеей о «борьбе» двух систем или идеологий: «буржуазной», «западной» и «марксистско-ленинской», «советской». Принято считать, что этому способствовало столкновение с западными союзниками во время войны. Речь шла именно о продолжающейся войне как внутри общества («усиление классовой борьбы»), так и в международном масштабе («идейная война с капиталистическим Западом»)[54].

По отношению к академическим учреждениям эти кампании включали в себя ревизию методологии гуманитарных наук и начались с нападок на филолога-компаративиста А. Н. Веселовского (1838–1906) и связанный с его именем сравнительно-исторический метод в изучении генезиса форм словесного искусства[55].

Заметим, что пристальное внимание советского партийного аппарата к тонкостям подхода к литературе могло бы показаться странным. В самом деле, в чем может заключаться идеологическая опасность или подрывная сила того или иного поэтического стиля или метода в литературоведении? Советскому руководству всегда было свойственно высоко оценивать политическую значимость художественной литературы. Исходя из этого, можно предположить, что сравнительно-исторический метод, который рассматривал историю русской словесности как часть процессов «всемирной литературы», нес в себе угрозу космополитизма.

Как бы то ни было, имя Веселовского активно использовалось в качестве сигнала «низкопоклонства перед Западом» и «враждебного нам мировоззрения», а методология гуманитарных наук (в первую очередь, литературоведения) сделалась передовым фронтом в борьбе с «космополитизмом». В этом ключе проходили первые карательные кампании в Ленинградском университете.

Как мы знаем, это было только началом: предстоял разгром других наук и искусств, антисемитская кампания, а за проработками в университетах последовал и новый этап арестов и тюремных заключений.

В 1940‐е годы в Советском Союзе новый этап террора начался именно с того, что сегодня в западном мире мы называем культурными войнами. Кампании в области культуры и образования начались именно в области литературы и литературоведения, а первыми жертвами, наряду с писателями, стали преподаватели гуманитарных кафедр университета, подвергшиеся поношениям со стороны администрации и остракизму со стороны коллег и студентов за ошибки в методологии.

***

Еще не вполне понимая суть дела, Фрейденберг подробно описывает то, что происходит у нее на глазах на филологическом факультете. (Оговоримся, что ниже мы приводим только некоторые моменты из ее болезненно подробной и эмоционально напряженной хроники.)

Приступая к хронике событий, Фрейденберг отмечает, что «[к]ампания против Веселовского принимала характер наводнения. Тщетно мы искали в этих поношениях логики» (XXIX: 5, 16). Не вдаваясь на этом этапе в тонкости методологических расхождений, она описывает первое «карательное заседание» на факультете, состоявшееся 1 апреля 1948 года[56]:

Наконец, было назначено заседание, посвященное «обсуждению» травли, на нашем филологическом факультете. Накануне прошло такое же «заседание» в Академии, в Институте литературы. Позорили всех профессоров литературы. Их принуждали, под давлением политической кары, отрекаться от собственных взглядов и поносить самих себя. Одни, как Жирмунский, делали это «изящно» и лихо. Другие, как Эйхенбаум, старались уберечь себя от моральной наготы и мужественно прикрывали стыд. Впрочем, он был в одиночестве. Пропп, которого безжалостно мучили за то, что он немец, уже терял чувство достоинства, которое долго отстаивал. Прочие делали, что от них требовалось.

Профессоров пытали самым страшным инструментом пытки – научной честью (XXIX: 7, 30).

Cама Фрейденберг, будучи больной (после войны она страдала хроническим сепсисом), отсутствовала, однако она запросила и получила стенограмму заседания. Она пишет спустя несколько месяцев после примечательного первого собрания, описывая эту «церемонию» на основании протокола и со слов других.

Прежде всего она подвергает процедуру структурному анализу:

Структура «заседанья» была такова: сначала выступил Дементьев с разносом всех присутствующих, а те затем выступали друг за другом и бичевали сами себя (XXIX: 7, 32).

(А. Г. Дементьев, заведующий сектором советской литературы, был по совместительству заведующим сектором печати Ленинградского горкома партии и в этой роли играл ведущую роль в идеологических проработках.) Но особенно важно для Фрейденберг психологическое и моральное состояние присутствовавших:

Все присутствовавшие на моральной этой экзекуции находились в состоянии тяжелой душевной тошноты. «Этого заседания, кто его пережил (говорили мне) забыть уже нельзя на всю жизнь» (XXIX: 7, 32).

Как говорил ей Эйхенбаум, «он не был в состоянии отречься от Веселовского». «Однако он сделал в письменном виде и это» (XXIX: 7, 32).

Фрейденберг встревожена: она узнала от «Бебы и Сони», что на собрании были предъявлены обвинения и в ее адрес – от партийного проработчика Дементьева, а также коллег Моревой (в замужестве Вулих) и Тронского. Рассуждая о критических высказываниях коллег через несколько месяцев, она отмечает изменение в своем отношении к происходящему. С одной стороны, тогда (как она пишет сейчас) она еще «не понимала происходящего – оно вскрылось позднее». Теперь ей ясно, что особенно страшно прозвучали «в эту острую политическую минуту» такие слова, как «отсутствие историзма и проблемы своеобразия, недостаточное внимание к вопросам классовой борьбы» (XXIX: 7, 33). С другой стороны, теперь, в перспективе большой истории, эти «страшные» слова кажутся ей ничтожными: «Что же останется от них в истории науки? Но в те дни каждое такое глупое слово было политическим, полицейским обвинением» (XXIX: 7, 35). В дальнейшем ей было нелегко сохранить такую двойную перспективу: «в эту острую политическую минуту» и «в истории науки».

Говоря о собрании, она описывает реакции конкретных людей, начиная с физических реакций: пушкинист Томашевский, «человек холодный, не старый еще <…> еще и не пожилой», выйдя после «экзекуции» в коридор, упал в обморок; фольклорист Азадовский, «расслабленный и очень больной сердцем», потерял сознание на самом заседании «и был вынесен» (XXIX: 7, 30–31). Эйхенбаум и Лурье ждали, что за ними приедет «черный ворон» (XXIX: 7, 38). Тронский (как она представляет это происшествие) явился к ней «на дом» в поисках мира, стараясь представить дело как нечто, над чем они могли вместе «позабавиться»; она приняла его холодно (XXIX: 7, 38). Позже она добавила, что «Тронский продал душу дьяволу» (XXIX: 7, 40)[57]. Что касается последствий для самой Фрейденберг, то в отчете о «пресловутом заседании», который появился в «Правде», ее имя не было упомянуто и (как она пишет) направленные против нее выступления не попали в печать, и на этот раз дело обошлось. Однако ей казалось, что «добирались» и до нее (XXIX: 7, 43).

Продолжая свою хронику, Фрейденберг пишет и о действиях, которые по мере развития событий она предпринимала в ответ на то, что угрожало непосредственно ей. Вскоре она прочла в отчете о другом карательном собрании (партсобрании филфака ЛГУ), напечатанном в газете «Ленинградский университет» 7 апреля 1948 года, что на собрании подверглись критике «глубоко ошибочные и порочные методологические установки проф. О. Фрейденберг», о чем (согласно этому отчету) выступала Вулих (Морева), которая остановилась и на собственных заблуждениях[58]. Фрейденберг решилась на отчаянный шаг: 14 апреля 1948 года она подала заявление об уходе с поста заведующего кафедрой классической филологии и преподавателя ЛГУ, но ее заявление было оставлено без внимания (XXX: 9, 44).

Коллеги писали покаянные письма, и она полагала, что этого ожидали и от нее. Что было делать? Она «избрала иной путь» (XXX: 9, 45).

Избегая «давать что-либо в письменной форме», Фрейденберг попросила личную встречу с ведущим проработчиком А. Г. Дементьевым и, больная и слабая, приехала на факультет. Она описывает эту встречу безо всяких комментариев:

Я указала ему, что не только не шла от Веселовского и заграничной науки, но была единственным ученым, строившим теорию литературы (в частности, античной) в противоположном направлении, и всегда ратовала за отечественную науку. Что мои взгляды таковы, каковых сейчас требуют от ученых, и что к данной кампании я не только не должна была иметь отношения, но именно в силу всех нынешних требований должна была бы получить, наконец, признание. Я с возмущеньем говорила об искажении, с каким наши классики-формалисты типа Тронского подняты партийцами на щит, а я, советский ученый, боровшийся с этими формалистами на всех труднейших путях построения советской классической филологии, подвергалась каре. «Какой соблазн!» – говорила я (XXX: 9, 46).

Дементьев (как ей казалось) слушал ее внимательно и сочувственно: «Это был особого рода духовник, священник политической полиции» (XXX: 9, 45). Он высказал «полное удовлетворение» ее объяснениями, «признал неправильность обвинения нашей печатной газеты» и к тому же заверил (добавляет Фрейденберг), что ей «ни в коем случае не дадут оставить кафедру», «мною созданную и семнадцать лет отлично работающую» (XXX: 9, 46). Ей казалось, что этим шагом была достигнута «развязка событий» (XXX: 9, 46).

Когда она описывала эти события (через несколько месяцев после этого визита), она уже знала, что испытанное тогда облегчение было иллюзией.

Однажды Фрейденберг подумала: «Я напрасно записываю все происшедшее в хронологической линейке». Лишенная всякой логики ситуация порождала догадки и слухи, которые то предвосхищали, то отставали от развертывания событий во времени: «вся картина стала мне ясна, и теперь нет нужды в хронологии» (XXX: 10, 47).

И тем не менее она продолжает оценивать ситуацию. Вулих сделали парторгом кафедры: «Я получила в ее лице критика, биографа, начальника и сыщика» (XXX: 11, 53). На кафедре обозначились две линии – «правильная» у Тронского и Вулих; «извращенная у меня, Сони и моих учеников» (XXX: 12, 55). «Толстой и Лурье вели себя порядочно» (XXX: 12, 57).

Хотя Фрейденберг и полагает, что никакой «логики» в развитии репрессий не было (XXX: 12, 56), она делает важное наблюдение – замечает, что криминализации подверглись методология и концептуальный аппарат гуманитарного знания:

Теперь все быстро получало качество криминала, и притом политического, направленного на подрыв советской науки – семантика, теория, генезис, метафора, образ (XXX: 12, 56).

При этом она отмечает и то, что ситуация в университете не была уникальной, и любая профессиональная деятельность подвергалась надзору и карательным мерам, наподобие тюремного режима:

Мы работали за проволочным огражденьем, кто какую профессию имел, под надзором жестоких надсмотрщиков. Мы работали в современной усовершенствованной тюрьме – в концлагере. Везде обстановка, отношения, характер работы были совершенно одинаковы, и то, что происходило в университете или консерватории, ничем не отличалось от любого советского учреждения (XXX: 12, 57).

Но вот наступил момент (весной 1948 года), когда она ненадолго прерывает свою страшную хронику: «Перебиваю себя. На дворе лето. Какое счастье, что наступает, вопреки Сталину» (XXX: 12, 59). Другое время – циклическая смена времен года – на минуту восстанавливает порядок вещей:

Если я жива, то оттого, что полиция не властна над природой, и весна наступает, лето наступает! Люди не вынесли бы этой страшной жизни, если б природа не вносила солнечного света, который раскрепощает тело и сладко обманывает душу (XXX: 12, 60).

Уже в следующей главе Фрейденберг возвращается к событиям на факультете в линейной последовательности. Парторг кафедры Вулих сообщила, что Фрейденберг необходимо провести заседание «самокритики», и (как пишет Фрейденберг) оно назначено на 1 июня 1948 года.

Размышляя о моральном статусе, своем и коллег, в преддверии этого заседания, Фрейденберг прибегает к метафоре, которую она использовала в блокадных записках: «Человек ходит в уборную и сбрасывает брюки. Без этого он обойтись не может». Но «на людях он брюк не снимает. Жизнь имеет два плана» (XXX: 14, 65). Ей приходится признать, что этот принцип больше не работает: коллегам предстоит публично снять штаны.

Наблюдая душевные «спазмы» коллег и учеников, она называет переживаемые эмоции «сталинской достоевщиной». От человека требуют публичного покаяния. Она понимает, что сталинское публичное раскаянье является неискренним. И тем не менее эта ситуация отвратительна «даже теоретически»:

«Сталинская достоевщина» (пусть и лживая), которая требует от человека самокритики и самоотмежеванья, даже чисто теоретически гнусна (XXX: 14, 68).

На сессии самокритики предстоит выступить и заведующей кафедрой. Готовясь к «бою», Фрейденберг тщательно обдумывает «тактику».

В эти напряженные дни, пишет Фрейденберг, ей позвонила Соня: «…если вы позволите себе сказать что-нибудь о моих семинарских темах, то я тоже позволю себе сказать, что вы, заведующая кафедрой, не были с ними знакомы и не интересовались ими…» Фрейденберг полна горечи: «Дерзость, академическое тщеславие, неуважение к учителю – накануне политического процесса!» Ей приходит в голову неожиданная мифологическая аналогия: «Это было решительно то же, как если б Изольда во время ордалий разоблачила бы Тристана». Она ответила своей ученице, что, сговариваясь, «как спастись от бандитов», не следует переводить разговор «в план по существу», и вскоре Соня вновь позвонила «в спазмах раскаянья», но Фрейденберг, как она замечает, не выносила этих «моральных катаний с американских гор» (XXX: 14, 67).

Фрейденберг полагает, что для нее самой речь идет именно о тактике. Перелистывая учебник истории античной литературы Тронского, который по разным причинам она давно ненавидела, она замечает пассаж, который восхвалял Веселовского и «звал к его методам», причем Тронский цитировал в этом контексте ее «Поэтику». «Так вот она, бомба!» (XXX: 14, 69) При издании учебника Фрейденберг была ответственным редактором. Ей приходит в голову, что Тронский, который теперь декларировал, что не имеет ничего общего с Веселовским, считал, что держал ее в руках благодаря этому совместному криминалу, который, если он будет замечен, опасен для них обоих («людей преследовали за простое упоминание Веселовского»). Этот сложный расчет определил ее тактику: «Я должна была выступить с самокритикой, а затем разоблачить Тронского и Вулих…» (XXX: 14, 69–70)

Настал «день публичной дискриминации меня». Фрейденберг не жалеет чернил, чтобы подробно описать заседание, от убранства комнаты и собравшихся зрителей до выступлений участников (XXX: 15, 70–82). О себе она замечает: «Я не допускала к своему „я“ этого заседания, и как бы не присутствовала нa нем…» (XXX: 15, 79)

Ей кажется, что для своего выступления с самокритикой (как завкафедрой она говорила первой) она нашла правильную форму: «…я нашла для этого мучительного акта свою, достойную форму, которая отвечала и моему чувству чести, и опрокидывала ожидания врагов». Взяв «мягкий, улыбающийся, миролюбивый тон», она, стоя возле кафедры («но не всходя на нее <…> прислонившись к ней в интимной позе»), «мило и задумчиво» рассказывала о себе. В этом тоне она сделала «обзор всей своей научной, учебной и административной работы во всем ее объеме», «подшучивая над своими былыми научными увлечениями» (XXX: 15, 72–73). (Так она стремилась предупредить те «страшные» обвинения, которые, как она предполагала, были заготовлены против нее у ее «врагов» и «гонителей», Тронского и Вулих.) И вот, в ходе своей речи, она начала ощущать, что «критиковать Тронского и Вулих» (как она намеревалась сделать) было ей «не под силу». «Я хотела сохранить чистые руки, никого не трогая и пронося свой крест на собственных плечах». Риск был велик: «враги могли сами сказать о своих „ошибках“ и тем поднять свой моральный престиж». И тем не менее, судя по ее записи, во вступительной речи Фрейденберг воздержалась-таки от критики Тронского и Вулих. «Я пошла и на это. Мной руководило и нравственное чувство, и риск бойца» (XXX: 15, 73).

Она описывает, как выступила Вулих, с официальным партийным обвинением, в котором Фрейденберг (как ей кажется) «узнала всю фразеологию Тронского». В этом выступлении ей инкриминировался множество методологических ошибок: «паки и паки генезис», «отсутствие классовой борьбы», «непонимание античных красот», «создавание схем, под которые подводятся произвольно выхваченные из произведений отдельные элементы» и некоторые другие (XXX: 15, 73). Выступали студенты, громившие своих профессоров. «Я сидела и спокойно выслушивала поток клеветы, лжи, мерзости. <…> Я ожидала любого предательства. Нужно представить себе эту напряженную политически-карательную атмосферу…» (XXX: 15, 74) Она подробно описывает, как мужественно выступали два студента (Голодников и Петров, бывшие фронтовики, простые, грубоватые парни), которые встали на ее защиту. В этот момент ее повествование переходит в настоящее время, как будто она транслирует из зала: «И вот он на кафедре». «Потом берет слово Соня» (от волнения у нее обострился туберкулез, от Сони остались «кожа да кости», и Фрейденберг пишет о ней в сочувственном тоне). Выступает Толстой, «в стиле шута горохового»: «Он лавирует, чтоб ничего дурного не сказать обо мне, но не сказать и ничего хорошего». «Но вот на кафедре Тронский». Повествование принимает еще более драматический характер. «Он берет грозный тон ортодоксального авторитета. Ни звука о себе. <…> он громит генезис и осуждает мое выдвижение молодежи…» Наконец, «сам Дементьев». «Это момент суда божия, и приговор затаенно ждут с окающих уст дородного, в шелковом германском белье, партийца» (XXX: 15, 77–78)[59]:

Дементьев выносит мне приговор обвинительный. Он причисляет меня к последователям Веселовского. Хотя, говорит он, мне и казалось, что я отхожу от его позиций, но на самом деле я их утверждала. Доказательства: и я изучала литературные формы (значит, я формалист), и я изучала генезис. Дальше Дементьев повторяет то, что ему нашептала Вулих со слов Тронского. Не читая моих работ и не имея образования, Дементьев свободно дает ответственные научные оценки. Несколько раз он подчеркивает правильность «установок» Тронского и любовно кивает в его сторону (XXX: 15, 78–79).

В этот момент рассказ достигает высокого пафоса:

Встаю для последнего слова. Вынимаю из портфеля учебник Тронского. Соня, умолявшая меня не портить с Тронским отношений, замирает. У моих друзей перехватывает дыхание.

Теперь я сбрасываю маску и стою грудь с грудью к собранию. Никакая пружина не может сравниться с упругостью моего святого возмущения.

Я выхожу на средину зала, выпрямляюсь, руки держу за спиной. Я стою перед ними, грудь и лицо подняты к ним. В позе бесстрашия, с гневными глазами, я бросаю в этих палачей свою волю и свою правду. Сурово, грозово, изнемогая от внутренней страсти, я им твердо говорю: да, я принимаю и подчиняюсь партийной линии, но вы не можете меня заставить под видом партийности принять и то, с чем я всю жизнь боролась, с чем буду бороться и впредь. Какое право имеет Тронский делать мне диктаты? Кто он? Как он попал в мои учители? Он выступает против генезиса? Так вот куда он ведет, к теории синкретизма. Мы попадаем туда именно тогда, когда отвергаем все другие объяснения генезиса античной литературы. «Я думала, что сам Тронский расскажет о своих взглядах. Однако он дважды укрыл свои позиции, позволяя себя критиковать других» (что-то в этом роде). И я зачитала цитату из учебника, где наглец говорит о Веселовском и теории синкретизма.

Эффект был непередаваем… (XXX: 15, 79–80)

Как понимать эту театральную сцену? Как понимает эту ситуацию – и свою позицию – сам автор?

Мотивировало ли ее желание «спастись от бандитов» (даже и ценой притворства и затронув других, своих «врагов» на кафедре) – или, сама того не замечая, она в этой своей второй речи перевела разговор «в план по существу», излагая давно накопившиеся методологические претензии к учебнику Тронского? Понимала ли она, что ей все-таки не удалось «сохранить чистые руки»? Или ею владел в этот момент «дух борца»? (Пользуюсь здесь терминами самой Фрейденберг.) Может ли быть, что пафос борьбы с учебником Тронского, который владел ею и вне политических проработок, диктовал эту гневную речь? (Она не раз с неодобрением пишет об эволюционной методологии Тронского, о непонимании им генезиса (XXX: 15, 79).) Сознавала ли она, что «в эту острую политическую минуту» такая методологическая критика, пусть и справедливая, могла стать «политическим, полицейским обвинением» с ее стороны? (Так она описывала ситуацию, говоря о нападках на нее Вулих и Тронского.) Понимала ли она двойственность своего положения тогда, когда, несколько месяцев спустя, описывала эту сцену в записках?

***

Нет сомнения, что мы, потомки, не можем судить никого из участников этой драмы. Думаю, что мы не можем и полностью понять эту ситуацию. Есть основания подозревать, что и сама Фрейденберг не вполне понимала, что могло означать ее «последнее слово» и для нее, и для других. Однако если я цитирую героические обличения тирании и проницательные суждения Фрейденберг о сталинизме (а их в записках немало), то должна цитировать и ее описания этих сомнительных сцен.

***

В записках сказано и о последствиях этого собрания, включая «резолюцию» о работе кафедры классической филологии, в которую вошла и критика Фрейденберг, и критика Тронского, направленная на непреодоленную ими обоими методологию Веселовского. (Вскоре после этого рокового собрания Фрейденберг снова подала заявление об уходе с заведования кафедрой, и оно снова было отвергнуто начальством (ХХХ: 16, 82, 87).)

Переписав от руки обширный текст этой резолюции (XXX: 15, 91–96), Фрейденберг замечает:

Этот невидимый истории документ показывает обстановку, вернее – систему внутреннего террора, в которой жил Университет. Полное подавление человеческой личности, инициативы, удручающая невозможность маневрированья живой человеческой мысли (XXX: 17, 96).

«Невидимый документ» (он не был опубликован) стал видимым для истории благодаря запискам. Однако не будет, думаю, преувеличением сказать, что тайны человеческой психики, которые могли бы объяснить и поведение ее коллег, и ее собственное, остались и для нас, да и для самой Фрейденберг невидимыми.

Добавим, что записки со всеми своими противоречиями показывают нам давление этой обстановки внутреннего террора на самого автора.

Фрейденберг продолжает свою хронику: «Каждый член кафедры следит…» На этом предложение прерывается: тетрадь (№ ХХХ) подошла к концу на полуслове (XXX: 17, 96). Следующая тетрадь продолжает: «за другим и имеет право вето над ним» (XXXI: 17, 1).

В конце 1947/48 учебного года на кафедре возникли новые интриги и склоки по поводу защит диссертаций аспирантов. В этом непосредственном контексте Фрейденберг замечает: «Ужасна картина морального падения всех наших профессоров» (XXXI: 18, 3). При этом Фрейденберг замечает, что большие репрессии «перекосили все представления» (XXXI: 19, 6). Как она однажды выразилась, «…в университете концлагеря все доброе фатально перерождается в дурное» (XXIX: 1, 2). Кажется, она понимает, что и ее состояние в это время было болезненным: «Все эти, большие и малые, волненья, вызванные общей системой перевернутой морали, сильно на меня действовали» (XXXI: 19, 8). Как и другие, она живет в ситуации перевернутой морали.

На кафедре «атмосфера клеветы, сплетен, лжи» (XXXII: I, 28)[60]. Она чувствует, что за ней шпионят, за спиной идет подрывная работа: «Я находилась в трясине, исчерпать которую было невозможно никакими ведрами» (XXXII: I, 28). «Что-то вонючее текло у моих ног, аморфное и неуемное, и нагнеталось с каждым часом» (XXXII: I, 29).

Осенью 1948 года она вновь предпринимает попытки уйти в отставку, ссылаясь на болезнь; колеблется, решается на уход, вновь колеблется. Кафедра – «последняя связь с жизнью». И ее она тоже теряла. Она говорила себе: «…как в любви. И там и здесь все то же» (XXXII: I, 34).

В один из таких дней она шла по Невскому, размышляя о пути жизни, об уходе с кафедры. Вдруг кто-то ее окликнул. «Передо мной стоял Тронский <…> я заговорила со своим врагом» (XXXII: I, 34). Отдавшись сильному порыву, она рассказала ему «всю правду» – «о себе, о нем, о нас всех». Она призналась, что уходит с заведования не по состоянию здоровья, а «из‐за Вулих». Тронский сознался, что «что дал согласие взять мою кафедру», что в промежутке заведовать будет ненавистная ей Вулих. Но в этот момент, «охваченная чувством глубокой внутренней радости», Фрейденберг «не останавливалась на всех этих ничтожных фактах». «Мною владело желание быть верной тому, что звало меня с детства. С чистой освобожденной душой я протянула Тронскому руку». Мертвенно бледный, он сознался и в своей страшной обиде: «за Веселовского» (по всей видимости, он имел в виду публичное заявление Фрейденберг, что Веселовский упомянут в его учебнике). Размягченные, они расстались, протянув друг другу руки (XXXII: I, 35).

Когда она описывает эту исполненную эмоционального драматизма и морального пафоса сцену (дело происходит в октябре или ноябре 1948 года, а пишет она, по всей видимости, спустя несколько недель), Фрейденберг вновь разочарована в своем коллеге-враге, но в ту торжественную минуту она верила во взаимное раскаянье: «Совершенно ублаготворенный, размягченный он расстался со мной. В ту минуту мне не приходило в голову, что он подлец и узурпатор» (XXXII: I, 36).

Так рассуждает Фрейденберг в преддверии очередного рокового заседания – проработки учебника Тронского, которое ей как заведующей кафедрой предстоит вести.

В этот напряженный момент она переводит свое повествование в другой план – анализ сталинской «системы». Она рассуждает о структуре институционального авторитета: «…за Тронским стояла Вулих, а за Вулих – он, за ним Дементьев, за Дементьевым – горком партии, за горкомом – ЦК, за ЦК – Сталин» (XXXII: I, 39).

Отвлекшись от интриг на кафедре, она выстраивает цепь, которая ведет от филологического факультета лично к Сталину. Описав эту великую цепь власти, Фрейденберг обращается к смыслу того, что она называет «интриги», а затем переходит к «государственной системе» и ее воздействию на тело человека, обвиняя во всем именно власть:

В этом-то и была вся суть. Интриги всегда были и будут. Но тут дело не в интригах, а в государственной системе, которая везде, во всех учреждениях, насаждала и грозно проводила наускиванье друг на друга, стравливанье, разложение всякого дела, «психические атаки» и удары по человеческим нервам и мозгу (XXXII: I, 39).

Положение было безнадежным: «Как вырваться из этой системы? Никак» (XXXII: I, 40).

В этой перспективе навязчивые описания «интриг» (или «склок») – конфликтов между коллегами вокруг учебника, защит диссертаций или заведования кафедрой – оказывались частью широких социально-политических обобщений. Переводя фамилии своих врагов в форму множественного пейоративного числа, Фрейденберг обращает повествование об академических склоках и интригах в символическое свидетельство о работе сталинского государства:

Бердниковы и Дементьевы, Вулихи и Шаровы[61] были символическими фигурами, отражавшими сталинскую систему. Везде и всюду обстановка работы была одна и та же (XXXII: I, 44).

Установив общий принцип – описание интриг представляет собой не автобиографический акт, а социально-исторический, – Фрейденберг вновь обращается к событиям на кафедре.

Идет подготовка к «обсуждению» учебника Тронского, причем Фрейденберг полагает, что представители партийных организаций (парторг кафедры Вулих и стоявший за ней Дементьев, представитель райкома партии) готовят оправдание учебника, извиняя даже и ссылки на Веселовского. Она описывает свое выступление на собрании, которое состоялось (как пишет Фрейденберг) 11 ноября 1948 года (XXXII: 3, 62): выступила «очень корректно», сказав, однако, все, «что хотела». Она обосновала, почему методология Тронского (и других членов кафедры) «неприемлема» для нее как ученого:

Своих воззрений я никому не навязываю. Наши расхождения во взглядах – естественное и здоровое явление науки. <…> Мое личное отношенье к плоскостной эволюционной методологии Тронского осталось бы при мне, если б он не взял на себя весной роли моего научного судьи и цензора. При столкновении, в острый политический момент, наших личных взглядов, в обстановке нападения на меня, я считала возможным высказать мое несогласие с проф. Тронским. Тогда я сделала это в резкой форме, назвав метод учебника порочным, а нападки проф. Тронского – диктатом, которому я не желаю подчиняться. Он тогда допек меня (смех). Сегодня я могу сказать то же самое в корректной и товарищеской форме (XXXII: 3, 64–65).

Судя по этому описанию, Фрейденберг кажется, что ее сложная стратегия удалась, и она сохранила и свою научную «честь», и «чувство правды»:

Так я поддержала и свою честь, и чувство правды, выскочив из расставленной мне западни: обсужденье было организовано так, чтоб поймать меня на резкости или трусости, и чтобы поднять меня на воздух как единственного ругателя среди общих похвал – среди голосов «научной общественности» (XXXII: 3, 65).

Она надеется, что своей откровенностью (или кажущейся откровенностью?) она избежала расставленной для нее «западни».

После собрания всем казалось (пишет Фрейденберг), что она потерпела поражение. Она говорит от лица своих врагов:

Я потерпела полное моральное пораженье. Дементьев рассчитался со мной. Учебник Тронского оказывался замечательным, ошибок у Тронского никаких не было. <…> Тем самым представитель горкома партии был прав, дискредитируя меня и поднимая Тронского. Дементьев полностью восстановил свой престиж (XXXII: 3, 66).

Изложив позицию врага, Фрейденберг переходит на свою точку зрения:

Глупцы! Они не подозревали, что я выиграла: зацементировать кафедру, опять сделать Тронского тем профессором, каким он был, стать с ним в прежние нормальные деловые отношения – этого нельзя было сделать иными средствами. Мне казалось невозможным продолжать работу на кафедре, имея Тронского ущемленным. Сколько я ночей не спала, стараясь найти средство, которое избавило бы меня от гнусной роли его «прорабатывателя». Жизнь помогла мне двояко. Но могли ли это понять партийцы, бандиты, вся эта диверсионная сволочь? (XXXII: 3, 66)

Здесь она описывает свою сложную тактику: сохранить свою научную честь, высказав свои легитимные научные претензии к методологии Тронского; избавиться от гнусной для нее роли проработчика; сохранить профессиональные, деловые отношения с самолюбивым Тронским (ради кафедры); и при этом не попасть в западню, расставленную для нее партийной организацией в лице Дементьева и Вулих (ожидавших от нее повторения нападок на Тронского, который, как ей казалось, теперь находился под защитой партийной организации).

Можно ли было реализовать это парадоксальное желание? Достигло ли ее выступление желаемого результата? Боюсь, что мы не можем этого ни знать, ни понять. Опишем только, как об этом говорила сама Фрейденберг, оказавшаяся в отчаянном положении, и заметим, что ей тогда казалось, что – вопреки всеобщему мнению – она победила.

Если в голове Фрейденберг и царила неясность относительно сложных политических интриг на кафедре, она испытывала полную ясность, когда думала об общем направлении карательных кампаний в теоретической перспективе.

Так, она проводит аналогию между своей кафедрой и сталинским государством, с его международной политикой:

В большой международной политике делается то же, что у меня на кафедре. Сталин создал особый аппарат подрывателей, шпионов, особую систему подпольной диверсии, которую нельзя ни охватить, ни определить, ни поймать с поличными. Я не потому описываю ее, что она подтачивает мою жизнь, а потому, что она, так сказать, сверх меня, и есть факт университетский, государственный, исторический.

Полная безыдейность и беспринципность сталинизма наглядно показывает себя в последних событиях на кафедре (XXXII: II, 52).

Согласно ее анализу, скрытая подрывная деятельность, направленная на разрушение сообщества или создание вражды между людьми, есть продукт сознательной сталинской политики, которую нельзя «ни охватить, ни определить». При этом Фрейденберг старается и охватить, и определить работу этой системы, от кафедры, факультета и университета до государства и мирового сообщества, а в масштабе одной кафедры, которой заведует она сама, действие сталинской системы показывает себя наиболее «наглядно».

Она замечает, двигаясь от противного, что описывает эту систему не потому, что она «подтачивает» ее собственную жизнь (хотя следы этого, казалось бы, налицо в страстных и противоречивых описаниях кафедральных конфликтов), а потому, что это есть сверхличный факт («так сказать, сверх меня») – «университетский, государственный, исторический».

Добавим, что происходящее имеет для Фрейденберг и символическое измерение, которое она тоже хочет донести до истории. Это занимавшая ее во все послевоенное время идея жизни в мертвенном состоянии:

Поймет ли историк мертвенность нашего существования? Мертвая страна. Мертвые схемы. Люди с выкорчеванной душой мертво работают и мертво живут (XXXII: II, 48).

Ей казалось, что и сама она мертва.

Фрейденберг фиксирует для истории смену государственных кампаний в области культуры и науки. В октябре 1948 года она отмечает, что одновременно с филологической «шла „биологическая“ волна». «Без знания Мичурина, советского садовода, нельзя было ни лечить зубы, ни заниматься онкологией, историей, филологией, психиатрией» (XXXII: I, 29)[62].

Затем она отмечает: «За волной в биологии пошла волна в лингвистике. Марр приравнен к Мичурину, Мещанинов к Лысенке» (XXXII: I, 41).

Фрейденберг начали обвинять в искажении Марра (XXXII: I, 41). (В это время, в октябре 1948 года, Марр еще был героем в сталинском пантеоне.)

С начала 1949 года она пишет синхронно с разворачивающимися событиями, в дневниковой форме (некоторые записи датированы). 1 марта 1949 года: «Сейчас идет кампания линчевания театральных критиков» (XXXII: IV, 80). 6 апреля 1949 года: «По стране идут еврейские погромы, но в „культурной“ форме: кровь тела заменяется кровью сердца. Подвергают опозориванью деятелей культуры, у которых еврейские фамилии» (XXXII: IV, 84)[63].

Думая о будущем историке, который «не поймет», Фрейденберг описывает и реакции людей.

Историк не поймет, как население могло выносить подобную систему подавлений и насилий. Так вот, я ему отвечаю: населенье и не выносит этой системы. Оно все сплошь – больное (XXXII: IV, 77).

Потомки никогда не поймут убийственного характера подобных «заседаний» (XXXII: I, 42).

Она делает эту запись после факультетского заседания с «чисткой» всех кафедр (XXXII: I, 42). Слово «убийственный» имеет здесь прямой смысл. «Даже у Жирмунского сделался сердечный припадок. Эйхенбаум лежал с инфарктом сердца» (XXXII: I, 42–43). 1 марта 1949 года она записывает: «Я подавлена вторым инфарктом сердца у Эйхенбаума. Этого здорового и мужественного ученого затравили» (XXXII: IV, 80). 3 апреля 1949 года: «У Азадовского сделался сердечный инфаркт. Лурье в тяжелом состоянии отправлен в больницу: инфаркт миокарда» (XXXII: IV, 81). (Напомним, что уже в первые послевоенные годы она считала, что болезни населения вызываются государством.)

5 марта 1949 года она фиксирует новую интенсивность во все сгущающейся политической атмосфере: «Ужасное напряженье. Чувствую, что вот-вот что-то произойдет. Явное ощущенье предела, как было перед революцией или перед войной» (XXXII: IV, 81).

Обратимся к историческому контексту. В середине февраля 1949 года карательные кампании приняли другой оборот: началось то, что историки называют «ленинградское дело» (руководители ленинградской парторганизации были обвинены в «антипартийных действиях» и в использовании служебного положения в корыстных целях и сняты с постов, а за этим последовали аресты, приговоры, расстрелы, в том числе и на министерском уровне)[64].

Третьего апреля 1949 года Фрейденберг записала: «За этот месяц пали Попков, Капустин, Кузнецов, Ник. Вознесенский…» (XXXII: IV, 82) Она полагает, что это акция Сталина, и понимает, что официальная версия (на этом этапе – финансовые преступления) не исчерпывает смысла дела.

Однако внимание Фрейденберг сосредоточено на университете. В тот же день, 3 апреля, она записывает:

На факультете страшное напряжение. Через два дня – снова ордалии, но уже с «оргвыводами». Ждут полного разгрома – особенно вчерашних «блатчиков», Азадовского–Гуковского–Жирмунского <…> у нас Лурье и… [эллипсис Фрейденберг] Тронского <…> говорят, что его учебник не годится (XXXII: IV, 81).

Ее особенно занимает, что репрессии коснулись тех, кого она считала привилегированными (и называла «блатчики»). Она обобщает в терминах политической теории: сталинское государство находилось «в состоянии войны с каждым в отдельности человеком, входящим в состав населенья России». (Фрейденберг употребит эту знаменательную фразу, напоминающую о Гоббсе, и позже; об этом еще пойдет речь в главе о политической теории Фрейденберг.)

События разворачивались стремительно. Фрейденберг описывает открытое заседание ученого совета факультета 4–5 апреля 1949 года[65]. Это была решительная акция, в которой главными обвиняемыми были заведующие кафедрами литературы (зав. кафедрой западноевропейских литератур В. М. Жирмунский, бывший зав. кафедрой русской литературы Б. М. Эйхенбаум, зав. кафедрой русской литературы Г. А. Гуковский и зав. кафедрой фольклора М. К. Азадовский). Можно было ожидать, что и классическая кафедра, и ее заведующий не избегут разгрома.

В первый день рокового собрания в зале заседаний ученого совета было так людно и душно («тысячи студентов <…> ломились в погоне за зрелищем моральной казни»), что Фрейденберг стало дурно и ее увезли домой. «То, что я потом узнала, было ужасно». В частности, она узнала, что были и нападки на личную жизнь профессоров: «Жирмунскому разворотили всю его семейную жизнь…» (Фрейденберг осуждала связь Жирмунского с аспиранткой, о чем она не раз писала, но в этот момент ее симпатии на его стороне.) Во второй день (чтобы допустить всех желающих собрание перенесли в огромный актовый зал университета) она «на несколько часов появилась» (XXXII: IV, 85). Она описывает «страшную картину»: сытые, довольные проработчики; благородные лица бледных как смерть профессоров. Каждый из жертв «имел своего „биографа“, партийца, студента или молодого преподавателя», который с академической кафедры «бесчестил» жертву. Апеллируя к «истории», она называет их имена (используя при этом форму множественного пейоративного числа): «О, неужели история вынесет этих Наумовых, Макогоненок, Лапицких!» (XXXII: IV, 85)[66].

Перед ней вновь встал мучительный вопрос о кафедре:

Я дала себе слово во что бы то ни стало уйти с кафедры. Обстановку гонений, слежки и безобразного унижения человеческой чести я не в состоянии изобразить…» (XXXIII, 89)

Она чувствует, что способность «изобразить» происходящее ее покидает.

На этот раз ситуация была особой – предстояла проработка коллеги, которого Фрейденберг уважала (а таких было немного), С. Я. Лурье (историк античной Греции, он в это время работал на кафедре классической филологии). Она пишет:

…я увидела, что стою у Рубикона. Не желая принимать участия в травле ученого, я выступила с защитой его, как преподавателя, а затем подала заявление с просьбой освободить меня от всякой работы в университете (XXXIII, 90).

…О, как я была счастлива, что это произошло уже не при мне. Что я не приложила руку к этому позору! Впрочем, такие вещи давно перестали беспокоить людей: принудительность развязывала руки честным и нечестным (XXXIII, 91).

Проницательное наблюдение о том, что насилие (принуждение) освобождает рядовых людей от чувства личной ответственности, могло бы относиться и к ней самой, но она способна чувствовать счастье, что сумела уклониться от участия в травле честного человека.

В конце 1948/49 академического года кафедру передали другому. Фрейденберг ожидала, что ее сменит Тронский, но ошиблась. Я. М. Боровский (как она пишет) «моментально согласился взять кафедру…» (XXXIII, 95) (Она вспомнит Боровского в последних строках своих затянувшихся записок.)

С отвращением, с омерзением я думала о своей работе и своих функциях. Я глубоко оплакивала кафедру, дело своей жизни, которому я отдала 17 лет помыслов, трудов и дарованья (XXXIII, 94).

Решив доработать год, она еще продолжала преподавать, хотя и через силу: «Я на принудительной работе» (XXXIII, 94).

Между тем репрессии перешли в новую фазу. Фрейденберг записала: «Идут аресты. Увольняют с работы или бросают на 10 лет в заточенье за „разговоры“, „неправильную“ точку зрения…» (XXXIII, 97) В этой мучительной ситуации Фрейденберг опять обращается к мысли о своей принудительной жизни: «…никак не умея умереть, я продолжаю находиться в жизни. Во мне глубокий кризис» (XXXIII, 95).

Она опять думает о самоубийстве: «Выбросить тело из окна? Утонуть? Я не в состоянье» (XXXIII, 98). Но не в состоянии она и жить:

Мысль по кругу возвращается к исходной точке. Я утомлена и обессилена. Выхода нет. Нужно жить из‐за невозможности умереть.

Я встаю опустошенная. Мертвая серьезность в сердце. Кажется, взгляни кто в мои глаза, там смерть.

Еле волоча ноги, пустая, стою перед извечным Пространством и смотрюсь в него, ни о чем не думая (XXXIII, 98).

В эту минуту она видит себя (со стороны) мертвой, в пространстве (и в масштабе) вечности.

Она вспоминает свой «долг перед отцом». «Надо написать о нем, внести в историю техники. Ведь я – последняя. На мне обрывается род. <…> Где-то, помнится, лежал ненужный сверток патентов…» (XXXIII, 99) Она находит и разбирает бумаги отца.

В октябре 1949 года она записывает:

Больше я не буду описывать советскую жизнь, условия изнурительного и насильственного труда, возмутительнейшего быта и системы торжества оскорбителей над оскорбленными.

<…> Нет, это не тюрьма и не концлагерь. В тюрьмах и концлагерях есть чувство срока и сознание, что это карательные институты; они не выдают себя за консерватории и университет (XXXIII, 102).

Аналогия между советской жизнью (она по-прежнему характеризует сталинскую систему как общество насильственного труда, мучительного быта и бесчестия) и концлагерем теперь оказывается недостаточной.

В декабре она констатирует: «Университет разгромлен» (XXXIII, 103). Ей вновь кажется, что жизнь подошла к концу, и Фрейденберг ставит дату окончания записок: «5 декабря 49 г.» (XXXIII, 107).

Через несколько месяцев она возвращается к запискам: «1950 г. Март. Несколько месяцев я провела в мучительной внутренней борьбе: уходить на пенсию или нет? И то гибельно, и другое» (XXXIII, 107); «…я с проклятьем осталась на кафедре, в этом сталинском микрокосме» (XXXIII, 111).

Празднование семидесятилетия Сталина в декабре 1949 года побудило ее к итоговым размышлениям о природе сталинизма, включая мысль о культе Сталина как политической религии. (К этой и другим попыткам обобщить наблюдения над сталинизмом, сделанные в двух последних тетрадях, № XXXIII и XXXIV, мы вернемся в главе о политической теории Фрейденберг.)

Ситуация на кафедре все ухудшается. Фрейденберг и ее учениц вызывают к начальству, расспрашивают друг о друге, о коллегах. Фрейденберг записывает длинный «допрос» в присутствии ректора и комиссии, в котором ее настойчиво просят «охарактеризовать <…> товарищей по кафедре». Она пытается «уклониться от нечистоплотной функции», наконец, не в силах сопротивляться, дает негативную характеристику парторгу Вулих, которую она считает орудием проработок:

Она, будучи парторгом, ожесточенно требует преклоненья перед буржуазными авторитетами. Она ненавидит Марра. Она отменяет научную литературу, которую я даю руководимой мной дипломантке, и рекомендует фашистские, гитлеровские книги.

Ей кажется, что теперь «Вулих погибла», и она сообщает об этом Соне Поляковой и Бебе Галеркиной (XXXIII, 119). (Как она вскоре понимает, этого не случилось.)

При этом Фрейденберг поражает, что – по их собственным рассказам – говорили о ней в той же комиссии ее ученицы: они «предавали» ее, не понимая того. Соня сказала: «Ее отношения с Вулих – это борьба двух борцов, сцепившихся друг с другом и давно забывших, из‐за чего они борются»; Галеркина сказала нечто подобное (XXXIII, 120). Она категорична в суждениях о моральном разложении на кафедре:

Увы. Прошло время злодеев и пороков. Катастрофа заключалась в том, что люди не видели граней между дозволенным и недозволенным. Катастрофа заключалась в том, что такие люди вовсе не были злодеями. Передо мной, запивая бутерброды чаем, сидели за моим столом мои милые, любящие меня, самые близкие мне ученицы, которые откровенно делились со мной своим предательством. В их глазах это была удачная хитрость (XXXIII, 121).

Фрейденберг заключает эту драматическую картину: «За последний год по стране идет Ежовщина, но в потаенной форме. На кафедре полное и циничное разложение» (XXXIII, 123). (Остается непонятным, включает ли она себя в это моральной суждение.)

Как мы видели, в течение всех страшных лет склок, чисток и проработок, под чудовищным давлением власти отношения Фрейденберг с самыми близкими ученицами были исполнены противоречивых и болезненных эмоций. Сейчас, когда приближалась развязка, ситуация стала особенно острой. Можно предположить, что так обстояло дело для обеих сторон[67].

Неожиданно в мае и июне 1950 года произошел новый поворот в идеологии, подобный «взрыву бомбы», – начался пересмотр идей Марра: «…Сталин громил созданного и взлелеянного им самим Марра». Еще недавно «убивали людей за критику Марра <…> и это делалось по приказанию тирана…» (XXXIV, 134) Теперь Марр оказался врагом, и под угрозой оказались его последователи. Хотя сама она давно отошла от Марра, Фрейденберг ждет для себя самых мрачных последствий.

1949/50 учебный год стал последним в ее академической карьере. Она готовит документы для пенсии.

Возникли проблемы с рабочим стажем: «Проверка документов показала, что осада Ленинграда прервала непрерывность моего стажа и что я, с точки зрения советского законодательства, служу только 6 лет». Рассуждая о бюрократических процедурах, Фрейденберг прибегает к метафоре осады: «Это целая хитро продуманная система блокады, прорвать которую невозможно» (XXXIV, 136).

«Записки, эти записки! Я боялась обыска не за себя, но за них»

В самые черные для Фрейденберг дни (в 1949–1950 годах) ее мысль обращается к запискам: «Записки, эти записки!» Она колеблется: «Уничтожить их, но стать свободной и ничего не бояться, ни обыска, ни смерти!» «Но даже свободу я не могла поставить выше этих записей. Я не желала умереть безгласной» (XXXIII, 110). Она продолжает, размышляя о Сталине: «Чего не сделал Сталин с человеком? <…> Над чем в истории не насмеялся?» (XXXIII, 111)

Сталину или сталинизму – тому, что он сделал с человеком, – посвящена бóльшая часть послевоенных записей, писавшихся в сознании экзистенциального и исторического значения человеческого документа.

Но у записок был и личный, психологический смысл:

…я никогда не верила, что умру в состоянии омертвенья. Внутренне я ждала путей возврата и если не примиренья, то стряхивания с себя «опыта жизни» и доживанья внутри своего я. Эту желанную устойчивость мне дали вот эти записки (XXXII: I, 27).

С этой мыслью зимой 1948/49 года она села за «описание своей научной биографии» (XXXII: I, 27). (Напомним, что она давно решила «заполнить лакуну» между 1917 и 1941 годом в описании своей жизни.) Это принесло ей облегчение:

Мной овладело сладостное ощущение повторной жизни с мамой и с наукой, сновиденье истории. Я нашла в этих записках путь к душевному исцеленью (XXXII: I, 27).

Об этой части записок – истории ее жизни от 1918 до 1941 года (в тетрадях № III–XII) – в следующей главе.

5. «…ЧТОБЫ ЗАПОЛНИТЬ ЛАКУНУ»

С ПОСТУПЛЕНИЯ В УНИВЕРСИТЕТ ДО ПОСЛЕДНЕЙ ВОЙНЫ (1918–1941)

«Я поступила в Петербургский университет» – Петроград в блокаде – «Вход науку» (Павел и Текла) – «Мое вхождение в академическую среду» – «Квартирный вопрос» – «Я жила Хоной» – «Тристан и Исольда» – «Моя кафедра» – «Оглядываясь назад, видишь» – «Ваша книга конфискована» – «Не знаю, как историки будут описывать 1937 год» – «Я писала для него свою автобиографию»

Приступив зимой 1948/49 года к давно задуманному плану – заполнить лакуну в описании своей жизни, от поступления в университет в 1917/18 учебном году до начала войны в 1941‐м, – Фрейденберг выполнила эту задачу в поразительно короткий срок: за несколько месяцев она написала текст, который в машинописи составляет более тысячи страниц (тетради № III–XII)[68]. Одновременно она продолжала хронику текущих событий (в тетрадях № XXXII–XXXIII). Она писала очень быстро, копируя свои юношеские стихи и полюбившиеся афоризмы, вкладывая в тетради документы и обширные письма того времени. Сначала работа была мучительной:

С каким трудом села я за описание своей научной биографии. Казалось, сил моих – не хватит. Я встала от стола в изнеможеньи тела и духа. Прошлое мне не дается. Заставить себя войти в него и снова пережить было для меня почти неосуществимо. Впечатлительная, со слишком живым воображеньем, я ходила с переполненным ушедшими образами сердцем, обливаясь холодным потом, изнуренная противоестественной некромантией (XXXII: I, 27).

Постепенно она втянулась в писание: «Но вскоре мир образов осилил меня и искоренил мое в нем присутствие. Мной овладело сладостное ощущение повторной жизни с мамой и с наукой, сновиденье истории» (XXXII: I, 27). Но если ею и владело ощущение возвращения прошлого, присутствие себя, какой она была в настоящем, вполне ощутимо в части записок, посвященных «повторной жизни».

Фрейденберг описывает моменты прошлого ретроспективно, в отношении к настоящему и к другим моментам прошлого. Так, ее биография между 1917 и 1941 годами ориентирована на главный опыт жизни: блокаду. События дня – разгром университета – также подспудно присутствуют в ее повествовании о прошлом.

В этой главе мы приведем лишь немногое из обширной хроники жизни Фрейденберг в 1917–1941 годах, ее «научной биографии», показывая при этом сюжетную канву этой части записок и ее особую временнýю структуру.

«Я поступила в Петербургский университет» [69]

Фрейденберг начинает рассказ со своего первого университетского года:

Я поступила в Петербургский университет. <…> Стояла осень 1917–18 учебного года. Университет еще имел старый вид. Знаменитые старые профессора читали открытые публичные лекции. <…> Революция породила вольность. Интеллигентная публика свободно слушала, кого хотела. Никакого бюрократизма еще не было: ведь я пишу при Сталине… (III: 1, 1)

Революция открыла двери в университет и женщинам, и Фрейденберг хорошо сознает, что до революции у нее такой возможности не было.

Поступила вольнослушателем, «не имея никаких помыслов о науке или профессии»: «Это был монастырь духа, величайшее и чистейшее отдохновенье от плотской жизни с ее аффектами и страстями» (III: 1, 1). Она пришла в университет, «разбитая бурями пережитого» (III: 1, 2). Пришла элегантно одетой молодой дамой, «в черном платье из тугого шелка». «На голове я всегда носила маленькую черную шляпку с веночком из бархатных темно-красных цветов…» (III: 1, 6).

Вскоре она уже училась «по-настоящему», по отделению филологии. «Литература – это было мое „я“» (III: 1, 2). Фрейденберг начала университетское образование в возрасте двадцати семи лет, хорошо начитанным человеком; она владела несколькими языками и много путешествовала по Европе. Она подробно описывает лекции профессоров и «величайшие романы духа» – «взаимо-проникновенье» в отношениях с учителями (III: 2, 15). Подробно и страстно описывает своих учителей. Большое место среди них занимал А. К. Бороздин (специалист по древнерусской литературе и Библии). Он отвечал «взаимной страстью учителя» на «страсть моего волнения» (III: 2, 14). Бороздин умер в страшном 1918 году (в городе ходила смертельная «испанка»), и ученица ухаживала за ним во время болезни. Ей удалось завоевать доверие и строгого к студенткам медиевиста и фольклориста В. В. Буша. С особенной тщательностью она описывает любовь (как ей сначала казалось, взаимную) к своего первому учителю классической филологии И. И. Толстому и первую любовь к греческой античности: «Моя любовь росла, мои занятия, как любовь, разрастались» (III: 4, 35).

Мать была конфиденткой ее любви к учителю, и в первую ночь после того, как Фрейденберг узнала о его женитьбе, она «легла к маме, и ее милое, теплое тело <…> лелеяло мое насквозь пробитое сердце» (IV: 12, 103).

Тогда, в августе 1922 года (после женитьбы Толстого), она «подвела итоги» своей любви в длинном лирическом стихотворении, которое целиком приводится в записках (V: 18, 25–30). Сейчас, в 1948 году, она замечает, что, потеряв любовь, «ушла в науку и обрела в ней высшее из возможных счастий, а Толстой остался без семьи, потерял свою жену, пережил смерть <…> молодого своего сына, и обрел счастье в тщеславии, ордене Ленина, автомобиле и чине академика» (V: 18, 31). Жена Толстого, как и мать Фрейденберг, умерла в блокаду, и после войны Толстой и Фрейденберг обменялись теплыми сочувственными письмами, но к тому времени, когда она писала эти строки, конфликты на кафедре вновь разделили их.

Тогда, в начале 1920‐х годов, она дважды решает уйти из университета. Описав эти попытки, она добавляет: «И сейчас, когда я это пишу в 1948 году, под старость, я с трудом преодолеваю эту потребность покинуть кафедру» (III: 8, 61). Но тогда (как и сейчас) она не ушла и нашла новую жизнь в серьезных научных занятиях. Она описывает подступы к науке в мифологических терминах: «Так началось мое новое рожденье из зерна, ушедшего в землю…» (IV: 13, 105)

Петроград в блокаде

Тогда, особенно в годы любви к учителю, Фрейденберг писала стихи, писала легко и быстро, «в жанре лирического дневника» (III: 5, 27). Сейчас она цитирует эти стихи (в большом объеме), добавляя, что стихи «нисколько не отражают той бытовой обстановки», в которой она жила: «Это было время величайших житейских бедствий» (IV: 9, 68). Описание житейских бедствий первых послереволюционных лет – задача ее нынешних записей.

«Страшная вещь революция! Она заменяет одну форму насилия другой, и процесс стаскиванья за ноги одного класса эксплоататоров и водворения другого ужасен» (IV: 9, 68). Написав это, она отмечает, что пишет со своей сегодняшней позиции: «[П]рошлое показывает свое истинное лицо только в будущем, ретроспективно» (она цитирует слова Метерлинка). И поясняет: «Сталин показал истинное лицо революции». Ею владеет сильное чувство: «Я ненавижу государство, власть, политику» (IV: 9, 69).

И тем не менее и в этой части записок она много пишет о государственной власти, применяя – хотя и не так последовательно, как в хронике послевоенных лет – аналитические инструменты политического философа.

Обращаясь к страшной зиме 1919/20 года, Фрейденберг пишет с позиции человека, который знает о зиме 1941/42 года[70].

В ноябре вся семья стала жить в одной комнате, где дымилась маленькая печка-буржуйка. Мать хлопотала у печки, варила суп. Отец терял голову: «Его интересы были сосредоточены вокруг того, сколько грамм крупы сегодня в супе» (IV: 9, 71). Брат, «Сашка», издевался над отцом. Сама Фрейденберг заболела и слегла. Она вспоминает чувство голода, «чувство завидованья, когда отец садился за еще нетронутую тарелку, а моя уже была пуста». Она прерывает себя: «О, жизнь! Через какие ужасы ты меня не проводила! Это еще не был тот несказанный голод осажденного города, когда… Но на этом невозможно остановиться» (IV: 9, 72).

Не в силах вспоминать о другом, несказанном страдании ленинградской блокады 1941–1944 годов, она описывает Петроград зимы 1919/20 года сходным образом: «Страшные дни! Жизнь пустела. Профессора умирали. Живых арестовывали. Университет покрывался пылью и тлением. <…> Семья распадалась» (IV: 9,72). Распадалась личность отца, больного раком; он страдал и душевной болезнью. Фрейденберг была больна. Мать выбивалась из сил.

Отец скончался 1 августа 1920 года; в последнюю их встречу в больнице он уже не был самим собой. Фрейденберг, вопреки предсказаниям врачей, выздоровела. Тогда, при смерти отца, у нее не было «настоящего великого горя». «Оно было поглощено ужасом пережитых лет, месяцев, дней, последней встречи» (IV: 11, 95). Теперь, когда она пишет эти строки, она чувствует близость к отцу, думает о том, когда умрет и она: «Свершив смертный путь в конечном, мы сольемся в бесконечности» (IV: 11, 96).

Большую часть зимы 1919/20 года она пролежала. Врачи поставили диагноз – чахотка, которая могла оказаться смертельной. Перед болезнью она читала для семинара Жебелева апокрифические «Деяния апостола Павла и Феклы», и книга так и осталась у нее. Лежа в постели, Фрейденберг стала вчитываться в текст:

Он пленял меня. Еще бы! Деяния начинались с того, как Фекла завороженно внемлет своему учителю, Павлу. Апокриф говорил мне. <…> Бороздин, Жебелев, Толстой, Буш. <…> Мои учителя. Все привело меня к Фекле и поставило у ее окна (IV: 10, 84).

Фрейденберг делает обобщение об отношениях между учителем и учеником:

В те страшные революционные годы, когда все распадалось и тлело, когда целая страна жила только одним государственным процессом – разрушеньем, в те годы учитель и ученик, как пружина, были упруги великой взаимосвязью, были подняты, как вздетые руки, молчаливым глубоким счастьем (V: 16, 2).

Она думает о Жебелеве (он умер в 1941 году, в блокаду) и о своей гимназической учительнице Ольге Владимировне Орбели (урожд. Никольской): вскоре она завещает свой архив ее дочери Русудан Орбели.

Когда в 1948–1949 годах Фрейденберг писала эти воспоминания о 1919–1920‐м, тема «учитель и ученик в страшные годы» была актуальной: она опасалась, что ее собственные ученики могут предать (или уже предали) ее. К этому времени ей казалось, что в сталинском обществе связь между учителем и учеником распалась.

«Вход в науку»

Записки описывают «вход в науку» не только под знаком отношений учителя и ученика, но и ввиду более широких интеллектуальных влияний: А. Н. Веселовский, которого уже тогда она «привыкла любить» (V: 16, 9), Дж. Фрэзер (его «Золотая ветвь»), Герман Узенер (автор трактата «Божественные имена»). «Это уже был мой настоящий вход в науку» (V: 16, 8)[71].

Оглядываясь назад, она называет именно этот опыт, когда она начала серьезно читать, а главное писать, – «самое главное»:

Оглядываясь на прожитое, я вижу, что 1922–1925 годы представляли собой все то, что составляет осуществленье биографии: рожденье, юность, расцвет «самого главного», величайшую содержательность духа <…> «сверхличное» (V: 19, 31).

Вспомним, что прежде Фрейденберг назвала свои воспоминания о детстве, отрочестве и юности, до университета: «самое главное» (подзаголовок первых тетрадей). Сейчас самым главным для нее стало «сверхличное» – то, что выходило за пределы своего «я».

В течение нескольких тетрадей Фрейденберг описывает развитие своего первого научного труда, посвященного апокрифу о Фекле (Текле) и Павле («Деяния Павла и Феклы»), к которому она приступила уже в страшном 1919 году (IV: 13, 105); работа, поиски «шли годами» (V: 16, 5) и были закончены в 1923‐м (V: 21, 49).

Она с особым вниманием описывает самый процесс творчества. Это было не «вдохновенье», а что-то другое: «Процессы самопокиданья. Но как их понять? Экстаз, вернее экстазис? Выход из себя?»

Экстаз созерцания, при котором все личное оттирается, а рука выводит другое «личное», наиболее индивидуальное и неведомое, то личное, которое составляет высшую форму лирики… (V: 19, 32)

Здесь имеется в виду философское понятие экстаза, восходящее к греческой античности (от греч. ekstasis – быть вне себя) – состояние, в котором душа возвышается над сферой индивидуального и непосредственно соприкасается со сверхбытийным. Научное творчество представляется Фрейденберг формой «экстазиса».

Она добавляет, что научное исследование было для нее и формой самопознания, очищенной «от обычных актов сознания» (V: 19, 32):

Работая над греческим романом, я писала свою биографию. Не в женских стихах, а в научной работе я находила, наконец, выход своей лирической стихии – ту настоящую форму жизнеописания своего «я», по которой с детства тосковала (V: 19, 33).

Итак, научное исследование – это форма описания своего «я», не тождественная автобиографизму лирической поэзии. Фрейденберг описывает здесь путь не поэта, а ученого, возможно – с оглядкой на Бориса Пастернака.

Исследователи полагают, что образ Теклы, молодой девушки из богатого семейства, которая, услышав проповеди апостола Павла, отказалась от жизни в миру и решила посвятить себя служению христианству, спроецирован на саму Фрейденберг (ее преображение из светской молодой дамы в ученого), а отношения Феклы с Павлом – на ее давние отношения с Пастернаком, отразившиеся в их переписке 1910 года[72]. Сама Фрейденберг в записках указывает на отношения со своими учителями в университетские годы как на прообраз Феклы и Павла (IV: 10, 84). Как бы то ни было, дело заключается не в прямой биографической проекции, а в проекции своего «я» в мир мифологических сюжетов и литературных форм, которые выражают индивидуальное и различное в форме общего. Фрейденберг старается определить сущность этого переживания:

Раскрывая себя до дна, я находила в себе не себя, а великое обобщение, того эмбриона, который похож на всех предков и лишен индивидуальных черт <…> и это объясняло мне тайны форм и сущего, единство разного, своеобразие, порожденное общим (V: 19, 32–33).

Описывая свою концепцию научного творчества, Фрейденберг пользуется той теорией исторической трансформации культурных форм (представляющих собой единство разного), которую она развивала во всей своей научной деятельности. Именно эти идеи легли в основу ее понимания сущности автобиографии.

Она вновь и вновь пишет о научной работе как о процессе творчества, подобном (но не тождественном) художественному творчеству: «Вся моя натура сказывалась в том, что я страстно искала закономерности» (V: 19, 34). «Я писала роман не по порядку и не связно» (V: 19, 35). Она не раз называет свою работу о греческом романе «романом»: «Написано у меня в романе» (VI: 35, 181).

Фрейденберг пытается изложить «теоретическую соль» своей концепции. Она предлагает краткую формулу: «Литературный жанр всходил на мифе» (V: 21, 38). До нее (как она объясняет) греческий роман считался литературным жанром любовного содержания, который имел свою имманентную литературную историю. Она первой связала греческий роман с евангельскими и апокрифическими сюжетами раннего христианства, а через них – с мифом. Роман, «того не зная», создавался из мифологических элементов. (И в этом сказывался принцип единства и трансформации различного.) Связав роман с мифом, она первая отнесла роман к эпохе эллинизма, введя понятие «до-литературы». Эллинизм берет «древнюю мифологему» (мифологический сюжет о страстях богов плодородия) и «ассимилирует ее в виде человеческих страстей» (V: 21, 39). Христианские тексты житий и апокрифических деяний превращают мифологические образы в моралистическую аллегорию; роман делает эти схемы перипетиями жизни героев. Речь идет не об осознанных заимствованиях и не о влиянии, а о генетическом и жанровом родстве: «И самое значительное в том, что литературный жанр не догадывается, что вся его фактура состоит из него же самого, лишь архаичной, долитературной формы» (V: 19, 37).

Фрейденберг вновь старается сформулировать теоретический смысл своего первого, интуитивного открытия: «Тут я увидела, что различия являются формой тождества, а одинаковость несет в себе разнородность, – мысль, уже не покидавшая меня» (V: 19, 39). Она добавляет, что тогда еще «плохо понимала», что у нее получается (V: 19, 40). Теперь она знает, что помимо конкретного тезиса о происхождении литературной формы из мифологической схемы ее первая научная работа несла в себе теоретическое и методологическое новшество. Заметим, что, в частности, она близко подошла к понятию о памяти жанра: речь шла не о сознательном заимствовании, а о том, что роман, «того не зная», строился из элементов мифа. Новизна ее работы по отношению к классическим авторитетам особенно важна для Фрейденберг. Она не раз упоминает, что ее концепция и датировка происхождения греческого романа радикальным образом отличается от принятой тогда теории Эрвина Роде. Настаивая на своей самостоятельности, она замечает: «Я начинала, по Узенеру, с имен персонажа. Но то, что у меня получилось, пошло вкось от Узенера» (V: 19, 35); «О Марре я понятия не имела: был 1922 год!» (V: 19, 40). Тогда ею владело чувство объективной ценности этой работы, и сейчас она полагает, что оно ее не обмануло. Добавим, что в далеком будущем так оценили этот труд, оставшийся тогда неизвестным, и ученые-классики[73].

В 1948 году Фрейденберг пишет о «трагической судьбе» своей первой научной работы: «Моя работа о греческом романе не напечатана. Она устарела, как и я сама» (V: 19, 33). «Уже 25 лет как она не напечатана» (V: 20, 48).

Она вспоминает мать, которая рыдала, что не доживет до напечатанья книги. «Мы обе жили этой книгой»; мать «сопутствовала» каждой ее мысли, «питалась и питала ее» (V: 19, 33). Бедные, несчастные, угнетенные в быту, они вместе переживали «переворачивающее счастье» творчества (VI: 19, 34).

Позже она поясняет свою связь с матерью: «Я с детства обнаруживала симптомы тяжелой привязанности к своей матери», как будто «врачи забыли при моем рождении отделить меня от материнской пуповины» (V: 23, 69).

Сейчас, в 1948 году, Фрейденберг думает о том, что осталось от ее первого научного опыта. В последующей научной жизни те теоретические положения, к которым она тогда пришла, едва понимая их смысл и значение, остались с ней; остался круг проблем, которые она тогда поставила. Сохранилось и другое: чувство самопокидания и самораскрытия в научном творчестве, посвященном литературе.

Описать в записках переживание творческого процесса при вхождении в науку представляется ей столь же важной задачей, как и описать теоретическую соль ее первой работы. При этом сейчас, на склоне научной карьеры, она говорит о своих сомнениях в том, что любая форма, кроме искусства, пригодна к выражению сущности человеческой жизни:

Есть вещи, о которых нельзя, не будучи художником, повествовать. Любовь к матери, близость с учителем, чувство поэзии – как это передать? Сказать «жизнь», «я», «автобиография» – мало (V: 23, 72).

Как ни гордилась Фрейденберг своим призванием ученого и автобиографическими записками, ей не раз приходила мысль (которую она разделяла с Пастернаком), что только искусство являет собой высшую форму познания и самопознания.

«Мое вхождение в академическую среду»

«Новая жизнь пошла у нас с мамой – жизнь в Марре» (VI: 26, 98). Так начинается рассказ о сложных отношениях Фрейденберг с Николаем Марром (1864–1934), прославленным советским ученым-самодуром, сыгравшим большую роль в ее научной биографии.

Эта тема нуждается в комментарии, и исследователи Фрейденберг к ней не раз обращались. Автор утопического «нового учения о языке», исходившего из марксистского подхода, Марр вошел в историю науки как печальное явление советской эпохи. По мнению исследователей, его идиосинкразические (во многом совершенно фантастические[74]) представления о происхождении языка и культуры соответствовали пафосу первых послереволюционных лет, когда не стеснялись в методах и средствах в поисках новых представлений о начале человечества и новой науки о человеке[75]. В последующие годы изоляция советской науки от западной, «буржуазной», способствовала выживанию этих теорий, а личное покровительство Сталина обеспечило Марру исключительное влияние в советской академической жизни, вплоть до 1950 года, когда, тоже по воле Сталина, идеи Марра были объявлены глубоко ошибочными[76].

Фрейденберг никогда не разделяла многих положений Марра, но в середине 1920‐х годов в некоторых его идеях, а именно в понятии о генезисе культурных форм и методе палеонтологической семантики, она увидела созвучие собственным мыслям. Теории Марра о генезисе повлияли на дальнейшую разработку ее научного метода (включая совместную работу с И. Г. Франк-Каменецким).

Покровительство Марра сыграло большую роль в ее научной карьере. Пользуясь формулировкой одного исследователя, в 1932 году Фрейденберг получила кафедру благодаря сотрудничеству с всесильным тогда в советской академической жизни Марром; по той же причине в 1950 году, когда Сталин предал Марра и марризм анафеме, она потеряла кафедру[77].

Перейдем, однако, к тому, как Фрейденберг описывает начало этих важных для нее отношений в записках, где Марру уделено немало внимания.

«Начав читать Марра, я тем самым начинала входить в глубоко близкий мне мир понятий, и моему пониманью, восхищенью, счастью не было никаких границ» (VI: 26, 98). Она тщательно описывает своего рода избранное сродство, при котором они с Марром подтверждали друг друга (хотя это имело гораздо большее значение для нее). «Каждая его работа давала мне нечто родственное, и то, что я делала, подтверждало его, а то, что он делал, подтверждало меня» (VI: 26, 98).

Фрейденберг подробно описывает драматическую защиту своей первой диссертации, «Происхождение греческого романа» (или «Греческий роман как деяния и страсти»), состоявшуюся 14 ноября 1924 года в ИЛЯЗВе[78]. (Строго говоря, это был публичный диспут о ее квалификационной работе, так как формально степени и звания, как и защиты, в первые послереволюционные годы были отменены.) Она отводит решающую роль в успехе «защиты» этого далеко не традиционного исследования именно Марру, который пользовался тогда большим влиянием. Работа, как она подчеркивает, была написана до ее знакомства с идеями Марра, но, прочитав это исследование, Марр счел ее единомышленником в науке. Диспут был бурным, и Фрейденберг пришлось отбиваться от нападок. В тетрадь вклеена записка, брошенная ей в разгар дебатов Марром: «Пожалуйста, не волнуйтесь: ясно, что ваша трактовка чересчур нова и свежа. Н. М.» (VI: 26, 102). Она заключает: «В этот день я рождаюсь как полемист и борец» (VI: 26, 102).

В записках приводится «квалификационное свидетельство», выданное ей 26 января 1925 года, согласно которому Ольга Михайловна Фрейденберг «имеет право на самостоятельную научно-учебную работу в высших учебных заведениях» (VI: 27, 110–111).

После окончания университета Фрейденберг была безработной. В тетрадь вклеена официальная бумага с биржи труда и «календарь явок» безработной, согласно которому она отмечалась в этом статусе с ноября 1923 по август 1924 года (VI: 27, 108). Защита не улучшила ее положения. Она описывает полуголодное существование с матерью, продажу вещей на толкучем рынке, полную научную изоляцию.

«К кому я могла взывать? Марра человек не интересовал. Он жил своей теорией…» (VI: 28, 118) К истинной близости учителя и ученика, которые так ценила Фрейденберг (разочаровавшаяся, впрочем, к этому времени в своих университетских учителях, Толстом и Жебелеве), Марр, «требуя от учеников ученичества», не был способен (VI: 29, 134).

Почти целиком приводится в записках «эпохальное» письмо дяди из Берлина в феврале 1925 года (VI: 30, 135–140), где высказана важнейшая для Фрейденберг мысль о ее работе: «Ее арена заграница, не Россия» (VI: 30, 138). Приведено и другое письмо, в октябре, когда дядя, предприняв попытки помочь ей в научной карьере, старался получить отзывы на резюме диссертации Фрейденберг у немецких научных авторитетов (VI: 31, 149–151). В письме «Жони» (Жозефины Леонидовны Пастернак), а затем дяди в ноябре описан его визит к авторитетному специалисту по филологии и истории религии, ученику вдохновившего ее подход Узенера Эдуарду Нордену (Eduard Norden) (VI: 33, 158–161). Приведен в тетради и отзыв Нордена, ее разочаровавший (VI: 33, 162–163).

Разочаровал ее (как это было не раз) и «Боря», знакомый с наркомом просвещения Луначарским («Боря клялся мне, что поможет») (VI: 28, 120). Особенно задел Фрейденберг жест Пастернака, пославшего им в конце ноября 1924 года 100 рублей, «якобы от дяди», чего она никак не могла простить. В одном из драматических писем (она не помнила, отправила ли его) Фрейденберг сформулировала суть их трудных семейных отношений:

Все это входит в программу жизни: нужно, чтобы мы бранили друг друга, падали в глазах один другого, вели недостойную переписку. Потом это покроется временем, и останется только то, с чего мы начали, – с родственного рождения, – да томики книг, на разные темы и в разных формах. У меня нет к тебе никаких векселей (VI: 28, 124).

Это была программа на будущее, а тем временем они продолжали «недостойную переписку» и падали в глазах друг друга. (Заметим, что отношения Фрейденберг с Пастернаком, «родственное рождение» и томики книг в разных формах описаны в тех же терминах, что и происхождение литературных форм.)

1924‐й был годом наводнения, и Фрейденберг описывает чувство ужаса перед жестокой стихией, которую никакое государство не может обуздать (то есть «организовать помощи во время такого бедствия»), и не меньшее потрясение от восстановившейся на следующее утро в природе гармонии (VI: 28, 126).

«Вспоминая этот роковой год, я только искусственно ввожу в свою память смерть Ленина». Фрейденберг уверяет, что до Сталина Ленин «не обоготворялся» и что Сталин ретроспективно «создал обоготворение Ленина, в верные ученики которого возвел самого себя». «А в те дни народ с тупым и озлобленным равнодушием воспринимал смерть „основателя социалистического государства“» (VI: 28, 126–127).

Между тем в один прекрасный день в университетской библиотеке она услышала от коллеги, что во Франции вышла книга, «подтверждающая» некоторые ее научные выводы (VI: 31, 144). По-видимому, речь шла об исследованиях фольклориста Эмиля Нурри (Émile Nourry), появившихся под псевдонимом Поль Сентив (Pаul Saintyves).

Когда она пишет об этом, Фрейденберг уже знает, что через два года, в 1927 году, выйдет работа венгерско-швейцарского ученого Карла Кереньи, которая, независимо от ее труда, выдвинет сходные положения о происхождении греческого романа (VI: 33, 163).

Услышав о работах Сентива (которые она не знала), Фрейденберг выписала его книги. (Она замечает, что тогда, в 1925 году, получать книги из‐за границы было сложно, но все же еще возможно; когда она пишет об этом, поддерживать связи с заграницей, включая научные, уже невозможно.) Этот эпизод побудил Фрейденберг написать 6 августа 1925 года письмо наркому просвещения А. В. Луначарскому, которое она приводит в записках. В этом письме она представляется «многоуважаемому Анатолию Васильевичу» как «первая женщина-классик с квалификацией по научному труду», защитившая, «выражаясь по старой терминологии», диссертацию «Происхождение греческого романа». Она продолжает, что в настоящее время живет «с меньшим социальным положением, чем дворовый нищий».

Чтоб существовать дальше и дальше делать свою работу, я стала ходить на Обводный рынок, где в гнетущей обстановке, среди воров и проституток, я добываю гроши на скарб. <…> Но я не стала бы беспокоить Народного Комиссара Просвещения, если б не произошел один случай. Во Франции появилась такая же работа, как моя, и была она встречена с таким почетом, что о ней с похвалой написали немцы, и немецкая рецензия пришла к нам…

Заканчивает она на высокой ноте:

Было бы ниже научного достоинства просить мне о чем-нибудь Вас, как лица, стоящего у власти просвещения. Мне лично не нужно ничего, и независимость Обводного рынка я не променяю на умственные пути научных вывесок, под которыми смерть и рутина. Свою научную работу я буду продолжать, и истинная научность переживет мои неудачи. Но, беря на себя и в дальнейшем тяжелый труд русского ученого, я оставляю за Вами право на его честь, и считаю своим долгом перед русской наукой поставить Вас в известность о существовании русских научных работ, опережающих заграничные достижения. – Уваж. Вас О. Фрейденберг (VI: 31, 145–148).

Приведя это письмо, Фрейденберг, с позиции 1949 года (когда свирепствовала официальная сталинская кампания по борьбе с космополитизмом, за приоритет русской науки над западной, «буржуазной»), извиняется за свои слова:

Сейчас, когда я пишу о 1925 годе, стоит 1949, и все выражения из моего письма к Луначарскому кажутся взятыми из модного политического словаря: русская наука, западная наука, русские достижения, русский приоритет. Какая чепуха! (VI: 31, 148)

Это побуждает ее задуматься над временной перспективой в этой части записок – истории своей жизни, написанной ретроспективно:

Романист, создавая первые главы, не знает еще, чем окончится последняя. А я, увы, знаю: мои плюсы обратятся в мои минусы. Я знаю, потому что сперва написала свои последние главы, а потом начала писать первые (VI: 31, 148).

Ретроспективный взгляд (из будущего) пронизывает ее записки о 1920‐х годах, сделанные в конце 1940-х. И если ее первые научные открытия до сих пор кажутся ей значительными, некоторые из предпринятых попыток вхождения в академическую среду сейчас представляются ей в другом свете.

Сознание того, что, рассуждая о приоритете советской науки, она тогда написала чепуху, не мешает ей описать последствия своего письма во власть как «большое событие» в своей научной карьере, которое она тогда не осознала как таковое. Однажды ее попросили, от имени Марра, зайти в ИЛЯЗВ. Оказалось, что после ее письма Луначарский спросил о ней Марра, который решил устроить ее в качестве штатного сотрудника в этот институт.

По этому поводу она делает еще одно замечание о ретроспективной логике своей научной биографии:

Большие события проходят обычно неузнанными – как герои эпоса. Мы придаем огромное значение тому, что бесследно проваливается, и не видим того, что со временем оказывается важным для всей нашей биографии (VI: 32, 151).

Значение того, что она оказалась сотрудником института, и в этом качестве (как она иронически пишет) – членом ученой корпорации, действительно трудно было оценить тогда, в 1925 году. В доказательство этому в тетради приводится еще один документ – «Расчетная книжка», выданная ей в ИЛЯЗВе, согласно которой распоряжение принять ее на должность научного сотрудника 1‐го разряда было сделано 25 февраля 1925 года, а жалованье было выдано ей только 18 декабря 1925 года, и притом в ничтожной сумме 24 рубля 33 копейки (VI: 32, 157). Оказалось, что в результате интриги выделенная для нее ставка досталась другому претенденту.

В сложных обстоятельствах и недоразумениях, которые были связаны с вхождением Фрейденберг в академическую среду, нелегко разобраться, несмотря на подробное описание этого процесса. Нелегко понять и противоречивые эмоции, которые испытывала Фрейденберг. «Мир людских отношений», которые окружали науку в обществе, казался ей уже тогда враждебной стихией (VI: 32, 153). Однако дойдя в своей хронике до начала 1926 года, она вновь описывает «важное событие» в своей академической жизни: «Марр пригласил меня работать в Яфетический институт» (VI: 36, 189).

В Яфетическом институте[79] (в отличие от ИЛЯЗВа), а именно в только что созданной секции по изучению мифа («Мифической секции», как ее прозвали участники), она нашла среду, понимание и единомышленников в науке. Здесь она встретилась (после нескольких неудачных контактов), «уже как с равным товарищем», с Франк-Каменецким (VI: 36, 190).

Между тем в октябре 1926 года Л. О. Пастернаку удалось получить положительный отзыв Адольфа Гарнака (автора фундаментальных трудов по истории раннехристианской литературы) на немецкое резюме исследования Фрейденберг о «Деяниях Павла и Феклы», и она приводит этот документ в записках (VII: 38, 3–6). Этот отзыв зарубежного авторитета повлиял на ее научную репутацию: «С этого времени мои акции сразу поднялись» (VII: 38, 6). В качестве иллюстрации Фрейденберг приводит письмо к ней Жебелева, на которого отзыв Гарнака произвел большое впечатление: «Ему стоит только сказать imprimatur, и все журналы откроют свои двери. Ибо у немцев, да и везде, пожалуй, Гарнак Jupiter Optimus Maximus» (VII: 38, 5).

«Две вехи стоят на моем пути, когда я оглядываюсь на свое „поприще“» – это письмо к Луначарскому, которое определило «вхожденье в двери академической службы», и отзыв из Берлина, который обеспечил «вхожденье в научную цитадель с ее железобетонным сооружением» (VII: 38, 6). Сейчас, на закате академической карьеры, Фрейденберг описывает начало своего научного поприща с горькой иронией по отношению к институциям советской академической науки.

Мысль о вхождении в науку, в заграничную настоящую науку, еще многие годы волновала меня безмерно. Она поневоле угасла со временем, как угасло все живое с воцарением Сталина (VII: 38, 7).

Выйти на заграничную арену Фрейденберг не удалось, а вскоре сталинский режим практически закрыл доступ к международному научному сообществу. К концу 1940‐х годов, когда она пишет, уже много лет как прекратились всякие контакты с заграницей, научные и личные.

Что касается советских академических институций, Фрейденберг делает важное заключение, которое она относит уже к концу двадцатых годов: «Я прекрасно понимала, что в России были выдающиеся ученые, но науки не было» (VII: 38, 7).

«Квартирный вопрос»

Домашний быт, описанный в записках, исполнен драм. Центром семьи, без сомнения, была «мама». Трудными были отношения с «сумасбродом Сашкой». Женитьба Сашки «кажется, в 1926» на «Мусе», дочери дворника, внесла «чужой стиль» в дом, в который он ввел жену. (За этим стояла и другая драма: «Его единственной большой любовью оставалась Антонина», которая его в очередной раз «выставила»; своевольная Антонина появилась в жизни семьи вновь во время блокады.) «Мы [с мамой] безмерно страдали. Я не могла видеть, как мама, каждым движением которой я так дорожила, работала на молодую дочь дворника в функции герцогини…» (VII: 38, 1) С перспективы сегодняшнего дня эта ситуация видится иначе:

О, если б я знала, какая страшная судьба ожидает моего брата и эту праздную, здоровую женщину, корчившую из себя неземное создание, как она будет чернорабочей, грузчицей, каторжанкой, – я, наверное, мыла бы ей ноги и целовала под нею пол (VII: 38, 2).

Когда Фрейденберг писала эти строки, она знала, что Муся будет арестована в 1937 году; вскоре будет арестован и Сашка, который пропадет без следа. В конце сороковых, выйдя из лагеря на Колыме, Муся посетила Фрейденберг вместе с новым мужем, лагерным начальником. Этот страшный эпизод описан в тетради, писавшейся параллельно с воспоминаниями о женитьбе брата на легкомысленной Мусе (XXXII: II, 49–51).

Фрейденберги еще жили в большой квартире, которую они занимали до революции. После отъезда Сашки с женой из «родного дома» в 1927 году они с мамой сдавали комнаты «научным работникам», что обеспечивало доход.

Фрейденберг цитирует свое письмо к «Боре» этого периода (9 сентября 1927 года), в котором она пытается осмыслить, казалось бы, «ничтожный квартирный вопрос». Обращаясь к Пастернаку с рассказами о домашнем быте, она пользуется высокой философской риторикой: «Нельзя же, нельзя не осмыслить такого непрекращающегося содержания дней; оно есть, оно дано; как данность, пусть и состоящая из малого и мелкого». Мешая поэтические образы с языком науки, она пишет о поисках «идеи» своего существования или, по крайней мере, своей «биографии» и усматривает в квартирном вопросе «единый знак» такой биографии – «этап работы, подготовлений духа, встречи с бытом и его ступенчатости» (VII: 39, 8).

Вскоре Пастернак приехал из Москвы, «влекомый нашими письмами и нашей близостью. <…> Я восприняла его приезд, как большой символ. <…> Но сразу почувствовала, что он привез с собой свое старое чувство…» (VII: 39, 11) Она описывает и письмо, полученное от него в январе следующего года (З января 1928), «сильное письмо, заставившее меня пережить мою меррекюльскую молодость». Это письмо, которое «было для меня очень биографично», Фрейденберг приводит почти целиком (VII: 39, 12–15). Она суммирует итог их отношений:

Двадцать лет пролегло между нашим Меррекюлем и страстью неслыханной силы. Если угодно, нас не переставала связывать эта сила великой любви, она лежала на большей глубине, чем взаимоотношенья двух людей, брошенных в социальный быт (VII: 39, 15).

Эти торжественные рассуждения о смысле быта в контексте биографии как творческого процесса, с одной стороны, и великой любви, с другой, изложены здесь безо всякой иронии. В самом деле, проблема социального быта и людей, «брошенных в социальный быт», является сквозной темой записок и предметом философических и политических размышлений.

Возвращаясь к быту, Фрейденберг описывает дальнейшее развитие «квартирного вопроса»: «Весь 1929 год, все триста шестьдесят с чем-то его дней, прошел у нас под знаком неслыханного квартирного процесса» (VII: 53, 186). Они с матерью хотели разделить квартиру, в которой жили еще при старом режиме, оставив себе две комнаты с кухней и ванной. (В это время, кроме подселения жильцов в бывшие буржуазные квартиры, был разрешен и раздел больших квартир.) Однако на разных этапах этой затеи возникали серьезные препятствия. Началась судебная тяжба. Фрейденберг упоминает одиннадцать судебных процессов, двадцать два обследования квартиры различными комиссиями, три огромнейших тома бумаг, страшные драмы. На одном этапе в квартиру подселили-таки «чужих людей», чему Фрейденберг всеми силами стремилась воспрепятствовать: «к нам въехала целая семья пьяницы и убийцы рабочего, с любовницей и двумя детьми»; их выселяли по суду (VII: 53, 187). Фрейденберг видит причину всего дела в том, что на их огромную квартиру позарились члены правления нового советского учреждения ЖАКТ (жилищно-арендное кооперативное товарищество), «партийцы», которые не стеснялись в средствах, чтобы получить квартиру для себя, прибегая к «взяткам» и «шантажу». Заявления, докладные записки, жалобы (вложенные в тетрадь) приводятся Фрейденберг в большом объеме, составляя одну из самых длинных и подробно документированных глав всех записок (VII: 53, 186–214). «Это было страшное судопроизводство, то „дело“, описать которое мог один Сухово-Кобылин» (VII: 53, 186).

В ходе этого дела «Сашка» решился обратиться за помощью в ГПУ. Фрейденберг присоединила к его заявлению и свой «крик души», адресованный в ГПУ. Процитирую избранные места, показывающие, как хорошо Фрейденберг владела в это время (в 1929 году) дискурсом советской власти и как она этим дискурсом пользовалась, обращаясь во власть:

Весьма срочно

Начальнику Экономического отдела ГПУ

Уважаемый товарищ.

К Вам обращается научный работник-марксист, сотрудник 1 разряда Научно-исследовательского института литературы и языков при ЛГУ, Института марксизма и Яфетического института[80] с горячей просьбой освободить меня от шантажа, в борьбе с которым я надрываю силы вот уже 9 месяцев и вот-вот потону окончательно. Разрешите ознакомить Вас со всем делом, чтоб восстановить всю картину.

В прошлом году советская власть предоставила гражданам право раздела квартир с тем, чтобы они предоставлялись трудящимся. Этим правом воспользовалась и я (VII: 53, 199).

Изложение дела и характеристика ее противников занимает восемь страниц машинописи и заканчивается страстным призывом:

Товарищ. Моя жизнь – сплошная кошмарная пытка. Я во власти шантажа и произвола. <…> Нужна сильная и смелая власть органов дознания, которая охватила бы всю картину в целом, а не ее отдельные отрывки. Моя единственная надежда на Вашу смелую помощь. Я отдаю все силы государству и прошу защитить меня перед тремя хищниками, за которыми откроется не одно преступление (VII: 53, 207).

Фрейденберг говорит здесь не своим голосом, а языком «работника-марксиста», маленького советского человека, которому так нужна «сильная и смелая власть органов дознания» и который, находясь во власти «шантажа и произвола», передает себя целиком под защиту этих попечительных органов советского государства. По-видимому, от самой Фрейденберг не укрылось, что она пользуется литературным приемом – своего рода сказом. Она добавляет: «Но не помог ни на йоту и этот Сухово-Кобылинский документ» (там же).

Тогда Фрейденберг, «обивая пороги Смольного», занесла в кабинет председателя Ленинградского совета уже не заявление, не жалобу, не докладную записку, а «стон», заканчивавшийся призывом «марксиста» и «маленького работника» к «общественности»: «Товарищи! Я – марксист… Я – маленький работник…» (VII: 53, 209) Несмотря на это, дело было проиграно, и семье грозило лишение квартиры и катастрофические финансовые убытки, но чудесным образом после жалобы, поданной Сашкой в более высокую инстанцию, областную прокуратуру, новый прокурор, только что сменивший прежнего («таково веленье судьбы!»), аннулировал это постановление и вынес решение в пользу Фрейденбергов. Дело даже попало в вечернюю «Красную газету» от 27 февраля 1930 года как типичный пример преодоленной несправедливости. Так закончилась эта «эпопея» (VII: 53, 210).

«Я жила Хоной…»

«Моя наука была неразрывна с любовью. Я жила Хоной…» (IX: 69, 157) Немалую часть записок, описывающих 1928–1937 годы, составляет вложенная в тетради переписка между Фрейденберг и Израилем (Хоной) Григорьевичем Франк-Каменецким[81]. Но многое из того, что связывало Фрейденберг с ее коллегой и возлюбленным (на последней странице своих записок она назвала его «мой муж, данный мне от жизни, как дается благодать от бога»), не получило, как она считала, отражения в этих тайных письмах, и в своем повествовании она старается осветить этот важнейший жизненный опыт.

В их отношениях соединились «любовь и наука», и этим была достигнута особая близость:

Эти наши годы представляли собой обмен научными душами, и близость здесь была такова, что индивидуальность одного терялась в другом. Природа создала из нас, чужих двух и далеких людей, близнецов (VI: 37, 204)[82].

Встретившись как коллеги (неловко и неудачно) уже в 1924 году, они стали близки весной 1928 года: «…мы были обвенчаны общностью жизней и любовей. Наши судьбы слились» (VII: 44, 70). Жена Хоны, Дора, вскоре узнала об их любви, а мать Фрейденберг, от которой она ничего не скрывала, жестоко осуждала ее связь с женатым человеком, и в обоих домах воцарилась тяжелая атмосфера сдержанной ненависти (VII: 46, 95). Они были бесприютны и по целым дням вместе ходили по городу: по улицам, мимо церквей, в толпе по Невскому, вдоль набережных (VII: 44, 70–71).

Где мы не бродили, где не чувствовали себя бездомными, выброшенными из жизни! Все улицы и закоулки исхаживались нами после заседаний: подворотни, темные углы парадных, своды церквей – о, где мы не шептались, не прижимались, не плакали! (IX: 69, 166)

Живя в одном городе, они обменивались длинными письмами, отосланными до востребования, иногда в тот же день, когда им удалось увидеться или поговорить по телефону. Они подробно обсуждали нюансы своих разговоров и встреч:

Я сказал Вам сегодня «утром» (по телефону), что после вчерашнего разговора у меня в душе осталась большая сумятица, но когда вы ответили, что тут надо многое прояснить, то у меня мелькнуло сомнение в самой возможности подобного прояснения (VII: 45, 80).

Прояснить ситуацию было трудно, но уже на следующий день, 12 мая 1928 года, Фрейденберг ответила длинным письмом (в машинописи, одиннадцать страниц через два интервала):

Сегодня, когда Вы сказали мне по телефону, что имеете для меня письмо <…> – вдруг такая большая радость охватила меня, воздушная, легкая, – что я поняла природу своей души, для которой дороже всего в свете язык от сердца к сердцу, с полным отходом от жизни, от мира звуков, от (в философском значении!) всего чувственного (VII: 45, 83).

Они долго были на вы и обращались друг к другу по имени и отчеству. В письмах они много рассуждали о природе и смысле любви.

Мучения любви и все богатство того, что приносит душе непринятое от нее – это высоко, красиво и очень свято; но качественно различна слитность, и по-иному прекрасна тем, что есть путь к единству – к единству, так ужасно желанному. Когда же оно есть, в нем «третье», уже довлеющее самому себе (VII: 45, 73–74).

Так, не стесняясь философского языка, писала влюбленная Фрейденберг.

Они часто говорили о судьбе и смерти. Оба использовали профессиональные термины. Когда Франк-Каменецкий заговорил раз о «запрете» (имеется в виду запрет на сексуальную консумацию их связи), Фрейденберг ответила: «Какие запреты? Доисторическая семантика? Условности, рожденные мозгом дикаря, ставшие формами жизни…» (VII: 45, 74) «Нет ничего больней, чем измена. В мещанской среде измена мыслится физически, но ведь только там» (VII: 45, 76). Вопрос о физическом вставал часто и рассматривался по-разному, но в общем и целом Фрейденберг придерживалась теории «чистой любви». Иногда это приводило к недоразумениям: «Он имел в виду обычную развязку любви, а я поняла, что речь идет о судьбе, о предопределенности нашей жизненной встречи» (VII: 45, 79). Фрейденберг поднимала вопрос о «способности претворения физического в духовное» (VII: 45, 87).

Гуляя, они держались за руки. Однажды (гроза застала их в Летнем саду) зашли в подъезд, «и в первый раз в жизни я обняла человека, который был мне дорог» (VII: 46, 107). Летом 1928 года (жена Франк-Каменецкого была в отъезде) они иногда вместе были в комнате в «розовом домике» в Царском, которую Фрейденберг снимала как дачу, но и тогда они продолжали писать друг другу пространные письма, полные пронзительной любви и нежности, философических размышлений и научных формулировок. В июле, после десятков страниц писем, они перешли на ты. Вернулась Дора. Вскоре Фрейденберг узнала, что Хона «сошелся со своей женой» (VII: 47, 133). Началась стадия любви «горькая, нехорошая, тягостная для обоих» (VII: 47, 139). Были свидания в комнате подруги Фрейденберг Раисы Викторовны Шмидт. Были «улицы и дороги, свиданья на трамвайных остановках и в коридорах университета» (VII: 47, 140). Их по-прежнему связывала лишь «духовная близость». Однажды Фрейденберг решила, что они «получили право поступать так, как требовала наша любовь», но в этот раз Франк-Каменецкий отнесся к ее порыву отрицательно (VII: 51, 169). Она замечает: «Чувственной любви к одухотворенному моей любовью человеку я вообще не испытывала никогда. Сильная природа потрясала меня именно тогда, когда я не любила» (VII: 51, 169). В бессонные ночи ее точил один вопрос: «Не сублимируется ли та страсть, что в такой мере была дана мне природой, в научное творчество?» (VII: 51, 170) Так, «в качке», прошел не один год (VII: 47, 141).

Если, как пишет Фрейденберг, «я жила Хоной», то «[м]ама жила мной. <…> Моя жизнь опять принадлежала маме. <…> Мама вечно ожидала меня» (X: 80, 116). Мама ненавидела Хону, но это (как описывает ситуацию дочь) не ослабило нерасторжимой связи между ними: «Я думала о ней всегда, тревожилась за каждый час…» Фрейденберг сводила с ума мысль о будущей разлуке с матерью: старше дочери на тридцать лет, «она уйдет от меня», они разлучатся. По ночам, прислушиваясь к дыханию матери, она рыдала при мысли о неизбежности расставания. «Мы обе, скрывая друг от друга, думали об одном и том же нашу страшную думу» (X: 80, 116). «Наша жизнь тех лет, – пишет она о матери и о себе, – исполненная великим счастьем близости и величайшим взаимным проникновением, одновременно была молчаливой умопомрачающей драмой» (X: 80, 117). Судя по этому описанию, отношения с матерью были не менее драматичны, чем отношения с Хоной. (Напомним, что когда Фрейденберг пишет эти строки, она оплакивает мать, умершую в страшных условиях во время блокады, и что ее смерти предшествовал период взаимного ожесточения, которое овладело двумя голодными женщинами, делившими хлебный паек.)

Тристан и Исольда

В 1929–1932 годах Фрейденберг работала с Франк-Каменецким и коллегами из «Мифической группы» над коллективным сборником «Тристан и Исольда». Начатый под руководством Фрейденберг, он вышел, под грифом Яфетического института, «под редакцией академика Н. Я. Марра», с ее предисловием[83]. Хона «считал сборник делом своих собственных рук», и именно ему (как она сообщает в записках) Фрейденберг приписала «все руководство Тристаном» в своей «Поэтике» (VIII: 58, 31).

Летом 1932 года (сборник вышел в мае) Франк-Каменецкий, путешествуя по Кавказу в составе «научно-антирелигиозной бригады» (антирелигиозная деятельность его увлекала, о чем Фрейденберг писала с неодобрением), читал доклады и о Тристане. В письмах к «Оленьке» он проводит шутливую параллель между ними и героями мифа, а свое путешествие представляет как мифический путь Тристана («без поездки по воде была бы нарушена вся структура сюжета» (VIII: 58, 43)). Его хозяева в Эривани и Тифлисе были удивлены, «что Тристан приехал без Исольды». Отслеживает он и мотив болезни и исцеления, борьбу с драконом (в роли дракона выступал местный профессор, возражавший ему в дискуссии). «Остается мотив любви, но это такая интимная область, повесть о которой я не могу доверить бумаге» (VIII: 58, 43). Добавив: «Прости мне эти неудачные шутки», он подписался: «Твой Тристан» (VIII: 58, 43–44). Но интимная область возникает-таки в письмах и уже безо всяких шуток. Вернувшись, Франк-Каменецкий писал ей из санатория в Детском, где он отдыхал от измучившей его поездки:

Оля, я думаю о тебе каждый день, конечно, не о тебе одной, а об нас двоих. Положение принимает просто трагический характер. Я не договариваю, но ты поймешь. Конечно, я не боюсь самого страшного: я верю в тебя, в твою стойкость не менее, чем в мое чувство. Но все-таки так дальше нельзя, а как быть не знаю. Думаю, жизнь сама принесет разрешение – больше ждать неоткуда (VIII: 58, 45).

Когда Фрейденберг приводит эти слова в своих записках (вклеивая в них письмо возлюбленного), она уже знает, что разрешение их трагической любви принесла только смерть Хоны.

Тема смерти сопутствовала всей их любви. «Он говорил о смерти, – он всегда говорил о смерти… Нет, не так я понимала „нашу“ любовь!» (VII: 44, 72) Фрейденберг пишет это после трагической смерти Франк-Каменецкого (он погиб в 1937 году в результате дорожного происшествия), и можно было бы заподозрить ее в ретроспективном восприятии ситуации. Но приведенное письмо от нее (без даты) упоминает об этой теме: «Вы очень огорчили меня в субботу и положили тяжелый гнет на мое сердце. Это было в те минуты, когда Вы говорили о смерти» (VII: 44, 72). Однажды они возвращались поздно, в пустом трамвае. «Он шептал мне: Умереть! У меня только одно желанье! Дать вам ребенка и умереть!» (VII: 45, 78) Мысль о праве на смерть, которую давала любовь, посетила и Фрейденберг: «Если Вам жизнь будет невмоготу, подождите, когда право смерти получу и я, чтоб не разрывать связанности ни между мной и мамой, ни между Вами и мной» (VII: 45, 92). (По-видимому, она имела в виду, что не имела права умереть вместе с возлюбленным, пока была жива ее мать.) Франк-Каменецкий переводит разговор в философский план, чтобы сказать «самое главное», и говорит о времени:

Если «два существа сошлись в беспредельном пространстве», то прошлое, настоящее и будущее слиты воедино, и миг равен вечности. Протяженности времени не существует и, конечно, нет никаких стадий. То, что оба почувствовали однажды, есть, было и будет.

В эту торжественную минуту он думает и о спорной теории стадиальности, выдвинутой Марром. Но главная тема – это связь любви, смерти и «смысла»:

Если когда-нибудь, в конце жизни, смерть не застанет меня врасплох и будет момент, когда я в один миг окину взором всю свою жизнь, – все пережитое, вся жизнь с ее так наз. «смыслом» и то неведомое, что именуется «небытием», разве все это не будет окрашено для меня в другой цвет оттого, что судьба послала, наконец, ту встречу, в которой счастье, – и радость, и «боль и примирение»… (VII: 46, 102)

(Даже в эту исполненную философского пафоса минуту любовник позволил себе ироническую ноту, говоря профессиональным языком о «так наз.[ываемом] „смысле“».)

Как кажется из таких рассуждений, философская концепция мифа о Тристане и Исольде (от средневековой легенды до оперы Вагнера), c ее особым пониманием смысла жизни как неразрывной связи любви и смерти, побеждающей время, была не только исследована в коллективном научном труде, но и пережита любовниками-мифологами в реальной жизни.

«Моя кафедра»

С 1929 года, пишет Фрейденберг, начался «мой вход на широкую научно-общественную арену». «Подготовительный период моей жизни закончился» (VII: 48, 142). С этого времени Фрейденберг занимала различные административные посты и была вовлечена в коллективные проекты, в основном в Государственном институте речевой культуры (бывшем ИЛЯЗВе).

«И вот я дохожу до 1932 года, до начала моей университетской деятельности» (VIII: 57, 20). Фрейденберг описывает свое назначение на должность заведующей вновь открытой (после долгого перерыва) кафедрой классической филологии, с которой будет связана ее дальнейшая деятельность, и представляет это событие как нечто, что совершилось практически против ее воли.

Приказано открыть кафедру классической филологии, и вот просят меня организовать ее. <…> Я стала еще и еще отказываться… <…> Всякое вступление во врата царства было мне тягостно. Не преподавала я никогда, – а тут сразу профессором! От классики тоже отошла, находясь среди других специальностей… (VIII: 60, 57)

Но в конце концов, «почти насильно», согласилась. Записки отмечают день, 24 декабря 1932 года, когда она впервые вошла в аудиторию со студентами (их было немного).

«Вскоре творческая живая работа поглотила меня» (VIII: 60, 58). И вскоре она уже пишет «мы» и «моя кафедра» (VIII: 62, 76). В конце сороковых годов фраза «моя кафедра» полна горечи: становилось все яснее, что ей едва ли удастся удержаться на посту заведующего.

«Оглядываясь назад, видишь»

Это были годы первой пятилетки, возникновенья соц. соревнованья, «шести условий товарища Сталина»[84]: это были годы, когда подкрадывавшийся кровавый режим вдруг встал, как нечто совершившееся. Мы еще долго не понимали его природы. Все советское общество, вся интеллигенция старалась осмыслять происходившие события, верить в их логичность, понять, научиться.

Я никогда не имела вкуса к фракционной политике и партийной ограниченности, но интересовалась международной широкой политикой, имела чаянья и запросы. В 1931 г. я была уже человеком советским, желавшим вникнуть, понять, уважать и строить новое. Но с воцареньем Сталина пошла система, сути которой никто не понимал, но о которую ударялся головой. Оглядываясь назад, видишь, как это было просто: удушенье страны средствами голода и тщательно поддерживаемой разрухи; полное подавленье личности, мысли, идеи, человеческого «я». Эта система осуществлялась при помощи неслыханных размеров доноса, преследований политических и «идеологических», а также публичных оскорблений. Я помню всеобщую растерянность при первом появлении печатной брани с называньем имен и окатываньем грязью. Я помню первые кампании подрыва всех авторитетов, служебных, политических, моральных. Разгром, как самоцель политики, только начинался (VII: 56, 247).

«Оглядываясь назад, видишь…» – именно в этом модусе Фрейденберг описывает свою общественную жизнь между 1917 и 1941 годом, революцией и войной, с позиции 1948–1949 годов.

Признавая, что к 1931 году она была «человеком советским», а именно «желавшим вникнуть, понять, уважать и строить новое», она старается отмечать двойственность своего понимания происходившего, различая «тогда» и «теперь».

Теперь ей ясно, что она и ее современники долго не понимали сущности сталинизма (они старались «осмыслять» и «верить» в осмысленность происходящего). Она вспоминает свою растерянность от первых «проработок» и «чисток», первых публичных оскорблений, а в параллельной тетради описывает нынешние, неслыханных размеров, публичные оскорбления и преследования, происходящие на фоне пережитого террора 1937 года. Со своей сегодняшней позиции она видит «разгром» («поддерживаемую» разруху, полное подавление личности), начавшийся в тридцатые годы, как самоцель сталинской политики. Именно это, а не построение нового, кажется ей теперь смыслом сталинской системы. Понимает это сама Фрейденберг или нет, в идее разрушения и подавления как политической цели заключается значительный теоретический вывод о природе сталинизма.

Теперь, в 1949‐м, она видит 1933 год как последний «хороший» год в своей работе, или служебной деятельности:

Хороший был 1933 год! Оглядываясь назад, я больше не вижу такого года, который проходил бы под знаком созидательной работы, чувства нужности и поступательного хода вверх. Ясно, что Сталин должен был резко пресечь его. Ясно теперь; тогда мы предполагали объективную изменчивость, роковую изменчивость событий (VIII: 62, 76).

«Ясно теперь» звучит горько, не аннулируя, однако, хорошего чувства, с которым связаны у нее в памяти 1932 и 1933 годы, когда она вышла на широкую общественную арену.

Когда ее ретроспективная хроника доходит до 1934 года, тон меняется: «Итак, на дворе стоял уже 1934 год» (VIII: 62, 79). Сейчас, в 1949‐м, она датирует начало репрессий убийством Кирова (так считают и историки). Отмечает она и то, что тогда воспринимала происходящее иначе, чем теперь: «Конечно, я была очень наивна…» (VIII: 64, 107)

Забывшись, она начинает описывать смерть миллионов людей в последовавшем затем терроре и на войне (VIII: 62, 91). Потом останавливается, замечая, что «взволнованная мысль» увела ее далеко от 1934 года (VIII: 62, 92), но тут же решает, что нет, не увела: «сталинизм цикличен…» (VIII: 63, 92) Тогда, в 1934 году, лишь начиналось то, что она знает и понимает сейчас, и с этим пониманием она возвращается к событиям 1934 года.

В воспоминаниях и рассуждениях о наступлении сталинизма Фрейденберг как бы движется по герменевтическому кругу:

Сталинизм цикличен, вернее он топчется на месте. Сейчас начнется то, что кончилось в моих только что написанных словах.

Все шло прекрасно: «Жить стало легче, жить стало веселей»: таков был официальный лозунг (VIII: 63, 92)[85].

Сейчас ей кажется важным, что чертой сталинизма начала 1930‐х годов была карнавальная атмосфера веселья и радости, насаждаемая сверху:

Всюду банкетировали. Танцы, вино, цветы, банкеты создавались по директиве тайной полиции, как и все, всегда. Юбилеи, вечера, тосты, балы шли по всем учреждениям (VIII: 63, 93).

Во время блокады она упоминала «фиктивный мир» пропаганды, которая изображала жизнь в городе вне всякого отношения «к реальному опыту» (XVII: 133, 33). Идея фиктивного мира, созданного сталинским режимом, возникает в записках не раз.

Сейчас она описывает неслыханную систему неравенства, которая стояла за тщательно создаваемой фикцией всеобщего процветания:

Дат я не помню. Но помню неслыханную систему «Торгсина», когда Сталин открыл настоящие магазины с настоящими товарами и с вежливыми приказчиками, и в этих магазинах можно было купить все самое лучшее за золото или иностранную валюту. Часть социалистического общества, бедняки, пропадавшие с голода, должны были смотреть, как другая, меньшая часть, заходила в волшебные магазины и выносила волшебные свертки (VIII: 63, 92)[86].

Во время голода и нищеты «страна гремела от фанфар и пробок шампанского» (VIII: 63, 95). Она пишет, что и тогда она, принадлежавшая к привилегированным, стыдилась своего положения, ненавидела Сталина:

Стыдно, гнусно было заходить в Торгсин, еще стыднее и гнуснее выносить оттуда еду на глазах голодных. Мне подступало к горлу от едкого стыда. Я ненавидела Сталина, ненавидела эту возмутительную систему (VIII: 63, 92).

Как и сейчас, тогда «[у]ниверситет был барометром политики. Кафедры то расширялись, то сокращались; факультеты и институты переименовывались; свободный дух то гулял сквозняком, то укладывал замертво. В 1933–1934 годах было счастливое время расширения штатов, широких перспектив» (VIII: 63, 95). В это – «счастливое» – время она работала с большим воодушевлением, и она подробно описывает свою деятельность на кафедре.

Так, в противоречиях, которые видны только на расстоянии, Фрейденберг описывает начало 1930‐х годов и ложные надежды на будущее.

Подходил 1936 год. Мы все думали, что репрессии, которые составляли ту политическую систему, в которой мы жили, и есть ответ на убийство Кирова. Мы не знали, что нас ждет (IX: 70, 170).

«Ваша книга конфискована»

Записки подробно описывают процесс создания главной книги Фрейденберг – «Поэтика сюжета и жанра», единственной, опубликованной при ее жизни.

В 1935 году она была поставлена перед необходимостью защитить докторскую диссертацию (к этому времени научные степени и звания были восстановлены в советском академическом обиходе, а первая квалификационная работа, которую она защитила в 1924 году, к ее негодованию, была зачтена как кандидатская). Фрейденберг заново пересматривает работу, над которой трудилась с середины 1920‐х годов (в записках она называла ее «Прокридой»). Законченная в 1928‐м, и эта работа осталась неопубликованной. Теперь она многое дополнила, исправила или написала заново. «Это была моя Поэтика» (IX: 66, 119).

Она описывает драматические эпизоды публичной защиты диссертации 9 июня 1935 года; с гордостью приводит газетную заметку: «Первая женщина – доктор литературоведения» (IX: 67, 141). Настойчиво утверждает свою самостоятельность:

Веселовский уже не был для меня актуален. Во мне накипело в душе от Марра. Чем влиятельней он становился, тем насильственней заставлял принимать свое учение и подлаживаться под политику, тем громче поднимался во мне негодующий протест. Я желала сбросить с себя гнет его имени, тяготевший над моей научной индивидуальностью… (IX: 67, 144)

(В то время, когда она писала эти строки, ей немало доставалось за связь с теориями Веселовского; Марр же был еще в почете.)

Исполнена драматизма и история публикации диссертации в виде книги. «В мае 1936 г. моя Поэтика вышла в свет. Это был большой день моей жизни. Телефонный звонок. <…> – Ваша книга конфискована» (IX: 71, 184–186).

Одним из ключевых событий в этой истории является разгромная статья некой Ц. Лейтензен под названием «Вредная галиматья», опубликованная в газете «Известия» от 28 сентября 1936 года:

Огромная статья в официальном органе предвещала сама по себе политическое преследование. Но еще убийственней было примечание жирным шрифтом от редакции, это уже представляло собой некий сигнал травли. Вопрос шел не шуточный (X: 73, 24).

Началась травля в университете: «Коллеги отшатывались от меня, как от прокаженной» (X: 73, 26). Фрейденберг особенно поразило, что после критики в газете в университете она стала парией для всех, от ректора до студентов. Особенно тяжело было со студентами. «Со мной были только Хона и Соня, исходившая от нежности и преданности» (X: 73, 27). Она пишет, что тогда «отпала Наташа Морева, любимая ученица, с которой связывались мои мечты» (X: 73, 28). Со своей сегодняшней позиции она замечает, что со временем Морева, под фамилией Вулих, сделается «моим политическим надзирателем, шпионом и провокатором» (X: 73, 28).

Сейчас, в 1949 году, она пишет об изъятой из обращения книге как о любимом человеке, пропавшем в терроре:

Я испытывала страшную тоску по своей арестованной книге. Теперь, когда я пишу, у меня нет слов, чтобы передать эту тоску, это алканье, страсть увидеть книгу живой (X: 73, 28).

Что было делать? «Я написала Сталину. <…> Одно в жизни было у меня, безоружной, оружие: мое перо, моя страсть, моя честность» (X: 73, 26).

События вокруг публикации «Поэтики сюжета и жанра» были реконструированы исследователями Фрейденберг[87]. Мы ограничимся здесь несколькими замечаниями о том, как описывает эти события сама Фрейденберг.

В динамике рассказанная ею история следует аристотелевскому принципу перипетии (превращение действия в его противоположность) – главному принципу античной трагедии.

После письма к Сталину пришел вызов на прием к наркому просвещения Б. М. Волину (на 10 ноября 1936 года), и Фрейденберг отправилась в Москву. Поездка закончилась победой: получена резолюция наркома, содержавшая волшебные слова «по своему содержанию книга не заключает в себе ничего вредного» (X: 76, 57). Следует триумфальное возвращение в Ленинград и в университет, приветствия коллег, вчера еще чуждавшихся ее, как прокаженной. Наступил «день полной моей реабилитации» (X: 76, 57). Это было 13 ноября 1936 года. А на следующий день, 14 ноября, появилась вторая разгромная статья в «Известиях» (на этот раз корреспонденция из Ленинграда). «Нужно было экстренно, в одни сутки, задушить и эту заметку» (X: 77, 58). На этот раз в Москву поехал Хона. «Мы долго думали, к кому должен Хона кинуться, и решили, что к Боре» (X: 77, 59). Они решили просить «Борю» обратиться за помощью к Бухарину, который был тогда редактором «Известий».

Динамику перипетии поддерживает и особая логика террора. «Борино письмо, к счастью, не попало к Бухарину…» (X: 77, 61). «Как мы вскоре узнали, Бухарин находился под домашним арестом» (X: 77, 62). (Вскоре он будет судим и расстрелян.)

Страшным было последовавшее за первой статьей в «Известиях» «судилище» у ректора Ленинградского университета М. С. Лазуркина, подробно описанное в записках (X: 74, 29–34). А вскоре после того, как Фрейденберг вернулась из Москвы, «Лазуркин, старый партиец, был уже под следствием». «Очень скоро его заточили в тюрьму, и он умер там от разрыва сердца» (X: 77, 62–63).

Борьба за освобождение арестованной книги закончилась тогда победой. (Вторая заметка в «Известиях», по-видимому, была написана до визита Фрейденберг к наркому Волину и последствий не имела.) Книга Фрейденберг больше не находилась «под арестом», но это не принесло автору ни радости, ни признания.

Фрейденберг пишет античную трагедию о судьбе своей книги, выстраивая действие на фоне террора. Она пишет для истории, вкладывая в свои тетради документы. Здесь и роковая статья из «Известий», «Вредная галиматья», и письма, и протоколы собраний, на которых ее книга подвергалась осуждению.

Ей помогла пережить это испытания «вера» в историю:

Одно, одно владело мной, держало меня, вело по тем ужасным дням: непоколебимая вера в историю науки. Я знала, что она есть, что никакими фальсификациями и уничтожением документов нельзя ее обмануть. Я так была уверена в ее правдивом и нелицеприятном существованьи, словно видела ее воочию. Все могли сделать всемогущие люди: убить, исказить, извратить, – но, в сущности, ни убить не могли, ни уничтожить, ни изменить масштабов. Они строили карточные домики, не выдерживавшие времени. Воздействовать на историю они не имели средств, как ни были всемогущи (X: 73, 29).

Полагаю, что Фрейденберг верила и в то, что для «истории науки» рассказанная в записках «эпопея» представляет немалый интерес. В самом деле, дело о «Поэтике» показывает, как устроена в сталинском обществе научная жизнь. Научный труд по классической филологии оценивается в правительственной ежедневной газете «Известия», а затем суждение о достоинствах этого специализированного исследования дается высокопоставленным чиновником наркомата просвещения, и дается с точки зрения того, является ли книга «вредителем» («по своему содержанию книга не заключает в себе ничего вреднoго»). Книги, как и авторы, подвергаются аресту. Наконец, личное вмешательство Сталина в такое сугубо профессиональное дело, как публикация научного труда, является ключевой для сохранения ученым своего статуса – включая отношения с коллегами и студентами в университете. К концу 1940‐х годов эти обстоятельства были знакомы и даже привычны многим современникам Фрейденберг, но она понимала, что для историка будущего они могут быть непонятными.

«Не знаю, как историки будут описывать 1937 год»

Дойдя до 1937 года, Фрейденберг начинает с записей того времени. Она надеется, что такие документы дополнят ее ретроспективную хронику, позволив «истории» заглянуть как бы через увеличительное стекло в ее душевный быт:

Когда пишешь ретроспективно, поневоле видишь одни крупные линии своей жизни. Письма, документы, дневники – это увеличительные стекла, очки для дальнозоркой истории (X: 78, 69).

Просматривая свои записи, она пишет о проникновении террора в интимные пространства частной жизни.

Разговор с Хоной:

– Что с тобой? Что ты испытываешь? <…>

– Я испытываю страх.

– Страх? Но кого, чего ты боишься?

– Не знаю. Это вне меня.

И он добавлял, прижимая меня к себе, тихо:

– Страх (X: 79, 110).

1 июня 1937 года Фрейденберг узнала из случайно оброненного замечания коллеги (не знавшего об их близости), что вчера по пути домой «Израиль Григорьевич» был сбит грузовой машиной и отправлен в больницу. Через три дня, 4 июня 1937 года, Хона скончался в мучениях. Она не имела возможности навестить его в больнице и решила не идти на похороны (где встретилась бы с женой Хоны).

Запись того времени приводит рассказ о том, «как все произошло»: «31-го, на повороте от ИЯМ’а [Институт языка и мышления], на Хону наехала машина, – по-видимому, он шел, как все последнее время, самоуглубленно, подавленно» (X: 83, 139). Сейчас, в 1949 году, от описания ужасной смерти Хоны она переходит к описанию ежовщины: «Еще при жизни Хоны Сталиным была запущена истребительная машина, известная под именем Ежовщины. <…> Начались ужасные политические процессы, аресты и ссылки…» (X: 84, 142) Метафора «истребительной машины» вовлекает смерть под машиной в картину террора. В 1937 году (да и в 1949-м) трудно было принять идею случайной смерти.

Потеряв возлюбленного, она, «ощущая полную пустоту», ходила по улицам и думала: «Так вот как оно выглядит после моей смерти! Так оно и будет выглядеть» (X: 84, 144). Она описывает себя как живого мертвеца (первая фраза, «[т]ак вот как оно выглядит после моей смерти», использует настоящее время), проецируя эмоцию на городской ландшафт.

Вскоре была арестована жена Сашки Муся. Работая секретарем на военном заводе, она состояла в любовной связи с директором, старым большевиком, и после его ареста оказалась в поле зрения органов. Сашка был в отчаянье, в растерянности (X: 84, 144). 3 августа и Сашку увезли на «черном вороне».

Только 30 января 1938 года, после многих отчаянных попыток, стояния в очередях, хлопот, Фрейденберг удалось получить извещение, что Сашка выслан в Сибирь на пять лет «без права переписки»: «Какой дьявол, кроме Сталина, мог придумать для человека такую пытку?» (XI: 85, 157) Она долго скрывала это от матери.

Со времени его ареста мать и дочь собирали запасы для Сашки, готовясь к его ссылке на Север, – теплую одежду, хлеб, консервы и разные вкусные вещи. Но случай передать посылку им не представился. Эти запасы, нетронутые до начала войны, помогут им выжить в блокадном Ленинграде.

Когда она описывала эти события в 1949 году, от Сашки все еще не было никаких вестей.

…вот уже 12 лет, как я его вижу каждую ночь во сне. Он приходит домой, и я плачу, кидаюсь, кричу: «это сон, это мне снится!» – и убеждаюсь, что это явь. Потрясенная, я просыпаюсь (XI: 85, 158).

Этот двойной сон кончается жестоким пробуждением к яви, которая кажется более странной, чем сон.

Остается непонятным, узнала ли когда-нибудь Фрейденберг об обстоятельствах гибели брата, узнала ли, что приговор «без права переписки» был эвфемизмом смертной казни[88]. Как мы знаем сейчас из архивных источников, Александр Михайлов был расстрелян в Ленинграде 9 января 1938 года.

Тогда, зимой 1938 года, она бродила по улицам города, и когда видела нищего в лохмотьях, думала: если он может пережить зиму, то и Сашка сможет (XI: 85, 158). Как и после гибели Хоны, она проецировала свои чувства на городской ландшафт.

От семейных событий Фрейденберг переключается в модус истории. Она пишет на ноте высокого пафоса, смешивая исторические понятия с апокалиптическими:

1937 год войдет в историю России той главой Апокалипсиса, которая знаменует социальный и моральный конец страны. Для России здесь должна начаться пелопонесская [sic!] война, за которой идет падение – и гибель. Я не верю, что народу может быть все позволено. Его еще ждет моральный Нюрнберг (XI: 86, 158–159).

(«Нюрнберг» здесь явно является понятием апокалиптическим.)

Она думает об историке будущего, которому хочет помочь: «Не знаю, как историки будут описывать 1937 год» (XI: 86, 159). Не зная, как описать, она обращается (как уже делала в записках о сороковых годах) и к мифологическим образам:

[Сталин] совершал процесс беспощадной расправы над населением и отрубал у народа головы; отныне оставалось в живых одно туловище… (XI: 86, 159)

Она изучает свои записи того времени: «Смотрю свои записи. „Радио у соседа. Последние известия и трепак. Бухаринский процесс, полночь с Кремля, звон смерти…“» (XI: 86, 159) Эти записи едва ли передают то, что она знает сейчас. Со своей сегодняшней позиции она начинает описывать события и технику террора: «Арестовывали всех, сплошь, пластами: то по профессиям, то по национальностям, то по возрасту. Хватали без разбора всех…» (XI: 86, 159)

Она пишет о повальных доносах и предательстве: в семье, среди соседей, товарищей по работе (XI: 86, 160). «Каждый человек ждал ночью обыска и ареста. Подавляющее большинство людей не ложились спать или ложились одетыми» (XI: 86, 161). Она пишет о себе как разделявшей ситуацию каждого: «У меня, как и у других, нa ночь приносилась к постели шуба и маленький чемоданчик для тюрьмы…» (XI: 86, 161)

На кафедре царил страх. «Бедные, бессонные мы приходили на факультет. Шептали, озираясь: кто сегодня еще не арестован» (XI: 86, 162). Из непосредственных коллег был арестован А. И. Доватур.

Связь с заграницей стала преступлением, и с тех пор они потеряли связь с «дорогим и мудрым дядей» (XI: 86, 168). (Сохранившаяся в архиве переписка с Л. О. Пастернаком заканчивается в 1937 году[89].) Она упоминает о своих адресных и телефонных книжках, из которых она вычеркивала фамилию за фамилией (XI: 86, 162).

Фрейденберг завершает свою хронику 1937–1938 годов морально-психологическим суждением обо всех современниках, рассуждая о том времени с точки зрения будущего:

Ежовщина не прошла бесследно для оставшихся в живых. Она дала России страшное устрашенье – тот ужас страха, который стал всеобщим двигателем. Она дала России полное моральное опустошение. С тех пор народ утратил честь и волю к жизни (XI: 86, 168).

Сейчас, более чем десять лет спустя, она пишет из этого пространства «ужаса страха» и «морального опустошения».

В рассуждениях о 1937 годе, с их мифологическими, психологическими и структурными наблюдениями, она подходит к тому, что являлось важным содержанием хроники послевоенных лет – к попыткам сформулировать смысл сталинской системы в категориях политической теории и политической мифологии. (О попытках включить в эту рамку террор 1937 года речь пойдет в главе о политической теории Фрейденберг.)

***

Годы острого страха и недоверия друг к другу не прошли бесследно и для нее самой.

Однажды (дело, по-видимому, происходит в 1940 году) Фрейденберг вызвали в Большой дом. Они подозревает, что это попытка вербовки. Приходит мысль: кто «„рекомендовал“ меня»? Она замечает, что не смеет подумать о человеке, «которого с такой силой любила»; не смеет, но все же думает, и, более того, пишет об этом (XII: 95, 235). Но вот она вышла из Большого дома свободной. Ей кажется, что она перехитрила чекистов. Однако ее попросили написать все, что она знает о своей кафедре, и дома она садится за дело. Свою «бумагу», написанную для них, она называет «Показания». Обливаясь слезами отчаянья и стыда, она утешает себя, что пишет для архива, дает свидетельские показания на будущем Нюрнбергском процессе:

…моя мысль блуждала в далеком будущем, и я хотела сказать потомкам, которые найдут эту бумагу в архиве, что я не доносы писала, а давала показания в качестве свидетеля. Я обливала их слезами отчаянья и стыда… (XII: 95, 235)

Чекист, который вскоре посетил ее дома, ее «Показаниями» (как ей показалось) был сильно недоволен (XII: 95, 237).

«Я писала для него свою автобиографию»

«Но жизнь – странное существо» (XI: 88, 178). Зимой 1938/39 года Фрейденберг начинает понимать, что не только общая вовлеченность в академические склоки побуждает ее все время думать о Б., новом декане филологического факультета, с которым она часто говорила об университетской жизни. Сомнений не было: она оказалась под властью нового увлечения, «бесплодного, безнадежного и позорного» (XI: 89, 182).

Хотя она и чувствовала, что это измена Хоне, проанализировав ситуацию в терминах своей теории формы, она приходит к выводу, что новое чувство – это «результат разлуки с Хоной: потребность в тех же отношениях», что это «единая любовь в разных формах» (XI: 91, 197).

И вот, в возрасте 49 лет, после всего пережитого, она чувствует себя «в состоянии „vita nuova“, в полном духовном и телесном ренессансе» (XI: 91, 201).

Описывая эту тревожившую ее ситуацию, которую она восстанавливает при помощи записей того времени, десять лет спустя («Теперь в 49»), Фрейденберг рассуждает о любви как о ресурсе осмысленности жизни.

Именно тогда она сформулировала свою теорию любви:

Любовь – это особое мироощущение. Время останавливается. В нем нет протяженности. <…> Ничто не пропадает и не исчезает. <…> Все требует толкования, все полно глубочайшей символики (XI: 91, 201).

Именно в этой ситуации, зимой 1939 года, Фрейденберг начала писать свои записки. (Об этом речь уже шла во Введении и в главе «Начало».)

Она цитирует свою запись того времени:

Читаю у себя: «Второй семестр, 1940 год. Холод, холод, ненавистный истфак… Б. приехал из Москвы. <…> Я жила только тем, что писала для него свою автобиографию (начало, до университета). Отослала тетрадь 17 февраля, как-то успокоилась. Позвонил лишь через десять дней, что позвонит дня через два, чтоб придти… <…> Обманул… <…> Приехал на два часа позже условленного, истомил всю душу. Сказал, что прочел сразу, читал всю ночь до утра, вышел на лекцию без подготовки. Я показывала ему фамильные фотографии, но он держался холодно. Поблагодарил за тетрадь: „У вас много ума. Вам трудно, должно быть, жить было, – умному тяжко жить. Но я очень ценю в человеке ум…“ и т. д. Я молчала. Видимо, не хотел расстаться с тетрадью, перечитывал, дорожил, но холод нарочно напустил на себя. Развязка. Больше нас ничего не связывает. Мертвое отчаянье. Нечем жить» (XI: 92, 208–209).

«Нечем жить», но за всей жизнью, с ее страшными драмами, политическими и домашними, стоит неустанная работа, и даже в самые тяжелые времена Фрейденберг занимается наукой. В период с 1933 по 1940 год это ее исследование о поэме Гесиода «Труды и дни», работа теоретическая, делающая широкие обобщения о литературной форме. В тетради записок приведен написанный в марте 1941 года отзыв В. Десницкого, который не счел целесообразным эту работу печатать именно в силу ее теоретических положений, которые он проиллюстрировал серией афористических цитат из труда Фрейденберг. (Этот научный труд также остался ненапечатанным.) Именно из этих цитат, выбранных рукой недоброжелателя, читатель записок узнает о том, что работа Фрейденберг, выходя за пределы поэмы Гесиода, выходила и за пределы представлений о поведении человека «в обществе, в семье, на работе». Она писала о параллелизме политического, мифологического и этического планов, о переходе исторического в эсхатологическое, когда эсхатологическое учение принимает политическую форму, о взгляде на человека как на микрокосм, в котором, как в «Государстве» Платона, отразилось представление о государстве и о вселенной (XII: 95, 243–244).

Из этого описания очевиден параллелизм между работой Фрейденберг о «Трудах и днях» Гесиода и ее записками о собственных трудах и днях.

К весне 1941 года атмосфера террора, катастрофа в любви и неудача в науке привели ее к полному отчаянью:

Я обращала взор на всю эту сталинскую жизнь, лежавшую на земле голой и обесчещенной. Все всегда было отравлено в нашем быту; радости никогда не было; никогда завтрашний день не сулил надежды; все жертвы были напрасны.

И я уже жить не могла. Тленье входило в меня. Я мечтала о катастрофе и о непоправимом (XII: 95, 246).

Так Фрейденберг заканчивает свою «биографию» между 1917 и 1941 годом, написанную зимой 1948/49 года, чтобы заполнить лакуну в записках о своей жизни.

6. МИФОПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ОЛЬГИ ФРЕЙДЕНБЕРГ В КОНТЕКСТЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ ЕЕ ВРЕМЕНИ

Новая форма правления – Бытовой террор – Биополитика – Надзор и идеология – Террор (1937 год) – Война всех против всех – Левиафан – Принцип вождизма и политическая религия – L’état de siège – Философия истории – Подводя итоги – Свидетельство Лазаря

Новая форма правления

Размышляя в своих записках над теоретическим значением происходящего, Фрейденберг думала в категориях и образах, которыми политическая философия оперировала начиная с Платона и Аристотеля, Макиавелли и Гоббса и вплоть до Арендт и Агамбена. В записках, на материале каждодневной жизни, подспудно разрабатывается мифополитическая теория сталинизма. Укорененная в бытовом опыте и развивающаяся день ото дня, это не теория-трактат, а теория-дневник, неотделимая от процесса переживания, писания и осмысления.

Задача этой главы – вычленить из толщи записок, подробно описанных в предыдущих главах нашей книги, те выводы и формулировки, которые можно считать положениями политической теории Фрейденберг, следуя при этом за развитием и формообразованием ее мысли.

Делая такие извлечения и обобщения, нам придется повторить кое-что из того, что уже было изложено выше. Здесь будут представлены и те итоговые выводы, которые Фрейденберг сделала в последних двух тетрадях.

Мы постараемся также связать Фрейденберг с тем, с кем она была разделена и о ком, по всей видимости, не знала. Соотечественница Фрейденберг филолог Лидия Гинзбург, жившая по соседству, в своих блокадных записках пользовалась сходными аналитическими ходами и пришла к сходным выводам[90]. Поразительные сближения – и примечательные различия – имеются и между Фрейденберг и профессиональными политическими философами, работавшими за границей, прежде всего Ханной Арендт. Они сошлись и в фундаментальных выводах о природе тоталитаризма – так, обе считали, что при тоталитарной форме правления подавление и разрушение человеческой личности является самоцелью, и в мысли, что концлагерь можно рассматривать как лабораторию такого режима, и в понимании того, что сталинизм создал вымышленный мир официальных фикций, который следует разоблачить, и во многом другом. (Нет нужды говорить, что в своих научных трудах Арендт сделала и многое такое, чего не могла сделать Фрейденберг.)

Обе они отталкивались от одного тезиса. В 1947 году в своих записках Фрейденберг сформулировала немаловажный вывод: «Гитлер и Сталин, два тирана, создали новую форму правления, о которой Аристотель не мог знать» (XXVIII: 7, 47).

К тому же выводу пришла и Арендт в трактате «Истоки тоталитаризма», написанном во второй половине сороковых годов в Нью-Йорке (куда ей удалось бежать от Гитлера): режим, установленный в гитлеровской Германии и сталинской России, был «новой формой правления» (a new form of government) (597)[91]. «История знает не так уж много форм правления, – писала Арендт, – известных с древности и классифицированных греками», однако «тоталитарный режим», обладая всеми родовыми признаками традиционной «тирании», «ставит нас перед фактом абсолютно иного рода правления» (598)[92].

В чем же заключалось это новое? И как это виделось изнутри и извне сталинского государства? Об этом и пойдет речь в этой главе.

Бытовой террор

«Кто может описать советский быт, быт сталинской эпохи? Он со временем будет непостижим, как фантазм» (XXIII: 34, 19). «Быт строго выдержан по-сталински» (XXVIII: 8, 49). О том, как Фрейденберг описывала бытовые условия, стремясь понять и передать, какова роль быта в сталинской системе, уже шла речь в главе о послевоенной жизни. Позволим себе кое-что повторить, чтобы подвести теоретические итоги.

Вновь и вновь перечисляя трудности каждого дня, Фрейденберг сделала значительный вывод: «Была создана нарочитая система „трудностей“» (XXIII: 34, 19). Она настаивает на том, что бытовые трудности и «разруха» – это «нарочитая», «продуманная» (то есть преднамеренная) «система», цель которой – унизить и поработить человека в его каждодневной жизни.

Помимо трудностей («то не было воды, то потухал свет, то портился телефон…» (XXV: 63, 12)), в систему сталинского быта входит принудительная совместность.

В блокаду, описывая, как члены одной семьи вынуждены жить в одной комнате, где они едят и испражняются на глазах друг у друга, Фрейденберг сравнивает эту ситуацию с тюремной камерой (XVI: 119, 6). После войны она в тех же терминах описывает «дом, где в каждой комнате живет целая семья» (XXIII: 34, 20), где муж и жена совокупляются в том же помещении, где спят их родители и дети, а кухню и уборную (с вечно испорченными фановыми трубами) делят с чужими людьми, и притом (как и в сталинской тюрьме) с социально чуждыми людьми («культурный человек попадает в соседство с негодяями и бандитами» (XXIII: 34, 20). Такая организация быта – это «государственная система бесчестья» (XXV: 63, 11)[93]. Так быт становится орудием угнетения и унижения человека.

Именно через быт режим получает доступ в каждую квартиру и каждую комнату, в семью и в тело. В блокадных записках Фрейденберг разработала незабываемый образ – гигантский спрут (Тиамат-Левиафан), проникающий в дом из-под пола через трубы канализации в виде потока экскрементов. И в послевоенных тетрадях она неоднократно упоминает испорченную канализацию (фановые трубы), а также населенное крысами и блохами подполье, через которое государство проникало в дом: «Так режим добирался до каждого человека, вплоть до его постели и уборной» (XXIX: 3, 12).

При устроенном таким образом быте у человека нет ни дома, ни семьи, ни неприкосновенности тела, ни личного достоинства – нет частной жизни.

Фрейденберг формулирует важный теоретический вывод: сталинский быт – это часть террора: «До сих пор был известен политический и религиозный террор. Сталин ввел и террор бытовой» (XXVIII: 19, 84). Думаю, что анализ по-сталински выдержанного быта и понятие бытового террора можно считать одним из основных положений теории сталинизма, которую предлагает в своих записках – в своем дневнике-теории – Фрейденберг.

Арендт также считала одним из следствий тоталитаризма «унижение» человека и «уничтожение частной жизни» (561). Она отмечает, что тоталитарное господство не удовлетворяется изоляцией человека от общественной, политической жизни, «а разрушает также и частную жизнь», и в этом заключается одно из нововведений этой формы правления (617). Но главным злом тоталитаризма для Арендт является не разрушение частной сферы, а исключение человека из сферы политического действия. (Как известно, она считает, что, начиная с античного полиса, политическая сфера – это и есть место становления и проявления человека как мыслящего и деятельного существа.) Глядя извне, она ничего не знала о советской домашней сфере и быте.

Не так для Фрейденберг, для которой уничтожение частной сферы – заселение домового пространства чужими и социально чуждыми людьми, проникновение государства-Левиафана в дом и семью, в постель и уборную – едва ли не главное зло сталинизма. Сферу политического действия она (как и многие ее современники в Советском Союзе) вовсе не ценила.

Исходя из теории Фрейденберг, именно бытовой террор был тем новым, что ввел Сталин, создав систему государственного правления, неизвестную не только Аристотелю, но и Арендт.

Биополитика

Как мы уже видели, в блокадных записках, сосредоточившись на государственной системе распределения питания в условиях голода, Фрейденберг описывает состояние тела, интимные отношения между людьми и положение человека в обществе как продукт сознательной государственной политики, и притом репрессивной политики.

Государство, взяв на себя питание людей <…> ровно ничего не давало (XII-bis: 29, 80).

Были различной категории люди, различной категории пайки (XIII: 37, 15).

Глотать и испражняться он [человек] вынужден был по принуждению (XIII: 37, 15).

Она приписывает изменения тела и «физической природы» человека, которые наблюдает на себе («Бедер не было, грудь вошла внутрь»), непосредственно воздействию власти («Одна зима с Гитлером-Попковым – и уже конец женщине!» (XIII: 52, 67–68)). В послевоенные годы она определяет ситуацию в тех же терминах («Люди заперты, а есть не дают» (XXV: 63, 9–11)) и описывает систему нормирования и распределения еды, которая «создавала» людей разной категории («Создано много категорий людей» (XXV: 63, 9–11)).

И в блокаду, и в послевоенные годы Фрейденберг (как мы только что продемонстрировали) описывает физиологические акты (испражнение и совокупление), происходящие в ситуации насильственной совместности, как результат государственной политики в области жилищного вопроса.

Итак, по мысли Фрейденберг, через системы организации голода и обеспечения населения жилплощадью власть перестраивала и тело человека, и социальное тело общества.

Анализ того, как власть воздействовала на биологические процессы, был не чужд и Лидии Гинзбург в ее блокадных записках. Рассуждая о нормированном питании, она вводит понятие «хорошо организованный голод», а анализируя последствия, проводит параллель между телом блокадного дистрофика и телом осажденного города, человеком и обществом[94].

Таким образом, отталкиваясь от тщательно проанализированной ситуации блокады Ленинграда, Фрейденберг, как и ее соседка-блокадница Гинзбург, теоретизировала ситуацию человека по отношению к власти в терминах подхода, который мы сейчас называем биополитическим, – задолго до того, как теория биополитики была сформулирована в трудах Фуко и Агамбена[95].

Надзор и идеология

В последней тетради, подводя итоги, Фрейденберг обращается к еще одной институции сталинского режима: всеобщему надзору.

И в этом случае отправной точкой для нее служит советский быт. Надзор является следствием насильственной совместности: на службе, как и дома, человек находится под взглядами других: «Он брошен в „коллектив“ на службе, где за ним следят и на него доносят, в собственной квартире, в собственной комнате и даже в собственной семье» (XXXIV, 144). От человека как такового и домашней сферы она переходит к людям своего класса: «Но особенно связан и закрепощен, особенно находится в полицейском окруженье деятель духовной культуры…» (XXXIV, 144).

Она начинает с само собой разумеющегося:

Я уже не говорю о слежке, регулярных доносах, о надзоре спецотдела, парткома, парторга, студентов и аспирантов, дворников, управхоза, соседей, всяких подслушивателей, осведомителей, агентов тайных и явных из знакомых. Я не говорю о «засекреченных» служащих, которые кишат вокруг каждого отдельного человека, о машинистках, уведомляющих советское гестапо насчет частных рукописей, о телефонном шпионаже, о вскрытии частной переписки. Все это – привычное, неотъемлемое условие советского быта (XXXIV, 144).

Итак, слежка, доносы – это условия «советского быта», и Фрейденберг, оговорившись, что они не нуждаются в комментарии, перечисляет различные типы надзора, осуществляемого как специальными организациями (спецотдел, партком), так и отдельными людьми, наделенными явной или тайной властью (парторг, дворники, студенты, соседи, знакомые).

От надзора за деятелями культуры Фрейденберг переходит к принудительной политучебе, то есть насильственному внедрению сталинской идеологии:

Нас заставляют насильно «изучать» Сталина и присных. Во многих учреждениях запирают двери, не выпуская служащих, которые бегут с насильственных лекций и собраний после рабского трудового и голодного дня (XXXIV, 144).

Во многих учреждениях принудительное обучение идеологии производится при помощи заключения людей в замкнутом помещении. В Ленинградском университете (замечает Фрейденберг) это производится иначе. Она описывает систему всеобъемлющего учета, отслеживающего каждый шаг работника высшего образования, и в эту систему включена политучеба:

Заведены на нас ведомости по форме первой, второй, третьей и т. д. Все наши движения взяты на учет. Ежемесячно мы заполняем ведомость, отображающую каждый наш шаг, каждый наш час, разговор, беседу, лекцию, что угодно. <…> Но это не все. Каждый из нас занесен на особую ведомость по политучебе… (XXXIV, 144–145)

Согласно этой ведомости, за каждым «учащимся профессором» «закрепляются» политтемы с «соответствующей „литературой“» (слово литература поставлено в кавычки).

Каждая тема, каждый «труд» заносятся в графу, где указаны сроки выполнения. Но и этого мало. В другой графе указывается, кто твой «консультант» (т. е. надсмотрщик), когда ты был у него, какую оценку он тебе дал, когда назначил вновь явиться… (XXXIV, 145)

И везде: и в учебном заведении, и на фабрике, и в учреждении – «одно и то же» (XXXIV, 146).

Фрейденберг обобщает свои наблюдения: «Марксизм в стране Сталина не мировоззрение и не метод, а плетка. Это полицейско-карательная категория» (XXXIV, 146). (Она обращается здесь к наивным иностранцам, которые думают, что «у нас развивают и разрабатывают марксизм» (XXXIV, 146).)

Согласно Арендт, в тоталитарном обществе идеология, а именно обладающая «неопровержимой логикой» идея, объясняющая «все и вся», опирающаяся на «научность» и притом независимая от всякого опыта, использовалась как политическая сила огромной мощи. Назвав идеологию и террор двумя основополагающими принципами новой формы правления, Арендт, хотя и понимая важность «идеологической обработки» населения, полагала, что для мобилизации людей «тоталитарные правители частично полагаются на самопринуждение изнутри» (614). Так, по ее мнению, обстояло дело и с популярностью марксизма в Советской России.

Не вдаваясь в положения марксизма и его популярность, Фрейденберг сосредоточилась на другом: она оставила нам подробное описание процесса идеологической учебы, опирающейся на прямое принуждение. С этой точки зрения, внедрение марксистской идеологии было частью общей системы насилия над человеком.

Террор (1937 год)

Концепция Фрейденберг сложилась в те годы, когда она писала свои тетради, то есть в блокаду и в послевоенные годы. В тридцатые годы, во время большого террора, она записок не вела.

Когда зимой 1948/49 года, одновременно с записями текущего дня, в другой тетради Фрейденберг писала историю своей жизни между революцией и войной, она сделала попытку описать «1937 год». «Это был целый год, даже больше, полтора, два года (вторая половина 36‐го и первая половина 38-го) политической чумы…» (Метафора «тоталитарной чумы» встречается и у Арендт (610), как и у других.) «Террор достигал совершенно непредвиденных историей размеров» (XI: 86, 167). Чтобы помочь историкам будущего, Фрейденберг описывает технику сплошного террора:

Арестовывали всех, сплошь, пластами: то по профессиям, то по национальностям, то по возрасту. Хватали без разбора всех: и тех, кто уже хоть раз сидел, и тех, кто был знаком с сидевшим, и кто жил на одной квартире с ним, кто совместно с ним фотографировался, у кого находили адрес или телефон сидевшего (XI: 86, 159).

Она выдвигает принцип «стихийности» террора: арестовывали без определенного выбора, и арест поражал человека, как зараза во время эпидемии, независимо от социального положения и статуса в государственной системе:

Академики, дворники, подметальщики, нищие рассматривались как шпионы. Политическая чума гуляла по всей России. Ничего не спасало от ее стихийности: ни партийный билет, ни билет самой охранки. Давили, душили друг друга. Доносы достигали беспредельности (XI: 86, 160).

От действий органов власти («арестовывали») она переходит к действиям самого народа – к доносам как части террора и, развивая эту мысль, описывает стихийное «предательство»:

Эта пора раскрыла лицо народа, независимо от входивших в него национальностей. Повальный донос царил в стране. Доносили дети на родителей, жены на мужей и мужья на жен. Предательство вырвалось из чрева черной России как великая народная стихия, как революции и порывы за [sic!] свободу вырываются у культурных народов. Предавали друг друга, один друг другого своего друга. Предавали соседи по квартире, члены семьи, товарищи по работе, жильцы дома, прохожие, дворники (XI: 86, 160).

В замечательной фразе «один друг другого своего друга» Фрейденберг (проявляя буквальный смысл фразеологизма «друг друга») выдвигает на первый план и понятие «друг», и понятие «другой» – всеобщее предательство.

О нем («предательство <…> всепроникающее и не миновавшее никого») как о главной черте террора пишет в записных книжках (вспоминая 1930‐е годы в 1987-м) и Лидия Гинзбург, причем, по-видимому, обе современницы ориентировались на гоббсовскую идею войны всех против всех[96].

Война всех против всех

Итак, идея повального доноса и стихийного предательства друг друга, которую Фрейденберг сформулировала, вспоминая о терроре 1937 года, напоминает о гоббсовском понятии войны всех против всех. При этом она придает понятию всеобщей вражды иной смысл, нежели Гоббс.

Завершая записки, Фрейденберг возвращается к теме, которая занимала ее в течение многих лет: «склока». Конкретные явления каждодневной жизни, которые она регулярно и настойчиво фиксировала в тетрадях, от наблюдений над домашним бытом («[д]раки и пьянки в квартирах <…> площадная брань и склоки женщин» (XXIII: 34, 20)) до пережитого в служебной обиходе («склоки на кафедре»), получает теперь обобщение в рамках политической теории.

На последних страницах последней тетради Фрейденберг обобщает и теоретизирует понятие склоки как одно из главных нововведений сталинизма. Склока – это принцип, действующий во всех социальных институциях общества, от коммунальных квартир и учреждений до государства в целом:

Сталин породил совершенно новое понятие и новый термин, не переводимый ни на один культурный язык: склока. Всюду, во всех учреждениях, во всех квартирах чадит склока. Трудно объяснить, что это такое. Это низкая, мелкая вражда, злобная групповщина одних против других, это ультрабессовестное злопыхательство, разводящее мелочные интриги. Это доносы, клевета, слежка, подсиживанье, тайные кляузы, разжиганье низменных страстишек одних против других. Напряженные до крайности нервы и моральное одичание приводят группу людей в остервененье против другой группы людей или одного человека против другого. Склока – это естественное состоянье натравливаемых друг на друга людей, беспомощно озверевших, загнанных в сталинский застенок. Склока – это руль «кормчего коммунизма» Сталина. Склока – альфа и омега его политики. Склока – его методология. Международная его политика, его дипломатия построены на склоке (XXXIV, 150–151).

Уже в блокадных записках она заметила, что, в то время как «[з]ависть, клевета, интриги [есть] у всех наций на свете», при Сталине эти «духовные нечистоты» носят характер «организованной общественной системы» (XVII: 129, 19). Послевоенные репрессии в университете привели ее к выводу, что обычные, казалось бы, академические интриги и склоки, которые она с такой болезненной интенсивностью описывала в своих тетрадях, – это результат сознательной государственной «методологии», применяемой как в местной, так и в международной политике.

Она замечает также, что склока – это «естественное состояние» людей в сталинском обществе. Пользуясь здесь гоббсовской фразой, Фрейденберг понимает «естественное состояние» по-другому. Если, по Гоббсу, государство существует именно для прекращения «войны всех против всех» как «естественного состояния» людей в обществе, не знающем суверенной власти, то, по Фрейденберг, вражда людей друг против друга – это, напротив, результат сознательной политики Сталина, а также естественная реакция «натравливаемых друг на друга людей», морально одичавших в ситуации сталинского террора.

Это концепция Гоббса, вывернутая наизнанку.

Левиафан

Думаю, не будет преувеличением сказать, что организующую роль в теории Фрейденберг играет метафорический образ «политического тела» и что она опирается при этом на длинную культурную традицию, укорененную в античности. От Платона и Аристотеля представление об обществе как о совокупности людей (corpus politicum) и подобие между телом человека и обществом или государством использовались в политической философии в качестве концептуальной метафоры и методологического принципа[97]. В 1930‐е и 1940‐е годы новую актуальность приобрела метафорика и философия Гоббса – представления о государстве и суверенной власти, связанные с образом гигантского тела Левиафана.

В эти годы к идеям и образам Гоббса обратились политические философы, жившие в гитлеровской Германии, такие как Карл Шмитт, Лео Штраус, Ханна Арендт. При всем различии во взглядах и жизненной ситуации их связывали общие ходы мышления, включая внимание к идее сильного государства и использование мифа в политическом анализе современной ситуации[98].

Думаю, что Фрейденберг можно считать частью мифологического подхода к политической философии, возникшего в это время в Европе[99].

Символ государства как единого тела, созданный Гоббсом, – это и мифологическое чудовище по имени Левиафан, и гигантских размеров человек, тело которого составлено из множества маленьких людей, над которыми возвышается огромная голова (знаменитый образ на фронтисписе трактата). При этом для Гоббса, писавшего «Левиафан» в ситуации затяжной гражданской войны в Англии, этот образ символизирует политическое единство общества, объединенного под властью суверена, носителя абсолютной власти, который, держа подчиненных в страхе, обеспечивает защиту от «естественного состояния» вражды отдельных людей по отношению друг к другу.

Из тех же, кто прибегал к Гоббсу в эпоху Гитлера и Сталина, не все одинаково оценивали роль государства-Левиафана в жизни человека.

Карл Шмитт с неодобрением пишет, что в дальнейшей политической мысли гоббсовский образ Левиафана, а с ним и идея государства как единого тела под властью суверена, стал знаком чего-то страшного, угрожающего и чудовищного. Левиафан в образе змея или хтонического животного (подобного зверям апокалипсиса в Откровении Иоанна) становится «символом некой ужасной силы и, в конце концов, злокозненным врагом человека»[100]. Сам Шмитт, правовед и политический философ, который работал в Веймарской, а затем в гитлеровской Германии, в книге «Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса» (1938) пытался реабилитировать Левиафана и как символ, и как идею суверенной власти, несущей безопасность и защиту от «войны всех против всех». (Он посвятил себя этой книге после того, как провалилась его попытка сыграть роль философа при правительстве Гитлера.)

По-другому оценивает Левиафана Арендт. В «Истоках тоталитаризма» она уподобляет тоталитарное государство гигантскому человеку (не называя слова «Левиафан») и сетует на то, что «людское многообразие как бы исчезает в одном человеке гигантских размеров». В этом и заключается сущность террора: «Сдавливая людей общим гнетом, тотальный террор уничтожает всякие расстояния между ними». Судя по ее метафорическому языку, для Арендт Левиафан – это гигантское тело, созданное террором, в котором нет места индивидуальности, нет «социального пространства для каждого» (604). (В своем трактате Арендт рассуждает и о теории власти у Гоббса (205–210).)

Лидия Гинзбург активно пользуется образом Левиафана в своих блокадных записях. Для нее война – это «очередная фаза в давнишних отношениях с Левиафаном», как «назвал Гоббс всесильное государство» (427). Гинзбург с горькой иронией пишет о безнадежной попытке советского интеллигента военного времени установить отношения с «Новым Левиафаном» на основе добровольности «и тем самым найти путь к реализации и инициативе» (297). (Такие надежды исходили из того, что теперь, когда страна жила в ситуации внешней угрозы и общего врага, это могло привести к послаблению вражды по отношению к внутренним врагам, интеллигентам.) В конечном счете попытки общественной реализации в военных условиях оказались напрасными. Более того, Гинзбург определяет ситуацию войны как величайшую несвободу: «Несвобода проникла во все проявления человека, вплоть до мельчайших…» (297) В этих условиях гражданская пассивность усугубляется тем, что «…на человека давит и обрушивается все происходящее, но сам он не участвует ни в чем, пока Лев<иафан> не протянет щупальцы, чтобы схватить его и употребить в свою пользу» (297). Размышляя о потере современным человеком возможности инициативной деятельности, Гинзбург думает не только о сталинизме, но и о фашизме, замечая, что в этом отношении разница между Востоком и Западом «сильно преувеличена» (296)[101].

С этим могла бы согласиться Ханна Арендт, которая много писала о трагедии современного человека, утратившего доступ в сферу политического и общественно значимого действия, которую воплощал античный идеал vita activa. Тоталитаризм был для нее формой правления, при которой человек лишался возможности активного, свободного, спонтанного действия[102].

Образ Левиафана нередко появляется и в записках Фрейденберг (хотя, в отличие от Гинзбург, она не употребляет слово «Левиафан»).

Как мы уже упоминали, когда в годы блокады Фрейденберг назвала враждебную силу государства, проникающую в квартиру через трубы канализации, «советской Тиамат», она воспользовалась образом хтонического божества из вавилонской мифологии, который исследователи мифа, как упомянул Шмитт в книге о Гоббсе, связывают с Левиафаном[103]. В записях и блокадного, и послевоенного времени Сталин и сталинское государство появляются и в образе «спрута», во власти которого находится человек[104]. В послевоенные годы тот или иной образ гоббсовского Левиафана возникает на страницах записок, когда речь идет о сталинском государстве – например, об эксплуатации человека «колоссальной звероподобной машиной, куда страшней и непреодолимей, чем отдельный человек…» (XXIII: 34, 20) (Напомним, что, как указал Шмитт, Гоббс представлял Левиафана в виде и гигантского человека, и морского зверя, и машины[105].)

Разумеется, Шмитт и Фрейденберг оценивали гоббсовскую идею единства общества в «большом человеке – огромном животном – грандиозной машине» (Шмитт) или «колоссальной звероподобной машине» (Фрейденберг) по-разному. Для Шмитта Левиафан был защитой, для Фрейденберг, как и для Гинзбург, – угрозой. (Заметим, что, в отличие от Гинзбург, Фрейденберг не имела никаких иллюзий о способности отдельного человека принять деятельное участие в работе государства-Левиафана.)

Отталкиваясь от символики Левиафана, Фрейденберг создает собственный миф о человеке и государстве, отличный от гоббсовского.

Как уже упоминалось, в послевоенных тетрадях появляется образ советского общества как социального тела, обезглавленного тираном Сталиным: «Обезглавив Россию, убив всю интеллигенцию, Сталин создал из страны одно туловище» (XXIII: 34, 21); «Человеческое туловище, лишенное головы, стало распутным» (XXV: 63, 11). Добавим, что, вспоминая о 1937 годе, она напрямую рассуждает о новом политическом мифе:

[Сталин] совершал процесс беспощадной расправы над населением и отрубаньем [sic!] у народа головы; отныне оставалось в живых одно туловище. Такой версии мифа человечество никогда не придумывало, даже самое дикое. Ходили мифы о гидре, о голове Руслана, но никому не приходила на ум ужасающая картина отрубленных и функционирующих туловищ – даже самому Иоанну Богослову (XI: 86, 159).

Исходя из логики этого образа, Фрейденберг отделяет государство от общества: государство – это не сила, которая объединяет все общество в одно социальное тело под властью головы-суверена (так видят Левиафана Гоббс, а за ним Шмитт). Тело общества – это жертва тирана-Сталина, обезглавившего (а не возглавившего) его; жертва, ужасающая в своей распутности.

Новый Левиафан в записках Фрейденберг – это не гигантское тело государства, составленное из стоящих плечом к плечу тел подданных, под властью единой головы (как на фронтисписе трактата Гоббса), а чудовище-суверен, Сталин, который нападает на социальное тело общества, лишая его головы.

Важно пояснить, что и для Шмитта, и для Фрейденберг речь идет не только о метафоре. В своей книге о Левиафане Шмитт исходил из представления о том, что у Гоббса «упоминание о Левиафане не просто придает наглядность некой идее, подобно какому-нибудь сравнению, иллюстрирующему содержание теории государства», а «речь, скорее, идет о призываемом заклинаниями мифическом символе, наполненном глубоким смыслом», об образе, обладающем «мифической силой»[106].

Это относится и к самому Шмитту, который в своих политических теориях исходил из антропологии, включая и идею страха, и концепцию мифа как реакции на страх, и представление о мифической силе образов в системе политических верований («политической теологии»).

Антропологизация политического анализа в еще большей степени свойственна Фрейденберг, политические теории которой вытекают из своего рода дневника этнографического наблюдения. В записках Фрейденберг наблюдения над собой и другими сделаны с позиции автоэтнографа, тело и психика которого (как она писала в годы блокады) работали в «особом укладе», включая и склонность воспринимать явления жизни не в категориях причинности, а сквозь призму мифологического мышления, как это было свойственно древнему человеку (XV: 115, 27).

Принцип вождизма и политическая религия

При тоталитаризме как форме правления, утверждает Арендт, власть не распределяется сверху «и до основания политического тела», как это происходит в известных истории авторитарных режимах; в тоталитарной системе наблюдается «отсутствие какого-либо авторитета», кроме авторитета вождя, или фюрера, а «воля фюрера может воплощаться повсеместно и в любое время» (528). «Принцип фюрерства» проявляется и в том, что любой функционер является реально действующим представителем единого вождя на местах, так что каждое распоряжение «исходит как бы из одного-единственного, всегда наличествующего источника» (492).

Фрейденберг также полагала, что вождь играл особую роль в сталинском обществе. Однажды она услышала по радио изложение речей на Нюрнбергском процессе:

Организационной основой гитлеровской партии, – говорил нюрнбергский обвинитель, – был принцип «фюрерства», на котором было построено все руководство германским государством сверху донизу. <…> Носитель власти обязан был наблюдать за всем, что происходило в его области (XXV: 72, 47).

Она подумала, что если «заменить слово Гитлер Сталиным», то будет картина «нашей» системы (XXV: 72, 48).

В другой раз, рассуждая о структуре власти на основании своих наблюдений над ходом проработок в университете, она выстроила цепь, которая вела от парторга кафедры через декана и главу парторганизации факультета, а затем горком партии и ЦК непосредственно к Сталину. Получалось, что за мелким функционером, преследовавшим ее на кафедре, «стоял сам Сталин» (XXXII: I, 39).

Заметила Фрейденберг и то, что возвеличивание Сталина приводило к отрицанию какого-либо другого авторитета (а также к унижению всех других людей), и это показалось ей уникальным в истории тирании:

Не знаю, было ли когда-либо в истории что-либо подобное! Такое официальное государственное признание, что все люди – идиоты, слепцы, «уклонисты». <…> У диких народов, там известно: только шаманы владеют истиной. У нас ни Академии, ни Университеты истиной не владеют. Один pontifex maximus, Сталин (XXV: 63, 13).

Развивая эту мысль, она постулирует присутствие Сталина (как орудия «народа») за любым авторитетом:

Если побеждал футболист, шахматист <…> музыкант, то это был не он, а сила Сталина, стоящий за ним «народ», чьим он был лишь орудием. Все победы, успехи, все достижения на войне и в труде шли в карман Сталина. Это отражалось в языке (XXV: 63, 13).

Как филолог, Фрейденберг внимательна к изменениям, произошедшим в языке.

(В гитлеровской Германии наблюдения над особым языком Третьего рейха проводил другой филолог, Виктор Клемперер, также оставивший обширный дневник, из которого и были почерпнуты его выводы, опубликованные после войны отдельной книгой[107].)

Фрейденберг записывала свои лингвистические наблюдения:

Появился стоячий эпитет «сталинский». Он прилагался ко всему положительному, к людям, событиям, временам года, вещам, местностям. Слово «хорошо» исчезло, потому что его как понятия не стало. Говорили: «неплохо», «не плохо». В языке сказывалось подхалимство и взнуздыванье, вздуванье понятий о чинах: «верховное главнокомандованье» или «академик профессор такой-то». <…> Такие слова, как «родной», «любимый», «друг», «отец», «учитель», прилагаемые ежеминутно к Сталину, стерлись и стали почти юмористическими (или «мудрый»). Таковы были значенья слов «подъем», «воодушевленье», «энтузиазм», рыночные сталинские слова («собрание с большим подъемом приняло обращение к товарищу Сталину» и другие клише). Язык стал содержать куски общих мест, полицейский эпический язык (XXV: 64, 13–14).

Она пишет также об изменении в фонетике – по образцу произношения самого Сталина: «…А ударения! <…> Сталин говорил по радио „кóлос на глиняных ногах“ (вм. колосс!)»; так же говорили дикторы;

…дикторы произносили «Гёте» (Гиото) [sic!], Кони́, Мусорогский, Рéне, Шаляпинов. Французские имена получали ударение на предпоследнем слоге, немецкие – на последнем (последнее ударение было стихийно принято всей Россией и уже вошло в употребление) (XXV: 64, 14).

Наблюдая празднование семидесятилетия Сталина в конце 1949 года, она вернулась к теме единого авторитета и сделала важное обобщение о религиозном характере культа Сталина – о сталинизме как политической религии:

Семидесятилетие Сталина показало воочию, что наш советский «социализм» – старая, как мир, религия, что это все та же религия воинствующей католической церкви, но религия ХX века, религия не Бога, а человека, религия политическая (XXXIII, 111).

Для Фрейденберг «политическая религия»[108] – это не метафора, а понятие, сформулированное на основании как собственных наблюдений, так и исторических прецедентов. В той же (предпоследней по счету) тетради она излагает свои наблюдения над отправлением политического культа Сталина и рассуждает о его последствиях:

С утра до ночи служат этому богочеловеку обедни. Сталинские политические богослуженья имеют свой неподвижный ритуал. Сталину поют гимны и славословия. Всякий успех и талант относят за его счет. Из человека выковыривают все личное, как тягчайший порок (XXXIII, 111).

Положение отдельного человека в государственной системе всегда было предметом особого интереса для Фрейденберг, и в связи с идеей о сталинизме как политической религии она возвращается к проблеме исчезновения личного, или частного:

Вся личная жизнь до мельчайших деталей втянута в микроскоп, сделана «чистым сосудом», наполняемым божеством-Сталиным. Единая направленная воля этого социалистического папы инспирирует, интригует, завоевывает вселенную, карает. Идеальный тип партийца – богонаполненный, сталинонаполненный человек, без воли и разума, верующий в конечное царство божие вопреки всему, что подсказывает ему логика и показывают глаза (XXXIII, 112).

Здесь активно задействованы богословские понятия. «Чистый сосуд» – образ из Второго послания к Тимофею, где речь идет о назначении человека быть «сосудом <…> благопотребным Владыке, годным на всякое доброе дело» (2 Тим. 2: 21). На этой основе Фрейденберг создает новую формулу, пригодную для политической теологии сталинского государства, где идеальный тип – это «богонаполненный», то есть «сталинонаполненный» человек (XXXIII, 112).

Развивая мысль о советском социализме как евангельском учении, она заканчивает выводом о большевизме как «теократии», имеющей претензии стать мировой религией:

Из Москвы создают вселенский Рим (который по счету?). Большевистская теократия правит страной, разливаясь по всему свету, и вербует обездоленных с мечом и кошельком в руках. <…> Партийцы – духовенство. Партийный билет – это благодать (XXXIII, 112).

Она ставит конкретные ритуалы культа Сталина, наблюдаемые ею в жизни, в исторический контекст:

Все сталинское мессианство, его кумиры с цветами наподобие католической богородицы, модуляции голоса при произнесении его имени <…> ритуал вставания, невидимое председательствование («почетное») на всех собраниях, молитвы-обращения к нему всем собранием верующих – все это старо, как мир. <…> Опять Август, «отец» и «отец отечества», эсхатологический Фридрих Барбаросса и «праведный царь», создатель мирового плодородия («счастливого материнства») и «сталинских урожаев»! <…> Снова перед нами карающий и благостный «вельтгерршер»[109] или, как его недавно назвали, «командир двадцатого столетья» (XXXIII, 113).

Сталин предстает здесь правителем, подобным римскому императору Августу или Фридриху Барбароссе, императору Священной Римской империи.

Выступая в своей профессиональной роли ученого, филолога и историка культуры, Фрейденберг обобщает и историзирует наблюдаемые ею черты культа вождя при сталинизме.

L’état de siège

Пришедший к власти тоталитаризм, писала Арендт, будь то диктатура Гитлера или диктатура Сталина, «создает концентрационные лагеря – своего рода лаборатории, позволяющие поставить полномасштабный эксперимент по установлению тотального господства» (513). Это пространство абсолютного подавления, в котором «все дозволено» и «все возможно» (572), где применяются методы, направленные «на манипулирование человеческим телом – с его бесконечной способностью страдать, – с тем, чтобы разрушать человеческую личность…» (588) «Концентрационные лагеря являются лабораториями, где осуществляются и отслеживаются изменения в человеческой природе» (594–595). Лагерь – это место, где человек абсолютно пассивен и равнодушен к своей судьбе, напоминая живого мертвеца. Возвращение такого человека (если он возвращается) «очень напоминает воскресение Лазаря» (572)[110].

Для Фрейденберг Ленинград в осаде – это лагерь: «[o]сажденный город изнывал в отечественном концлагере; здесь человек подвергался насилию, смерти, всем ужасам голодного истощения и борьбы с физической природой…» (XV: 108, 5) (Она замечает, что об этом не знало «международное общественное мнение» (XV: 108, 5).) Нетрудно заметить, что Фрейденберг описывает блокаду в терминах, напоминающих о лагере Арендт. Фрейденберг, как и Арендт, видела блокадника, или узника «отечественного концлагеря», как живого мертвеца. При этом, принимая во внимание «обескровленность и измотанность последних десятилетий», Фрейденберг настаивала, что в этом положении оказался именно «русский, да еще советский человек», который «обладал неизмеримой емкостью»: ему было уже все равно, умирать или жить. Как она писала в блокадных записках, «мог погибнуть в известных условиях европеец». В условиях осады советский человек, переживший террор, обладал полным безразличием к смерти и «мог умирать и воскресать сколько угодно» (XII-bis: 23, 62).

Параллель между положением человека в блокаде и «действительностью 37‐го года» (432) как ситуацией «абсолютной власти» и «абсолютной несвободы» (427), в которой человек был сведен к физиологическому бытию, бросилась в глаза и Лидии Гинзбург, и она эксплицитно провела аналогию между «каторжным кольцом и кольцом блокады» (453). Рассуждая о том, что «действительность» блокадного человека получалась очень похожей на «действительность» террора (297), Гинзбург писала о готовности современного человека переносить бедствия, об «относительном равнодушии к жизни», а также об «убежденности, что бедствия составляют нормальную форму бытия». Она добавила, что пассивность и безынициативность человека, подчинявшегося гнету и насилию, наблюдались в военное время как на Востоке, так и на Западе, где «фашистский человек» встречал принуждение с пассивным терпением (296)[111].

В записках Фрейденберг и образ лагеря, и образ осады остаются актуальными и когда она описывает жизнь в Ленинграде после войны. Оговорившись, что сравнивать жизнь послевоенного Ленинграда надо не с жизнью в европейских городах, а «с концлагерями и тюрьмами, с каторгой и фабриками смерти», она заключает, что «[н]аша категория – находящихся под надзором тайной полиции в большом городе-лагере» (XXVII: 83, 10).

В послевоенных записках осада (наряду с лагерем) выступает как модель жизни в городе и в стране. Фраза «осада человека», которую Фрейденберг сделала заглавием блокадной части записок, стала метафорой сталинского строя.

«Осада» – это ситуация абсолютной несвободы («Не было ни у кого ни в чем ни выбора, ни возможности избежания» (XII-bis: 23, 62)). В первую очередь, несвобода – это результат «продуманного» голода. Вспомним еще раз замечательное определение ситуации блокадного человека, который вынужден был глотать и испражняться по принуждению (XIII: 37, 15).

(Здесь уместно добавить, что Арендт, рассуждая о лагере как лаборатории тоталитаризма, заметила, что «тотальное господство» нацелено на «упразднение свободы, даже на уничтожение человеческой спонтанности вообще», и в этой связи она вспомнила о собаке Павлова, которая была приучена есть не из чувства голода, а по звонку. Для Арендт это было «ненормальное животное» (569).)

Для Фрейденберг, помимо насилия голодом, частью абсолютной несвободы, подобной тюремному режиму, является насильственная совместность. Напомним, что в блокадных записях она замечает: когда люди в одной и той же комнате испражняются и едят, «это и есть тюрьма» (XVI: 119, 6). (Она добавила, что такая ситуация стала нормативной, об этом речь пойдет ниже.)

В описаниях послевоенных лет также присутствует идея полной несвободы («Нигде и ни в чем нет свободы» (XXVII: 83, 9)) и (как мы уже видели) люди также подвергаются пытке совместностью (о чем Фрейденберг пишет не раз и не два, с болезненной настойчивостью):

Человек блокирован. <…> Квартиры он переменить не может, и в одной и той же комнате ютится несколько поколений, часто – разведшиеся супруги. <…> Новобрачные, молодожены и просто женатые проводят ночи в присутствии старых родителей и детей (XXXIV, 143).

Наряду с нормированным голодом, принудительная совместность – в тюремной камере, лагерном бараке или коммунальной квартире – является насилием над телом и достоинством человека, и Фрейденберг описывает это состояние через метафору блокады: «человек блокирован».

Позволю себе добавить, что, наряду с лагерем и блокадой, коммунальная квартира (образ, к которому Фрейденберг вновь и вновь возвращается в своих записках) оказывается моделью сталинской системы. (Не забудем, что, как она писала, «есть разные степени заключения», и, разумеется, было бы сомнительно приравнивать коммунальную квартиру к лагерю; речь идет об общих структурных принципах и о символическом смысле.)

Перед нами круги блокады: комната, где члены семьи едят и испражняются на виду друг у друга; коммунальная квартира, где человек заперт вместе с чужими; «город-лагерь», где все живут под надзором тайной полиции; страна, в которой граждане находятся в полной культурной изоляции от остального мира.

Разрабатывая символический смысл образа блокады, Фрейденберг переходит от этнографического дневникового письма с его вниманием к быту (к тому, как человек ест, испражняется, совокупляется, спит) к категориям политической философии, делая важный вывод о нормализации исключительного. Так, описав в блокадной тетради положение человека, вынужденного жить у себя дома как в тюремной камере, она добавила: «Тирания создала из этого нормативный быт» (XVI: 119, 6).

Тогда же, во время блокады, Фрейденберг заметила, что «[г]олодание было признано нормативным явлением» (XIV: 89, 47). Говорила она и о нормализации cмерти гражданского населения на улицах города в ходе ежедневных артобстрелов (XVIII: 138, 10–11). Напомним, что в блокадных записках Фрейденберг сделала вывод большой теоретической силы: «История знала осады и катастрофы. Но еще никогда человеческие бедствия не бывали задуманы в виде нормативного бытового явления» (XVIII: 138, 10). (Об убежденности современного человека в том, что «бедствия составляют нормальную форму бытия», писала в своих блокадных записях и Лидия Гинзбург[112].)

Через много лет именно так – через понятие нормализации – определил сущность концлагеря Агамбен, говоря о нацистских лагерях: лагерь – «это пространство, возникающее тогда, когда чрезвычайное положение превращается в правило <…> осуществляется в нормальном режиме»[113]. Агамбен отталкивался при этом от теории «чрезвычайного положения» (нем. Ausnahmezustand), или «осадного положения» (фр. l’état de siège), разработанной Карлом Шмиттом. У Шмитта речь шла об особом режиме действия органов государственной власти, включавшем временную отмену правовых норм, который объявляется органами государственной власти для защиты от внешней («осады») или внутренней угрозы. (Эта практика существовала уже в римском праве, а выражение l’état de siège восходит к временам Французской революции и Наполеона.) В Веймарской республике «чрезвычайное положение», как известно, помогло Гитлеру прийти к власти в 1933 году.

«Осадное положение» использовалось как метафора тоталитаризма и в послевоенные годы: в 1948 году Камю написал пьесу «L’état de siège» – аллегорию прихода тоталитарного режима в один отдельно взятый город.

В это же время Фрейденберг, размышляя о Гитлере и Сталине, прибегает к метафоре блокады, или l’état de siège, и к понятию нормализации чрезвычайного в этой ситуации. Однако она пишет не совсем о том же, о чем писали западные теоретики. И Шмитт, и Агамбен (оценивая ситуацию по-разному) были заинтересованы в правовой стороне вопроса: является ли чрезвычайное положение как режим власти особым состоянием права или, напротив, аномией – пространством без права.

Фрейденберг, глядя на эту ситуацию с позиции советского гражданина, находящегося внутри сталинского общества, не интересуется правовым статусом режима и сосредоточивается на бытовой жизни. Для нее понятие «осадного положения» – это состояние, когда блокадные, или тюремные, условия жизни становятся нормативным бытовым явлением.

Как и ее современники на Западе, Фрейденберг работает с концептуальной метафорой «осадного положения», но для нее «осада» – эта метафора, укорененная в бытовом опыте; это то, что было увидено своими глазами, пережито в собственном теле. Неудивительно, что, наряду с лагерем, осадное положение, ставшее нормой, сделалось для Фрейденберг главным, всеобъемлющим символом нового типа правления.

Философия истории

При всех сближениях и перекличках между Фрейденберг и Арендт имеются и существенные различия. В первую очередь эти различия касаются их отношения к истории.

Напомним о том, что написала Фрейденберг в одной из тетрадей, когда она получила предложение передать свой личный архив в Публичную библиотеку. Она писала об истории как о «мировом», «объективном надчеловеческом процессе»; о своей вере в то, что «единая человеческая жизнь составляла составную часть всего сущего», часть истории; об «архиве» как способе спасения для материалиста. Приобщая ее «к братству мирового человека», записки были залогом не только того, что следы преступлений сталинизма не будут скрыты, но и того, что в перспективе «большого времени» в истории сохранится и наша жизнь (XXVI: 75, 56–57).

Вера в спасительную силу истории стоит и за образом «московского Нюрнберга» как «возмездия», который неоднократно возникает на страницах записок. Даже потеряв надежду на личное участие в этом искупительном акте («До возмездия я не доживу. Я не увижу московского Нюрнберга…» (XXVII: 83, 9)), Фрейденберг не теряет веры в будущий трибунал истории. Думаю, что за этим стоят широко распространенные представления, получившие оформление в знаменитой гегелевской формуле Weltgeschichte ist Weltgericht («Мировая история есть всемирный суд»).

Веру в историю разделяли многие соотечественники Фрейденберг. (Гинзбург, хотя и не исповедовала этой веры сама, писала о таком историческом сознании в применении к Герцену и русским гегельянцам.) От истоков в европейском и русском гегельянстве посленаполеоновской эпохи до послереволюционных лет эта вера вдохновляла несколько поколений русских интеллигентов, особенно тех, кто жил в годы грозящих гибелью социальных катастроф. История собственной жизни виделась в этом ключе неотъемлемой частью истории как надличностного мирового процесса, то есть жизни абсолютной. Многие дневники и мемуары – частные архивы советской эпохи – вдохновлялись этой верой, а некоторые авторы прямо говорили о своих мемуарах или записках как о будущих показаниях на «суде истории»[114].

Такое понимание истории не было чуждо и европейским интеллектуалам. На рубеже веков Дильтей исходил из представления о том, что жизненный путь отдельного человека следует ходу истории, понимаемой в гегельянском духе как абсолютный, всеобъемлющий процесс, а автобиография и автобиографические документы играют едва ли не главную роль в таком истолковании жизни[115]. У Гегеля и Дильтея было немало последователей, однако, по мере того как разворачивались события ХX века, вера в эсхатологический потенциал исторического процесса, да и уверенность в сохранности своей индивидуальной жизни в рамках мировой истории, покидали даже близких к гегельянству теоретиков.

Характерна в этом отношении позиция Карла Лёвита. В книге «Смысл истории», опубликованной в 1949 году в США, куда ему удалось бежать из гитлеровской Германии, Лёвит анализирует телеологическое понимание истории как надличностного процесса, подчиняющегося собственной логике, возводя эти идеи к иудеохристианскому пониманию божественного провидения. Такие представления достигли кульминации у Гегеля, а Маркс переформулировал их в секулярных терминах как идею социальной справедливости. Именно так Лёвит истолковал гегелевскую формулу Weltgeschichte ist Weltgericht: мировая история есть всемирный суд, то есть (в нашей перифразе) международный трибунал. Однако в 1949 году Лёвит считал, что после Гитлера такое оптимистическое жизнеощущение было делом прошлого[116].

Восприятие истории как абсолютного процесса, ведущего к спасению, было хорошо знакомо, но вполне чуждо Ханне Арендт, особенно в послевоенные годы.

Как известно, в «Истоках тоталитаризма» Арендт подвергла гегельянски-марксистское представление об истории как надчеловеческом процессе, «движущемся по своим законам к концу исторического времени», острому критическому анализу. Более того, она утверждала, что именно такое историческое сознание подлежит советской идеологии террора. Арендт полагала, что идея о «приговоре Истории», вынесенном «неким высшим судом», была использована большевиками как легитимация террора (601–603)[117]. Позже, рассуждая о европейских левых интеллектуалах (которым было свойственно надеяться на историю), Арендт напишет, что «пакт Гитлера–Сталина был поворотным пунктом»: «теперь пришлось отказаться от всякой веры в историю как высшего судию над делами человеческими»[118].

Фрейденберг находилась в совершенно другом положении. Живя и страдая в сталинском обществе, она, как и многие ее современники, не могла позволить себе усомниться в спасительной силе объективного процесса истории. Она слишком много потеряла, слишком многого была лишена. Надежда на искупление, на высший суд истории была ей так же необходима, как и презумпция тотальной осмысленности всего происходящего («что все то, что находится во мне и вне меня, не исчерпывается собой, а имеет значение» (1–2: 1, 1))[119].

Подводя итоги

В самом конце последней тетради Фрейденберг, проведя черту поперек страницы, написала: «Сталинизм, несомненно, внес много нового. Он забросил на чердак устаревшего и наивного Макиавелли…» (XXXIV, 148)[120]

Она подводит итоги своему анализу новой формы правления. (Ниже, проведя черту под завершающими строками, посвященными сталинизму, она подведет итоги и всей своей жизни.)

В этот момент ее внимание сосредоточивается на «методологии» Сталина: Сталин ввел «другую государственную методологию: мистификацию» (XXXIV, 148). Понятие мистификации как стратегии обмана населения использовал Макиавелли, но здесь речь идет о другом: о пропаганде свободы, уловившей ряд дураков на международной арене (XXXIV, 148).

Вновь и вновь она отмечает тотальность новой власти. Сталинизм поставил целью «завоевать всю вселенную, от единичного человека до стихий» (XXXIV, 148). «Секретная полиция у нас не орган, а режим, охватывающий весь объем государственной и частной, весь объем личной жизни» (XXXIV, 149).

(Заметим, что Арендт, в свою очередь, считала опору на «секретную полицию» как на «единственный орган власти» (secret police <…> as the sole organ of power) особенностью тоталитарного режима (546), а характерные качества секретной полиции – «общими качествами тоталитарного общества» (559).)

Для Фрейденберг особенно важно, что тоталитарный режим охватывал «частную» и «личную» жизнь. Глядя изнутри, она считает важным и то, что сталинизм существует не только за счет государственного террора или всеохватывающей тайной полиции, но и за счет состояния всеобщей войны натравливаемых друг на друга людей. Именно здесь, подводя итоги, Фрейденберг пишет о том, что склока – это «методология» Сталина, «кормчего коммунизма».

На последних страницах записок Фрейденберг создает еще один образ социального тела: «Набитые, как сельди в бочку, наглухо закупоренные, все больные, там копошатся и давят друг друга омертвелые человеческие существа» (XXXIV, 150).

Но это не все. Подводя итоги анализу сталинизма как беспрецедентной формы правления, Фрейденберг формулирует еще один принцип, модифицирующий гоббсовскую идею войны всех против всех:

[Cталинизму] принадлежит введенье и нового строя, до той поры неслыханного, – состоянье войны с каждым в отдельности человеком, входящим в состав населенья России (XXXIV, 148).

Государство, вовсе не являясь орудием защиты от войны всех против всех, само находится в состоянии войны с каждым из своих граждан.

Итак, «[м]истификация народов, смерть в застенках, удушенье каждого в отдельности человека и универсальная склока – вот методы Сталина» (XXXIV, 151).

Много нового есть в теоретических размышлениях Фрейденберг по сравнению с теориями Аристотеля, Макиавелли и неназванного, но явно использованного ею Гоббса. Оперируя теми же понятиями – тирания, corpus politicum, Левиафан, война всех против всех, мистификация и проч., она соединяет компоненты в новых сочетаниях, пробуя то одну, то другую схему или образ.

При этом она едва ли приходит к окончательному итогу: перед нами не теория-трактат, а теория-дневник, с открытым концом.

Свидетельство Лазаря

Рассуждая о том, как трудно описать опыт лагерей, Арендт перешла на язык метафор: «С внешней точки зрения лагеря́ и все происходящее в них можно описать только с помощью образов, заимствованных из жизни после смерти…» (577). Она подразделяет лагеря на три типа: «Гадес (царство теней), Чистилище и Ад». В виде Гадеса выступают относительно мягкие лагеря в нетоталитарных странах, такие как лагеря беженцев или перемещенных лиц. «Чистилище, – полагает Арендт, – представлено распространенными в Советском Союзе трудовыми лагерями» (577). Ад «в наибуквальнейшем смысле» воплотился в лагерях, организованных нацистами, «в которых вся жизнь была целиком и систематически устроена для испытания всевозможных мучений» (578).

Фрейденберг, глядя изнутри, описала ситуацию блокадного Ленинграда как жизнь в «преисподней», «когда тиран заставлял нас носом ткнуться в свою биологическую физиологию, и мы жили полуумершие…» (XXXIII, 110–111) Как пространство подавления, но при другой степени мучительства, описала она послевоенную жизнь человека в «городе-лагере».

Арендт предположила, что с внутренней точки зрения, то есть для выживших в нацистском концлагере, едва ли возможен рассказ, способный заставить думать об ужасах тоталитарного правления тех, кто это не пережил. Когда, подобно Лазарю, узники лагерей возвращаются в понятный человеческий мир, они не могут предложить ничего, кроме ряда запечатленных в памяти картин, которые должны казаться невероятными их аудитории. Этого не может понять тот, кто не пережил. «Воспоминание помогло бы здесь не более, чем свидетельство очевидца, который не способен сообщить свой опыт другому человеку» (572)[121].

Фрейденберг могла бы узнать себя в образе воскресшего Лазаря. В течение всех послевоенных лет она вновь и вновь пишет о себе как живом мертвеце, насильно возвращенном к жизни; мертвеце, ходившем в театр, в кино, в гости, гулявшем свободно по улице, работавшем на классической кафедре университета.

И тем не менее Фрейденберг оказалась способна на то, чтобы сообщить другим свой опыт (хотя и не лагеря в буквальном смысле), оставив не только свидетельство и воспоминание, но и теоретическое осмысление.

Оказалось, что не только хроника очевидца, или рассказ о жизни под давлением тоталитарного режима, возможен изнутри, но возможна и теоретизация такого опыта: дневник-теория.

Этим не исчерпывается смысл записок Фрейденберг, но их значение заключается и в этом.

7. ОКОНЧАНИЕ (1950)

Фрейденберг не раз казалось, что ее жизнь подошла к концу.

В конце 1949 года наступил день, когда (в тетради № XXXIII) она с удовлетворением отмечает, что за зиму «написала все свои воспоминания до последней войны, начав с поступленья в университет». Погружение в прошлое увлекло и поддержало ее, и этот год был «почти счастливым». И вот она «снова с пустыми руками» (XXXIII, 95).

Она добавляет, что перед ней еще стоит «грандиозная задача»: «обобщить весь свой умственный опыт в книгу „Образ и понятие“». «Я хочу показать, что понятие есть трансформированный образ: что жизнь обновляется изнутри…» (XXXIII, 96)[122].

Она выполнила долг перед отцом, подготовив его архив: «Отцовское наследие уже находится в музее связи». Она сделала нотариальное завещание. Свой архив Фрейденберг решила оставить Соне (позже, по-видимому в начале 1950‐х годов, она изменила завещание, сделав душеприказчиком Р. Р. Орбели). «О жизни покончен вопрос». Фрейденберг ставит дату окончания записок: «5 декабря 49 г.» (XXXIII, 107).

Но это еще не все. Ее мысль обращается к запискам:

Записки, эти записки! Я боялась обыска не за себя, но за них – что их уничтожат. Сколько раз моей души касалось колебание: записки – или свобода? Уничтожить их, но стать свободной и ничего не бояться, ни обыска, ни смерти! Но даже свободу я не могла поставить выше этих записей. Я не желала умереть безгласной. Это значило бы, что я принимаю то худшее, что когда-либо знал мир – мистификацию добра, идейный цинизм, обесчеловеченье. Я вспоминала идеалы, которыми маскировали убиение человека, совесть, свою собственную совесть, лежавшую на анатомическом столе, – когда тиран заставлял нас носом ткнуться в свою биологическую физиологию, и мы жили полуумершие, завидовавшие куску, съеденному нашими любимыми близкими, тайно от самих себя мечтавшие отнять их кусок себе. О, эти муки совести, то, что никогда не проходит и лишает жизнь прав на существованье! Чего не сделал Сталин с человеком, чего не убил, сквозь что не провел? Над чем в истории не насмеялся? (XXXIII, 110–111)

Начав новую тетрадь (№ XXXIV), Фрейденберг продолжает подводить итоги своему анализу сталинизма: «Сталинизм, несомненно, внес много нового…» (XXXIV, 148)

Покончив с выводами, она опять проводит черту поперек страницы и переходит к краткому (в полторы страницы) итогу собственной жизни, прожитой в противостоянии «государственной машине» (XXXIV, 153–154)[123]:

Вот, собственно, и все о моей жизни. Какой может быть эпилог и в чем его значенье? Проживу ли я долго или мало, это уже асемантично. Природа дала мне изобилье моральных сил и способностей, но я их утрачивала в непрестанной борьбе, где я тщилась противостоять государственной машине насилия и убийству заживо.

Она перечисляет свои потери:

Мой муж, данный мне от жизни, как дается благодать от бога, был раздавлен пьяной машиной…

(Язык говорит здесь больше, чем автор, и погибший в 1937 году в уличной катастрофе Хона Франк-Каменецкий оказывается жертвой государственной машины.)

Мой брат умер среди самых ужасных мучений сталинского застенка. Мой отец и моя мать погибли от голода и потрясения. Моя наука была задушена пальцами Сталина. Моя любовь поругана, как и моя честь. Мои ученики отошли от меня, испуганные сталинским государством. Я должна была отказаться от последнего, чем дорожила, – от кафедры.

Но все это «не самое ужасное».

Самое ужасное – осада, которую я увидела воочью, то скальпирование живого человека, перенести которое не может ничья душа.

Она говорит о своих записках в апокалиптических терминах (как о протесте «против артиллерии антихриста») и утверждает свою готовность бороться и дальше:

Я, конечно, внутренне не сдамся и дальше. Записки, написанные среди обысков, арестов и казней, есть мой человеческий протест против артиллерии антихриста. Я буду дальше рыться в земле в поисках целебного корня и выступать против штаб-квартиры Марьи Лазаревны и кретинизма Боровского, буду бунтовать, делать усилия, чтоб написать последнюю книгу; я буду верить в науку и в историю.

Фрейденберг не отказалась ни от веры в историю, ни от бунта против тирании во всех ее формах, ни от намерения продолжать противостоять злу. (При этом даже в эту торжественную минуту она упоминает борьбу против коллег по факультету, то есть университетские склоки.)

В последних строках Фрейденберг делает попытку, обычно недоступную человеку в автобиографии или дневнике, – дописать хронику до конца, до момента своей смерти. Перед лицом смерти она вновь призывает торжественный образ Страшного суда истории, «московский Нюрнберг», в непосредственной связи с образом матери, погибшей в блокаду:

Не знаю, когда и от чего я умру. Но одно знаю: если я буду умирать в сознанье, в моих глазах будут стоять два образа: моей матери – и московского Нюрнберга.

О. Фрейденберг

10 декабря 1950 г.

1

Здесь и далее записки Фрейденберг цитируются по машинописным копиям, находящимся в архиве Гуверовского института в Калифорнии: Freidenberg O. Memoirs, holograph and typescript (Books 1–34). Pasternak Family Papers. Hoover Institution, Box/Folder 155–159. Ключевые цитаты выверены по рукописным тетрадям. При цитировании указаны номера тетради (римскими цифрами), главы (после двоеточия) и страницы (после запятой). В тетради I–II (где главы нумерованы по-другому) привожу только номера страниц; так же и в тетрадях XXXIII и XXXIV, где главы не нумерованы. Сохранены особенности правописания и пунктуации оригинала. Я глубоко признательна Ann Pasternak Slater и Елене Владимировне Пастернак за предоставленную мне возможность работать с рукописями и фотокопиями еще до их поступления в Гуверовский институт.

2

Arendt Н. Dilthey as Philosopher and Historian // Essays in Understanding. New York: Schoken Books, 1994. Р. 137.

3

Краткий обзор жизни и научного наследия Фрейденберг: Braginskaya N. Olga Freidenberg: A Creative Mind Incarcerated // Women Classical Scholars: Unsealing the Fountain from the Renaissance to Jacqueline de Romilly / Ed. by R. Wyles and E. Hall. New York: Oxford University Press, 2016. P. 286–312; Брагинская Н. В. «У меня не жизнь, а биография» // Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». 2017. № 4 (25). С. 11–38. См. также монографию: Perlina N. Ol’ga Freidenberg’s Works and Days. Bloomington, Indiana: Slavica, 2002. Биографический материал, библиографию трудов Фрейденберг и исследований о ней см. на сайте: Электронный архив Ольги Михайловны Фрейденберг: http://freidenberg.ru/Vxod. Сайт курируется Н. В. Брагинской и Н. Ю. Костенко.

4

Заметим, что враждебность по отношению к Фрейденберг сохранилась на кафедре классической филологии Петербургского университета и по сей день. В кратком очерке истории кафедры, которой она заведовала с 1932 по 1949 год, помещенном на официальном сайте филологического факультета, вовсе не упоминается ее имя. См.: http://phil.spbu.ru/o-fakultete-1/struktura-fakulteta/kafedry/klassicheskoi-filologii (дата обращения: 01.09.2022).

5

С разных позиций о парадоксах репутации Фрейденберг писали: Брагинская Н. В. Мировая безвестность: Ольга Фрейденберг об античном романе. М.: ГУ ВШЭ, 2009. Tihanov G. [Review of] Mythopoetic Roots of Literature by Olga Freidenberg, ed. by Nina Braginskaia and Kevin Moss // The Slavonic and East European Review. Vol. 77. № 1 (Jan., 1999). P. 160–162; Tihanov G. Framing Semantic Paleontology: the 1930s and beyond // Russian Literature. 2012. Vol. 72. Issue 3–4. P. 361–384.

6

Подробное описание текста записок см. в: Костенко Н. Ю. (Глазырина). Проблемы публикации мемуарного и эпистолярного наследия ученых: По материалам личного архива проф. О. М. Фрейденберг: Дипломная работа. М.: РГГУ, 1994. URL: http://freidenberg.ru/Issledovanija/Diplom (размещено на сайте: 2009; дата обращения: 28.08.2022). Костенко Н. Ю. «Я не нуждаюсь ни в современниках, ни в историографах»: История архива Ольги Фрейденберг // Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». 2017. № 4 (25). С. 117–127.

7

В нескольких словах «генетический метод» предполагал погружение вглубь истории, выявляя в культурных формах образы, метафоры, сюжеты, укорененные в мифе, а затем возвращение к современности, отслеживая трансформации смыслов во времени, от мифа к фольклору и к литературе. Этот двойной ход выстраивает мир культуры, наделенный формой и исполненный значения. О генетическом методе см.: Tihanov G. Framing Semantic Paleontology; Троицкий С. А. Генетический метод О. М. Фрейденберг в исследовании культуры // Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». 2017. № 4 (25). С. 39–60.

8

Нина Перлина назвала блокадные тетради Фрейденберг, в которых часть записей сделана через несколько месяцев после событий, «ретроспективный дневник» (Perlina N. Ol’ga Freidenberg’s Works and Days. Р. 64).

9

Существует большая научная литература о политической философии в Германии 1920–1930‐х годов. О возрождении мифа и интересе к Гоббсу сошлемся в качестве примера на статью: McCormick J. P. Fear. Technology, and the State: Carl Schmitt, Leo Strauss, and the Revival of Hobbes in Weimar and National Socialist Germany // Political Theory. Vol. 22. № 4. November 1994. P. 619–652.

10

Арендт Х. Истоки тоталитаризма [1951] / Пер. с англ. И. В. Борисовой, Ю. А. Кимелева, А. Д Ковалева, Ю. Б. Мишкенене, Л. А. Седова. Послесл. Ю. Н. Давыдова. Под ред. М. С. Ковалевой, Д. М. Носова. М.: ЦентрКом, 1996. С. 597.

11

Заслуга анализа политической концепции, содержащейся в блокадных записях Лидии Гинзбург, принадлежит Ирине Сандомирской. См.: Sandomirskaia I. A Politeia in Besiegement: Lidiia Ginzburg on the Siege of Leningrad as a Political Paradigm // Slavic Review. 2010. Vol. 69. № 2. P. 306–326; Сандомирская И. Блокада в слове: Очерки критической теории и биополитики языка. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 173–265. Она указала на сходство между Гинзбург и Фрейденберг (на основании отрывков в «Минувшем»): «Блокада в слове». С. 255, сн. 187; A Politeia in Besiegement. Р. 307 ft. 2, P. 317–318 ft. 38, 40. Анализ записок Гинзбург, проделанный Ириной Сандомирской, помог мне сформулировать смысл теорий Фрейденберг. Подробнее о параллелях между Фрейденберг и Гинзбург см. в главах «Блокада» и «О мифополитической теории Ольги Фрейденберг».

12

По всей видимости, Фрейденберг и Гинзбург не общались друг с другом, но у них были общие друзья и враги (Б. М. Эйхенбаум, В. В. Пропп, В. М. Жирмунский, Г. А. Гуковский, М. Л. Тронская и др.). Тронская, которую Фрейденберг считала своим врагом на факультете, с детских лет была приятельницей Гинзбург, она упомянута в записях и Гинзбург, и Фрейденберг.

13

Заимствую формулировку А. К. Жолковского, которую он применил к Анне Ахматовой: Жолковский А. Анна Ахматова пятьдесят лет спустя // Звезда. 1996. № 9. С. 227.

14

Лотман Ю. М. О. М. Фрейденберг как исследователь культуры // Труды по знаковым системам – 6. Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 308. Тарту, 1973.

15

Брагинская несколько раз рассказывала о своей находке, в последней раз в: Брагинская Н. В. «У меня не жизнь, а биография». С. 13.

16

Первая публикация переписки: Пастернак Б. Переписка с Ольгой Фрейденберг / Под ред. и с коммент. Э. Моссмана. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1981. Среди российских публикаций особой тщательностью отличается: Пастернак Б. Пожизненная привязанность: Переписка с О. М. Фрейденберг / Сост., вступл. и примеч. Е. В. и Е. Б. Пастернак. М.: Арт-Флекс, 2000.

17

Фрейденберг О. М. Осада человека / Публ. К. Невельского // Минувшее: Исторический альманах. Paris: Atheneum, 1987. Вып. 3. С. 7–44; Фрейденберг О. М. Будет ли московский Нюрнберг? (из записок 1946–1948) // Синтаксис. Париж. 1986. № 16. С. 149–163.

18

Дружинин П. А. Идеология и филология. Ленинград, 1940‐е годы: Документальное исследование: В 2 ч. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

19

Левинская И. О филологии без идеологии: Реплика по поводу двухтомника П. А. Дружинина «Идеология и филология» // Звезда. № 8. 2013; Брагинская Н. В. Дух записок: реплика Н. В. Брагинской по поводу интеллектуального наследия О. М. Фрейденберг и книги П. А. Дружинина «Идеология и филология» // Гефтер [Электронный ресурс]. Электрон. ж-л. 2013. 16 авг. URL: http://gefter.ru/archive/9736 (дата обращения: 21.04.2016). Обе части полемики были также помещены на сайте «Нового литературного обозрения»: Ирина Левинская vs Нина Брагинская: полемика по поводу книги Петра Дружинина «Идеология и филология». URL: http://www.nlobooks.ru/node/3659 (дата обращения: 21.04.2016). (При попытке доступа 28 августа 2022 года обе публикации реплики Брагинской оказалась недоступными.)

20

Тетрадь I–II имеет общее название «Самое главное» (на титульном листе) и разбита на четыре главы, снабженные заголовками; главы разбиты на нумерованные секции: 1. Первая глава (название неразборчиво в рукописной тетради, возможно «Юбилей на бумаге»; в машинописи – без названия), 1–24 (нумерация начинается со второй секции); 2. Новая глава (1–16); 3. Третья глава (1–38); 4. Война (1–25). Нумерация страниц в машинописи сплошная. Цитируя тетрадь I–II, привожу номера страниц, но не номера глав. Н. Костенко высказала мнение, что только первая глава была написана в 1939–1940 годах (Костенко Н. Ю. (Глазырина). Проблемы публикации мемуарного и эпистолярного наследия ученых: По материалам личного архива проф. О. М. Фрейденберг: Дипломная работа. М.: РГГУ, 1994. URL: http://freidenberg.ru/Issledovanija/Diplom2009 (дата обращения: 28.08.2022)). В более поздней работе о записках Костенко не ставит под сомнение датировку первых двух тетрадей (Костенко Н. Ю. «Я не нуждаюсь ни в современниках, ни в историографах»: История архива Ольги Фрейденберг // Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». 2017. № 4 (25). С. 117–127). Я не вижу твердых оснований усомниться в датировке и следую за версией самой Фрейденберг: основной текст написан с ноября 1939 года (один из фрагментов первой тетради датирован 11 ноября 1939-го) по 11 февраля 1940 года (дата на последней странице).

21

Отец Фрейденберг – Михаил Филиппович Фрейденберг (1858–1920) – изобретатель и журналист; мать – Анна Осиповна Фрейденберг, урожденная Пастернак (1860–1944). Братья – Александр Михайлович Фрейденберг, позже Михайлов (1884–1938) (он менял фамилию), и Евгений (умер в 1901 году от аппендицита в возрасте 14 лет). Дядя – художник Леонид Осипович Пастернак (1862–1945), отец Бориса Пастернака.

22

Об этой дружбе и ее мифологических проекциях см.: Брагинская Н. В. Елена Лившиц – Ольга Фрейденберг, или Травестия близнечного мифа: [Послесл. к публ. О. М. Фрейденберг «Лившиц-царь»] // Новое литературное обозрение. 1993–1994. № 6. С. 107–115.

23

Сходство между ранними записками Фрейденберг и ранней автобиографической прозой Пастернака были отмечены исследователями: Гаспаров Б. Поэтика Пастернака в культурно-историческом измерении (Б. Л. Пастернак и О. М. Фрейденберг) // Сборник статей к 70-летию проф. Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992. С. 366–384; Perlina N. Ol’ga Freidenberg’s Works and Days. Bloomington, Indiana: Slavica, 2002. P. 19–27. Я также пользовалась статьей: Бем А. «Охранная грамота» Бориса Пастернака // Руль. 1931. № 3304, октябрь.

24

О роли Дильтея в разработке теории автобиографии в рамках его герменевтического подхода и о дальнейшем развитии этих идей см.: Томэ Д., Шмид У., Кауфманн В. Вторжение жизни. Теория как тайная автобиография / Пер. с нем. М. Маяцкого. М.: НИУ ВШЭ, 2017. Эти авторы рассматривают взаимодействие между теорией и автобиографическими практиками у целого ряда теоретиков культуры двадцатого века, отслеживая при этом напряжение между теорией и «жизнью». Они истолковывают герменевтику Дильтея («жизнь» как объект понимания и истолкования в категориях гуманитарного знания) именно как попытку применения теории к жизни: «Вильгельм Дильтей предпринял знаменательную попытку <…> примирения теории и автобиографии. Он утверждал, что мы, собственно, занимаемся тем же самым, теоретизируем ли мы или пишем автобиографию» (Там же. С. 11). Некоторые формулировки Фрейденберг близки к идеям Дильтея.

25

Барт Р. Фрагменты речи влюбленного [1977] / Пер. с франц. В. Лапицкого. М.: Ad Marginem, 1999. С. 61, 23.

26

Блокадные записи занимают тетради под номерами от XII-bis по XX. (Фрейденберг, по-видимому, по ошибке дала двум тетрадям номер XII и позже назвала вторую тетрадь XII-bis.) В этой части записок нумерация глав сплошная (от главы 1 до 181). В машинописи в тетрадях XII-bis–XIV страницы нумерованы в пределах каждой тетради; в тетрадях XV–XVII страницы не нумерованы, и я пользуюсь своей нумерацией; в тетради XVIII отсутствует нумерация на первых 28 страницах; я пользуюсь своей (сквозной) нумерацией, игнорируя проставленные в машинописи номера; в тетрадях XIX и XX нумерация непоследовательна (со с. 61 по 108), и я привожу указанные в машинописи номера страниц.

27

В сносках мы упомянем о некоторых из таких сближений. Так, Гинзбург провела аналогию между «каторжным кольцом и кольцом блокады», состоянием блокадного человека и жертвы террора (Гинзбург Л. Я. Проходящие характеры: Проза военных лет. Записки блокадного человека / Сост., подгот. текста, примеч. и статьи Э. Ван Баскирк и А. Зорина. М.: Новое издательство, 2011. С. 453. Имеются и существенные различия: Фрейденберг последовательно придерживается позиции ученого, этнографа или антрополога. У Гинзбург сознательно избранный и эксплицитно заявленный способ самообъективации – это «психологическая проза». Человек в текстах Гинзбург – предмет не науки, а искусства.

28

Бронислав Малиновский определил позицию этнографа как выступающего в двойной роли участника и наблюдателя (participant observer). С особой остротой парадоксы этой позиции проявились в личном дневнике («Дневнике в строгом смысле слова»), который Малиновский вел в Новой Гвинее и на островах Тробриан во время Первой мировой войны, описывая свои наблюдения над туземцами, психологические и телесные реакции на пребывание в их среде и размышления над процессом наблюдения. (Опубликованный в 1967 году, через много лет после смерти автора, дневник Малиновского шокировал многих тем, как дурно он писал о туземцах и в каких непривлекательных подробностях писал о себе.) Малиновский назвал этот документ «ретроспективный дневник»: это «история» событий (то есть ретроспективное повествование), которые были полностью доступны наблюдателю. При этом он признавал, что и в полевом дневнике мы едва ли можем говорить об объективных фактах: «теория создает факты». «История – это наблюдение за фактами в соответствии с определенной теорией; приложение этой теории к фактам, которые рождает время» (Malinowski В. Diary in the Strict Sense of the Term. With a new introduction by Raymond Firth. Stanford: Stanford University Press, 1989. P. 114).

29

Понятия «туземный антрополог» (native anthropologist) и «автоэтнограф» (autoethnographer), то есть этнограф, занятый рефлексией над собственным обществом и самим собой, вошли в научный обиход в 1980‐е годы, дополняя представления о динамике participant observation, введенные Малиновским.

30

О том, что «[п]ри распаде системы ценностей происходит вторичное одичание культурного человека», писала в своих блокадных записках и Лидия Гинзбург: «При развале быта у него появляются пещерные замашки, пещерное отношение к огню, к пище, к одежде» (Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство – СПб, 2002. С. 727). На это указано в: Сандомирская И. Блокада в слове… С. 256.

31

С Тронским, коллегой-классиком, связаны сильные эмоции. Когда университет был эвакуирован в Саратов, куда Фрейденберг не поехала, Тронский стал вместо нее заведовать кафедрой. «Во сне я часто вижу Тронского. Это, видно, моя подсознательная боль. Сегодня ночью я снова была у него в Саратове, и он принял меня с олимпийской любезностью, как заведующий кафедрой – своего старого служаку» (XVII: 132, 29).

32

Сюжет этого мифа использовала в качестве символа советской жизни и современница Фрейденберг – Анна Ахматова. В 1942 году, эвакуированная из блокадного Ленинграда в Ташкент, она начала работать над трагедией о войне и терроре под названием «Энума Элиш». Муж Ахматовой, востоковед Владимир Казимирович Шилейко, перевел поэму на русский язык в 1919–1920 годах, во время другой страшной зимы в осажденном Петрограде.

33

О том, что в Левиафане историки мифологии пытались распознать Тиамат, божество из вавилонской легенды о древнем потопе, писал Карл Шмитт (Шмитт К. Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса / Пер. с нем. Д. В. Кузницына. СПб.: Владимир Даль, 2006. С. 107).

34

Malinowski B. Myth in Primitive Psychology. London: K. Paul, Trench, Trubner & Co., 1926. P. 21. Использован русский перевод А. П. Хомик (1997), версия в Cети: http://www.gumer.info/bogoslovBuks/Relig/malin/06.php. Книга Малиновского «Myth in Primitive Psychology» фигурирует в библиографии «Поэтики сюжета и жанра» Фрейденберг (1936).

35

О понимании мифологической метафоры в работах Фрейденберг неоднократно писали исследователи. См. обобщающую работу: Martin R. F. Against Ornament: O. M. Freidenberg’s Concept of Metaphor in Ancient and Modern Contexts // Persistent Forms: Explorations in Historical Poetics / Ed. I. Kliger and B. Maslov. New York: Fordham University Press, 2016. P. 274–313. Согласно исследователям, среди предшественников ее понимания мифа и мифологических метафор – Люсьен Леви-Брюль, Герман Узенер, Эрнст Кассирер и ее современник, соратник и друг И. Г. Франк-Каменецкий.

36

C такой же беспощадной откровенностью описала семейную драму в ситуации блокады Лидия Гинзбург в «Рассказе о жалости и о жестокости», причем она пользовалась теми же ключевыми словами. «Рассказ» был написан, по-видимому, в 1943 или 1944 году, вскоре после смерти ее матери, и эта ситуация представлена в художественной обработке. Обнаруженный в архиве Гинзбург после ее смерти, этот текст был впервые опубликован в недавние годы. См.: Гинзбург Л. Проходящие характеры. С. 17–59, 557–558. Об этом тексте см.: Ван Баскирк Э. Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы / Пер. с англ. С. Силаковой. М.: Новое литературное обозрение, 2020. Глава 5.

37

Немалое место занимает анализ власти секретарш и в блокадных записках Лидии Гинзбург (см. Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. С. 725–726). Сандомирская так описала анализ Гинзбург: когда человек, которому грозит голодная смерть, обращается за карточками в соответствующие органы, «новый Левиафан встречает его в облике секретарши» (Сандомирская И. Блокада в слове. С. 255–256).

38

Так описал эту мифологическую символику Михаил Бахтин в книге о Рабле, написанной в 1940‐е годы. О мифологической символике зада упоминала в научных трудах и сама Фрейденберг (см. Поэтика сюжета и жанра. С. 306–307, сн. 116). О связях между Бахтиным и Фрейденберг (некоторые исследователи полагают, что Бахтин использовал идеи Фрейденберг) см.: Perlina, N. Ol’ga Freidenberg on Myth, Folklore and Literature. Р. 384.

39

Как Фрейденберг писала в лекциях «Введение в теорию античного фольклора», над которыми она продолжала работать и во время блокады, герой первобытного хтонического мифа «выходит из преисподней, ходит, заходит» (Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. 2‐е изд. С. 37).

40

Так, Лидия Гинзбург в «Рассказе о жалости и о жестокости» описывает безысходные муки совести, которые испытывает ее герой после смерти «тетки» (в реальной жизни автора – матери) при воспоминании о безобразных сценах, пережитых в пик голода. Гинзбург и Фрейденберг, которые писали независимо друг от друга, очень близки как в описании отдельных деталей сцен и ссор, так и в анализе ситуации взаимной зависимости обладателя «рабочей карточки» и «иждивенца». Однако для Гинзбург смерть – это абсолютный конец, а не начало новой жизни.

41

О научных трудах, написанных в блокаду, см.: Брагинская Н. В. «У меня не жизнь, а биография». С. 29 и сн. 61–63.

42

Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра (страницы указаны в тексте).

43

Арендт Х. Истоки тоталитаризма / Пер. с англ. И. В. Борисовой, Ю. А. Кимелева, А. Д. Ковалева, Ю. Б. Мишкенене, Л. А. Седова. Послесл. Ю. Н. Давыдова. Под ред. М. С. Ковалевой, Д. М. Носова. М.: ЦентрКом, 1996. С. 572.

44

Речь идет о концепции времени, выдвинутой в знаменитом эссе В. Беньямина «О понятии истории», или «Тезисы о философии истории» (1940), написанном в эмиграции во Франции.

45

По-французски (arrêté) или по-английски (arrested) этот корень имеет и значение «неподвижно».

46

Описывая очередную научную сессию в университете, Фрейденберг осознает, что речь идет о ритуале, и использует антропологические термины: «Но вот подходила сессия. По заведенному в СССР ритуалу, я должно была сделать отчетный торжественный доклад на совете факультета. Должен был быть зачитан приказ ректора „с благодарностью“, которой отмечались все личные юбилеи, окончание учебного года и всякие даты. Должны были быть приветствия декана и факультетских кафедр. И, наконец, после традиционной выставки и научной сессии, очень модной в нынешнем году для отдельных кафедр, в последний вечер – банкет вскладчину» (XXVI: 77, 64).

47

О том, как в «склочной атмосфере» происходили защиты диссертаций в послевоенном университете, писал и Дружинин, который пользовался и записками Фрейденберг, и другими источниками (Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 1. С. 422–423). Защита описана и в воспоминаниях Галеркиной, причем и она пользовалась не только своими воспоминаниями, но и записками Фрейденберг (Галеркина Б. Л. Минувшее – сегодня // Russian Studies: Ежеквартальник русской филологии и культуры. СПб., 1996 (1998). Т. 2. № 4. С. 385–394).

48

Травля Б. М. Эйхенбаума осенью 1946 года, после постановления, документирована в: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 1. С. 448–487.

49

Образ московского Нюрнберга встречается в тетрадях много раз: XI: 86, 159; XXV: 72, 48; XXVIII: 6, 44 и на последней странице, XXIV, 153.

50

Фрейденберг добавляет замечание о социальных корнях той «грубой силы», которую Сталин «призвал к власти». «Управители» – это «потомки крепостничества» (именно «крепостничества», а не крепостных), которое породило не только «рабов», но и «начальников над своим же братом-горемыкой», «помещичьих хозяйчиков, жандармерию, становых, кулаков, кабатчиков». «Сейчас они стали заведующими столовыми и магазинами, управляющими домами и начальниками учреждений. Они организуют наш быт. Мы даны на откуп этой грубой силе. Они наши инструкторы, судьи, критики нашей духовной продукции <…> наши цензоры, бытоустроители, воспитатели наши» (XXVII: Послесловие 1, 17).

51

В 1946–1947 годах она работает над исследованием «Сафо: к происхождению греческой лирики», начатым в блокаду, а также над исследованием о римской комедии, которую в процессе работы она называла «паллиатой». В 1949 году ей удалось опубликовать тезисы доклада о Сафо. «Паллиата» была частично опубликована посмертно, в частности, в книге: Фрейденберг О. Миф и театр. М.: ГИТИС, 1988.

52

Тетради № XXIX–XXXIII не имеют подзаголовка, но имеют даты: № XXIX, XXX, XXXII «1948»; № XXXIII: «1949/50», на обложке тетради № XXXIV значится: «(окончание) 1950».

53

Газета «Культура и жизнь», созданная в июне 1946 года, была органом «Агитпропа» (Управления пропаганды и агитации ЦК) и взяла на себя роль проводника позиции руководства партии в области культуры.

54

Такая концепция идеологических кампаний второй половины 1940‐х годов предложена, например, во Введении к сборнику документов: Сталин и космополитизм: Документы Агитпропа ЦК КПСС 1945–1953 / Сост. Д. Г. Наджафов, З. С. Белоусова. М., 2005. С. 9–10.

55

Нападки на А. Н. Веселовского среди других идеологических кампаний этого времени описаны у Дружинина (Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 1. С. 345–364 и след.). Идеологические кампании конца 1940‐х годов в университете освещены также в: Азадовский К., Егоров Б. «Космополиты» // Новое литературное обозрение. 1999. № 36. С. 83–135 (о нападках на Веселовского – с. 89–98). Первая публикация: Азадовский К., Егоров Б. О низкопоклонстве и космополитизме: 1948–1949 // Звезда. 1989. № 6. С. 157–176.

56

О собрании 1 апреля 1948 года см. в: Азадовский К., Егоров Б. «Космополиты». С. 95–97.

57

Однажды Фрейденберг написала, что Тронский, «с его болезненным самомнением» – «порядочный человек» (XXVIII: 17, 80). «В других социальных условиях, с другой женой, он был бы безукоризненным джентлеменом и достойным профессором» (XXVIII: 17, 81).

58

Это выступление Вулих было процитировано, на основании отчета в газете «Ленинградский университет» (7 апреля 1948 года), в опубликованной в 1989 году в журнале «Звезда» статье: Азадовский К., Егоров Б. О низкопоклонстве и космополитизме: 1948–1949. С. 164. В письме в редакцию «Звезды» Н. В. Вулих (1915–2012) утверждала, что это не соответствует действительности, и изложила другую версию событий, согласно которой ее просили выступать не против Фрейденберг, а против ее учителя Тронского, но она отказалась. При публикации переработанной статьи в 1999 году Азадовский и Егоров убрали это упоминание и добавили сноску, в которой процитировано письмо Вулих в редакцию «Звезды». При этом авторы статьи заметили, что рассказанная ею версия относится к другому заседанию, не весной 1948 года, а весной 1949 года (сн. 51, с. 129–130). См. об этом: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 109. О личности Моревой-Вулих, семья которой ненавидела большевиков, Фрейденберг размышляла как о загадке (XXX: 13, 64). Она остается загадкой и по сей день.

59

Фрейденберг не раз подчеркивает неинтеллигентское происхождение проработчиков, которых набирали «из простых», и в этом внимании к классовому аспекту ситуации она не одинока. Об этом пишут, цитируя записные книжки Лидии Гинзбург, К. Азадовский и Б. Егоров (Азадовский К., Егоров Б. «Космополиты». С. 115–116).

60

Начиная с тетради № XXXII в машинописи нумерация глав непоследовательна. В тетради № XXXII имеется деление на три части: первая не нумерована, вторая имеет номер II, третья – 3, четвертая – IV. Я следую за этой нумерацией (отмечаю первую, ненумерованную часть как I). В тетрадях № XXXIII и XXXIV указываю только номер тетради и страницы.

61

В качестве декана филологического факультета Г. П. Бердников принимал активное участие в проработках преподавателей. О Дементьеве см. c 108. Шарова – студентка, выступавшая, по словам Фрейденберг, во время проработок (XXXII: I, 43).

62

Фрейденберг имеет в виду борьбу против «буржуазной науки генетики», развернувшуюся в биологических науках, в частности выдвижение «пролетарской мичуринской биологии»; эта кампания началась в августе 1948 года.

63

Именно так описывают развитие событий сегодняшние историки. Кампания против театральных деятелей началась с редакционной статьи в «Правде» от 28 января 1949 года, «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» и подобных статей в газетах «Культура и жизнь» и в «Литературной газете». Слово «космополиты» вошло в широкий обиход, и «антикосмополитические» кампании приняли явный антисемитский характер. Cм. об этом: Сталин и космополитизм: Документы Агитпропа ЦК КПСС. С. 11–14; Азадовский К., Егоров Б. «Космополиты». С. 99.

64

Эти события описаны историками. Среди первых обвиняемых были А. А. Кузнецов, бывший первый секретарь Ленинградского обкома и горкома, П. С. Попков, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома, во время войны один из организаторов жизни в блокадном Ленинграде (в блокадных записках Фрейденберг упоминает Попкова, приписывая ему ответственность за голод и страдания населения); М. И. Родионов, председатель Совета министров РСФСР; Я. Ф. Капустин, второй секретарь Ленинградского горкома, и Н. А. Вознесенский, председатель Госплана СССР. (Последний был братом недавнего ректора ЛГУ А. А. Вознесенского, который не раз упомянут в послевоенных записках Фрейденберг как ответственный за репрессивную атмосферу в университете; он был арестован в августе 1949 года.) Летом 1949 года последовали новые обвинения – в подрывной и антиреволюционной деятельности, и начались новые аресты. В сентябре 1950 года прошел судебный процесс, а 1 октября – расстрелы по «ленинградскому делу».

65

Открытое заседание ученого совета ЛГУ 4–5 апреля 1949 года описано (с приведением выписок из протокола) в: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 363–398.

66

Об агрессивных выступлениях во время проработок Е. И. Наумова и И. П. Лапицкого и о Лапицком как проработчике есть информация в: Азадовский К., Егоров Б. «Космополиты». С. 108–111; Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 313–316, 535–541, 368–370. О выступлении Г. П. Макогоненко на собрании 4–5 апреля 1949 года Азадовский и Егоров пишут как о «смелом» (с. 111), а Дружинин замечает, что его упреки в адрес критикуемых профессоров «были сведены к минимуму» (с. 383–383).

67

Много лет спустя Б. Л. Галеркина (1914–2000) написала воспоминания, в которых она пишет о своем руководителе с большой симпатией (Галеркина Б. Л. Минувшее – сегодня // Russian Studies: Ежеквартальник русской филологии и культуры. СПб., 1996 (1998). Т. 2. № 4. С. 353–433). Позиция С. В. Поляковой (1914–1994) была более сложной и, по-видимому, болезненной. Воспоминаний она не оставила. Научному наследию Фрейденберг посвящена статья, в которой, отдавая ей должное как ученому, она высказывается и критически (Полякова С. В. Из истории генетического метода // Литературное обозрение. 1994. № 7/8. С. 13–20).

68

Позже эти тетради с № III по XII получили подзаголовок «Венок из укропа». В одной из блокадных тетрадей, которая также носит этот подзаголовок, Фрейденберг так описывает смысл этой фразы: «Эпоха благосклонной рукой увенчала меня венком из укропа. <…> А укроп меняет свою семантику. Его сажали греки на могилах. В советском пантеоне, где лавр венчал главы монографий Жирмунского или Толстого <…> нас с Хоной жизнь увенчивала только укропом. И в моем заглавии – горечь сарказма» (XIII: 60, 97). (Подзаголовок имеется в блокадных тетрадях № XIII и XV.)

69

Отрывки из этой части записок напечатаны, с ее предисловием, Н. В. Брагинской: Фрейденберг О. М. Университетские годы / Предисл., публ. и коммент. Н. В. Брагинской // Человек. 1991. № 3. С. 145–156.

70

Заметим, что опыт городских бедствий во время Гражданской войны уже был запечатлен в литературе, в эссе Виктора Шкловского о зиме 1919/20 года, опубликованном в 1920 году под названием «Петербург в блокаде»: пустой, замерзший город, полный нечистот, с мертвыми лошадьми на улицах, гробами на санках, с изуродованными голодом жителями. «Голод и кипяток утром. Ссора за обедом в семье из‐за пищи. Голод ночью. Мы голодали покорно. Голодные говорили с голодными о голоде» (Шкловский В. Петербург в блокаде // Шкловский В. Собрание сочинений. Т. 1. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 294–301).

71

Круг научного чтения Фрейденберг в эти годы описан в: Braginskaia N. Olga Freidenberg. A Creative Mind Incarcerated // Women Classical Scholars. Oxford, 2016. Р. 293 и сн. 17; Брагинская Н. В. «У меня не жизнь, а биография» // Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». 2017. № 4 (25). С. 22.

72

О биографической проекции работы Фрейденберг о Фекле и Павле см. Гаспаров Б. Поэтика Пастернака в культурно-историческом измерении. (Б. Л. Пастернак и О. М. Фрейденберг) // Сборник статей к 70-летию проф. Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992. С. 367–368. Гаспаров описал также многолетний диалог между Фрейденберг и Пастернаком о проблеме науки и искусства как двух форм познания и самопознания (с. 378–381). Этот диалог ученого и художника отразился и в том, как Фрейденберг описывает в записках свой вход в науку.

73

В западной классической филологии, где работа Фрейденберг осталась неизвестной, идея о связи греческого романа с мифом была высказана в более поздней (1927 года) публикации Карла Кереньи (Károly Kerényi), о которой впоследствии узнала и Фрейденберг. О диссертации Фрейденберг в контексте классической филологии того времени и последующих десятилетий см.: Braginskaia N. Olga Freidenberg. A Creative Mind Incarcerated. P. 293–295; Брагинская Н. Н. Мировая безвестность: Ольга Фрейденберг об античном романе. М.: НИУ ВШЭ, 2009. С. 14–16.

74

Так, среди других идей, Марр возводил происхождение всех языков к «четырем элементам»; пропагандировал идею так называемых яфетических языков как не генетической, а социально-классовой общности и предвидел в будущем новый (единый, всемирный) язык коммунистического общества. Этих идей Фрейденберг никогда не разделяла.

75

Брагинская Н. В. От составителя // Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. М.: Восточная литература, 1978. С. 569. Мнение Брагинской о Фрейденберг и Марре см. также в: Миф и литература древности. 3‐е изд., испр., доп. Екатеринбург: У-Фактория, 2008. С. 816–822, 830–833, и в ее комментариях к: Фрейденберг О. М. Воспоминания о Н. Я. Марре / Предисл. И. М. Дьяконова; публ. и примеч. Н. В. Брагинской // Восток–Запад: Исследования. Переводы. Публикации. М.: Наука, 1988. С. 198–204. Вопрос о Фрейденберг и Марре освещен в: Мосс К. Ольга Фрейденберг и марризм // Вопросы языкознания. 1994. № 5; Perlina N. Ol’ga Freidenberg’s Works and Days. Bloomington, Indiana: Slavica, 2002. P. 69–130. Другие мнения о положении Фрейденберг по отношению к Марру и марризму, высказанные недоброжелателями, см. в: Полякова С. В. Из истории генетического метода // Литературное обозрение. 1994. № 7/8. С. 13–20; Алпатов В. М. История одного мифа: Марр и марризм. М.: Наука, 1991; 3‐е изд. М.: УРСС, 2011.

76

Мосс К. Ольга Фрейденберг и марризм. С. 98 и след. (Заметим, что нумерация страниц записок в этой статье неправильная.)

77

Мосс К. Ольга Фрейденберг и марризм. С. 105.

78

Институт сравнительного изучения литератур и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ) существовал при Петроградском университете с 1919 года; в первые годы он назывался Институт имени А. Н. Веселовского; в 1930 году переименован в Государственный институт речевой культуры (ГИРК).

79

Яфетический институт был создан Марром в 1921 году как главный центр по исследованиям созданной им «новой теории языка», или «яфетической теории».

80

С мая 1929 года Фрейденберг уже была в должности штатного сотрудника на полном окладе в ИЛЯЗВе. Она была по-прежнему связана и с Яфетическим институтом. Не совсем понятно, почему она называет себя также сотрудником Института марксизма (Фрейденберг была членом «Общества марксизма»).

81

У Фрейденберг были оригиналы писем к Франк-Каменецкому, который получал их до востребования и, прочитав, возвращал ей.

82

Фрейденберг не раз пользовалась мифологическим образом близнецов, чтобы описать важные отношения в своей жизни, с Борисом Пастернаком (который и сам использовал образ близнеца в своей поэзии), а также с подругой детства Еленой Лившиц. Cм. об этом: Брагинская Н. В. Елена Лившиц – Ольга Фрейденберг, или Травестия близнечного мифа: [Послесл. к публ. О. М. Фрейденберг «Лившиц-царь»] / Н. В. Брагинская // Новое литературное обозрение. № 6. 1993–1994. С. 107–115.

83

Тристан и Исольда. От героини любви феодальной Европы до богини матриархальной Афроевразии: Коллективный труд Сектора семантики мифа и фольклора под редакцией академика Н. Я. Марра. Л.: Изд-во АН СССР, 1932.

84

Так называемые шесть условий товарища Сталина – тезисы об организации труда рабочих, колхозников и «производственно-технической интеллигенции», выдвинутые Сталиным в июне 1931 года.

85

Лозунг «Жить стало лучше, жить стало веселее» был провозглашен Сталиным в ноябре 1935 года.

86

Торгсин (Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами) был создан в 1930 году, ликвидирован в 1936 году и играл особую роль в голод 1932–1933 годов, когда не только иностранцы, но и советские граждане, обладавшие валютой или ювелирными изделиями, обменивали в магазинах Торгсина ценности на продукты питания.

87

События вокруг публикации книги реконструированы Брагинской, на основании как записок, так и других источников: Брагинская Н. В. «…Имеют свою судьбу» // Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра. М.: Лабиринт, 1997. С. 421–433. См. также Perlina N. Ol’ga Freidenberg’s Works and Days. P. 151–165.

88

Как упомянуто в записках блокадного времени, в день, когда истек пятилетний срок, 3 августа 1942 года, они с матерью чувствовали (но не знали), что Сашки уже нет в живых (XIII: 84, 32).

89

В 1935–1936 годах они еще обмениваются подробными письмами. Последнее письмо (с известием о смерти Франк-Каменецкого) написано в июле 1937 года. См.: Костенко Н. Ю., Флейшман Л. С. (публ.). Из семейной переписки Пастернаков: Письма О. М. и А. О. Фрейденберг к родным в Германии // Новое о Пастернаках: Материалы Пастернаковской конференции 2015 года в Стэнфорде / Под ред. Л. Флейшмана. М.: Азбуковник. С. 21–155.

90

У Гинзбург наблюдения о теоретическом и политическом значении блокадного опыта встречаются в основном в черновых записях 1943–1945 годов, не вошедших в подготовленные ею позже к публикации «Записки блокадного человека». В отличие от записок Фрейденберг, где политическая теория разрабатывается (хотя и не систематически) на протяжении сотен страниц, это отрывочные записи, незначительные по объему (что никак не уменьшает их значения). Эти записи вошли в издание: Гинзбург Л. Я. Проходящие характеры: Проза военных лет. Записки блокадного человека / Сост., подгот. текста, примеч. и статьи Э. Ван Баскирк и А. Зорина. М.: Новое издательство, 2011. Как уже упоминалось, анализ политических выводов в блокадных записях Лидии Гинзбург в контексте идей Фуко, Агамбена и их предшественников был проделан Ириной Сандомирской, которая упомянула и о сходстве между Гинзбург и Фрейденберг (на основании опубликованных отрывков из записок): Sandomirskaia I. A Politeia in Besiegement: Lidiia Ginzburg on the Siege of Leningrad as a Political Paradigm // Slavic Review. 2010. Vol. 69. № 2. P. 306–326; Сандомирская И. Блокада в слове: Очерки критической теории и биополитики языка. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 173–265.

91

Арендт Х. Истоки тоталитаризма [1951] / Пер. с англ. И. В. Борисовой, Ю. А. Кимелева, А. Д. Ковалева, Ю. Б. Мишкенене, Л. А. Седова. Послесл. Ю. Н. Давыдова. Под ред. М. С. Ковалевой, Д. М. Носова. М.: ЦентрКом, 1996. Здесь и далее при цитировании Арендт страницы этого издания указаны в тексте.

92

Исследователи Арендт отмечают важность тезиса Арендт об абсолютной новизне системы тоталитаризма по сравнению с известными формами правления. Здесь и в дальнейшем, проводя параллели с идеями Арендт, я пользовалась интерпретацией Маргарет Канован и Даны Виллы: Сanovan M. Hannah Arendt: A Reinterpretation of Her Political Thought. Cambridge: Cambridge University Press, 1992; Сanovan M. Arendt’s Theory of Totalitarianism: A Reassessment / The Cambridge Companion to Hannah Arendt / Ed. by D. Villa. Cambridge: Cambridge University Press, 2000; Villa D. Arendt. London and New York: Routledge, 2021.

93

Согласно Монтескьё, система государственного правления характеризуется определенным принципом: для республики таковым является политическая добродетель, для монархии – честь, для деспотии – страх. Об этом пишет в связи с Арендт Маргарет Канован (Canovan M. Hannah Arendt. P. 87). Из анализа Фрейденберг вытекает, что принципом сталинской государственности и в домашней, и в служебной сфере (где «[п]рофессоров пытали самым страшным инструментом пытки – научной честью» (XXIX: 7, 30)) является бесчестье.

94

О биополитике в блокадной прозе Лидии Гинзбург см. в: Sandomirskaia I. A Politeia in Besiegement. Р. 317–322; Сандомирская И. Блокада в слове. С. 249–264. Анализируя тему сведения жизни дистрофика к физическому выживанию и выпадение из политического, Сандомирская сопоставляет Гинзбург и Арендт (с. 179, сн. 10). Она упоминает о «биополитических» выводах Фрейденберг: Sandomirskaia I. A Politeia in Besiegement. Р. 318 и сн. 40.

95

В наше время понятие биополитики тесно связано с именем Джорджо Агамбена, а генеалогия идей о применении политической власти к биологической жизни восходит к Мишелю Фуко и Ханне Арендт (Агамбен Дж. Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь [1995] / Пер. с итал. М.: Европа, 2011. С. 7–20, 152–160 и след.). Признавая анализ биологической жизни в поздней книге Арендт «Vita activа» (или «The Humam Condition») (10), Агамбен утверждает «отсутствие даже минимальной биополитической перспективы» в ее послевоенных трудах о тоталитаризме (153). Это не совсем так. В «Истоках тоталитаризма» Арендт пишет о нацистском концлагере как о месте, где узник, в отличие от приговоренных к принудительному труду, «не имеет права на собственное тело», и развивает эту идею (Арендт Х. Истоки тоталитаризма. С. 576–578, 588).

96

Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство, 2002. С. 308 («Записи 1970–1980‐х годов»). Сандомирская связывает тему предательства, не миновавшего никого, с гоббсовской войной всех против всех (Сандомирская И. Блокада в слове. С. 246).

97

Об этом пишет Сандомирская (ей принадлежат фразы «концептуальная метафора» и «методологический принцип»): Сандомирская И. Блокада в слове. С. 242.

98

Об интересе к Гоббсу и к мифу в 1930–1940‐е годы см. уже упоминавшуюся во Введении статью: McCormick J. P. Fear. Technology, and the State: Carl Schmitt, Leo Strauss, and the Revival of Hobbes in Weimar and National Socialist Germany // Political Theory. Vol. 22. № 4. November 1994. Р. 619–652. Как отмечает Маккормик, при общности интереса отношение к мифу было разным. И Карл Шмитт, принявший нацизм, и Лео Штраус, эмигрировавший в США, посвятили в это время книги «Левиафану» Гоббса. При этом только Шмитт принимал миф как эффективный инструмент государственной власти. Для критиков режима возрождение мифа в эпоху нацизма было знаком регрессии – отказом от идеалов Просвещения; об этом тогда писали Теодор Адорно и Эрнст Кассирер. См. McCormick J. P. Fear. Р. 626 и сн. 19. Добавим ссылку на работу, в которой предпринята попытка связать – через Гоббса – столь различных по политической позиции авторов, как Вальтер Беньямин и Карл Шмитт: Bredekamp H. From Walter Benjamin to Carl Schmitt, via Thomas Hobbes // Critical Inquiry. 1999. Vol. 25. P. 247–266.

99

Фрейденберг, писавшей в культурной изоляции в Советском Союзе, едва ли могли быть доступны такие авторы, как Беньямин, Шмитт или Штраус. Скорее, дело было в общих источниках, в первую очередь – в ориентации на Гоббса. Гоббс опирался на концептуальные понятия и метафоры античной политической мысли. Фрейденберг, классик по образованию, была хорошо знакома не только с античной теорией государства, но и с идеями о мифологическом мышлении и мифической силе метафор, высказанными такими авторами, как Эрнст Кассирер и Люсьен Леви-Брюль. Остается предположить, что к дальнейшим выводам она пришла параллельно с коллегами на Западе и независимо от них.

100

Шмитт К. Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса [1938] / Пер. с нем. Д. В. Кузницына. СПб.: Владимир Даль, 2006. С. 109.

101

Гинзбург Л. Я. Проходящие характеры: Проза военных лет. Номера страниц указаны в тексте. Здесь приведены цитаты из записей 1943–1945 годов из незаконченного «Теоретического раздела» (см. с. 292–302 и комментарий на с. 569) и из записей вокруг «Записок блокадного человека» (с. 423–433). Эти записи проанализированы в: Сандомирская И. Блокада в слове. С. 241–226.

102

Об этом Арендт пишет в основном в книге «The Human Condition» (1958), или «Vita Activa oder vom tätigen Leben» (в русском переводе – «Vita Activa, или О деятельной жизни»).

103

«В Левиафане [историки мифологии] пытались распознать Тиамат, божество из вавилонской легенды о древнем потопе» (Шмитт К. Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса. С. 107).

104

В блокадных тетрадях Фрейденберг писала: «Что могло вывести нас из этой преисподней, куда загнал человека кровавый спрут?» (XIX: 163, 71) В послевоенных тетрадях спрут – это явно лично Сталин. «Издохнет ли когда-нибудь этот спрут, залитый кровью и слезами? Ему только 60 лет!» (XI: 91, 203)

105

В тексте сочинения Гоббса, заметил Шмитт, «два образа – ветхозаветный морской зверь и платоническое представление о „большом человеке“, μάκρος άνθρωπος, – стоят бок о бок, возникают непосредственно и одновременно». «Сivitas или respublica – это большой человек, огромный Левиафан, искусственное существо, animal artificiale, automaton или machina» (Шмитт К. Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса. С. 123–125).

106

Шмитт К. Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса. С. 105.

107

Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога [1947] / Пер. с нем. А. Б. Григорьева. М.: Прогресс-Традиция, 1998.

108

Понятие «политическая религия» и «политическая теология», бывшие в ходу и в XIX веке, использовались современниками Фрейденберг для описания идеологии Третьего рейха. Эрик Фёгелин опубликовал в 1938 году в Вене книгу под таким названием: Voegelin Е. Die politischen Religionen. Wien: Bermann-Fischer Verlag, 1938. В том же году автор бежал из Вены; второе издание, в 1939 году, вышло в Стокгольме. Фрейденберг едва ли могла знать об этих изданиях.

109

По-видимому, имеется в виду понятие Weltlicher Herrscher, правитель, который, наряду со светскими функциями, выполняет функции главы церкви.

110

Дана Вилла упоминает, что, когда «Истоки тоталитаризма» вышли в свет в 1951 году, размышления и выводы Арендт о характере и значении нацистских концлагерей были пионерскими, предвосхищая то, что большинство исследователей и широкой публики узнали и поняли гораздо позже (Villa D. Arendt. P. 100–101).

111

Гинзбург Л. Я. Проходящие характеры: Проза военных лет. Номера страниц указаны в тексте. Это записи 1943–1945 годов.

112

Гинзбург Л. Я. Проходящие характеры: Проза военных лет. С. 296.

113

Агамбен Дж. Homo sacer: Суверенная власть и голая жизнь. С. 214.

114

Об историческом сознании в среде советской интеллигенции см. подробнее в: Паперно И. Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 23–31; 75–77.

115

О таком понимании истории Дильтеем в связи с его теорией автобиографии писали Томэ Д., Шмид У., Кауфманн В. Вторжение жизни. Теория как тайная автобиография / Пер. с нем. М. Маяцкого. М.: ИД ВШЭ, 2017. С. 11–12.

116

Лёвит K. Смысл в истории. Теологические предпосылки философии истории [1949] / Пер., примеч. и предисл. А. Саркисьянца. СПб.: Владимир Даль, 2021.

117

Поясним эту идею. Согласно Арендт, тоталитаризм видел террор как инструмент, призванный воплотить в жизнь объективные, надличностные законы движения Истории (у большевиков) или Природы (у нацистов). В государстве Сталина террор приводит в немедленное исполнение «приговор Истории», уже вынесенный «неким высшим судом» по отношению к «отмирающим классам» (603). У нацистов – приговор «неполноценным расам», обреченным Природой на уничтожение.

118

Arendt H. Remembering Wystan H. Auden [1975] // Reflections on Literature and Culture / Ed. and with an introduction by S. Young-Ah Gottlieb. Stanford: Stanford University Press, 2007. P. 299.

119

Американский литературовед Гэри Саул Морсон назвал такой тип мышления «семиотическим тоталитаризмом» (термин, вызвавший немало нареканий у коллег-русистов, обиженных словом «тоталитаризм»). В основе этого мировоззрения лежит мысль, «что все имеет смысл, связывающий [явления] с единым целым… Этот тип мышления тоталитарен тем, что берет на себя смелость утверждать, что он может в принципе истолковать всю совокупность вещей; он семиотичен <…> в своем подходе ко всем наблюдаемым фактам как к знакам лежащего в их основе порядка…». Морсон усмотрел «семиотический тоталитаризм» в методах современной семиотики и других теорий культуры. Цитирую по: Морсон Г., Эмерсон К. Михаил Бахтин. Создание прозаики: <Фрагмент> // Михаил Бахтин: Pro et contra. Творчество и наследие. М.: Изд-во РХГА, 2002. С. 16 (перевод мной исправлен).

120

Заметим, что Арендт тоже пришла к выводу, что тоталитаризм качественно отличается от макиавеллизма с его методами мистификации населения и манипуляции в политике, которые уступили место безграничному подавлению и прямому обману. Об этом см.: Canovan M. Hannah Arendt: A Reinterpretation of Her Political Thought. P. 57.

121

Несмотря на это утверждение (572–573), Арендт пользовалась теми немногими мемуарами людей, переживших гитлеровские лагеря, которые были опубликованы к концу 1940‐х годов. См. Арендт Х. Истоки тоталитаризма. С. 570, сн. 127 и дальнейшие сноски.

122

В годы после завершения записок и ухода Фрейденберг из университета книга была закончена и вместе с другими ненапечатанными рукописями отправилась в железный сундук. Книга «Образ и понятие» впервые напечатана Н. В. Брагинской, с сокращениями, в составе сборника: Миф и литература древности / Сост., подгот. текста, коммент. и послесл. Н. В. Брагинской. М.: Наука, 1978. 2‐е изд., испр. и доп. (с участием М. Ю. Сорокиной): М.: Восточная литература РАН, 1998. 3‐е изд., испр. и доп.: Екатеринбург: У-Фактория, 2008.

123

Все цитаты, приведенные ниже, находятся на этих страницах, последних в записках.

Content

Ирина Паперно
«Осада человека». Записки Ольги Фрейденберг как мифополитическая теория сталинизма

1. ВВЕДЕНИЕ «МЕЖДУ НАУЧНОЙ ТЕОРИЕЙ И НЕПОСРЕДСТВЕННЫМ ВОСПРИЯТИЕМ ЖИЗНИ»

2. НАЧАЛО «ВСЕ ПЕРЕЖИТОЕ БЫЛО ТОЛЬКО ВСТУПЛЕНИЕМ И УВЕРТЮРОЙ» (1890–1917)

3. БЛОКАДА (1941–1945)

«Как мы жили? Как мы прожили эти годы?»

«Голод и полная отмена цивилизации»

«Глотать и испражняться он вынужден был по принуждению…»

«Зависимость, голод – и непосильное обязательство по гроб!»

«Советская Тиамат»

«Сталинский кровавый режим и слепота матери замучили, как в застенке, мою жизнь»

«Наша драма была в том, что нас заперли и забили в общий склеп»

«Только катастрофа могла вывести нас из этой преисподней»

4. ПОСЛЕ ВОЙНЫ (1945–1950)

«Второе рожденье мертвецом в мир»

«Кто может описать советский быт?..»

«Это простой обыденный советский день»

«Склоки на кафедре»

«…чтоб окончить рассказ о своей последней любви»

«Возродились публичные поруганья»

«Архив приобщал меня к братству мирового человека»

«Моя жизнь окончена. На этом я обрываю ее рукопись»

«По-видимому, без этих записок я обойтись не могу»

«Университет разгромлен»

«Записки, эти записки! Я боялась обыска не за себя, но за них»

5. «…ЧТОБЫ ЗАПОЛНИТЬ ЛАКУНУ» С ПОСТУПЛЕНИЯ В УНИВЕРСИТЕТ ДО ПОСЛЕДНЕЙ ВОЙНЫ (1918–1941)

«Я поступила в Петербургский университет»

Петроград в блокаде

«Вход в науку»

«Мое вхождение в академическую среду»

«Квартирный вопрос»

«Я жила Хоной…»

Тристан и Исольда

«Моя кафедра»

«Оглядываясь назад, видишь»

«Ваша книга конфискована»

«Не знаю, как историки будут описывать 1937 год»

«Я писала для него свою автобиографию»

6. МИФОПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ОЛЬГИ ФРЕЙДЕНБЕРГ В КОНТЕКСТЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ ЕЕ ВРЕМЕНИ

Новая форма правления

Бытовой террор

Биополитика

Надзор и идеология

Террор (1937 год)

Война всех против всех

Левиафан

Принцип вождизма и политическая религия

L’état de siège

Философия истории

Подводя итоги

Свидетельство Лазаря

7. ОКОНЧАНИЕ (1950)

1